Annotation

В работе исследуется уголовно-правовое воздействие как комплексная проблема; рассматриваются его сущность, содержание и временные границы, объект, правовой статус личности, механизм и классификация. Сформулированы предложения по совершенствованию уголовного и уголовно-исполнительного законодательства. Для научных работников, преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов.

- А. И. Чучаев, А. П. Фирсова

- ВВЕДЕНИЕ

- Глава I

- § 1. СУЩНОСТЬ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

- § 2. СОДЕРЖАНИЕ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

- § 3. ВРЕМЕННЫЕ РАМКИ РЕАЛИЗАЦИИ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

- Глава II

- § 1. ТЕОРИИ ОБЪЕКТА УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

- § 2. ОБЪЕКТ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ В ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРИОД

- § 3. ОБЪЕКТ ВОЗДЕЙСТВИЯ В СОВЕТСКОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

- Глава III

- § 1. СУЩНОСТЬ И СОДЕРЖАНИЕ ПРАВОВОГО СТАТУСА ЛИЧНОСТИ

- § 2. ПРЕДЕЛЫ ОГРАНИЧЕНИЯ ПРАВОВОГО СТАТУСА ЛИЧНОСТИ

- Глава IV

- § 1. ПОНЯТИЕ МЕХАНИЗМА УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

- § 2. ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ В ПРОЦЕССЕ ЕГО РЕАЛИЗАЦИИ

- Глава V

- § 1. ПРОБЛЕМЫ КЛАССИФИКАЦИИ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

- § 2. КЛАССИФИКАЦИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ ПО ОБЪЕКТУ

- § 3. КЛАССИФИКАЦИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ ПО ХАРАКТЕРУ ПРЕДМЕТА

- ЗАКЛЮЧЕНИЕ

- Примечания

А. И. Чучаев, А. П. Фирсова

Уголовно-правовое воздействие:

понятие, объект, механизм, классификация

Монография

ВВЕДЕНИЕ

Сознавая высокую значимость уголовно-правовых средств в обеспечении законности и правопорядка, каждое государство стремится к созданию адекватного механизма предупреждения девиантного поведения и максимальной эффективности его реализации.

В 2006 г. УК РФ был дополнен разделом VI «Иные меры уголовно-правового характера», который закрепил в новом статусе конфискацию имущества. Это обозначило легальную тенденцию к дифференцированному реагированию на общественно опасное деяние и обусловило большой научно-практический интерес к проблеме уголовно-правового воздействия.

Все чаще в юридической литературе можно встретить термины «уголовно-правовое воздействие», «система мер уголовно-правового воздействия», что свидетельствует о стремлении к комплексному познанию и отражению правовых явлений. Ученые-юристы задаются вопросами о факторах, объединяющих наказание и иные меры, об их природе, различии, правовом регулировании и правоприменении. Основаниями научного анализа выступают направленность и пределы непосредственного влияния мер уголовно-правового характера, механизм их реализации и классификация.

В современной доктрине уголовного права не сложилось общепринятого подхода к пониманию обозначенных проблем. Более того, в ряде случаев оспаривается обоснованность самого использования системного исследования применительно к уголовно-правовому воздействию в целом.

Теории воздействия зачастую строятся при игнорировании философского обоснования и не отражают природы правового ограничения. Статусом уголовно-правовых мер наделяются феномены, сущностно и содержательно разобщенные, не отвечающие качеству единого целого. В связи с этим нарушается последовательность и стройность предлагаемых научных моделей и нивелируется прикладное значение имеющихся работ. Однако в той или иной степени авторы обращают внимание на то, что реализация уголовно-правовых норм приводит к изменению прав и свобод личности, ее правового статуса.

Все это свидетельствует о необходимости углубленного теоретического анализа проблем, связанных с понятием уголовно-правового воздействия, сферой его целенаправленного влияния, определением пределов, механизма и классификации мер принуждения для разработки соответствующих научно обоснованных рекомендаций по совершенствованию регламентации и практики применения наказания и иных мер уголовно-правового характера.

Проблема уголовно-правового воздействия неоднократно становилась объектом научных исследований. В дореволюционный период весьма активно рассматривались содержание, пределы и механизм реализации наказания. Оригинальные теории созданы И. Я. Фойницким и А. А. Жижиленко. Большой интерес представляют работы Л. С. Белогриц-Котляревского, С. В. Будзинского, Д. А. Дриля, В. В. Есипова, П. Д. Калмыкова, Ф. Листа, А. В. Лохвицкого, С. В. Познышева, Н. Д. Сергеевского, Н. С. Таганцева, М. П. Чубинского и др.

Отдельным аспектам понимания и правового закрепления уголовно-правового воздействия посвящены труды советского периода З. А. Астемирова, М. И. Бажанова, Б. Т. Базылева, Н. А. Беляева, Я. М. Брайнина, И. М. Гальперина, А. С. Емелина, Н. И. Загородникова, И. А. Исаева, И. И. Карпеца, М. П. Карпушина, Н. М. Кропачева, В. И. Курляндского, Н. С. Лейкиной, В. А. Ломако, И. С. Ноя, А. П. Овчинниковой, Б. А. Протченко, В. С. Прохорова, А. И. Санталова, Н. А. Стручкова, А. Н. Тарбагаева, Ю. П. Титова, В. М. Хомича, М. Д. Шаргородского и др.

В современный период содержание и направленность мер уголовно-правового характера рассматриваются в работах Е. Р. Абдрахмановой, Ю. М. Антоняна, А. Н. Батанова, С. А. Велиева, Д. И. Вороненкова, Ф. Б. Гребенкина, В. Н. Дерендяева, В. К. Дуюнова, В. С. Егорова, А. В. Ендольцевой, А. Э. Жалинского, И. Э. Звечаровского, В. И. Зубковой, С. Г. Келиной, С. Э. Коваленко, А. Н. Кондалова, А. И. Коробеева, П. В. Коробова, Т. О. Кошаевой, Н. Ф. Кузнецовой, С. И. Курганова, Е. В. Курочки, Д. А. Липинского, Н. А. Лопашенко, В. В. Мальцева, В. Г. Павлова, О. Г. Перминова, Е. В. Поводовой, А. Ж. Рамазанова, А. И. Рарога, Ф. Р. Сундурова, К. А. Сыча, И. А. Тарханова, Ю. М. Ткачевского, А. А. Чистякова, В. Ф. Ширяева и др.

Несмотря на значительный интерес, проявляемый в последнее время отечественными учеными к рассматриваемой теме, проблемы уголовно-правового воздействия до сих пор не получили должного освещения и однозначной оценки. Настоящая работа является первой попыткой системного изучения комплекса проблем, связанных с уголовно-правовым ограничением (лишением) прав, а также вопросов его закрепления в действующем законодательстве.

Глава I

ПОНЯТИЕ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 1. СУЩНОСТЬ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Человек – существо общественное; лишь в обществе, совместном проживании с себе подобными, возможно его развитие и совершенствование. Социум, являясь хранилищем научных и культурных ценностей, формирует наше сознание, язык, мышление. Только через призму общества и ролевой функции конкретного индивида можно говорить о нем как о личности – самодостаточном, самоценном, реализовавшем себя человеке^1. При этом совместное проживание «дарует» не только права и возможности, но и накладывает определенные обременения: свобода одной личности заканчивается там, где начинается свобода другой.

Поведение человека урегулировано множеством норм различного характера, среди которых не последняя роль принадлежит праву. Посредством этих норм общество и государство ограничивают свободу индивидов, определяя ее меру с учетом разнообразных факторов: социально-экономических, политических, религиозных, духовных, уровня развития правосознания и правовой культуры^2. Однако нередки случаи, когда человек в силу тех или иных причин нарушает установленные запреты, вызывая тем самым негативную реакцию со стороны общества и государства. И если социум может ограничиться молчаливым осуждением деяния и его деятеля, то государственная реакция должна быть совершенно иной.

Самые строгие способы реагирования на противоправное поведение (вплоть до лишения преступника жизни) применяются в рамках уголовного права и служат ответом государства на наиболее грубое и опасное нарушение установленного правопорядка – преступное деяние. Соответственно разнообразию возникающих уголовно-правовых конфликтов столь же вариативны должны быть и ответные действия государства, получившие легальное наименование принудительных мер уголовно-правового характера.

Согласно ст. 2 УК РФ для осуществления охраны прав и свобод человека и гражданина, собственности, общественного порядка и общественной безопасности, окружающей среды, конституционного строя РФ, обеспечения мира и безопасности человечества, а также предупреждения преступлений устанавливаются виды наказаний и иные меры уголовно-правового характера. Однако ни общей дефиниции, раскрывающей сущностные и другие отличительные признаки, ни конкретного перечня таких мер законодателем не приводится.

В науке уголовного права вопрос о понятии, признаках и видах мер уголовно-правового характера относится к числу дискуссионных. Возрастающий к нему интерес объясняется современной уголовно-правовой политикой, имеющей тенденцию к дифференциации и комплексности государственного принуждения. В последнее время в специальной литературе в таком контексте все чаще используются словосочетания «уголовно-правовое воздействие»3, «меры уголовно-правового воздействия»4, «система мер уголовно-правового воздействия»5. Они являются относительно новыми терминами доктрины уголовного права, их содержание еще не устоялось, а проблематика точно не определена.

В ряде норм отечественного уголовного и уголовно-исполнительного законодательств говорится об оказании исправительного (ст. 68 УК РФ, ст. 8 УИК РФ), общественного (ст. 9 УИК РФ) и воспитательного (глава 15 УИК РФ) воздействия на осужденных. Более того, одни из принудительных мер уголовно-правового характера легально именуются принудительными мерами воспитательного воздействия.

Показательным в этом отношении является и зарубежный опыт юридической техники. Уголовное законодательство многих государств предоставляет правоприменителю возможность выбора не только из множества традиционных для уголовного права наказаний, но и из числа иных мер принуждения. Так, в Общей части Уголовного закона Латвии предусматриваются иные принудительные меры воздействия, о мерах исправления и безопасности говорится в специальной главе УК ФРГ, средствам уголовного воздействия посвящена одна из глав УК Литовской Республики^6.

Думается, что потребность и целесообразность «обогащения» понятийного аппарата науки уголовного права вызваны «ограниченными» гносеологическими возможностями словосочетания «меры уголовно-правового характера».

По справедливому замечанию А. С. Пунигова, термин «меры уголовно-правового характера» слишком широкий по объему, не отображает специфики обозначаемых им средств уголовного закона. Его неопределенность, на взгляд автора, «вносит путаницу в уяснение содержания исследуемого понятия и не добавляет строгости в употребление терминологии»7.

Недостаток легального наименования проявляется и в том, что оно не позволяет перейти на новый уровень исследования, усматривая в совокупности качества, не свойственные отдельным составляющим. Определение понятия мер уголовно-правового характера зачастую дается посредством перечисления разнообразных признаков. Выделяют две группы таких признаков: свойства, общие для всех уголовно-правовых мер, включая наказание, и свойства, отличающие наказание и «иные меры» друг от друга.

Сложившаяся тенденция методики изучения мер уголовно-правового характера свидетельствует о совокупном, но не системном исследовании таких мер. Более емкое терминологическое сочетание «уголовно-правовое воздействие», напротив, ориентирует на проведение системного научного анализа, чего ранее, как правило, не осуществлялось.

Системный подход является общенаучным инструментом получения нового знания и заключает в себе комплексное видение сложных явлений в многообразии составляющих их связей, как внутренних, так и внешних (от греч. systema – «составленное из частей», «соединенное»). В философии данная категория обозначает объект, организованный в качестве целостности, где энергия связей между элементами системы превышает энергию их связей с элементами других систем. Семантическое поле такого понятия включает термины «связь», «элемент», «целое», «единство», «структура» – как схема связей между элементами^8.

Основу уникальности и в то же время цельности любого явления, в том числе и системного, составляет его сущность – внутреннее содержание, выражающееся в единстве всех многообразных и противоречивых форм его бытия^9. Сущностью обусловлены функциональное значение, отличительные признаки и свойства явления. В истории философии сущность определялась как начало понимания вещей, их вечный принцип бытия, внутренняя структура, первичное, устойчивое и необходимое качество (в противовес качествам вторичным, изменчивым и второстепенным)10.

Исходя из обозначенной тенденции научного анализа мер уголовно-правового характера, вопрос об их сущности в науке уголовного права относится к числу наименее исследованных. Следует отметить, что отнюдь не все черты, присущие явлению и характеризующие уголовно-правовые меры, являются первичными и определяющими. В связи с этим представляется необходимым провести обстоятельное изучение свойств системы мер уголовно-правового характера, обозначить качество этих свойств, выявив в итоге сущность уголовно-правового воздействия.

Пожалуй, единственной неоспоримой чертой мер уголовно-правового характера выступает их нормативная определенность^11. Закрепление в уголовном законе свидетельствует о принадлежности данных мер к средствам государственного регулирования общественных отношений и указывает на их особое предназначение, выраженное задачами УК РФ. По столь явному внешнему признаку, вытекающему из самого названия явления, не представляет трудности провести разграничение воздействия уголовно-правового, к примеру, гражданско- и административно-правовых мер.

В то же время уголовный закон определяет множество институтов, имеющих отличные цели, основания применения и содержание. Поскольку сам источник нормативного закрепления не конкретизирует сущность и объем рассматриваемого понятия, то, руководствуясь признаком формального выражения, логично предположить, что все средства, регламентированные УК РФ, выступают мерами уголовно-правового характера и образуют уголовно-правовое воздействие. Однако основывать научную теорию на внешнем формальном критерии и, более того, относить его к сущностным признакам правового явления не представляется обоснованным. Нормативную определенность следует рассматривать как вторичный признак уголовно-правового воздействия, обусловленный социально-правовой значимостью этого явления.

Не столь однозначно решается вопрос об отнесении мер уголовно-правового характера к мерам государственного принуждения. Большинство отечественных и зарубежных криминалистов отвечают на него положительно. Так, У. Я. Крастиньш пишет, что общим для уголовно-правовых мер воздействия и наказаний является то, что они «реализуются в принудительном порядке: их назначают и исполняют соответствующие, уполномоченные на то государственные институции»12. Иной точки зрения придерживается С. Курганов. На его взгляд, принуждение свойственно лишь наказанию, в то время как альтернативные меры – любой вид освобождения от наказания или от его отбывания – не являются мерами принуждения, поскольку не влекут за собой наступления неблагоприятных правовых последствий для виновного лица^13. С последним утверждением сложно согласиться.

Во-первых, усматривается несколько некорректное отождествление содержания уголовно-правовой меры и государственного обеспечения ее реализации.

Способ обеспечения отличает право от иных форм социального регулирования. Отглагольное существительное «принуждение» образовано от слова «принудить», означающего приневолить, силовать, заставить сделать что-либо^14. Отсюда под государственным принуждением понимается возможность государства обязать субъекта помимо его воли и желания совершить определенные действия либо воздержаться от их совершения.

Принудительность выступает неотъемлемым признаком как права в целом, так и отдельных его норм. Обеспеченность реализации права государственным принуждением обоснованно определяется как необходимый внешний фактор функционирования правовых положений. Лишь имея под собой потенциальное силовое вмешательство уполномоченных на то властных органов, право может называться общеобязательной системой формально определенных правил поведения и выступать действенным и эффективным средством урегулирования общественных отношений.

Нередко принуждение возводится в ранг основного, первичного свойства права и государства. К примеру, Ж. И. Овсепян пишет о том, что без принуждения не может быть ни государства, ни права, поскольку принуждение лежит в основе определения всех важнейших признаков и атрибутов, их составляющих^15. Не умаляя особой значимости категории «принуждение» в праве, думается, что в приведенной точке зрения имеет место явное преувеличение ее роли в обусловленности понятий «право» и «государство».

Первичность (сущностность) признака принудительности относительно государства и права является весьма спорной, в то время как необходимость такого их признака не вызывает сомнений.

Во-вторых, исходя из лексического толкования, освобождение от уголовной ответственности и (или) от наказания (от его отбывания) допустимо относить к специальным уголовно-правовым мероприятиям. Слово «мера» в русском языке имеет три значения: единица измерения; граница проявления чего-нибудь и средство для осуществления чего-нибудь, мероприятие^16. Думается, что именно в последнем из контекстов слово «мера» употребляется для обозначения мер уголовно-правового характера.

Однако отнюдь не каждый факт легального освобождения виновного от уголовной ответственности, наказания или его отбывания является безусловным и исключает возложение на лицо, совершившее преступление, других, пусть и менее ощутимых, но все же неблагоприятных правовых последствий (например, ст. 73, 90, 92 УК РФ). Более того, нормы уголовного права, носящие поощрительный характер, могут сохранять возможности по усилению остроты влияния в случае поведения, недостойного примененного поощрения (ч. 2 и 3 ст. 74, ч. 4 ст. 90 УК РФ).

Исходя из вышеизложенного, об уголовно-правовом воздействии справедливо говорить как о виде государственного принуждения. При этом последнее является одним из способов исполнения мер уголовно-правового характера, в использовании которого не всегда возникает необходимость. К тому же принудительность не позволяет отграничить уголовно-правовое воздействие от близких ему мер процессуального принуждения, административно- и гражданско-правового характера. Отсюда данный признак не принадлежит к категории исключительных качеств рассматриваемого явления.

Принудительность следует рассматривать как формальный критерий, указывающий на внешние атрибуты уголовно-правовых мер, а именно обеспеченность их реализации. Способ обеспечения не является определяющим для прочих параметров изучаемого феномена и может дать лишь общее о нем представление. Таким образом, принадлежность к видам государственного принуждения недопустимо отождествлять с сущностным свойством уголовно-правового воздействия.

Более дискуссионным является вопрос о характере мер уголовно-правового воздействия. На взгляд большинства ученых, кара является одним из отличий наказания от иных мер. Другие криминалисты, напротив, полагают, что все меры уголовно-правового характера являются карательными, поскольку ограничивают (лишают) лицо в его правах, свободах и интересах, различаясь между собой строгостью проявления этого свойства^17.

Именно кару как негативную, соответствующую представлениям о справедливости и неотвратимую оценку содеянного и лица, виновного в его совершении, их осуждение и порицание В. К. Дуюнов предлагает считать внутренним смыслом уголовно-правового воздействия^18. Логично предположить, что, выражая сущность воздействия в целом, кара необходимо должна характеризовать и все возможные его проявления.

По В. К. Дуюнову, к их числу принадлежат:

– превентивное влияние уголовно-правовых норм;

– случаи освобождения лица от уголовной ответственности по нереабилитирующим основаниям;

– привлечение виновного к уголовной ответственности с применением в необходимых случаях наказания или иных мер уголовно-правового воздействия;

– придание осужденному особого правового статуса в течение срока отбытия наказания и сверх этого срока – судимости^19.

Можно выделить ряд противоречий в предлагаемой автором концепции. Во-первых, карательный характер приобретает ответ государства не только на совершение правонарушения, но и на склонность к его совершению. Представляется, что необходимость и законность уголовно-правового воздействия обусловливается противоправными действиями лица, но отнюдь не его мыслями, взглядами, убеждениями и проч. (ст. 8 УК РФ).

Во-вторых, весьма спорно наличие карательного воздействия в факте освобождения лица от уголовной ответственности по нереабилитирующим основаниям. Обозначенная позиция не соответствует юридической природе данного института как выражения прощения, безусловного отказа (воздержания) государства от официального признания лица виновным в совершении преступления в расчете на его законопослушное поведение в будущем^20. Правовым результатом освобождения является полное прекращение всех отрицательных последствий, которые могли бы наступить за совершение общественно опасного деяния.

В-третьих, отождествление кары с осуждением и порицанием представляется необоснованным. В русском языке слово «кара» исконно употребляется в значении (сурового) наказания, возмездия, казни, строгого взыскания^21. «Упрек», «укор», «порицание» и «осуждение» являются синонимами и толкуются как выражения неудовольствия, неодобрения, обвинения в худом и проч.22 Несмотря на схожий вокализм слов «кара» и «корить» (от корня «кор»), их этимология, равно как и содержание, различны^23.

Утверждение, что кара «носит характер упрека, осуждения, порицания» лица и совершенного им проступка^24, вполне оправданно, однако недопустимо ставить равенство в предложении: упрек, осуждение, порицание есть кара. Кара предполагает отрицательную «нравственную, социально-политическую и условно-юридическую оценку преступления и личности преступника»25, основывается на ее наличии, но не тождественна ей.

Наиболее справедливо связывать кару с сущностью уголовного наказания^26. В таком качестве данный термин заключает в себе основное отличие наказания от иных мер уголовно-правового воздействия, выражая большую степень интенсивности, силы и продолжительности оказываемого влияния. Остальные меры не столь ограничительны; опосредуемые ими обременения служат либо средством контроля и воспитания (условное осуждение, судимость, принудительные меры воспитательного воздействия), либо средством обеспечения безопасности (личной, общественной) и психиатрического лечения (принудительные меры медицинского характера).

Исходя из сказанного, кара не может выступать сущностью уголовно-правового воздействия.

Иная концепция сущности уголовно-правового воздействия предлагается В. Ф. Ширяевым. Он применяет системное исследование, полагая, что, как «качественно определенная совокупность», система мер уголовно-правового воздействия обладает наличием «интегральных свойств, которые могут отсутствовать у частей, взятых порознь»27.

Интегративным свойством такой системы, на взгляд В. Ф. Ширяева, выступает единый результат, на который направлены все ее элементы, выраженный целями уголовного наказания, а именно восстановлением социальной справедливости, исправлением осужденного, предупреждением совершения новых преступлений. Отсюда систему мер уголовно-правового воздействия автор определяет как совокупность ограниченного количества элементов, носящих основной или вспомогательный характер, объединенных результатом ее направленности, выраженным в целях наказаний, регламентированных УК РФ^28.

Думается, что сам выбор системообразующего (сущностного) свойства является не совсем удачным. Цель представляет собой идеальный или реальный предмет сознательного или бессознательного стремления субъекта, финальный результат, на который преднамеренно направлен процесс. В корреляции категорий «цель» и «средство» доминирующей является первая, поскольку в праксеологическом отношении цель корректирует инструментальное соответствие и рациональную эффективность избираемых средств^29. Несмотря на это, цель выступает внешним по отношению к явлению признаком.

Система, образованная по столь пространному критерию (даже с соблюдением его соответствия для каждого из элементов), может включать различные феномены, отмечая их назначение, но не природу. При этом одним из требований, обеспечивающих стабильность и жизнеспособность системного целого, в литературе называют однотипность и качественную взаимообусловленность его составляющих. «К негативным последствиям может привести смешение элементов одной системы с элементами другой, равно как и подмена одних элементов другими»30.

Ю. В. Голик отмечает, что «изъятие или добавление какого-то элемента в структуру множества может привести к утрате существующего качества этого множества. Таким образом, нечто, существовавшее именно как нечто особенное, перестает таковым быть и превращается в нечто новое, с новым качеством, либо прекращает свое существование»31.

Элементный состав системы, предлагаемой В. Ф. Ширяевым, напротив, достаточно неоднороден и образует две самостоятельные подсистемы – основную и вспомогательную. Роль доминанты и основной системы выполняет наказание, а единым критерием отбора «вспомогательных» элементов является возможность определять, ограничивать, усиливать или смягчать его применение^32. Однако принятое основание отбора соблюдено не было. В системе уголовно-правового воздействия наряду с положениями, касающимися назначения, замены и освобождения от наказаний, оказались принудительные меры медицинского характера, принудительные меры воспитательного воздействия и досудебные меры уголовно-процессуального принуждения^33. Рассмотрение последних в качестве отдельных составляющих уголовно-правового воздействия вызывает более всего вопросов. Достаточно сложно усмотреть влияние ареста, подписки о невыезде, залога и проч. на применение наказания.

Кроме этого, описываемое автором единство образовавшейся совокупности мер и выраженное целями наказания также представляется мнимым. Анализ норм отечественного уголовно-правового и уголовно-процессуального законодательств не позволяет заключить, что цели восстановления социальной справедливости, исправления осужденного и предупреждения совершения преступлений другими лицами (общее предупреждение) присущи каждому из элементов системы, предлагаемой В. Ф. Ширяевым.

Так, цели применения принудительных мер медицинского характера законодательно закреплены. Ими являются излечение (улучшение психического состояния) лиц, совершивших общественно опасное деяние и страдающих психическим заболеванием, исключающим их вменяемость, а также предупреждение совершения ими новых деяний, предусмотренных УК РФ (ст. 98 УК РФ). Целей восстановления социальной справедливости, исправления лица и общей превенции перед принудительными мерами медицинского характера не ставится.

Назначение принудительных мер воспитательного воздействия регламентировано не столь четко. Исходя из содержания ч. 1 ст. 90, ч. 2 ст. 92 УК РФ, можно заключить, что их целями выступают исправление несовершеннолетнего и специальная превенция. Относительно реализации прочих предполагаемых результатов воздействия ответить с полной степенью уверенности, основываясь лишь на толковании уголовно-правовых норм, не представляется возможным. Думается, что решение этого вопроса определяется не единством системы мер уголовно-правового характера, а особенностями принудительных мер воспитательного воздействия как одного из элементов, ее составляющих.

Постановка целей, аналогичных целям наказания, является более чем спорной применительно к мерам процессуального принуждения. В отличие от наказания такие меры обладают иной правовой природой. Анализ ст. 97, ч. 1 ст. 111 УПК РФ позволяет сделать вывод, что они служат реализации задач уголовного судопроизводства (обеспечению безопасности участников уголовного судопроизводства, сохранности доказательств, исполнения приговора) и предупреждению совершения правонарушений. Во время назначения мер процессуального принуждения лицо не выступает носителем правового статуса осужденного, нет юридического факта признания его виновным в совершении преступления, следовательно, нет и оснований предполагать, что он нуждается в исправлении, а уголовно-правовое воздействие в отношении его может восстановить справедливость.

Пожалуй, единственной общей целью перечисленных В. Ф. Ширяевым правовых явлений служит предупреждение совершения новых общественно опасных деяний со стороны лиц, к которым они применены. Именно цель специальной превенции указывается многими криминалистами в числе основных признаков, объединяющих меры уголовно-правового характера (Ф. Б. Гребенкин^34, С. Г. Келина^35).

Итак, можно сделать вывод, что концепция В. Ф. Ширяева носит искусственный, а не онтологический характер. Автор не исходит из сущности уголовно-правового воздействия как системного явления. Отсюда взятые в совокупности элементы не обладают признаками устойчивости, целостности и качественного единообразия.

Представляется, что сущностное определение уголовно-правового воздействия необходимо основывать на его терминологическом толковании. Слово «воздействие» является отглагольным существительным. Воздействовать означает оказывать влияние, добиться (-иваться) необходимого результата^36. Глагол образован посредством добавления к слову «действовать» соответствующей приставки. В этимологическом словаре значение приставки «воз» (древнерусское «въз») определяется как «за кого (что), вместо кого (чего)»37. Отсюда термин «воздействие» отражает не просто деятельную активность, а подчеркивает отношение производности такой деятельности, ее возвратность (кому-то за что-то). Следовательно, уголовно-правовое воздействие есть ответная целенаправленная активная деятельность, имеющая уголовно-правовую основу.

Думается, что сущностной чертой, объединяющей все меры уголовно-правового воздействия, является то, что предусмотренное уголовным законом принуждение выступает ответом государства на определенные действия субъекта. Исходя из этого, сущностью уголовно-правового воздействия наиболее обоснованным представляется считать ответ, реакцию государства на такие действия. Под «реакцией» понимается «противодействие», «отпор», «сопротивление». Реагировать – значит отзываться каким-либо образом на раздражение, воздействие извне, проявлять свое отношение к чему-либо^38.

Анализ научной литературы показывает, что из числа признаков мер уголовно-правового характера «основание» их применения вызывает у криминалистов более всего вопросов. Кроме того, именно этот критерий зачастую относится к категории сущностного и порождает значительные расхождения в интерпретациях прочих (вторичных) качеств.

Пятидесяти ученым-юристам, имеющим ученую степень доктора или кандидата юридических наук, был задан вопрос о том, что следует называть термином «уголовно-правовое воздействие». Результаты экспертной оценки представлены в табл. 1.

Таблица 1

Сущность уголовно-правового воздействия по экспертной оценке

Наименьшее количество экспертов (8 %) определили уголовно-правовое воздействие как реакцию государства на общественно опасное деяние, не связанную с привлечением лица к уголовной ответственности. Фактически отождествили рассматриваемое явление и уголовную ответственность 16 %. Значительное количество опрошенных (34 %) полагают, что это синоним уголовно-правового регулирования. Наиболее популярным ответом (42 %) является характеристика уголовно-правового воздействия в качестве негативной реакции государства на общественно опасное деяние, что более содержательно, чем понятие «уголовная ответственность» и менее широко в сравнении с «уголовно-правовым регулированием».

Таким образом, проведенная экспертная оценка не дала однозначного ответа на вопрос о сущности уголовно-правового воздействия. Однако во всех предлагаемых учеными вариантах ограничителем объема понятия выступало именно основание ответной государственной деятельности. Следовательно, вопрос об основании рассматриваемого явления требует более обстоятельного изучения.

В специальной литературе можно встретить «сложные» конструкции уголовно-правового воздействия, в которых обозначаемое этим термином понятие оценивается широко за счет включения явлений, имеющих различные, нередко не связанные между собой основания.

Такая ситуация является следствием теорий, обосновывающих первичность иных признаков правового феномена. Например, упоминаемой ранее концепции карательной сущности уголовно-правового воздействия В. К. Дуюнова. «В основании процесса уголовно-правового воздействия, – пишет он, – лежит объективная социальная потребность эффективного противодействия преступлениям, проявляющаяся в необходимости гибко реагировать на каждый случай нарушения уголовно-правовой нормы»39.

Автор полагает, что основание воздействия должно рассматриваться в двух аспектах: как основание криминализации общественно опасных деяний и как основание практической реализации кары в отношении лиц, виновных в их совершении. Соответственно, по В. К. Дуюнову, имеет место два вида оснований уголовно-правового воздействия. Объективное существование общественно опасных деяний и преступности как таковых выступают основанием создания уголовного законодательства и объяснением его общепредупредительного влияния. Конкретное общественно опасное деяние, содержащее все признаки состава преступления, порождает реализацию воздействия в отношении определенного лица^40.

Близких взглядов придерживается Ф. К. Набиуллин. Автор не уточняет основания воздействия. Однако из данного им определения четко просматривается сложный неоднородный состав.

Воздействие, по нему, включает:

во-первых, реализацию уголовной ответственности путем применения наказания или некарательных мер уголовно-правового характера в отношении лиц, совершивших преступление;

во-вторых, применение некарательных мер и осуществление государственного порицания вне рамок уголовной ответственности в случаях освобождения от нее;

в-третьих, применение некарательных мер вне рамок уголовной ответственности за совершение общественно опасного деяния в состоянии невменяемости;

в-четвертых, предупредительное воздействие уголовного закона на других лиц, на общественные отношения в целом и сознание их участников^41.

Таким образом, по Ф. К. Набиуллину основаниями уголовно-правового воздействия выступают:

– преступление;

– поощряемое государством посткриминальное поведение (добровольная явка с повинной, способствование раскрытию преступления, возмещение причиненного ущерба, примирение с потерпевшим) и истечение сроков давности как основания освобождения от уголовной ответственности;

– невиновно совершенное общественно опасное деяние.

В четвертом случае предупредительного влияния уголовного закона возвратность уголовно-правовой деятельности утрачивает свою основу. Ее основание в аспекте поведения и мыслительной активности субъекта трудноопределимо. Думается, целесообразней применять термины «действие» или «влияние» уголовного закона.

Обозначенные выводы свидетельствуют об искусственном объединении в рамках одного термина нескольких правовых феноменов: реакции государства на общественно опасное поведение, государственного реагирования на желательные постпреступные действия и действия уголовного закона. Эти феномены имеют не только нетождественные основания, но и различное предназначение.

По мнению ряда криминалистов, меры уголовно-правового характера (воздействия) могут применяться в ответ на разнообразное правовое поведение. По И. Э. Звечаровскому «изменение уголовно-правового статуса субъекта может быть следствием не только преступного, но и любого поведения, имеющего уголовно-правовое значение», которое «как разновидность правового поведения включает в себя и противоправное, и правомерное уголовно-правовое поведение»42.

В общей теории права к правовому поведению, помимо правомерного и правонарушающего, относят также злоупотребление правом и объективно противоправное деяние^43. Думается, что, понимая под основанием воздействия любое уголовно-правовое поведение, более последовательным было бы включать все его виды, в том числе злоупотребление правом и объективно противоправное деяние.

Однако И. Э. Звечаровский особо подчеркивает то, что объективно противоправное деяние лица, не обладающего способностью осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий (бездействия) и (или) руководить ими в силу психического заболевания, не имеет уголовно-правового значения. Как следствие, автор не наделяет принудительные меры медицинского характера статусом уголовно-правовых мер^44.

Несмотря на обозначенные рамки, данная точка зрения фактически означает отождествление уголовно-правового воздействия со всеми средствами регулирования уголовных правоотношений. На это С. И. Курганов вполне справедливо задается вопросом: насколько методологически корректно объединять в одном понятии разные по сущности, характеру и целевой направленности институты. Сам С. И. Курганов в качестве основания применения мер уголовно-правового характера рассматривает только правонарушающее поведение, полагая, что это соответствует и интуитивному представлению о мере уголовно-правового характера как мере, соотносимой с наказанием (принуждением)45.

С указанным также сложно согласиться. Правонарушение является родовым юридическим понятием, охватывающим гражданско-правовые деликты, административные правонарушения, дисциплинарные проступки и преступления. Заметим, что в мышлении и науке философская категория «сущность» характеризует устойчивое, инвариантное свойство, выражающее переход от многообразия изменчивых форм явления к его внутреннему содержанию и единству^46. Руководствуясь изложенным, можно заключить, что предлагаемая С. И. Кургановым интерпретация сущности уголовно-правового воздействия является, по меньшей мере, некорректной и требует значительного уточнения.

Природа уголовного права проявляется в борьбе с правонарушающим деянием, признаки которого определены ст. 14 УК РФ. Иное поведение (как поощряемое уголовным законом, так и пресекаемое им) имеет вторичный характер и именуется «посткриминальным». В связи с этим представляется недопустимым унифицировать несовпадающие по времени возникновения и степени вредоносности действия (бездействие), а также объединять в единое системное целое порождаемые столь отличными фактическими основаниями акты государственного реагирования.

Широкий подход к основаниям уголовно-правового воздействия размывает рамки правового явления. При этом утрачивается его исключительность и возникает весьма негативная перспектива ассоциирования самых ограничительных из арсенала государственного принуждения мер с фактически любым правовым поступком.

Многие ученые основанием применения мер уголовно-правового воздействия считают совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления (ст. 14 УК РФ). Основным аргументом в поддержку данной точки зрения является ч. 2 ст. 2 УК РФ, указывающая на назначение наказаний и иных мер уголовно-правового характера «за совершение преступлений».

Так, А. С. Пунигов полагает, что под мерами уголовно-правового воздействия следует понимать установленные уголовным законом принудительные меры воздействия, применяемые к лицам за совершение преступлений, в целях охраны общественных отношений и предупреждения преступной деятельности^47.

По мнению С. Г. Келиной, правовым последствием совершения преступления помимо наказания могут выступать «иные меры», назначаемые наряду с наказанием или вместо него. Смысл и содержание таких мер, по автору, состоит в том, «чтобы усилить исправительное и превентивное воздействие уголовного закона за счет дополнительных мер, применяемых к некоторым лицам, совершившим преступления»48.

Необходимо отметить, что в уголовно-правовой доктрине реакция государства на преступление наиболее часто ассоциируется с другим термином – «уголовная ответственность», отсутствие легального определения которого восполняет множество различных концепций. Уже в рамках исследования общеправовой категории юридической ответственности сформировалось проблемное поле, которое впоследствии перешло в уголовно-правовую науку. Теоретики права, признавая многоаспектность данного социально-правового явления, под его сущностью понимают либо обязанность правонарушителя претерпеть неблагоприятные последствия и дать отчет в содеянном^49, либо негативную реакцию общества и государства на правонарушение, своеобразную форму их защиты^50.

Аналогичная ситуация сложилась и в уголовном праве. В большинстве случаев ответственность рассматривается то с точки зрения лица, нарушившего уголовно-правовой запрет (как обязанность виновного)51, то с точки зрения государства, этот запрет установившего (в качестве оценки деяния и его деятеля, их осуждения и порицания)52. Встречаются попытки объединения двух названных концепций и рассмотрения уголовной ответственности в качестве правоотношения, в содержании которого одновременно выделяются два аспекта: «активный» (право и обязанность государства требовать с виновного ответа за нарушение установленного запрета) и «пассивный» (обязанность лица дать отчет в содеянном)53. Однако желание раскрыть многогранность ответственности в попытке обогатить теорию может привести к противоположному результату: отождествлению правовых явлений и, как следствие, стиранию четких граней понятийного аппарата. В то же время выделение главного, сущностного свойства вовсе не означает упрощения сложной конструкции. «Явление богаче сущности, ибо оно включает в себя не только обнаружение внутреннего содержания, существенных связей объекта, но и всевозможные случайные отношения, особенные черты последнего. Явления динамичны, изменчивы, в то время как сущность образует нечто сохраняющееся во всех изменениях»54.

Так, А. И. Рарог характеризует уголовную ответственность как сложное социально-правовое последствие совершения преступления, содержание которого включает четыре элемента: обязанность лица дать отчет в содеянном; выраженную в судебном приговоре отрицательную оценку деяния и порицание лица, его совершившего; назначенное виновному наказание или иную меру уголовно-правового характера; судимость как специфическое правовое последствие осуждения с отбыванием назначенного наказания^55. Говоря же о сущности, автор подчеркивает, что она «выражается именно в обязанности лица, совершившего преступление, дать отчет перед государством в содеянном, подвергнуться осуждению, наказанию и иным неблагоприятным юридическим последствиям, предусмотренным уголовным законом»56.

Данная точка зрения представляется наиболее справедливой. Подтверждением ее состоятельности служат философское, социологическое и в большей степени лингвистическое толкования термина «ответственность» через обязанность, обязательство, сознательное осуществление требований, долг. Так, философский энциклопедический словарь определяет ответственность как объективный, исторически конкретный характер взаимоотношений между личностью, коллективом, обществом с точки зрения сознательного осуществления предъявляемых к ним требований^57. В социологии под ответственностью понимается: обязанность что-либо сделать; последствие нарушения обязанности; принятие или возложение определенных обязательств с последующим применением санкций в случае их неисполнения; ожидания окружающей социальной среды по отношению к отдельному лицу, с одной стороны, и осознание этим индивидом своего долга перед обществом – с другой^58. Словарь русского языка дает это слово в двух значениях: как возлагаемое на кого-либо или взятое кем-либо обязательство отчитываться в своих действиях и принять на себя вину за возможные их последствия и как серьезность, важность чего-либо^59.

Более того, нормы об уголовно-правовом принципе вины (ст. 5 УК РФ), общих условиях уголовной ответственности (ст. 19 УК РФ), определении интеллектуально-волевого критерия невменяемости (ст. 21 УК РФ) выражают единый тезис: нет вины – нет ответственности, в то время как отсутствие вины вовсе не означает отсутствия уголовно-правового воздействия.

Справедливо замечено, что «из того, что в ч. 2 ст. 2 УК РФ говорится о мерах уголовно-правового характера за совершение преступлений, еще не следует, что все меры уголовно-правового характера применяются только за их совершение»60. Анализ иных норм уголовного закона дает существенное тому подтверждение.

В соответствии с нормами УК РФ меры уголовно-правового характера (воздействия) могут применяться не только к виновным в совершении преступления, но и к лицам, совершившим общественно опасное деяние, не содержащее всех признаков состава преступления. По п. «а» ч. 1 и 2 ст. 97 УК РФ, основаниями применения принудительных мер медицинского характера выступают общественно опасное деяние, предусмотренное Особенной частью УК РФ, совершенное в состоянии невменяемости, и психическое расстройство, связанное с возможностью причинения лицом иного существенного вреда либо с опасностью для себя или других лиц.

Признак общественной опасности является полностью самодостаточным и не зависит от иных свойств правонарушающего деяния, обозначенных в законе. Г. П. Новоселов пишет: «Закрепив виновность в качестве самостоятельного признака понятия преступления, ныне действующий УК РФ тем самым дал основание полагать, что объективный характер общественной опасности нужно усматривать в ее независимости от воли и сознания как законодателя, так и лица, совершившего общественно опасное деяние»61.

Ранее общественная опасность признавалась признаком только преступного деяния. В настоящее время способность причинять вред либо создавать опасность его причинения характеризует любое правонарушающее поведение. Видовое различие последнего обнаруживается в степени проявления такого свойства. «Не только само наличие этого свойства, но и его величина (мера, уровень и т. п.) обусловливаются обстоятельствами, касающимися специфики объекта и внешней стороны посягательства, включая место, время, способ, обстановку совершения деяния»62.

Вызывает недоумение сложившаяся в уголовно-правовой науке «практика игнорирования» иных мер уголовно-правового характера. В то время как для уяснения смысла ч. 2 ст. 2 УК РФ применяется буквальное толкование, целому институту уголовно-правовых норм не придается соответствующего значения.

Отсутствие виновности совершенного деяния не умаляет его общественной опасности и не говорит о том, что поведение невменяемого находится вне сферы действия уголовного закона.

В. А. Пимонов полагает, что укоренившийся в науке и законодательстве подход к определению задач и принципов уголовного права, основанный на теориях личной виновной ответственности субъекта, является неперспективным и методологически неверным. Автор подчеркивает, что ответственность – не единственная форма реализации правового запрета: «Нельзя не учитывать, что в действительности потерпевший сталкивается не с преступником, а с тем деятелем, вина которого еще не доказана либо вины у него просто нет (малолетний, невменяемый и проч.)»63.

Исходя из этого, наиболее справедливо под основанием уголовно-правового воздействия понимать общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом.

А. А. Ашин и Е. В. Лошенкова справедливо замечают, что «понятие есть единица мышления, способная выполнять свои функции лишь при условии относительной целостности и автономности и не должная включать разнородные компоненты, которые сами легко становятся самостоятельными единицами»64. Однако неполнота научного понятия столь же нефункциональна, как и его «размытость». Содержательная ущербность является локальным недостатком и менее заметна в текущем периоде, ее отрицательный эффект более всего отражается на перспективах развития доктрины и практики, снижая эвристическую ценность научных категорий.

Принимая во внимание все изложенное выше, можно сделать следующие выводы.

Термин «уголовно-правовое воздействие» является относительно новым для доктрины уголовного права. В специальной литературе он справедливо используется в качестве синонима легального наименования «меры уголовно-правового характера». В научно-практическом отношении первый из терминов имеет ряд преимуществ. Он конкретен, отражает целостность обозначаемого явления, значительно полнее определяет его правовую природу и прочие признаки. В связи с этим легальный термин «меры уголовно-правового характера» следует заменить на более подходящее терминологическое сочетание «уголовно-правовое воздействие».

Фактическим основанием применения мер уголовно-правового воздействия выступает как содержащее все признаки состава преступления деяние, так и объективно противоправное действие (бездействие), совершенное лицом в состоянии невменяемости. Отсюда под сущностью уголовно-правового воздействия следует понимать ответные действия государства, применяемые к лицу, совершившему общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом.

Уголовно-правовое воздействие и уголовная ответственность – сущностно различные понятия. Первое представляет собой совокупность способов уголовно-правового выражения государственного принуждения в ответ на общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом. Второе – сложное социально-правовое последствие преступления, основанное на обязанности лица, обусловленной виновностью совершенного деяния, подвергнуться государственному принуждению.

Исходя из выявленных признаков уголовно-правового воздействия, последнее можно определить как основанное на уголовном законе принуждающее влияние, применяемое государством в ответ на совершение запрещенных УК РФ общественно опасных деяний в целях их специального предупреждения.

§ 2. СОДЕРЖАНИЕ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Выражением сущности правового понятия выступает его содержание. Сущность не просто составляет внутреннюю черту явления, но и определенным образом проявляется вовне, определяя способ своей объективации. Следовательно, уголовно-правовое воздействие должно быть адекватным общественно опасному деянию как основанию своей реализации.

Эффективность уголовно-правовой реакции на нарушение нормы права в значительной степени обусловлена ее соразмерностью и вариативностью. Поскольку основание воздействия является неоднородным, заключая в себе различные посягательства на охраняемые уголовным законом общественные отношения, ответная государственная деятельность также должна соответствовать данному требованию.

В контексте содержания уголовно-правового воздействия традиционно используется термин «мера», понимаемый как относительно самостоятельное средство (способ) выражения уголовно-правового реагирования. Лишь обладая разнообразием уголовно-правовых мер, действия государства могут быть названы справедливыми. Необходимой предпосылкой реализации принципа справедливости выступает наличие у правоприменителя разумного выбора из числа элементов системы воздействия конкретной меры, которая более прочих соответствует характеру и степени общественной опасности деяния, обстоятельствам его совершения и личности субъекта (ст. 6 УК РФ).

Вопрос о перечне мер уголовно-правового воздействия в науке уголовного права остается открытым. Переименование раздела VI УК РФ на «Иные меры уголовно-правового характера» и включение в него новой главы 15^1 «Конфискация имущества» не внесло ясность в решение данной проблемы. Отмеченные изменения оцениваются криминалистами неоднозначно. Большинство ученых полагает, что законодателем предпринят лишь первый шаг на пути к систематизации названных мер и обозначен неполный перечень^65. Другие оспаривают принадлежность регламентированных разделом VI принудительных мер медицинского характера и конфискации имущества к иным мерам уголовно-правового воздействия^66.

Анализируя изменения уголовного закона в этой части, можно свидетельствовать о нарушении сложившегося «привилегированного» статуса наказания. Упомянутый раздел выбивается из общей концепции современного понимания уголовно-правового воздействия и его законодательного определения. Прежняя относительно стабильная система «виновной ответственности», в которой наименование и реализация практически всех институтов уголовного закона определяется через наказание, соотношение с ним, утратила свою легальную основу однако новой системы еще не создано. Оставлены без внимания общие признаки, основание, цели и понятие мер уголовно-правового характера.

В научной литературе к числу мер уголовно-правового характера относятся различные институты. Дискуссионность данного вопроса объясняется несовпадением критериев определения перечня таких мер. В ряде случаев их роль выполняется признаками воздействия, реже – подчеркивается особо.

С. И. Курганов достаточным для придания уголовно-правовым институтам статуса мер уголовно-правового характера признает основание реализации таковых – правонарушающее поведение. Как следствие, совокупный перечень мер воздействия, по автору, весьма внушителен. Он рассматривает в данном качестве наказание, принудительные меры воспитательного воздействия и медицинского характера, конфискацию имущества, продление испытательного срока при условном осуждении, отмену условного освобождения от уголовной ответственности несовершеннолетнего, отмену условного осуждения, отмену условно-досрочного освобождения от отбывания наказания и отсрочки отбывания от наказания, а также замену наказания на более строгое^67.

Можно отметить, что некоторые из перечисленных С. И. Кургановым средств находятся в весьма тесном взаимодействии. К примеру, продление испытательного срока при условном осуждении и отмена условного осуждения выступают способами уточнения и конкретизации испытания. Представляется нелогичным, что автор, аргументированно исключив из перечня мер уголовно-правового характера условное осуждение, внес в него производные правовые средства. Аналогичная связь имеется у наказания и замены наказания. При этом С. И. Кургановым принимается во внимание лишь факт замены более строгой мерой, что формально отвечает критерию правонарушающего поведения, но фактически приводит к парадоксальной ситуации. Наблюдается дробление единых уголовно-правовых институтов, которое нарушает системность уголовного права как отрасли в целом.

Думается, сущностного признака, несмотря на его первичность среди прочих свойств реагирования на общественно опасное деяние, недостаточно для определения содержания этого феномена.

И. Э. Звечаровским при определении мер уголовно-правового характера применяются два критерия: сущностный и содержательный. По нему, такие меры, во-первых, применяются к лицу, совершившему преступление, независимо от юридической природы его посткриминального поведения, во-вторых, влекут изменение уголовно-правового статуса виновного.

Ученый не дает определения термину «уголовно-правовой статус личности». Им раскрываются лишь два обстоятельства возникновения и формирования такого статуса, а именно появление обязанности соблюдать требования уголовно-правовых запретов в результате вступления уголовного закона в действие и появление обязанности отвечать за содеянное при нарушении указанных требований^68. Следовательно, приобретение уголовно-правового статуса И. Э. Звечаровский связывает с реализацией уголовной ответственности.

Зачастую под уголовно-правовым статусом лица понимается специальный отраслевой правовой статус как совокупность специфических прав и обязанностей, закрепленных соответствующей отраслью права. Большинство правообязанностей уголовного права выступают ограничениями по отношению к правам и обязанностям иных отраслей (общего правового статуса личности).

Принимая во внимание то, что, по автору, основанием воздействия выступает как правонарушающее, так и правомерное уголовно-правовое поведение, изменение уголовно-правового статуса допускается как в сторону его ограничения, так и в сторону расширения.

Рассматривая систему мер уголовно-правового характера И. Э. Звечаровского^69, можно отметить, что содержательный критерий в ее формировании не был определяющим. Так, вызывает сомнения отнесение к такой системе всех видов освобождения от уголовной ответственности, большинство из которых (ст. 75, 76, 78, ч. 2 ст. 84 УК РФ) не несут в себе ни дополнительных ограничений, ни новых правовых возможностей. Правовой статус виновного не подвергается в данном случае каким-либо изменениям, несмотря на нереабилитирующие основания освобождения.

Предложенная систематизация вызывает также значительную рассогласованность институционального содержания. Допускается смешение мер воздействия и средств конкретизации их содержания. В частности, в подсистему видов наказаний ученый помимо самих наказаний включает смягчение или усиление наказания вследствие обстоятельств, предусмотренных ст. 61–63 УК РФ, и назначение более мягкого наказания, чем предусмотрено за данное преступление при применении ст. 64 УК РФ. Другой пример: систему мер уголовно-правового характера образуют погашение или снятие судимости, в то время как сама судимость в качестве элемента данной системы не фигурирует.

Чаще содержательным признаком уголовно-правового воздействия называется только правоограничительная способность, что более соответствует самой сути и назначению уголовного права. Однако среди специальных критериев определения мер воздействия это замечание не столь распространено, а в качестве свойства таких мер соблюдается, как правило, непоследовательно.

Так, Ф. К. Набиуллин неоднократно указывает, что мерам воздействия присущ признак правоограничительности. При этом многие институты, включенные им в перечень мер, в частности непривлечение к уголовной ответственности при добровольном отказе от преступления, освобождение от уголовной ответственности, освобождение от наказания при вынесении обвинительного приговора, отсрочка отбывания наказания беременным женщинам, не несут в себе лишений (ограничений) прав^70.

Думается, эффективность определения содержания уголовно-правового воздействия зависит от углубленного изучения конкретизированного содержания уголовно-правового воздействия как совокупности составных элементов отдельных мер. В уголовно-правовой доктрине неоднократно предпринимались такие попытки. Однако собственно правовое содержание воздействия изучено слабо. Большинством работ освещаются криминологические аспекты, а именно плоскость социально-психологического восприятия и значимости принуждения. В таком случае скорее подчеркиваются различия иных мер между собой и, более всего, с наказанием, чем их системность и родство.

Подтверждением тому может служить описание содержания уголовно-правового воздействия через категорию «кара». Как правило, виды наказания именуются карательными, а иные меры воздействия относят к числу некарательных средств^71. Под первыми Ф. К. Набиуллин понимает материальное выражение государственного осуждения преступления и лица, его совершившего, в виде лишений и существенных ограничений наиболее значимых для личности прав и свобод, претерпевание которых объективно может вызывать страдания. Вторая группа мер, по автору, применяется к лицам, совершившим как преступление, так и общественно опасное деяние, предусмотренное статьями Особенной части УК РФ, и заключает в себе менее существенные правоограничения, реализация которых не сопряжена со страданием^72.

Такой подход можно признать весьма интересным, однако в условиях преимущественно «разграничительного» исследования уголовно-правового воздействия он представляется не столь актуальным.

Помимо явно выраженного противопоставления воздействия в виде двух полярных подсистем (наказания и иных мер), Ф. К. Набиуллиным допускается необоснованное смешение объективного и субъективного аспектов в их содержании. Мера воздействия определяется через степень выраженности «объективного свойства» вызывать страдания, устойчивые психические состояния неудовлетворенности, подавленности и озлобленности, которые трансформируются затем в положительные психические образования – раскаяние, оптимизм и др.73 Логически неоправданно включать в содержание наказания субъективную оценку и восприятие меры принуждения лицом, ее претерпевающим. Некорректно утверждение о том, что страдание является неотъемлемым «объективным» признаком уголовно-правового воздействия.

Можно встретить и более дробное описание содержания мер уголовно-правового воздействия. К примеру, А. С. Пунигов выделяет меры уголовно-правового воздействия, состоящие: в карательном воздействии на лиц, уже совершивших преступные деяния, превентивном (корректирующем) – на неустойчивых лиц, воспитательном – на несовершеннолетних и медицинском – на лиц, страдающих психическим расстройством и совершивших общественно опасное деяние^74.

Не умаляя научно-практической ценности подобных исследований, необходимо заметить, что в данных случаях имеет место описание не содержания уголовно-правового воздействия, а его социально-психологической интерпретации. Социальный аспект не является специальным предметом исследования юридических наук. В рамках права он не может быть познан достаточно глубоко и должен выступать лишь средством объяснения и оценки правовых проблем.

Думается, что первостепенное значение имеет формальный аспект уголовно-правового воздействия – правовое содержание ответных государственных действий на совершение общественно опасного деяния. Лишь четко представляя правовое выражение государственной деятельности, можно определить процесс функционирования данного института, причины его неэффективности, обозначить пути совершенствования.

Неотъемлемой чертой правового воздействия выступает лишение или ограничение прав и свобод личности. Именно степень различия правового содержания позволяет констатировать несовпадения мер в социальной плоскости.

Весьма удачным представляется подход к определению содержательного критерия уголовно-правового воздействия А. С. Пунигова. По замечанию автора, такие меры должны отражать индивидуальность уголовно-правового значения. Под этим он понимает независимость уголовно-правовых мер в применении друг от друга, их отличительность друг от друга по характеру и содержанию, а также различие правовых последствий их применения^75.

Не все составляющие выделенного критерия характеризуют содержательную сторону воздействия. Представляется излишним подчеркивать самостоятельность и независимость применения мер воздействия друг от друга. Это процессуальный критерий, не влияющий на сущностную и содержательную стороны правового явления.

При этом нельзя не согласиться с автором в прочих аспектах «индивидуальности». Думается, под индивидуальностью мер следует понимать содержательную исключительность набора составляющих правоограничений. Такая исключительность может быть вызвана особенными условиями или дополнительным основанием их назначения, спецификой субъекта, совершившего деяние, целями воздействия и проч. При этом процессуально меры уголовно-правового воздействия могут находиться в определенной зависимости друг от друга (чаще наказания).

Степень правовых ограничений может быть определена через количественный и качественный аспекты, которые как нельзя точно поясняют содержательную сторону уголовно-правовых мер, отражая продолжительность (количество) и характер (качество) выраженных в них ограничений (лишений) прав.

Принимая во внимание изложенное выше, можно выделить два объективных критерия отнесения тех или иных уголовно-правовых средств и институтов к мерам уголовно-правового воздействия. Роль данных критериев выполняют наиболее узнаваемые и легко определяемые признаки явления, характеризующие его сущность и содержание. Во-первых, основанием назначения (применения) мер выступает совершение общественно опасного деяния, запрещенного уголовным законом. Во-вторых, такие меры обладают индивидуальным, оригинальным набором ограничений прав и свобод.

Рассматривая проблему содержания уголовно-правового воздействия, нельзя не упомянуть термин «форма». Зачастую о формах и мерах воздействия говорится как о равнозначных понятиях^76. Встречаются и весьма оригинальные интерпретации соотношения данных понятий.

Например, А. С. Пунигов полагает, что слова «форма» и «мера» неравнозначны. В контексте уголовной ответственности и уголовно-правового воздействия они соотносятся как «средство реализации» и «форма реализации». Первое представляется в качестве конкретных правоограничений, устанавливаемых в отношении лиц, совершивших деяния, в то время как вторая – более широким по значению способом осуществления уголовной ответственности, включающим помимо инструментов воздействия и другие элементы механизма реализации ответственности. Форма, по автору, «олицетворяет собой систему средств и действий, посредством которых реализуется уголовная ответственность, отражая не только материальную, но и процессуальную стороны рассматриваемого правового феномена, который выступает здесь единым целым»77.

В близком контексте, но применительно к уголовной ответственности, употребляет термин «форма» А. Н. Игнатов. На его взгляд, формы уголовной ответственности представляют собой последовательно меняющиеся стадии, включающие уголовно-процессуальные, уголовно-правовые и уголовно-исполнительные процедуры^78.

В обозначенных случаях происходит отождествление формы реализации воздействия и процесса реализации (механизма), что видится сомнительным. Этимология указанных терминов не дает оснований для подобного утверждения.

Ф. К. Набиуллин выделяет три формы уголовно-правового воздействия: 1) реализацию предупредительной задачи уголовного законодательства; 2) применение карательных средств в рамках реализации уголовной ответственности; 3) применение некарательных мер, которые входят в содержание уголовной ответственности либо реализуются вне ее^79.

Обозначенные аспекты не позволяют говорить о единстве явления. Думается, что предлагаемый вариант объясняет отношения групп, нетождественных в своих содержательных характеристиках и основаниях реализации.

«Форма» и «содержание» или «форма» и «материя» выступают философскими категориями, используемыми для обозначения отношений между способом организации вещи и материалом, из которого данная вещь состоит. Они соотносительны акту и потенции, где материя – это потенция формы, а форма – актуализация материи. Форма есть воплощенное, определенным образом организованное содержание, но не сам процесс организации и воплощения материи.

Категориями «форма» и «содержание» объясняется целостность и видовое различие явления. Содержание, будучи определяющей стороной целого, представляет единство всех составных элементов объекта, а форма есть разнообразные способы существования и выражения содержания^80.

Исходя из этого, можно заключить, что форма уголовно-правового воздействия представляет собой способ организации государственного принуждения, выступающего реакцией на совершение лицом общественно опасного деяния. Заметим, что реализация уголовно-правового воздействия не исчерпывается назначением и исполнением одной из мер, регламентированных законом, а существует в правоприменительной практике в различном их сочетании. При этом мера уголовно-правового воздействия не обязательно образует содержание одной из его форм.

Исходя из этого, представляется целесообразным вести речь о формах реализации уголовно-правового воздействия, представляющих более сложную организацию правового реагирования, включающую ряд мер уголовно-правового характера. Каждая из форм воздействия отличается интенсивностью и содержанием оказываемого государственного принуждения, спецификой количественного (продолжительности) и качественного (характера) проявления ограничений.

Можно выделить пять таких форм.

Наиболее строгая форма воздействия сопряжена с реализацией наказания и сопутствующих ему мер.

Согласно ч. 1 ст. 43 УК РФ наказание применяется к лицу, признанному виновным в совершении преступления, и заключается в предусмотренных УК РФ лишении или ограничении прав и свобод этого лица. Совокупность таких правоограничений составляет наиболее значительные поражения осужденного, что выражается как в максимальной продолжительности воздействия (пожизненное лишение свободы), так и в наиболее значимом качественном правоограничении (смертная казнь). Качественные и количественные аспекты содержания наказания определяются конкретным видом и размером данной меры. Материализованная в наказании кара может состоять в лишении и ограничении принадлежащих осужденному прав и свобод в сфере действия конституционного, гражданского, трудового и других отраслей права.

Весьма тесную связь с наказанием имеет институт судимости. Содержание и правовая природа последнего выступают одним из предметов научных дискуссий, что объясняется неточностью уголовно-правовых и уголовно-исполнительных норм. Если ее функциональное значение регламентировано относительно определенно, то сущность законом не уточняется. Более того, принимая во внимание наименование Раздела IV «Освобождение от уголовной ответственности и от наказания» УК РФ, включающего ст. 86 «Судимость», можно засвидетельствовать нелогичность изложения нормативного правового материала.

Согласно ч. 2 ст. 86 лицо, освобожденное от наказания, считается несудимым. Отсюда большинство ученых справедливо отмечают, что судимость выступает правовым последствием наказания^81. На обозначении данного факта определение уголовно-правовой природы судимости, как правило, ограничивается. Думается, что отмеченная связь с наказанием вовсе не является ни сущностной, ни содержательной чертой. Представляется неоправданным связывать правовые последствия судимости с процедурным аспектом ее назначения, а не фактическим основанием реализации.

Непосредственным основанием судимости является совершение общественно опасного деяния. Данное обстоятельство было бы не столь четко прослеживаемо, если бы судимость могла иметь место только после освобождения от наказания. Однако она распространяет свое действие на весь период отбывания наказания и время до момента его реализации (условное осуждение и отсрочка отбывания наказания беременным женщинам). Судимость выступает не столько последствием наказания, сколько последствием его назначения, что важно для определения функциональной и содержательной составляющих рассматриваемого института.

Судимость обладает собственным индивидуально определенным содержанием, которое не входит в состав наказания и не охватывается последним. Количественное содержание судимости не вызывает сомнений. Судимость – длящееся, продолжаемое мероприятие. Срок ее окончания определяется рядом условий: степенью тяжести общественно опасного деяния, видом основной меры воздействия (наказание, условное осуждение), характером посткриминального поведения виновного.

«Качественное» содержание судимости носит комплексный, сложный характер. Из контекста ч. 6 ст. 86 УК РФ можно заключить, что оно состоит в определенных правовых последствиях для осужденного. Качество таких последствий уточняется ст. 179 УИК РФ, согласно которой «лица, отбывшие наказание, несут обязанности и пользуются правами, которые установлены для граждан Российской Федерации, с ограничениями, предусмотренными федеральным законом для лиц, имеющих судимость». Иными словами, судимость несет в себе определенные правовые ограничения, ей свойственна правоограничительность.

До недавнего времени в специальной литературе, как правило, отмечалось, что последствия судимости имеют три значения: уголовно-правовое, влияя на квалификацию и назначение наказания; уголовно-исполнительное, определяя выбор места отбывания наказания и условий содержания; общеправовое, состоящее в запрете на выполнение определенных трудовых функций (судьи, нотариуса, прокурора) и совершение юридически значимых действий (получение лицензии на приобретение оружия, разрешение на усыновление и проч.)82.

В связи с изменениями уголовного закона, затронувшими институт судимости, ряд авторов оспаривают уголовно-правовое значение судимости. Так, А. А. Ашин и Е. В. Лошенкова полагают, что судимость после отбытия и вне связи с наказанием не несет осужденному каких-либо дополнительных лишений или негативных последствий уголовно-правового характера. На их взгляд, общеправовые ограничения судимости предусмотрены нормами других отраслей права и не входят в содержание уголовно-правового института^83.

Для уяснения элементарного конкретизированного содержания судимости необходимо рассмотреть ст. 183 УИК РФ, посвященную контролю за лицами, освобожденными от отбывания наказания. Это общая норма, имеющая отношение к лицам, освобожденным от любого из наказаний по любому основанию, указанному в ст. 172 УИК РФ. Обозначенные ею правоограничения не подпадают ни под одно из выделенных правовых аспектов судимости. Однозначно такие ограничения не носят общеправовой характер. Речь также не идет о квалификации деяния, назначении наказания либо дифференциации условий отбывания последнего. Более того, смысл и целесообразность такого контроля не вполне понятны, если освобождение носит окончательный, а не условный характер.

Можно предположить, что судимость является институтом со сложным правовым статусом, выполняющим ряд функций.

Во-первых, она выступает правовым средством (юридическим фактом) конкретизации содержания иных мер воздействия (наказания), что традиционно рассматривается в контексте уголовно-правового и уголовно-исполнительного значений.

Судимость утратила способность влиять на квалификацию содеянного, однако продолжает приниматься в расчет при назначении наказания (ст. 18, п. «а» ч. 1 ст. 68 УК РФ).

Во-вторых, судимость является средством обеспечения безопасности, выполняя общеправовое значение.

В-третьих, судимость есть мера уголовно-правового воздействия, выражающая исключительно определенное содержание реагирования на совершение общественно опасного деяния. Ее составляют особые правоограничения лица в свободе передвижения, основанные на факте совершения общественно опасного деяния. Процедурные особенности данной меры заключаются в автоматическом назначении при выборе наказания. Однако судимости вполне свойственна относительная самостоятельность, поскольку она может иметь место и без фактического отбывания наказания.

Несмотря на «зависимое» положение и недостаточную четкость правового определения сущности и содержания, судимость может быть названа одной из мер уголовно-правового воздействия.

Воздействие по первой форме на этом не ограничивается. Помимо перечисленного выше, нуждающемуся в лечении психических расстройств, не исключающих вменяемости, наряду с наказанием могут быть назначены принудительные меры медицинского характера в виде амбулаторного принудительного наблюдения и лечения у психиатра (ст. 99 УК РФ).

В юридической литературе обращается внимание на необходимость восстановления принудительной меры медицинского характера в виде принудительного лечения алкоголиков и наркоманов, необоснованно исключенной из отечественного уголовного законодательства и широко практикуемой в зарубежных странах^84.

Вторая форма – без назначения наказания – имеет место в случаях освобождения от наказания либо от отбывания назначенного наказания до момента фактической реализации кары с применением иной меры уголовно-правового воздействия. Уголовный закон предоставляет несколько вариантов освобождения лица от наказания:

– ст. 80^1 УК РФ (безусловное освобождение от наказания в связи с изменением обстановки);

– ст. 81 УК РФ (условное освобождение от наказания в связи с болезнью), кроме случаев, указанных в ч. 4 данной статьи;

– ст. 82 УК РФ (отсрочка отбывания наказания беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей, носящая условный характер);

– ст. 83 УК РФ (безусловное освобождение от отбывания наказания в связи с истечением срока давности обвинительного приговора суда);

– ст. 92 УК РФ (безусловное освобождение от наказания несовершеннолетних).

Не во всех перечисленных случаях справедливо говорить об оказании уголовно-правового воздействия. Таковое имеет место лишь при наличии каких-либо правовых ограничений, которые составляют содержание иных мер и накладываются на лицо, совершившее общественно опасное деяние. В частности, воздействие реализуется при назначении принудительных мер медицинского характера лицу, освобожденному от наказания в связи с болезнью, по ч. 1 ст. 81 УК РФ, а также при применении принудительных мер воспитательного воздействия к освобожденным от наказания несовершеннолетним по ч. 1, 2 ст. 92 УК РФ.

Весьма неоднозначно в уголовно-правовой литературе решается вопрос об отсрочке отбывания наказания беременным женщинам или женщинам, имеющим малолетних детей. Данный институт уголовного права весьма часто рассматривается как одна из мер уголовно-правового воздействия^85. Для решения этой проблемы необходимо определиться с сущностным признаком отсрочки отбывания наказания и ее правовым содержанием.

Отсрочка применения наказания предполагает, что исполнение меры воздействия откладывается на определенный срок в связи с невозможностью или нецелесообразностью немедленного исполнения приговора. Справедливо замечено, что назначение отсрочки отбывания наказания беременным женщинам или женщинам, имеющим малолетних детей, состоит в том, чтобы женщина могла нормально родить, вскормить, вырастить и воспитать ребенка. Основанием применения института является наличие у осужденной беременности или малолетнего ребенка^86. Совершение общественно опасного деяния и назначение наказания служат предпосылками, значимыми юридическими фактами реализации нормы об отсрочке. Непосредственным же основанием отсрочки выступает факт наличия беременности или малолетнего ребенка.

Правовое содержание данного института не позволяет говорить о наложении на осужденную дополнительных правоограничений, обусловленных совершением общественно опасного деяния. Забота и воспитание ребенка – общая конституционная правообязанность каждого из родителей. По своей юридической природе отсрочка, предоставляемая беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей, является условным освобождением от реального отбывания назначенного судом наказания.

В то же время женщина, получившая отсрочку отбывания наказания, считается судимой в течение всего периода отсрочки^87, испытывая правоограничения в свободе передвижения, подчиняясь контролю со стороны специализированного государственного органа за своим поведением и соблюдением условий предоставления отсрочки. Судимость является следствием назначения наказания и предоставления отсрочки от его отбывания под определенным условием. Во всех остальных случаях освобождения от наказания судимость не входит в содержание второй формы уголовно-правового воздействия, поскольку в соответствии с ч. 2 ст. 86 УК РФ лицо, освобожденное от наказания, считается несудимым.

По истечении срока давности исполнения обвинительного приговора суда уголовно-правовое воздействие в отношении женщины, получившей отсрочку, прекращается. При отмене (ч. 2 ст. 82 УК РФ) либо окончании срока отсрочки (если не истекли сроки давности) – может продолжать реализовываться по первой форме уголовно-правового принуждения.

Таким образом, вторая форма воздействия имеет место в случаях исполнения принудительных мер воспитательного воздействия и медицинского характера при освобождении лица от наказания либо при реализации судимости в период отсрочки от отбывания наказания.

Основу третьей формы уголовно-правового воздействия образует условное осуждение, сочетаемое с содержанием судимости и дополнительными наказаниями.

Относительно правовой природы условного осуждения не сформировано единого мнения. УК РФ не дает ответа на данный вопрос. Законодатель не совсем удачно раскрывает понятие условного осуждения через процедурные особенности его назначения (ст. 73). Нелогичным является и расположение данного института в главе 10 Кодекса «Назначение наказания». По замечанию Т.В. Кленовой, место расположения нормы об условном осуждении в УК РФ говорит об официально воспринятой концепции определения его как особого порядка назначения наказания^88.

Большинство авторов признают сущностью условного осуждения условное освобождение от отбывания назначенного наказания. В этом случае условное осуждение соотносится с совершенным деянием через посредство наказания. Так, С. И. Курганов полагает, что условное осуждение представляет собой один из видов освобождения от наказания, основанием которого является не преступное деяние, а установленные судом обстоятельства нецелесообразности реального отбывания кары^89.

Утверждается не только приоритетность названного «сущностного» свойства условного осуждения, но и невозможность его сочетания с иными функциональными признаками.

Э. А. Казарян в категоричной форме заявляет, что «условное осуждение не может быть «уголовно-правовой мерой общественной безопасности» по определению… при условном осуждении назначается наказание, а не иная мера уголовно-правового характера»90.

Сложившаяся тенденция понимания условного осуждения представляется односторонней.

Во-первых, не соответствующим закону является определение фактического основания условного осуждения. Часть 2 ст. 73 УК РФ к таким обстоятельствам в числе прочих относит характер и степень общественной опасности деяния. Совершение преступления выступает первичным юридическим фактом, допускающим возможность прочих необходимых условий.

Во-вторых, признание условного осуждения одним из видов освобождения от назначенного наказания вовсе не исключает возможности рассматривать его в качестве одной из мер, выражающих реакцию государства на совершение общественно опасного деяния. Более того, узкая интерпретация института условного осуждения и постановка его в столь жесткую зависимость от назначенного судом наказания серьезно упрощает функциональное значение института.

Условное осуждение выступает мерой воздействия, альтернативной наказанию, связанной с назначением последнего, но относительно самостоятельной от него.

В-третьих, освобождение – разовая акция, в то время как условное осуждение представляет собой процесс, продолжающийся в течение испытательного срока, выступающего количественным параметром правового содержания воздействия. Испытательный срок по условному осуждению выполняет две функции. Сам по себе он не несет правовых ограничений, однако служит пределом накладываемых на условно осужденного ограничений в связи с его испытанием и определяет продолжительность действия правоограничений, обусловленных судимостью.

Само терминологическое сочетание «испытательный срок» предполагает оказание определенного влияния. Продолжительность такого срока – важная составляющая определения правоограничительности этой меры. Думается, что законодательные критерии его установления регламентированы не совсем удачно. Длительность испытания зависит от срока назначенного наказания. Имеет место опосредованная связь с основанием уголовно-правового воздействия – общественно опасным деянием – через наказание, не применяемое под условием. Уместным было бы устранить такую зависимость.

В-четвертых, рассматривая условное осуждение лишь как вид освобождения от назначенного наказания, не представляется возможным обосновать целесообразность наложения составляющих его правоограничений, поскольку не все правовые последствия условного осуждения охватываются освобождением от наказания. Наличие открытого перечня правоограничений (ч. 5 ст. 73 УК РФ), предъявляемых к виновному, позволяет рассматривать условное осуждение как самостоятельную меру государственного принуждения и уголовно-правового воздействия, обладающую индивидуально-определенным качественным содержанием.

Перечень таких правоограничений в законе является открытым. Отсюда в научной литературе круг возможных к наложению обязанностей принято подразделять на две группы: определенные в законе и назначаемые по усмотрению суда^91.

К первой группе принадлежат обязанности не менять постоянного места жительства, работы, учебы без уведомления специализированного государственного органа, осуществляющего исправление осужденного, не посещать определенные места, пройти курс лечения от алкоголизма, наркомании, токсикомании или венерического заболевания, оказывать материальную поддержку семье.

Деление обязанностей на две обозначенные группы весьма условно и отражает степень нормативно-правового закрепления. По своему правовому качеству накладываемые ограничения не должны каким-либо образом различаться. По справедливому замечанию И. А. Тарханова, «любой примерный перечень допускает использование и других мер, однако норма функционально ориентирует правоприменителя на допустимость назначения судом иных (прямо не предусмотренных законом), но однородных по характеру, сходных по направленности обязанностей»92.

Контраргументами противников признания условного осуждения мерой уголовно-правового характера являются указания на необязательность таких ограничений и отсутствие в них уголовно-правового характера, охватываемого содержанием уголовной ответственности (Э. А. Казарян)93.

С первым нельзя не согласиться. Действительно, согласно ч. 5 ст. 73 УК РФ возложение на виновного исполнения определенных обязанностей является правом суда. При этом научно-практический комментарий отмечает целесообразность установления хотя бы одного условия испытания в отношении каждого условно осужденного^94. Ученые же предлагают внести изменения в уголовный закон, устанавливающие испытание условно осужденного как обязательное либо как полномочия суда по последующему их назначению^95. Сам Э. А. Казарян пишет, что ситуация, когда на осужденного вообще не будет возложено каких-либо обязанностей, фактически лишает орган, осуществляющий контроль за его поведением, реальных критериев оценки исправления субъекта^96.

Заметим, что уголовно-исполнительное законодательство предусматривает обязательное во всех случаях ограничение условно осужденного в правах на свободу передвижения, организацию своего времени. Согласно ст. 188 УИК РФ осужденный обязан отчитываться перед уголовно-исполнительными инспекциями и командованием воинских частей о своем поведении и являться по вызову в уголовно-исполнительную инспекцию. Однако представляется ошибочным относить такие ограничения к содержанию условного осуждения. Думается, в этом случае имеет место конкретизация содержания судимости. Согласно п. «а» ч. 2 ст. 86 УК РФ на время испытательного срока на осужденного накладываются ограничения, обусловленные судимостью.

Второй контраргумент, что перечисленные в ст. 73 УК РФ обязанности не носят уголовно-правового характера, представляется необоснованным. Автор не поясняет, из чего следует этот вывод. В своей совокупности налагаемые на условно осужденного ограничения отвечают как первичному (сущностному), так и вторичным (формальным) качествам уголовно-правового воздействия. Они применяются к лицу, совершившему общественно опасное деяние, закреплены уголовным законом, обеспечены силой государственного принуждения, в той или иной степени ограничивают права и свободы лица.

Весьма оригинально понимание условного осуждения А. С. Пунигова. Он представляет данный институт в качестве сложной правовой конструкции, выражающей взаимодействие наказания и альтернативного ему средства – испытания. Наиболее оптимальной модернизацией института условного осуждения, на взгляд автора, является разделение условно назначенного наказания и испытания^97.

Думается, что в этом нет необходимости. Данное предложение обусловлено процедурным аспектом, который не является исключительным предметом уголовно-правового регулирования. Нет оснований усматривать в условном осуждении сочетания двух мер воздействия. С правовой точки зрения его содержание образуют лишь правоограничения, составляющие альтернативу наказанию. Фактически карательное воздействие не имеет места. Лишь в случае отмены условного осуждения воздействие может продолжать реализовываться по первой форме. Думается, что наложение наказания, не подлежащего применению под условием, в правовом аспекте может быть оценено как превентивное действие уголовного закона, не более того.

Исходя из анализа основания и правового содержания условного осуждения, можно заключить, что оно выступает индивидуальной, исключительно определенной мерой выражения реакции на совершение общественно опасного деяния.

Специфика третьей формы воздействия состоит в возможности, наряду с условным осуждением к одному из основных видов наказания, реального исполнения дополнительного наказания. «В подобных случаях имеет место одно осуждение, порождающее два вида уголовной ответственности»98 или две формы уголовно-правового воздействия. Относительно необходимости в уголовном законе нормы (ч. 4 ст. 73), допускающей такую практику, высказываются противоположные точки зрения.

В. А. Ломако отмечает ряд положительных последствий реализации такого воздействия: дополнительное наказание устранит условия, способствующие совершению преступлений, повысит эффективность самого условного осуждения, заставит виновного и окружающих с большим уважением относиться к данной мере^99. Весьма схожую мотивировку дает Э. В. Лядов^100.

А. Э. Казарян, напротив, полагает, что при условном осуждении дополнительное, как и основное, наказание не может быть исполнено реально. На его взгляд, это нарушает соотношение основного и дополнительного видов наказания, возникает «противоречие между необходимостью реального исполнения дополнительного наказания, которое по определению не может быть строже основного, и признанной судом возможностью достижения целей наказания без реального отбывания основного наказания»101.

Наиболее обоснованной видится точка зрения первой группы авторов. Думается, что описываемое противоречие в соотношении дополнительного и основного наказаний преувеличено. Напротив, имеет место дифференцированный подход к определению содержания воздействия, отвечающий уголовно-правовому принципу справедливости.

Четвертая форма выражения государственной реакции на совершение общественно опасного деяния имеет место при освобождении несовершеннолетнего (а в исключительных случаях и лица в возрасте от восемнадцати до двадцати лет) от уголовной ответственности с назначением ему принудительных мер воспитательного воздействия (ч. 1 ст. 90, ст. 96 УК РФ).

Законодатель относит к таковым предупреждение, передачу под надзор родителей, лиц, их заменяющих, либо специализированного государственного органа, возложение обязанности загладить причиненный вред, ограничение досуга и установление особых требований к поведению несовершеннолетнего, а также помещение в специальное учебно-воспитательное учреждение закрытого типа органа управления образованием (ч. 2 ст. 90, ч. 2 ст. 92 УК РФ).

В научной литературе сложились две противоположные тенденции по вопросу о природе названных правовых средств.

Ряд криминалистов не склонны усматривать в их содержании наличие государственного принуждения.

По И. Э. Звечаровскому уголовно-правовой статус несовершеннолетнего изменяется вследствие применения не принудительных мер воспитательного воздействия, а предшествующих актов освобождения от уголовной ответственности или от наказания^102.

Несмотря на спорную мотивировку, необходимо признать, что в своей сути подобные высказывания справедливы. Не все из предлагаемых в ч. 2 ст. 90 УК РФ варианты воздействия обладают правоограничивающими возможностями.

Е. В. Поводова справедливо отмечает, что принудительным содержанием не наполнены предупреждение и передача под надзор родителей (лиц, их заменяющих). Суть предупреждения сводится к разъяснению последствий совершенного преступления, лицо не несет никаких дополнительных обязанностей и убеждается в том, что может безнаказанно уклоняться от исполнения имеющихся. И если первая мера, на ее взгляд, при изменении законодательного определения посредством придания принуждению условного статуса и значения усиления последующего воздействия способна стать выражением государственного принуждения, то вторая не имеет под собой правового основания и не может обеспечиваться правовыми средствами. Воспитание и забота о детях – равное право и обязанность родителей, которые в случае совершения общественно опасного деяния явно выполнялись неэффективно^103.

Представляется, что в остальных случаях принудительные меры воспитательного воздействия сопряжены с определенными правовыми ограничениями и возложением дополнительных обязанностей. При их исполнении несовершеннолетний может ограничиваться в свободе передвижения, общения, праве определения места пребывания, рода занятий, организации досуга, труда и проч.

На взгляд А. С. Пунигова, правовые способы воздействия в отношении несовершеннолетних не отличаются особым разнообразием и сводятся к аналогичным по характеру обременениям. В связи с этим автор предлагает объединить их в рамках одной меры – передачи под надзор специализированного государственного органа, возложив на последний полномочия по избранию ограничений в каждом конкретном случае^104.

Подобные рекомендации не могут быть оценены положительно. Во-первых, их реализация приведет к дублированию условного осуждения. При этом за счет широких полномочий несудебных органов общая мера будет являться менее строгой в сравнении с реформированным специальным средством. Во-вторых, они не отвечают задачам создания ювенальной юстиции, которая, напротив, предполагает развитие видового разнообразия специальных мер воздействия и усиление их различий в характере и продолжительности элементарного содержания.

Другая тенденция связана с разграничением карательных и некарательных правоограничений. А. С. Пунигов отмечает, что помещение несовершеннолетнего в специальное учебно-воспитательное учреждение по своему содержанию имеет больше сходства с наказанием, чем с иными мерами в силу остроты своего ограничительного проявления. На его взгляд, уместно исключить данное средство из перечня принудительных мер воспитательного воздействия и дополнить систему наказаний специальным видом лишения свободы^105.

Оценивая это предложение, можно заметить, что даже при неизменности содержания данной меры пострадают интересы несовершеннолетнего преступника. Учитывая, что наказание во всех случаях сопровождается судимостью, совокупное правоограничение будет значительно строже вследствие формального изменения статуса данной меры.

Наиболее обоснованным представляется противоположный вариант: сужение режимных требований деятельности специальных учреждений, а также корректировка целей и условий применения этой меры. Думается, она может быть реформирована из наиболее строгой в меру особого влияния в отношении несовершеннолетнего, находящегося в неблагоприятной социальной обстановке, выступающей криминогенным фактором его поведения.

Последняя, пятая форма состоит в применении уголовно-правового воздействия к «страдающим психическими расстройствами лицам, совершившим общественно опасное деяние, и заключающееся в психиатрическом лечении этих лиц»106.

На взгляд многих авторов, принудительные меры медицинского характера не являются иными мерами уголовно-правового воздействия в силу специфики своего субъекта, оснований применения и содержания. Так, по С. Г. Келиной, отнесение законодателем их к иным мерам не совсем обоснованно. Автор считает, что из них таковыми могут быть признаны только меры, применяемые наряду с наказанием к лицам, виновным в совершении преступления и страдающим психическими расстройствами, не исключающими вменяемости^107.

Данная точка зрения не только сужает предмет уголовно-правового регулирования, но и искусственно разделяет меры медицинского характера на две группы, которым приписываются не просто формальные, а существенные отличия – разность правовой природы.

Особенностью данных мер воздействия следует признать фактические обстоятельства, обуславливающие их применение. Объединяет принудительное лечение с другими уголовно-правовыми мерами инициирующее их общественно опасное деяние. Исключительность проявляется во втором необходимом для оказания такого рода воздействия основании – наличии психического заболевания, исключающего (снижающего) возможность лица осознавать общественную опасность своих действий и (или) руководить ими.

Следует заметить, что время возникновения первого и второго оснований реализации воздействия имеет большое значение для правовых последствий реализации принудительных мер медицинского характера. Излечение лица, у которого психическое расстройство наступило после совершения преступления, в пределах сроков давности может привести к существенному изменению содержания уголовно-правового воздействия. Согласно ч. 4 ст. 81 УК РФ такие лица подлежат уголовной ответственности и наказанию, т. е. могут претерпевать правоограничения, составляющие первую из вышеперечисленных форм.

Аналогично сущностному критерию воздействия содержательный критерий принудительного лечения носит сложный состав. В нем необходимо выделять медицинский и правовой аспекты. Одна из основных причин отрицания уголовно-правовой природы принудительных мер медицинского характера заключается в преимущественном рассмотрении медицинского и слабой изученности правового аспектов. В специальной литературе либо вообще не указывается на то, что они влекут ограничение лица в правах и свободах, либо данное обстоятельство замечается вскользь^108.

Познание медицинского содержания принудительного лечения в рамках уголовного права необходимо для уяснения конкретизированного содержания принуждения, способного обеспечить реализацию определенных медицинских мероприятий. Данное обстоятельство должно определять глубину и достаточность такого познания.

Право при реализации воздействия по пятой форме выполняет прикладную роль. Государственное принуждение направлено в данном случае на обеспечение излечения лиц (улучшение их психического состояния) и предупреждение совершения новых общественно опасных деяний. Соблюдение врачебных рекомендаций, режима, лечебных, диагностических и реабилитационных мероприятий является обязательным.

Обеспечение их выполнения осуществляется как медицинским персоналом, так и сотрудниками органов внутренних дел. Специальная превенция достигается, помимо указанных средств, изоляцией лица в психиатрическом стационаре. Как следствие, исполнение принудительных мер медицинского характера неизбежно ограничивает свободу лица и его личную неприкосновенность^109.

Следует согласиться с мнением ряда авторов, высказывающихся о необходимости возвращения в УК РФ принудительного лечения алкоголиков и наркоманов. Принуждение к лечению от алкоголизма и наркомании в настоящее время возможно при наложении судом соответствующей обязанности на условно осужденного по ч. 5 ст. 73 УК РФ^110. Прохождение обследования у нарколога, а при необходимости курс лечения от наркомании либо алкоголизма рекомендуется назначать в рамках принудительной меры воспитательного воздействия в виде ограничения досуга и установления особых требований к несовершеннолетнему при совершении преступления в связи с употреблением наркотических средств либо спиртных напитков^111. Сложившаяся ситуация не вызывает поддержки.

Думается, статус самостоятельной меры, способной выступать дополнением всех форм принуждения, будет иметь большую практическую значимость. Кроме того, возложение контроля за исполнением данной обязанности на уголовно-исполнительные инспекции нецелесообразно. Последние не обладают необходимыми ресурсами для оценки динамики заболевания и эффективной реализации лечения, чему способствует созданный законом порядок его продления, изменения и прекращения (ст. 102 УК РФ).

Особый статус конфискации позволяет дополнять содержание первых трех обозначенных выше форм принудительным безвозмездным обращением по решению суда в собственность государства указанного законом имущества. Законодатель разрешил первоначальную дискуссию по вопросу о правоприменительном акте, выступающем основой применения данного средства, указанием на реализующий его обвинительный приговор суда (ч. 1 ст. 104^1 УК РФ).

Вызывает поддержку новое определение правового статуса этого института. Анализ фактических и юридических оснований конфискации позволяет усматривать тождество с мерами уголовно-правового воздействия и массу различий с мерами уголовно-процессуального принуждения. Цели последних, а именно обеспечение установленного порядка уголовного судопроизводства, надлежащего исполнения приговора (ч. 1 ст. 111 УПК РФ), не соответствуют назначению рассматриваемого средства.

Качественное преобразование содержания данной меры исключает интерпретацию воздействия как карательного, так как изымается не все (часть) имущество виновного, а только незаконно приобретенное или незаконно используемое.

Неоднородный характер подлежащего конфискации имущества позволяет выделить три варианта правового воздействия, различающегося по содержанию лишений (ограничений).

Во-первых, лишение лица имущества, полученного в результате совершения преступлений, и доходов от его использования, включая то, во что это имущество и доходы были превращены или преобразованы (п. «а», «б» ч. 1 ст. 104^1 УК РФ). В данном случае производится изъятие из незаконного владения, что фактически означает приведение виновного в прежнее имущественное положение, которое у него было до совершения преступления. Имеет место так называемое обратное восстановление, или реституция^112.

Некоторые авторы отмечают, что при конфискации имущества, полученного в результате преступления, не могут быть реализованы какие-либо правоограничения, поскольку у лица отсутствует право на него^113. Отчасти с таким утверждением можно согласиться. Действительно, в этом случае в социально-правовом отношении изъятие имущества естественно, однако оно зачастую нежелательно для недобросовестного приобретателя, фактически осуществляющего права владения, пользования и распоряжения.

Во-вторых, изъятие полученного законным путем имущества, используемого в качестве орудия, оборудования или иных средств совершения преступления (п. «г» ч. 1 ст. 104^1 УК РФ). Содержание государственного принуждения составляет невосстановимое и невознаградимое лишение лица возможности владеть, пользоваться и распоряжаться частью своего имущества, что серьезно ограничивает права и интересы «прежнего собственника» и исключает повторное использование предмета в противоправных целях^114.

В-третьих, конфискация имущества, используемого или предназначенного для финансирования терроризма, организованной группы, незаконного вооруженного формирования, преступного сообщества (п. «в» ч. 1 ст. 104^1 УК РФ). В зависимости от того, какое имущество направлено на финансирование преступной деятельности (собственное либо незаконно приобретенное), этот вариант воздействия конфискации имущества может заключаться в лишении права собственности либо реституции (соответственно).

Можно выделить и особый аспект воздействия конфискации при изъятии имущества, добытого преступным путем и находящегося у недобросовестного приобретателя, лица, принявшего имущество и знавшего (должного знать), что оно получено в результате преступных действий (ч. 3 ст. 104^1 УК РФ). По правовому содержанию это средство весьма близко к первому варианту воздействия конфискации. Происходит изъятие имущества из чужого незаконного владения. Как отмечает А. Беляев, «то, что лицо должно было знать о преступном происхождении имущества, предполагает его обязанность выяснять в определенных рамках вопрос о происхождении принимаемого имущества, а также невыполнение или ненадлежащее выполнение им этой обязанности»115.

В. Егоров обращает внимание, что слово «переданное» означает любое предоставление имущества в распоряжение иному лицу, в том числе и безвозмездно, и на время. Резонным является предложение автора о расширении рамок применения конфискации имущества, включая изъятие у лиц, добросовестно заблуждавшихся об источнике происхождения имущества, но получивших его безвозмездно на время (хранение, использование) или окончательно (в дар)116.

По фактическому основанию данная норма выбивается из концепции уголовно-правового воздействия, поскольку оказание государственного принуждения происходит в отношении лица, не совершавшего общественно опасного деяния. Несмотря на это, она имеет непосредственное отношение к уголовному праву и вполне обоснованно включена в УК РФ, свидетельствуя о развитии институтов воздействия прикосновенных к преступлению лиц (физических и юридических).

Таким образом, объединяющим фактором различных способов выражения принуждающего влияния государства в ответ на совершение лицом общественно опасного деяния является их элементарное правовое содержание. Уголовно-правовое воздействие состоит из совокупности индивидуально определенных правовых лишений (ограничений). Представляется обоснованным рассматривать данную характеристику в качестве интегративного свойства как отдельных мер уголовно-правового воздействия, так и их системного целого.

Обобщая изложенное, уголовно-правовое воздействие можно определить как целенаправленную активную деятельность государства, заключающуюся в основанном на уголовном законе принуждающем влиянии посредством лишения либо ограничения прав и свобод лица, совершившего общественно опасное деяние.

Мерой уголовно-правового воздействия предлагается считать относительно самостоятельное средство выражения уголовно-правового реагирования на совершение общественно опасного деяния, обладающее индивидуально определенной совокупностью ограничений прав и свобод личности.

Более сложные способы организации государственного принуждения, состоящие из определенного сочетания мер уголовно-правового воздействия, целесообразно именовать формами реализации воздействия.

Для единообразного понимания природы правовых институтов представляется необходимым закрепление в УК РФ дефиниции мер уголовно-правового воздействия, раскрывающей сущностный и содержательный аспекты данного явления. В качестве легального определения можно предложить следующую формулировку: «Мера уголовно-правового воздействия (характера) есть мера государственного принуждения, назначаемая судом лицу, совершившему общественно опасное деяние, и заключающаяся в предусмотренных настоящим Кодексом лишении или ограничении прав и свобод этого лица».

Уголовно-правовая регламентация не всегда отвечает действительной природе правового института. Зачастую место последних в УК РФ определяется процедурными особенностями их назначения и формальной связью с наказанием. Перечень иных мер уголовно-правового воздействия значительно шире, чем представлен в разделе VI УК РФ. Поскольку кардинальное реформирование уголовно-правовых норм, направленное на систематизацию правового материала, вследствие несфор-мированности целостной научной теории уголовно-правового воздействия представляется преждевременным, видится необходимым внести ряд изменений, устраняющих явные логические недостатки расположения институтов судимости и условного осуждения. Из УК РФ должны быть исключены ст. 73, 74, 86, в то время как раздел VI следует дополнить главами 14^1 и 14^2, посвященными судимости и условному осуждению соответственно.

§ 3. ВРЕМЕННЫЕ РАМКИ РЕАЛИЗАЦИИ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Одним из ключевых моментов, доказывающих качественное своеобразие уголовно-правового воздействия, является определение временных границ его существования. Материализованное выражение реакции на совершение общественно опасного деяния характеризуют как качественный, так и количественный аспекты. При этом продолжительность правоограничений играет не последнюю роль в определении исключительности и степени строгости той или иной меры. Отсюда уголовно-правовому воздействию объективно присуща временная протяженность, разрывающая моменты возникновения и окончания реализации данного явления.

В уголовно-правовой литературе собственно вопрос о временных рамках воздействия не имеет широкого распространения. За редким исключением криминалисты ограничиваются констатацией личной точки зрения, не приводя достаточной аргументации в ее поддержку.

К примеру, В. В. Мальцев считает, что уголовно-правовое воздействие начинает осуществляться сразу с момента введения в действие уголовного закона, поскольку норма содержит в себе не только правило поведения, но и санкцию за нарушение этого правила. По автору, определяя отношение к установленному законом правилу, адресат нормы берет в расчет негативные последствия, которые могут наступить при нарушении им такового^117.

Аналогичной точки зрения придерживается Ф. К. Набиуллин. Он отмечает, что уголовно-правовое воздействие в широком смысле охватывает влияние (воздействие) уголовного закона на общественные отношения и сознание их участников^118.

Относительно завершенное представление о временных границах реализации уголовно-правового воздействия предлагается В. К. Дуюновым. Автор полагает, что уголовно-правовое воздействие может иметь место до и вне правоотношений и ответственности, начинаясь с вступления в силу уголовно-правовой нормы и заканчиваясь реализацией уголовно-правовых последствий, связанных с ее нарушением. В развитии стадий воздействия он выделяет следующие аспекты: процессуальный (обнаружение и фиксация следов деяния, избрание мер процессуального принуждения); материальный (окончательная квалификация и оценка содеянного) и исполнительный (исполнение назначенного наказания или иной меры)119.

Несомненным достоинством этого исследования выступает описание соотношения уголовно-правового воздействия с иными ключевыми понятиями, имеющими протяженность во времени. Однако детальное рассмотрение предложенных В. К. Дуюновым стадий позволяет отметить ряд спорных положений.

Период с вступления уголовно-правовой нормы в силу до обнаружения и фиксации следов деяния не имеет своего отражения в стадийности обозначенного процесса. Образуется временной разрыв между моментами начала и окончания реализации, где первая часть явления имеет место вне правоотношений, вторая – действует последовательно в трех видах правоотношений: уголовно-правовых, уголовно-процессуальных, уголовно-исполнительных.

Правовая природа воздействия определена недостаточно четко. Автор объединяет материальные, процессуальные и исполнительные процедуры. Более того, процессуальный аспект понятия предшествует его материальной составляющей, что представляется не совсем логичным.

Думается, что материально-правовые явления возникают ранее, чем «обслуживающие» их процедуры. Материальное право порождает саму необходимость в строго установленной процессуальной форме, обуславливая этим вторичность процессуальных норм.

Так, В. Д. Сорокин замечает, что «в отличие от материальных правовых норм, которые регулируют соответствующие общественные отношения, процессуальные нормы регулируют не фактические, а юридические связи, сложившиеся в социально-правовой среде… предметом той или иной процессуальной отрасли права являются правовые отношения, уже сложившиеся под действием соответствующей материальной нормы»120.

Возникновению и прекращению близкого по содержанию понятия уголовной ответственности доктрина отводит значительно больше внимания и трактует их весьма противоречиво. Мнения приверженцев разных концепций нередко совпадают, что можно рассматривать в качестве некой непоследовательности суждений.

Моментом возникновения данного явления называют:

– вступление в силу (принятие) уголовно-правовой нормы, порождающее реализацию так называемой позитивной уголовной ответственности^121;

– совершение преступления, где зачастую различают возникновение уголовной ответственности, совпадающее с возникновением уголовного правоотношения, и ее фактическую реализацию (статику и динамику), при этом последняя связывается с вступлением в силу (вынесением) приговора суда^122, привлечением лица в качестве обвиняемого^123, с задержанием этого лица или его явкой с повинной^124;

– обнаружение преступления^125;

– привлечение лица в качестве обвиняемого, когда органами, производящими расследование по делу, установлен конкретный человек, которого они обвиняют в совершении преступления^126;

– вынесение обвинительного приговора^127 или вступление приговора в законную силу^128 как момент фактической реализации обязанности виновного, которая сама по себе выступает лишь необходимой предпосылкой ответственности в силу того, что по различным обстоятельствам может быть и не реализована, – преступление не раскрыто, преступник не установлен.

Относительно прекращения уголовной ответственности большинство криминалистов единодушны и понимают под ним время полной реализации взаимных прав и обязанностей сторон. Определяется такой момент погашением или снятием судимости, если ответственность не прекратилась по иным основаниям (смерть лица, совершившего преступление, истечение сроков давности уголовного преследования, амнистия, изменение уголовного законодательства и т. п.)129.

Таким образом, юридический состав, очерчивающий рамки уголовной ответственности, весьма неоднороден и отчасти совпадает. Обстоятельствами, инициирующими развитие уголовной ответственности, выступают либо действия должностных лиц (реже лица, совершившего общественно опасное деяние), либо предусмотренные правом объективные последствие таких действий (вступление законодательного или правоприменительного акта в силу). Многие из перечисленных обстоятельств одновременно имеют значение и материально-, и процессуально-правовых фактов, другие характеризуют деятельность субъектов, осуществляющих уголовное преследование, и подчеркивают процессуальный аспект привлечения к ответственности. К последним однозначно относятся факты обнаружения преступления, задержания лица, привлечение в качестве обвиняемого.

Как и в теориях о реализации воздействия, соотношение границ уголовной ответственности и пределов правоотношений является неоднозначным. Криминалисты связывают ответственность с совокупными рамками тех или иных уголовных правоотношений (материальных^130, процессуальных и (или) исполнительных^131). Следовательно, решение вопроса о моментах начала и окончания реализации уголовно-правового воздействия и уголовной ответственности предполагает разграничение смежных отраслей права и соответствующих им правоотношений. Данная проблема обусловлена общностью социального назначения и терминологии отраслей криминального цикла.

В специальной литературе можно встретить такое понятие, как «комплексный институт права». Этот термин подчеркивает тесную связь, существующую между базовой материальной и служебными по отношению к ней процессуальными отраслями права.

Так, Л. В. Лобанова пишет, что, «говоря о «комплексных» институтах уголовного и уголовно-процессуального права, мы имеем в виду те правовые образования, уголовно-материальные и уголовно-процессуальные нормы которых, будучи направленными на регулирование неразрывно связанных уголовных и уголовно-процессуальных отношений, вне связи друг с другом не могут обеспечить цельного, относительно законченного регулирования соответствующего участка общественных отношений»132.

Думается, что таких «комплексных» институтов множество, однако это не является свидетельством смешения правовых норм и понятий. Представляется необходимым с большей осторожностью подходить к вопросу об их разграничении^133. Имея общие институты, уголовная, уголовно-процессуальная и уголовно-исполнительная отрасли права обладают специфическими задачами: уголовное определяет их материальное содержание, а исполнительное и процессуальное – процедурное.

Справедливо замечание Л. В. Лобановой о том, что каждая норма, входящая в комплексный институт, может быть отнесена только к одной отрасли права и участвует в регулировании либо только материальных, либо только процессуальных отношений^134.

Исходя из задач уголовного законодательства, а также выявленных ранее терминологической обусловленности и содержательного объема уголовно-правовых понятий воздействия и ответственности, можно однозначно заключить, что последние имеют материально-правовое происхождение. Нормы иных отраслей права носят вторичный характер, создавая условия для успешной реализации материально-правовых явлений. Следовательно, уголовно-правовое воздействие и уголовную ответственность как материально-правовые явления необходимо рассматривать лишь в рамках уголовно-правовых отношений. Придание процессуальным действиям представителей государственных органов уголовно-правового значения вносит некий субъективизм в данные категории, создавая широкий простор для злоупотреблений.

Уголовное правоотношение является центральной проблемой науки уголовного права, носящей сквозной характер для всех специальных институтов. Под правоотношением понимается правовая форма фактически сложившихся в обществе отношений. Последние определяют особенности отдельных отраслей права и традиционно рассматриваются в качестве предмета соответствующего регулирования. В отрыве от описания основных теорий предмета уголовно-правового регулирования представление об уголовно-правовых отношениях было бы неполным^135.

Проблема предмета уголовно-правового регулирования, а также определение характера и временных рамок существования самих уголовно-правовых отношений носят остро дискуссионный характер. Можно выделить ряд однородных подходов к видению их соотношения.

В последнее время широкое распространение получает теория, разделяющая предмет уголовно-правового регулирования на два блока общественных отношений. Первую группу образуют наиболее значимые для общества отношения, закрепляемые и охраняемые уголовным правом.

Так, П. А. Фефелов полагает, что «для общественных отношений, охраняемых уголовным правом, признак их однородности нехарактерен. Характерна их важность для существующей системы общественных отношений»136.

По мнению Ю. В. Грачевой, «специфика уголовного права состоит в том, что оно регулирует не все общественные отношения, а лишь их сравнительно узкий круг – отношения, наиболее ценные для общества, очерчивают сферу борьбы с общественно опасными посягательствами»137.

Второй блок общественных отношений является результатом совершения общественно опасного деяния (чаще преступления) и связан с разрешением порожденного социального конфликта.

Соответственно двуединому предмету выделяют два вида уголовных правоотношений (регулятивные и охранительные), которые четко разграничиваются по содержанию и выполняемой роли.

Большинство сторонников функционального деления правоотношений полагают, что возникновение регулятивных уголовно-правовых отношений связано с вступлением в силу уголовно-правовой нормы и предупреждением правонарушений. Установление государством правового запрета означает наложение юридических обязанностей на участников регулируемых общественных отношений. С момента вступления закона в силу каждый, к кому обращена соответствующая норма, должен удерживаться от запрещенного поведения вплоть до изменения законодательства^138.

Ю. В. Грачева предлагает более сложный юридический состав. На ее взгляд, вступление в силу нормы права является лишь первой из необходимых предпосылок (условий), инициирующих возникновение регулятивных правоотношений. К числу дополнительных условий она относит вменяемость и достижение физическим лицом возраста уголовной ответственности, а также наличие указанных в гипотезе уголовно-правовой нормы обстоятельств места, времени и обстановки совершения волевых осознанных действий^139. Автор конкретизирует пространственно-временные пределы нормы уголовного права, что не меняет в корне основного подхода ко времени возникновения регулятивных правоотношений.

Считается, что регулятивные уголовно-правовые отношения продолжаются постоянно, кроме случаев совершения лицом общественно опасного деяния и замены их охранительными правоотношениями. Таким образом, реализация двух видов уголовных правоотношений происходит последовательно, не перекрывая друг друга; момент окончания одних выступает временем наступления других. Границы окончания таких правоотношений определяются неоднозначно. К примеру, Н. А. Лопашенко связывает их с применением мер уголовно-правового характера либо прекращением уголовного дела. Исполнение назначенных мер остается за рамками предмета уголовного права, поскольку составляет предмет уголовно-исполнительного права^140.

Весьма предсказуемо четкое разграничение и содержания обозначенных правоотношений. Происходит некое дублирование уголовно-правовых понятий. Наиболее ярким подтверждением этого является понимание уголовной ответственности. Сторонниками данного подхода выделяются два аспекта уголовной ответственности: перспективный и ретроспективный; добровольное следование социально-полезному поведению и реализация этого поведения с опорой на принудительный аппарат государства.

Регулятивные правоотношения связываются с позитивной (перспективной, проспективной) уголовной ответственностью. Позитивный аспект предполагает ответственность, лежащую в основе правомерного поведения и выражающуюся в осознании индивидом своей обязанности не совершать запрещенного законом деяния. Ответственность понимается широко, как фактическое соблюдение лицом требований и предписаний правовых норм, основанное на его собственной воле и реализующееся в рамках регулятивных уголовно-правовых отношений^141.

Так, С. А. Велиев считает, что в области борьбы с преступностью позитивная ответственность «выражается в принимаемой личностью на себя обязанности активно участвовать в тех или иных формах в охране и укреплении правопорядка»142.

На взгляд Ю. В. Грачевой, как и любая другая предписывающая норма права, диспозиция уголовно-правовой нормы содержит модель правомерного поведения. Такая регламентация, по автору, связана с удержанием лица от совершения преступления и определением его поведения в состоянии необходимой обороны, крайней необходимости и других обстоятельств, исключающих преступность деяния^143.

Формой выражения ретроспективной уголовной ответственности являются охранительные правоотношения. Последние предполагают реализацию социально-полезного поведения с опорой на принудительный аппарат государства, где ответственность представляет собой негативное правовое последствие уже выразившегося вовне общественно опасного деяния (традиционное понимание)144.

В рамках данной теории неоднородное содержание часто приобретает и понятие уголовно-правового воздействия. Регулятивные отношения связываются с предупредительным действием уголовно-правовых норм, удержанием лица от совершения преступления. Фактически на этом уровне части понятий уголовно-правового воздействия и уголовной ответственности (позитивный аспект) полностью совпадают. Можно говорить, что одно явление имеет три терминологических обозначения: действие норм права, уголовная ответственность и уголовно-правовое воздействие.

Концепция двусоставного предмета уголовного права и перспективной уголовной ответственности поддерживается отнюдь не всеми криминалистами и довольно часто подвергается справедливой и аргументированной критике^145.

Во-первых, исключительность каждой отрасли права заключается в специфике предмета правового регулирования. Рассматриваемая точка зрения ставит под сомнение своеобразие уголовно-правового регулирования и размывает границы большинства отраслей права.

Критерий выявления предмета воздействия является более чем неопределенным. Возникает резонный вопрос: как установить характер «особой значимости» урегулированных уголовным правом общественных отношений? Не вызывает сомнений итоговая неоднородность предполагаемой совокупности. Структура Особенной части УК РФ свидетельствует, что «наиболее важные общественные отношения» принадлежат к административной, гражданской, семейной, экологической, трудовой и проч. сферам общественной жизни.

Н. И. Пикуров называет характер межотраслевых связей такого рода горизонтальными. Он пишет: «Соединяясь в динамичные системы с нормами практически всех отраслей права, оно (уголовное право), с одной стороны, имплантирует их предписания в свою ткань для детализации признаков общественно опасных деяний, определения границ между преступным и непреступным, с другой – и само передает им часть своей юридической силы, присутствуя в качестве потенциальной угрозы применения уголовного наказания»146.

Анализируя приведенное высказывание, можно засвидетельствовать не столько описание взаимосвязи правовых отраслей, сколько единство их предмета и законодательной базы. Происходит смещение внимания с собственно уголовно-правовых проблем борьбы с общественно опасным поведением на неперспективное и поверхностное описание в уголовном праве множества различных общественных отношений. Обозначенные обстоятельства очерчивают ряд доктринальных негативных последствий данной теории, образующих весьма непредсказуемые практические сложности. При опоре на данную доктрину на практике могут возникнуть проблемы с установлением приоритетности действия коллизионных норм и с определением природы уголовно-правовых норм с бланкетной диспозицией.

Сам автор, затрудняясь провести разграничение предмета «отраслей горизонтальной связи», отмечает, что они еще находятся в стадии формирования^147. Однако усмотреть взаимодействия такого рода можно, начиная с генезиса уголовного права. Процесс формирования отраслей носит непрерывный характер и связан с развитием общественных отношений. Уголовное законодательство не только социально-, но и правообусловлено. Лишь сложившееся понимание о должном, урегулированность общественных отношений какими-либо социальными нормами (в частности, правовыми) могут инициировать установление уголовно-правового запрета. Круг преступных деяний определяется с учетом уже сложившихся отраслевых особенностей, где задача уголовного права состоит в четком формулировании преступного.

Во-вторых, производится подмена и смешение различных способов правового регулирования, а именно запрета и обязанности. Имеет место придание содержанию уголовно-правовой нормы двойственного значения. Диспозиция воспринимается не только в качестве описания противоправного деяния, но и деяния со знаком «плюс». Однако запрещающие нормы закрепляют лишь негативную модель поведения субъекта, связанную с нарушением правового запрета.

По справедливому замечанию В. К. Дуюнова, «нормы уголовного права, устанавливающие санкции за совершение различных преступлений, запрещают совершать указанные в законе деяния, но не «обязывают не совершать» их»148. Запрещающие уголовно-правовые нормы определяют конкретные признаки деяния, порождающие особые отношения, связанные с наказанием виновного или применением в отношении лица, совершившего общественно опасное деяние, иных мер воздействия.

В-третьих, уголовно-правовая норма не устанавливает «необходимость (обязанность) осознанного и добровольного выполнения правовых предписаний субъектами правоотношений»149 и ее вступление в силу тем более не приводит к возникновению этих самых отношений. Правоотношение должно быть инициировано как минимум двумя его субъектами, сознающими факт его возникновения, свои права, обязанности и роль в реализации этого отношения. Признав обратное, мы должны были бы отметить, что всякий раз с принятием новой нормы закона, регулирующей ту или иную сферу общественной жизни, каждый вступает в новое правоотношение с государством и обязуется соблюдать эту норму независимо от того, известно о ее существовании или же нет.

Теория позитивной уголовной ответственности, позиционирующая активное поведение индивида и его правовую сознательность, в итоге имеет обратное действие. Определяя момент возникновения регулятивных уголовно-правовых отношений как время вступления закона в силу, криминалисты неосознанно отвергают свободу воли субъекта и исключают его право на вступление в правоотношения (уклонение от них).

Как обоснованно полагает Б. В. Яцеленко, лишь социальный конфликт, имеющий внешнее проявление, может приобретать форму правового отношения. Внутренний конфликт, называемый автором «социальным конфликтом в форме различия и несоответствия», не материализуется вовне в виде поведенческого акта и, как следствие, не порождает уголовных правоотношений^150.

В-четвертых, сторонники данной концепции необоснованно преувеличивают значение правового регулирования, когда нормальное, правомерное поведение граждан рассматривается исключительно как результат воздействия механизмов права. Воздержание от общественно опасных деяний оценивается как результат устрашающего влияния уголовно-правовой нормы и выработанной на основе этого привычкой позитивного поведения. Однако такое поведение является общепринятым в цивилизованном обществе, соответствует внутренним убеждениям большинства его членов и не идет в разрез с их личной совестью^151.

По справедливому замечанию А.А. Ашина и Е.В. Лошенковой, «задача социальной ответственности – обеспечение должного, а не «сверхдолжного» поведения, необходимого минимума, а не желательного максимума. Более того, деяния, в которых общество заинтересовано, которые становятся насущной и осуществимой потребностью, превращаются в норму, даже если раньше относились к разряду “подвигов”»152.

В-пятых, обращает на себя внимание некорректность сложившейся в рамках теории двухсоставного предмета терминологии. Весьма спорно называть уголовно-правовые отношения, вызванные общественно опасным деянием, охранительными, поскольку они не в силах сохранить уже нарушенные общественные связи, предотвратить угрозу или наступление общественно опасного вреда и проч. негативные последствия. Отсюда логичнее обратное употребление терминов: уголовно-правовые отношения, реализующие позитивную ответственность, справедливее именовать охранительными, а правоотношения по применению мер уголовно-правового характера – регулятивными.

В-шестых, критикуемая концепция создает запутанность и без того многоаспектных уголовно-правовых проблем, повышает «уровень идеологической насыщенности»153 рассматриваемых понятий и вносит в юридическую доктрину категории не правового порядка.

«Позитивная ответственность – это главным образом ответственность моральная. Ее можно определить и как ответственность перед самим собой. Во многом она выступает предметом исследования психологии. Хотя своим возникновением позитивная ответственность обязана обществу, как социальную ее рассматривают лишь постольку, поскольку она проявляется в социально значимых действиях»154.

Анализ позитивного аспекта приводит к дублированию базовых уголовно-правовых понятий. Отождествляется воспитательное влияние (действие) уголовного закона, с одной стороны, и уголовная ответственность либо уголовно-правовое воздействие – с другой. Производится попытка ограничить общими рамками правовые феномены, в корне отличающиеся друг от друга, и дать им единое наименование. В конечном итоге это может отрицательно сказаться не только на доктрине уголовного права, но и на правоприменительной практике.

Исходя из вышеизложенного, теория, разделяющая предмет уголовно-правового регулирования на два блока общественных отношений, представляется неубедительной.

Крайней степенью выражения соотношения предмета уголовного права и правоотношений выступают концепции их множественности. Практически каждый способ правового влияния соотносится со специальным правовым отношением. Ю. Г. Ткаченко полагает, что понятие правового отношения как отражения социальной связи в норме права в отличие от последней является индивидуальной моделью поведения, раскрывающей индивидуальную возможность (субъективное право) или индивидуальную необходимость поведения (юридическая обязанность). Значение такой модели состоит в оценочной деятельности юристов, решающих вопрос о правомерности действий сторон в фактическом отношении^155. Отсюда следует вывод, что реальность общего понятия отраслевого правового отношения сомнительна, имеет место множество различных по содержанию уголовно-правовых отношений – моделей.

Сторонником таких взглядов в уголовно-правовой теории выступает, к примеру, С. Боронбеков. Он выделяет охранительные, предупредительные, принудительные и регулятивные уголовно-правовые отношения. Реализация правоотношений может совпадать во времени либо сменять друг друга. По автору, охранительные уголовно-правовые отношения включают правоотношения предупредительные и принудительные. Предупредительные уголовно-правовые отношения берут свое начало с вступления уголовного закона в силу и продолжают существовать до утраты таковой. Границы принудительных правоотношений определены С. Боронбековым не столь однозначно. Автор пишет, что принудительные уголовно-правовые отношения возникают при привлечении лица к уголовной ответственности и оканчиваются вступлением в силу вынесенного судом обвинительного приговора^156.

Принимая во внимание обстоятельства, с которыми криминалисты связывают возникновение уголовной ответственности, можно отметить неоднозначность предложенной формулировки. При этом сам С. Боронбеков не уточняет личного мнения по вопросу о моменте возникновения уголовной ответственности. Неясными остаются также границы и оригинальное содержание охранительных правоотношений. Во взглядах автора можно усмотреть лишь интеграционное значение данной категории.

В рассматриваемой классификации обособленное положение занимают регулятивные правоотношения. С. Боронбеков не отмечает пределов их реализации, определяя лишь содержание, связанное с предоставлением гражданам права на противодействие общественно опасному поведению^157. Заметим, что данный критерий не позволяет признать исключительность и целесообразность выделения последнего вида правоотношений.

Таким образом, в работе С. Боронбекова наблюдается четкое противопоставление лишь двух способов уголовно-правового воздействия (предупреждения и принуждения) и соответствующих им двух видов правоотношений (предупредительных и принудительных).

Весьма оригинальная концепция множественности предмета уголовно-правового регулирования предлагается В. В. Мальцевым. Он полагает, что предмет уголовного права шире, чем понятие уголовно-правовых отношений.

Первый, на взгляд автора, составляют:

– общественные отношения базисного характера, так называемый предмет уголовно-правовой охраны;

– наиболее опасные формы антисоциального поведения людей;

– уголовное законодательство;

– регулятивные и охранительные отношения;

– отношения ответственности;

– отдельные формы необщественно опасного (правомерного) поведения;

– принудительные меры медицинского характера в отношении невменяемых^158.

По В. В. Мальцеву, уголовная ответственность является особым видом правоотношений. Отношение ответственности определяется как «возникающая на основе совершенного преступления связь между государством и лицом, его совершившим, по поводу применения к виновному меры уголовной ответственности»159.

Предложенная концепция вызывает ряд вопросов.

Допущено дублирование предмета правового регулирования за счет объединения базисных общественных отношений (фактическое содержание) и возникающих на их основе правоотношений (правовая форма). Так, по В. В. Мальцеву отношения уголовно-правовой охраны «обусловлены социально-экономическими причинами и потому не зависят от уголовного права», регулятивные и охранительные отношения имеют служебное, подчиненное значение и возникают на основе уголовного законодательства для наиболее эффективной охраны базисных общественных отношений^160.

Представляется, что включать правоотношения в предмет уголовно-правового регулирования является не совсем корректным, в то время как замечание, что базисные отношения от уголовного права не зависят, позволяет исключить их из предмета регулирования уголовного права.

Можно заметить, что не поддерживаемый автором позитивный аспект ответственности заменяется регулятивным и охранительным уголовными правоотношениями, носящими тот же «перспективный характер». По автору, регулятивные и охранительные уголовно-правовые отношения возникают со дня вступления в силу уголовного закона. Они устремлены в будущее, поскольку «их основное предназначение состоит в том, чтобы направлять поступки людей в сторону общественно полезного либо нейтрального поведения, не допустить совершения ими преступлений»161.

Рассмотрение предлагаемой конструкции предмета говорит о том, что ряд правовых явлений выходит за рамки реализации правоотношений. С одной стороны, некорректным представляется признавать предметом уголовно-правового регулирования само уголовное законодательство, противоправную деятельность и причиняющую вред правомерную деятельность субъектов. С другой стороны, представляется, что явления, имеющие институциональное правовое содержание, каковыми являются принудительные меры медицинского характера, действуют только в рамках каких-либо правовых отношений.

Исходя из разнохарактерного содержания элементов предмета, думается, что теория В. В. Мальцева раскрывает скорее предмет науки, а не предмет уголовно-правового регулирования. Однако и такое уточнение не снимает всех отмеченных противоречий.

Теории множественности уголовно-правовых отношений и предмета регулирования нивелируют синтезирующее, прикладное значение правоотношений, снижают возможности разграничения уголовно-правовых явлений и отраслей права в целом. Понятие правового отношения является более объемным, нежели понимание отдельных средств (способов) регулирования. Правовое отношение выступает не только (и не столько) правоприменительной формулой для разрешения конкретных ситуаций, но и научным методом познания.

Классическая теория предмета уголовного права и уголовно-правовых отношений связана с пониманием общественных отношений, порождаемых совершением преступления (общественно опасного деяния)162. На взгляд ее представителей, уголовно-правовое отношение представляет собой вытекающее из факта совершения преступления и регулируемое нормами уголовного права общественное отношение между лицом, совершившим преступление, и государством, направленное на реализацию взаимных прав и обязанностей этих субъектов^163.

Авторы, придерживающиеся данной точки зрения, вполне справедливо полагают, что уголовное право не устанавливает субъективных прав и обязанностей субъектов имущественных, трудовых и иных видов отношений. Последние не регулируются, а охраняются и обеспечиваются уголовно-правовыми нормами.

Классическая теория весьма часто подвергается критике за отрицание самостоятельного предмета уголовно-правового регулирования и сведение структуры уголовно-правовой нормы к ее санкции^164. Основание для подобных замечаний нередко предоставляется самими сторонниками данной теории.

К примеру, Г. П. Новоселов, подвергая критике расширительное толкование предмета уголовно-правового регулирования, предлагает крайнюю позицию полного отрицания охранительной функции уголовно-правовых норм. На его взгляд, запрет формулируется не уголовно-правовой нормой, а нормами иных специальных отраслей права. Охрана не функция, а цель уголовно-правового регулирования, последнее только направлено на охрану определенного рода ценностей, но само по себе ею не является. В свою очередь, охрана предполагает регулирование, но признаваться им не может, заключает автор^165.

Приведенные рассуждения представляются излишне категоричными и не вполне обоснованными. Цели и задачи уголовно-правового регулирования сформулированы ст. 2 УК РФ, которая весьма четко относит к ним и установление перечня опасных для личности, общества или государства преступных деяний.

Слово «регулирование» является отглагольным существительным латинского происхождения (лат. regulare – «приводить в порядок»). В русском языке глагол имеет ряд значений: упорядочивать, налаживать; направлять развитие, движение чего-нибудь с целью привести в порядок, в систему; приводить механизмы в состояние, обеспечивающее их нормальную и правильную работу^166. В свою очередь, слово «охранять» толкуется как оберегать, относиться бережно; стеречь, следить за сохранностью^167.

Отсюда содержание терминов «уголовно-правовое регулирование» и «уголовно-правовая охрана» следует признать различными. Первый предполагает изменение объекта (предмета) регулирования, второй означает статичность и неизменность, исключая осуществление каких-либо действий с самим объектом охраны. Следовательно, охрана объекта не допускает осуществления его регулирования. Однако регулирование одного объекта может выступать охранным мероприятием в отношении иного объекта.

Поддержка более узкой трактовки предмета уголовно-правового регулирования не означает отрицания регулятивной функции уголовного права как таковой. По справедливому замечанию Д. Е. Петрова, «регулятивная функция права – главная функция, определяющая смысл его существования как особой нормативной системы, с ней связана необходимость в самом праве как особом социальном явлении»168.

Весьма интересными представляются теории уголовно-правовых отношений Б. В. Яцеленко и А. В. Сумачева. На первый взгляд авторы выступают в поддержку множественного предмета уголовно-правового регулирования и разграничивают функциональность правоотношений. Однако рассмотрение выделяемых ими групп позволяет заключить, что имеет место классификация единого однородного общественного отношения, родственного по фактическому составу, совпадающего по временным пределам и близкого по содержанию и субъектам.

Различия урегулированных уголовно-правовых отношений в структуре и содержании обусловлены спецификой инициирующего их юридического факта.

Так, по Б. В. Яцеленко, имеют место три группы относительно самостоятельных правоотношений:

– охранительные уголовно-правовые отношения, возникающие в результате совершения преступления;

– регулятивные уголовно-правовые отношения, возникающие в связи с причинением вреда при реализации права на необходимую оборону, крайнюю необходимость, задержание лица, совершившего преступление, поскольку для констатации правомерности такого поведения требуется время;

– регулятивные уголовно-правовые отношения, возникающие из совершения общественно опасного деяния невменяемым^169.

А. В. Сумачев в свою очередь полагает, что действие уголовного закона конкретный гражданин испытывает на себе, лишь попадая непосредственно в сферу уголовно-правового регулирования в связи с причинением уголовно значимого вреда либо претерпев последствия уголовно значимой деятельности вредопричинителя. В качестве юридических фактов, влекущих возникновение уголовных правоотношений, автор называет преступление, общественно опасное деяние невменяемого, невиновное причинение вреда (случай), деяние, совершенное в состоянии необходимой обороны, крайней необходимости, при задержании лица, совершившего преступление, и проч.170

Пожалуй, единственным «упреком» к создателям данных моделей может служить деление правоотношений по функциональной роли (регулятивные и охранительные), а также игнорирование общего, родового понятия уголовного правоотношения и преимущественное видовое исследование явления. При этом как индуктивный, так и дедуктивный метод познания предполагают проведение двухуровнего анализа.

Основываясь на вышеизложенном, можно заключить следующее.

Классификация правоотношений по преобладающей функциональной роли не может быть принята даже с высокой степенью условности, о чем пишут многие авторы. Наиболее обоснованно рассматривать правовую форму общественных отношений, вызванных совершением общественно опасного деяния, имеющего уголовно-правовое значение, как единое регулятивно-охранительное уголовное правоотношение.

Уголовно-правовые отношения призваны в первую очередь упорядочивать (регулировать) общественные отношения, возникающие в связи с решением вопроса о наличии (отсутствии) необходимости применения правоограничений в отношении лица, причинившего уголовно значимый вред либо создавшего угрозу его причинения. К примеру, А. В. Сумачев поясняет процесс регулирования уголовно-правовых отношений, возникших вследствие реализации права на необходимую оборону или действий в условиях крайней необходимости, решением вопросов относительно реакции государства на общественно полезную деятельность вредопричинителя, возможностей нейтрализации последствий таковой и удовлетворения интересов пострадавших^171.

В то же время охранительная функция уголовного права подчеркивает производность уголовно-правовых норм, их особую социальную значимость, отражая отраслевые связи в системе права. По справедливому замечанию А. И. Рарога, «взаимодействие уголовного и других отраслей российского законодательства осуществляется прежде всего посредством постановки под защиту уголовного закона общественных отношений, регулируемых законами иной отраслевой принадлежности… а также путем использования бланкетных диспозиций»172.

Возникая по поводу защиты нарушенного правопорядка, прав и свобод человека, законных интересов общества и государства, каждым конкретным фактом своей реализации уголовные правоотношения оказывают превентивное воздействие на неустойчивых граждан, склонных к демонстрированию асоциального поведения, и свидетельствуют о неотвратимости уголовно-правового воздействия. Реализованные в рамках таких правоотношений меры предупреждают совершение противоправных действий со стороны лица, уже вступившего в конфликт с обществом, ограничивая его физические возможности по продолжению противоправной деятельности.

Предупредительная функция уголовно-правовых отношений выражается также и в реализации правоустанавливающих норм, побуждающих лицо активно противодействовать преступлению и преступнику (необходимая оборона, крайняя необходимость), а также отказаться от доведения до конца начатого преступления или восстановить нарушенные блага^173.

Юридическим фактом, инициирующим возникновение уголовных правоотношений, выступает совершение общественно опасного деяния, обладающего признаками преступления либо не являющегося таковым. В зависимости от особенностей фактического основания правоотношения реализуют уголовно-правовое воздействие, производят освобождение или устанавливают исключение такового.

Признав моментом возникновения уголовно-правового отношения юридический факт, возникший после совершения общественно опасного деяния, за рамками такого отношения будет оставлена реализация ряда институтов уголовного права. Представляется, что институт, не образующий части содержания специального правоотношения, не является предметом уголовно-правового регулирования и должен быть исключен из уголовного закона. Чем удаленнее юридический факт, связываемый с началом уголовного правоотношения, тем большее количество институтов «теряет» свою уголовно-правовую природу.

При этом в рамках действия уголовно-правовых отношений следует рассматривать и процесс реализации уголовно-правовых мер. Иначе приходится констатировать отсутствие уголовно-правовой природы институтов, имеющих свою действенность на стадии исполнения приговора (ст. 79, 80, 81, 93, 102 УК РФ).

Следовательно, временными рамками существования уголовно-правовых отношений целесообразно считать период с момента совершения общественно опасного посягательства на охраняемые законом права, свободы и интересы^174 вплоть до полной реализации сторонами взаимных прав и обязанностей, инициированных таким деянием.

Более сложное понимание юридического факта, выступающего основанием возникновения уголовно-правового отношения, определяет и разнообразие содержания установленной правовой связи. Не вызывает сомнений тот факт, что по объему уголовно-правовое отношение включает в себя как содержание уголовной ответственности, так и содержание уголовно-правового воздействия.

В свою очередь сущностные определения уголовно-правового воздействия и уголовной ответственности позволяют заключить, что границы реализации данных явлений в рамках уголовного правоотношения не являются тождественными.

Рассматривая уголовную ответственность в качестве сложного последствия преступления, сущность которого состоит в обязанности лица подвергнуться государственному принуждению, можно отметить, что момент возникновения такой обязанности совпадает с совершением преступления. По справедливому замечанию А. И. Рарога, «неразрывная связь уголовной ответственности и уголовно-правового отношения проявляется в том, что они порождаются одним и тем же юридическим фактом (совершением преступления), возникают в одно и то же время (с момента совершения преступления) и прекращаются одновременно (с момента полной реализации уголовной ответственности или с момента освобождения виновного от уголовной ответственности)»175.

Уголовно-правовое воздействие предполагает осуществление основанных на уголовном законе действий уполномоченных на то государственных органов по применению государственного принуждения в отношении лица, совершившего общественно опасное деяние, в целях охраны прав и свобод личности, а также законных интересов общества и государства. Осуществление такого воздействия допустимо лишь после вступления приговора суда в законную силу. Указанный правоприменительный акт является юридическим основанием уголовно-правовых ограничений в отношении конкретного лица. Факт принятия уголовно-правовой нормы содержит лишь абстрактную возможность (право и обязанность) органов власти на ответные действия к правонарушителю. В последнем случае речь может идти лишь о предупредительной силе действия уголовного закона, но не об уголовно-правовом воздействии как явлении, имеющем институциональное содержание, способное реализоваться исключительно в рамках правоотношений.

Окончание данного явления определяется совокупной продолжительностью правовых ограничений (лишений), накладываемых на лицо, совершившее общественно опасное деяние. В случае применения наказания и условного осуждения границы воздействия законодательно установлены достаточно четко и связываются с моментом погашения или снятия судимости.

При назначении принудительных мер воспитательного воздействия срок правоограничений определяется исходя из двух критериев – тяжести совершенного преступления и возраста лица, его совершившего (ч. 3 ст. 90, ч. 2 ст. 92 УК РФ). В этом проявляется специфика таких мер.

Продолжительность правоограничений несовершеннолетнего при помещении его в специальное учебно-воспитательное учреждение закрытого типа установлена лишь как максимальные временные пределы – три года, если в течение этого времени лицо не достигло восемнадцатилетнего возраста.

В случае принудительных мер медицинского характера окончание ограничений имеет неопределенное значение, поскольку зависит от установленной судом объективной необходимости продолжения принудительного лечения (ч. 3 ст. 102 УК РФ).

Максимальных границ принудительные меры медицинского характера вовсе не имеют. П. Колмаков пишет, что «сроки применения принудительных мер медицинского характера не указываются. Принудительное лечение как особая мера социальной защиты продлевается, изменяется и прекращается лишь по выздоровлении или изменении психического состояния больного, устраняющего его общественную опасность или изменяющего степень этой опасности»176.

Продолжительность такого воздействия объективно не может быть определена как законодателем в правовой норме, так и правоприменителем в судебном решении. В связи с этим регламентируется особый порядок продления, изменения и прекращения принудительного лечения.

Думается, что реализация уголовно-правового воздействия по всем из его форм допустима лишь в пределах сроков исковой давности (ст. 78, 83 УК РФ). Отсюда при наличии медицинских показаний продолжение лечения свыше сроков исковой давности должно осуществляться в общем порядке.

Исследование временных рамок уголовно-правового воздействия имеет не только научный, но и прикладной аспект. Анализ вопросов о моментах начала и окончания реализации меры воздействия в комплексном сочетании позволяет устранить коллизионность уголовно-правовых норм и выявить пробелы в законодательном материале.

В большей части такие проблемы могут возникнуть при сочетании наказания и иных мер уголовно-правового характера, поскольку иная мера носит, как правило, дополняющее, несамостоятельное значение и ее исполнение вне наказания может быть недостаточно проработанным.

К примеру, М. Н. Голоднюк обращает внимание на неурегулированность порядка продолжения амбулаторного принудительного наблюдения и лечения у психиатра в случае окончания исполнения наказания^177. Л. В. Иногамова-Хегай ставит вопрос о конкуренции уголовно-правовых норм о погашении судимости при замене наказания и условно-досрочном освобождении от него^178. К. Михайлов отмечает, что законодателем не установлен предельный срок осуществления контроля в отношении условно-досрочного освобождения от отбывания пожизненного лишения свободы^179.

Таким образом, проблема временных границ реализации уголовно-правовых явлений раскрывает соотношение ключевых понятий, отмечая их взаимопроникновение и полярность. Одной из причин дискуссионности данного вопроса выступает неоднозначное понимание предмета уголовно-правового регулирования и смешение материальных и процессуальных правоотношений.

Как материально-правовые явления, уголовно-правовое воздействие и уголовную ответственность необходимо рассматривать лишь в рамках уголовно-правовых отношений.

Понятие правового отношения является более объемным, нежели понимание отдельных средств (способов) регулирования. Правовое отношение выступает не только (и не столько) правоприменительной формулой для разрешения конкретных ситуаций, но и научным методом познания.

Под уголовно-правовым отношением следует понимать регулятивно-охранительное правовое отношение, возникающее в момент совершения общественно опасного деяния в связи с установлением необходимости реализации уголовно-правового воздействия, освобождением или исключением такового, и оканчивающееся полной реализацией взаимных прав и обязанностей сторон.

Сущностные определения уголовно-правового воздействия и уголовной ответственности позволяют заключить, что границы реализации данных явлений в рамках уголовного правоотношения не являются тождественными. Рассматривая уголовную ответственность в качестве сложного последствия преступления, сущность которого состоит в обязанности лица подвергнуться государственному принуждению, можно отметить, что временные рамки уголовной ответственности полностью совпадают с продолжительностью реализации уголовного правоотношения.

Моментом возникновения уголовно-правового воздействия как правоограничивающей государственной деятельности справедливо считать постановление судебного решения. Окончание данного явления определяется совокупной продолжительностью правовых ограничений (лишений), накладываемых на лицо, совершившее общественно опасное деяние, аналогично времени прекращения уголовного правоотношения и соответствует полной реализации взаимных прав и обязанностей сторон.

Комплексный анализ вопросов о временных границах реализации уголовно-правового воздействия позволяет устранить коллизионность и выявить пробелы в законодательном регулировании исполнения сопутствующей или дополнительной меры по окончании основной.

Глава II

ОБЪЕКТ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ: ПОНЯТИЕ, ИСТОРИЧЕСКИЕ КОРНИ

§ 1. ТЕОРИИ ОБЪЕКТА УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Развитие юридической науки, совершенствование уголовного и уголовно-исполнительного законодательств стимулируют применение новых подходов к анализу мер уголовно-правового характера, раскрывающих иные стороны названных социально-правовых явлений. Основываясь на том, что уголовно-правовое воздействие представляет собой целенаправленную активную деятельность государства, заключающуюся в принуждающем влиянии, применяемом к лицу, совершившему общественно опасное деяние, следует предположить, что определенный познавательный потенциал заложен в характеристике структуры такой деятельности. В данном случае – изучении объекта, т. е. направленности и механизма ее реализации.

На первый взгляд может показаться неприемлемым использование категории «объект» к институтам ответственности и наказания. На протяжении длительного времени в уголовном праве этот термин ассоциируется с преступлением и рассматривается как один из элементов его состава. Этим объясняется наличие критических замечаний о нецелесообразности подобного нововведения, якобы дублирующего положения теории и не обладающего самостоятельной практической значимостью^180.

Такие высказывания представляются необоснованными, поскольку указанный термин в данном случае наполняется новым содержанием, отличным от представлений об объекте преступления, традиционно понимаемом как совокупность охраняемых уголовным законом общественных отношений, которым противоправное деяние причиняет вред либо создает угрозу причинения такого вреда^181.

Кроме того, «объект» не является не только узко уголовно-правовой, но даже и специально-юридической категорией. Юридическая наука выступает одной из многих отраслей знаний, заимствующих концепции, разработанные в рамках философии, а именно общей теории познания. Следовательно, безосновательно говорить о том, что данный термин может применяться лишь относительно элементного состава преступления.

Отсутствие в отечественной уголовно-правовой доктрине комплексного исследования объекта уголовно-правового воздействия и отдельных его составляющих свидетельствует скорее о ее пробельности, чем о бесполезных попытках продублировать уже имеющиеся концепции.

Овладение философскими категориями, фиксирующими главные закономерности бытия и мышления, – важнейшее условие дальнейшего развития юриспруденции, ее методологической вооруженности и эффективности^182. Более того, как справедливо отмечает И. С. Сыч, «использование устоявшихся понятий имеет для науки первостепенное значение, так как этим обеспечивается единство терминологии, являющейся специфическим языком теоретического мышления»183.

Объект выступает одной из фундаментальных философских категорий. В гносеологии под ним понимают то, на что направлена познавательная субъектная активность. Он не отождествляет в себе всю объективную реальность, а определяется как часть последней, которая вступила во взаимодействие с субъектом. Следовательно, объект и субъект являются парными категориями: выделение одной необходимо предполагает вторую, раздельное их существование исключается. Так, любая субъектная деятельность целесообразна и имеет объект приложения своих сил. В свою очередь наличие объекта возможно только при помощи форм практической и познавательной активности, выработанных обществом и отражающих свойства бытия^184.

Выделяют объекты сенсибельные, доступные чувственному познанию, и интеллигибельные, умопостигаемые в условиях невозможности восприятия с помощью чувств^185. Речь идет о различии материального и идеального. Признание идеальных явлений объектами гносеологической и праксеологической деятельности вызывает в философской науке массу вопросов относительно источника их создания, автономности, природы (отношение, идеальное качество, умственное или эмоциональное состояния), способа существования и проч. Они не поддаются опытному исследованию по причине невозможности или бессилия такого опыта. В условиях отсутствия чувственного опыта знание об объекте может иметь только априорный характер. При бессилии такого опыта – как априорный, так и апостериорный, поскольку определенный опыт имеется, однако его результаты противоречивы и не являются достаточными для серьезных выводов^186.

Представляется, что специфика социальной деятельности заключается в значительно более частой, в сравнении с иными ее видами, объективации нематериальных социокультурных явлений. Таким идеальным объектом выступает и право. Однако необоснованно сводить его к эмпирическим официально-властным установлениям нормативного характера^187. Подразумевается не материальная форма воплощения содержания норм – законодательный акт, а нормирующая идеальная ценность, определяющая должное и возможное в обществе.

Достаточно близко к смысловому контексту «объекта» стоит термин «предмет». От лат. objicio – «бросаю вперед», «противопоставляю», а позднелат. objektum означает «предмет», отсюда понятие предмета часто употребляется в менее строгом смысле, отождествляемом с объектом или вещью. В гносеологическом плане их противопоставление также является относительным. «Предмет» рассматривается как аспект, сторона объекта, находящаяся в области интересов конкретного исследования; то, что выделено из объекта в процессе его преобразования при выполнении внутреннего и внешнего действия^188. Иными словами, предмет представляет собой составную часть объекта, непосредственно вступившую во взаимодействие с субъектом и изменяющуюся под влиянием его активной целенаправленной деятельности.

В русском языке термины «объект» и «предмет» толкуются соответственно их философскому значению либо предмет сводится к материальной вещи вне гносеологической связи^189.

Взаимодействие объекта (предмета) и субъекта в философии принято рассматривать через субъект-объектные отношения. Их содержание, исходя из широкого спектра форм и видов деятельности, может быть весьма разнообразным, в то же время каждой из сторон неизменно присуще свойство относительной самостоятельности.

Применительно к субъекту таковым выступает активная или пассивная деятельность, определяющая объект или определяемая объектом^190. Следует подчеркнуть, что действием принято считать не только специально предпринимаемые для достижения цели усилия, но и простое «невмешательство или терпеливое приятие»191.

В качестве свойств объекта, напротив, часто указывается отсутствие сущностной константы и производность от спроецированных на него онтологических, гносеологических или праксеологических характеристик субъекта^192. Однако подчиненное положение объекта представляется некоторым преувеличением. Он также оказывает специфическое влияние, хотя и несоизмеримое по интенсивности.

По обоснованному замечанию В. М. Петрова, объект, во-первых, отражает активность субъекта, будучи оживотворен деятельностью; во-вторых, распредмечиваясь, воздействует посредством собственной структуры, формируя способ деятельной активности^193. Иными словами, по особенным чертам и содержанию деятельности можно определить ее объект, в то время как характер последнего позволяет смоделировать средства адекватного целенаправленного воздействия.

Отсюда неоспоримыми чертами любой деятельности выступают ее изменчивый характер, а также отсутствие постоянно заданных объектов и субъектов^194. Любая деятельность динамична и социально обусловлена. Закономерности развития общества, материальные и культурные составляющие выступают главными факторами практической и познавательной активности. «Единство субъективного и объективного в деятельности – диалектическое, исторически развивающееся противоречивое единство, которое обязательно предполагает изменение самой деятельности, ее субъекта и объекта»195.

По утверждению Р. Ю. Соколова, результатом любой деятельности выступает преобразование – такое изменение объекта, которое вместе с внешним обликом затрагивает и изменяет внутренний образ (сущность) явления^196. Признав справедливость этого, необходимо было бы отметить, что научное (культурное, социальное и проч.) развитие носит преимущественно революционный, скачкообразный характер. Исторический опыт свидетельствует об обратном. Доминирующее положение занимает эволюционный, поступательный процесс. Отсюда не многое по данному критерию можно было бы отнести к деятельности как таковой.

Само слово «преобразование» толкуется в русском языке как крупное изменение, перемена. Глагол «преобразовать» имеет два значения: либо изменение к лучшему; либо превращение из одного вида в другой, из одной формы в другую^197. Вид и форма свидетельствуют об изменении внешнего воплощения – содержания объекта, но не его сущности. Таким образом, наиболее обоснованно под деятельным преобразованием бытия понимать процесс поступательного изменения.

Иная ситуация складывается в случае «превращения», при котором исходный и конечный объекты оказываются недостаточно тождественными, чтобы их рассматривать как одно и то же, либо они настолько нетождественны, что представляют различные вещи^198.

Корреляцию понятий «преобразование» и «превращение» раскрывает диалектический закон перехода количественных изменений в качественные. Основываясь на нем, следует заключить, что превращение объектов может иметь место в двух случаях: во-первых, при изначальных сущностных изменениях его качественных свойств; во-вторых, при изменении содержания объекта в количестве, необходимом и достаточном для опосредованного приобретения нового качества. Таким образом, изменчивость деятельности, ее субъекта и объекта следует понимать как их переход в нетождественное (превращение), либо преимущественно в тождественное (преобразование) состояния.

В философской науке по вопросу субъект-объектной схемы сложилась проблемная ситуация. Начиная с ХХв. данная теория подвергается активной критике. С точки зрения постмодернистов, она исчерпала свой познавательный потенциал и не отвечает потребностям практики. По Р. Рорти, гносеологическое отношение имеет вид социального диспута: «субъект-субъект»199. Аналогичной точки зрения придерживается В. Е. Лепский^200. Ж. Делез рассматривает процесс познания как взаимодействие предмета (объекта) и целого^201. Сказанное представляется весьма спорным. Данные исследования имеют узкоспециализированный и контрастный друг другу характер. Они ограничены отражением познавательной деятельности, сводимой либо к коммуникативному, либо к предметному взаимодействию соответственно.

Однако сторонники традиционного подхода также не единогласны во мнениях. В одних случаях отмечается универсальный характер классической схемы при перспективности изучения единства и взаимосвязи категорий «объект» и «субъект»; в других указывается на необходимость ее существенного дополнения. Основу дискуссии, как правило, составляет неоднозначное понимание роли человека в познавательной (практической) деятельности.

По мнению первой группы авторов, объектом может стать все, что существует, включая собственное тело субъекта, его сознание, «Я» в целом, а также другие люди. При этом отстаивается универсальность субъект-объектной схемы. Личность предлагается считать объектом исторического процесса, общественных отношений, общения, экономической, политической, правовой и моральной деятельности^202.

Логично предположить, что основной целью любого рода активности, построенной на таких воззрениях, выступает деятельность (познание) ради деятельности, поскольку сам процесс эмоционально нейтрален, свободен от аксиологических установок и ограничений. Уместно привести высказывание одного из его сторонников – В. В. Соколова, полагающего, что наука о бытие имеет множество этико-социальных компонентов, где задача профессионального философа – прояснить, «очистить» ее предмет на путях гносеологического анализа^203. Положительная значимость таковых исследований весьма сомнительна, в то время как социальная опасность предсказуема.

Последние тенденции неклассической теории познания, как и большинства других областей современной науки, напротив, связаны с социализацией и аксиологизацией гносеологии^204. Отсюда более обоснованными представляются взгляды второй группы философов. По их справедливому утверждению, системно и аксиологически недопустимо рассматривать человека (личность) в качестве объекта какой-либо деятельности.

Ранее личностью называли не каждого, а лишь социально либо иным образом выделенного индивида, способного к творческой деятельности и приобщенного к высшим культурным ценностям. В настоящее время происходит отождествление объема терминов «личность» и «человек», а прежние взгляды признаются недемократичными^205. В истории философии накоплен колоссальный материал о ценностном значении и системной организации данных понятий.

М. Б. Хомяков отмечает, что личность не является вещью среди других вещей, она вообще не принадлежит к части объективного мира, а, напротив, стягивает в себя весь мир, наполняя его своей деятельностью. Личность не может выступать объектом действия или познания, поскольку ей нельзя обладать, она неопределима и «принципиально необъективируема». Это единственная ценность, обладающая реальным существованием, – заключает философ^206.

Наиболее образно аналогичная точка зрения высказывалась представителями русской религиозной философии. К примеру, по Н. А. Бердяеву, человек – «образ и подобие абсолютного бытия», «малая вселенная», «микрокосм», поскольку он есть сосредоточение всего состава, качеств и сил вселенной. Автор полагал, что человек не может выступать объектом научного познания и природным объектом, поскольку он представляет субъект высшего самосознания – сверхприродный субъект^207.

Изложенными обстоятельствами ряд философов обосновывают необходимость дополнения субъект-объектной схемы субъект-субъектной формой взаимодействия^208. А. А. Тихонов идет еще дальше и наряду с ними предлагает рассматривать внутрисубъектное (рефлексивное) отношение. Он подчеркивает, что в онтологическом плане все три схемы обладают качественной разнородностью, однако в гносеологическом аспекте они достаточно однородны, поскольку направлены на получение знаний и неизбежно превращают в предмет познания любую – объективную или субъективную – реальность^209.

Следует отметить, что альтернативы классической теории, раскрывающей не только гносеологические, но и иные формы взаимодействия сознания и внесубъектного бытия, на настоящий момент не создано. Представляется, что каждая из дополнительно предлагаемых форм при конкретизации содержания и направления деятельности может быть сведена к субъект-объектному типу, поскольку во всех случаях сознательной и (или) деятельной активности имеют место субъект и объект ее приложения.

«В мире сущего люди отдают себе отчет в своем отличии от других предметов и существ и вступают с ними в активное взаимодействие, исходя «из себя» как естественного спонтанного центра»210. При этом объектом (изучения, внимания и проч.) может стать что угодно, вплоть до части нашего собственного «Я». Однако в этом случае появляется внутреннее расщепление «Я – наблюдающего» от наблюдаемой части этого Я, принимающей характер объекта^211.

Личность (человек) как биосоциальный феномен в целом, носитель исключительной способности к сознательной деятельности, не может рассматриваться в качестве объекта какого-либо воздействия. «Как только мы станем относиться к ней как к средству, мы утратим ее: превратившись в объект использования, личность исчезает – и вместо этого возникает социальная роль, профессиональная квалификация, половая, национальная, партийная и прочая принадлежность»212.

Абстрагируясь от ценностного подхода в интерпретации субъект-объектных отношений, отметим следующее. Личность (человек) – «интегральное, бесконечно богатое конкретным содержанием понятие»213. Определение в качестве объекта личности в целом методологически необоснованно в силу смысловой неопределенности данного термина. Прав Т. Д. Суходуб, говоря, что «философия при всей своей апелляции к абстракциям весьма конкретная дисциплина, ибо она, как никакая другая сфера знания, дает полную панораму мира. И язык философии, как это ни парадоксально, тем более универсален, чем более индивидуален»214.

Исходя из сказанного, к основным характеристикам объекта вообще и уголовно-правового воздействия в частности можно отнести следующее:

1. Он представляет собой часть бытия (материального, идеального), на которую направлена познавательная и (или) практическая активность субъекта.

2. Личность (человек) как биосоциальный системно-организованный феномен, носитель исключительной способности к сознательной деятельности, не может рассматриваться в качестве объекта какого-либо воздействия.

3. Объект определяет содержание деятельности посредством выбора средств адекватного своей сущности и структуре влияния.

4. Конкретно заданный объект не является постоянным в силу общественно-исторических и деятельно-субъективных причин.

5. Гносеологически понятия «объект» и «предмет» соотносятся как целое и часть соответственно, где предмет есть сторона объекта, непосредственно подвергаемая преобразованию.

В современной юридической доктрине и смежных с ней науках (философии права, социологии) вопрос об объекте вызывает неподдельный интерес. В их рамках разрабатываются теории объекта права, правоотношения, ответственности, наказания. Следует отметить, что ни один из этих терминов не имеет на настоящий момент общепризнанного толкования. В силу определенного содержательного родства обозначаемых ими явлений, представляется целесообразным использовать данные концепции при изучении объекта уголовно-правового воздействия.

Например, в литературе объектом уголовного правоотношения называются общественные отношения, охраняемые законом и нарушаемые (поставленные под угрозу нарушения) совершением деяния^215; общественно опасное деяние^216, уголовная ответственность^217; наказание, а равно воспитание и перевоспитание лиц, совершивших преступление^218; фактическое поведение его участников само по себе либо направленное на удовлетворение жизненных благ^219; само благо, находящееся в распоряжении управомоченной стороны и охраняемое государством^220.

Исходя из философского обоснования, а также предлагаемой концепции сущности и содержания уголовно-правового воздействия, следует заключить, что его объектом не могут выступать ни уголовная ответственность, ни наказание. Подобные утверждения противоречат первому методологическому критерию философской категории «объект» как ее противостоянию «субъекту» и познавательно-практической активности.

Любая деятельность (а социально обусловленная тем более) не может быть направлена на саму себя, имея объектом приложения своих сил именно эти силы. Названные правовые явления (уголовное правоотношение, уголовно-правовое воздействие, ответственность и наказание), как отмечалось ранее, содержательно близки. Они соотносятся либо как часть и целое (наказание и уголовно-правовое воздействие), либо как части одного целого (уголовно-правовое воздействие и ответственность в содержании правоотношения).

Не выдерживает критики и понимание под объектом нарушенного общественно опасным деянием отношения. Во-первых, для признания восстановления отношений интегративным свойством системы уголовно-правового воздействия необходимо наличие данной способности у каждого из составляющих ее элементов. Однако из мер уголовно-правового характера реституционными возможностями обладает лишь конфискация. Согласно ст. 104^3 УК РФ при решении вопроса об изъятии имущества в первую очередь возмещается ущерб, причиненный законному владельцу^221. Во-вторых, не все общественные отношения, к примеру поставленные под охрану ст. 105–110 УК РФ, поддаются восстановлению.

Следовательно, теория объекта уголовно-правового воздействия как нарушенных общественно опасным деянием отношений не представляется обоснованной, поскольку не отвечает третьему философскому критерию объекта, по которому объект и содержание деятельности качественно обусловлены.

Несостоятельными также представляются теории объекта уголовно-правового отношения (ответственности, воздействия) – общественно опасного деяния. Последнее является фактическим основанием, порождающим возникновение и реализацию названных правовых явлений. Несмотря на то что содержание предметно-практической и познавательной уголовно-правовой деятельности во многом обуславливается деянием, причинившим уголовно значимый вред, признавать последнее их объектом необоснованно. Побуждающая причина (в связи с чем) не выступает направленностью действий (на что). Кроме того, общественно опасное деяние предшествует существованию уголовно-правовых отношений, воздействия и ответственности и уже в силу этого не может подвергаться каким-либо преобразованиям с их стороны. Пресечение правонарушения не является задачей уголовно-правовых средств.

Наиболее часто направленность реализации мер уголовно-правового характера связывается с личностью, ее волей, телом, поведением. Так, ряд авторов полагают, что объектом воздействия выступает достаточно широкий круг людей. Негативное влияние наказания, связанное с фактом осуждения, помимо виновного, опосредованно испытывают его ближайшее окружение (семья, иные родственники) и весь социум^222.

Существенным замечанием в такой формулировке выступает признание опосредованности влияния. Находясь в обществе, невозможно быть от него свободным. Большинство социальных процессов взаимосвязаны и взаимозависимы, выступая причиной и следствием друг друга. В то же время все меры принуждения носят строго личный характер, законодатель стремится максимально снизить социальный резонанс уголовно-правового воздействия. Суду предписывается избирать конкретную меру с учетом ее влияния на условия жизни семьи осужденного (ч. 3 ст. 60, ч. 3 ст. 46 УК РФ), наличия у виновного малолетних детей (п. «г» ч. 1 ст. 61, 73, 82 УК РФ), согласия родителей или иных законных представителей несовершеннолетнего (ч. 2 ст. 88 УК РФ) и проч.

По А. Э. Жалинскому, личный характер наказания лишь подтверждает теорию объекта воздействия как личности в правовом, социальном и биологическом смыслах^223. Ранее отмечалось, что личность есть системно организованное, богатое внутренним содержанием единство. Ее изучение входит в задачу множества отраслей знаний, каждая из которых выделяет свою область интересов и формулирует специфическое определение данного термина. А. Э. Жалинский же в одной фразе охватил весь комплекс наук о человеке и придал бесчисленному множеству свойств и составляющих структуры личности статус объекта наказания (уголовно-правового воздействия).

Рассматривая обозначенные им аспекты, можно заключить, что в понимании автора воздействию подвергается личность:

– как часть животного мира и вершина его эволюционного развития (homo sapiens), с присущими человеку анатомическими, генетическими, физиологическими и иными особенностями, составляющими биологический аспект^224;

– в социальном смысле как отдельно взятый человек, достигший определенного уровня психологического развития и обладающий устойчивыми психическими свойствами согласно психологии^225; являющийся продуктом индивидуального опыта и социального взаимодействия и одновременно отдельной составляющей общественной организации, характеризующейся совокупностью уникальных индивидуальных черт, общественных связей и ролевых функций с точки зрения социологии^226; как субъект социальных отношений и сознательной деятельности, свободно и ответственно определяющий свою позицию среди других посредством проявления мотивов поведения и практических действий, интересов, склонностей, мировоззрения и прочих черт, значимых для педагогики^227;

– в правовом – гражданин, наделенный правами и обязанностями, охраняемыми и гарантированными государством, и реализующий их в тех или иных урегулированных правом отношениях.

Соответственно этому широкому объекту А. Э. Жалинский подразделяет воздействие на физическое, информационное, имущественное, статусное и иные виды^228. Зададимся вопросом: действительно ли уголовное наказание и прочие меры уголовно-правового характера обладают всеми перечисленными способами влияния?

Начнем с физического воздействия. Видимо, данное утверждение автора имеет отношение более всего к лишению свободы в силу высокой степени его карательного проявления. Однако международные нормы (например, ст. 5 Всеобщей декларации прав человека, ст. 3 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод) и внутреннее законодательство (ч. 4 ст. 8 Декларации прав и свобод человека и гражданина РФ, ч. 2 ст. 21 Конституции РФ) исключают правомерность применения к осужденному физического воздействия (насилия, пыток, телесных наказаний и проч.).

Телесная целостность и неприкосновенность личности подлежат охране, в том числе и на территории исправительных учреждений (ч. 3 ст. 3, ст. 13 УИК РФ). Применение же физической силы, специальных средств и оружия в отношении осужденных является по своей сути вынужденной мерой и допускается лишь на основании закона в случаях крайней необходимости для обеспечения общественной и личной безопасности (ст. 86 УИК РФ). В возможности их применения и заключается принудительность наказания. Таким образом, понимание личности в биологическом смысле исключается из области объекта уголовно-правового воздействия.

Кроме всего прочего, А. Э. Жалинский, выделяя различные направления принудительного влияния соответственно содержанию наказания, допускает смешение оснований проводимой классификации. Указание автора на физическое принуждение обязывает упомянуть воздействие психическое, однако в данном случае этого не происходит.

Иные классификационные виды влияния (а именно информационное, имущественное, статусное) имеют под собой правовое основание и охватываются понятием статусного воздействия. Как имущественные, так и информационные ограничения представляют в первую очередь ограничение прав, гарантированных и взятых под охрану государства во всех остальных случаях. Наказанию и иным мерам уголовно-правового характера присуще комплексное разностороннее правовое воздействие, включающее юридические лишения и ограничения^229.

В результате проведенного содержательного исследования понятия «личность» можно подтвердить сделанный ранее вывод о методологической нецелесообразности теорий объекта уголовно-правового воздействия – личности (человека). Применительно к такому объекту справедливо говорить лишь о правовом аспекте личности.

Необоснованным представляется также отождествлять объект уголовно-правового воздействия с поведением лица^230 и его волей^231. Во-первых, в указанной точке зрения теряется сущность государственно-принудительного реагирования на уже совершенное общественно опасное деяние. Во-вторых, по обоснованному замечанию П. А. Сорокина, «на поведение человека влияют представления тех выгод или невыгод (каковы бы они конкретно ни были), которые он связывает с теми или иными поступками в качестве последствий этих поступков»232.

Поведение лица, несомненно, определяется и зависит от возможного либо фактического применения меры уголовно-правового характера. Однако психологическое содержание в собственном смысле присуще лишь условному осуждению, принудительным мерам воспитательного воздействия и принудительным мерам медицинского характера (в наибольшей степени).

Так, Ф. Р. Сундуров обоснованно отмечает, что при условном осуждении угроза отмены данной меры и реального применения уже назначенного наказания выступает средством психологического воздействия. «Угроза как разновидность информационного воздействия на психику условно осужденного, – пишет автор, – призвана выполнять роль побудительного мотива соблюдения им соответствующих условий и, главное, воздержания от совершения нового преступления»233.

Преобладающим при этом остается правовая природа названных мер, их правоограничительность. Следовательно, уголовно-правовое воздействие в целом не располагает средствами адекватного непосредственного влияния на волю и поведение лица.

М. Ю. Мартынов справедливо полагает, что объект отношений власти исторически изменчив. Однако с остальными его утверждениями сложно согласиться. Первоначально объектом, на его взгляд, выступало тело, при этом не просто природное, а социальное, способное посредством физического наказания ощутить власть монарха, закона и проч. Экономия власти привела к трансформации объекта от тела лица к его душе^234.

Массу вопросов вызывает столь кардинальное изменение, несмотря на действительный процесс движения материи как в самой деятельности, так и в ее объекте. Более того, представляется недопустимым в характеристике правовых явлений (включая философию права) использовать категории религиозного порядка, поскольку содержание их сложно определимо, а наличие обозначаемых явлений неверифицируемо (невозможно проверить с помощью органов чувств). На практике такого рода исследования неприменимы.

Таким образом, теории объекта уголовно-правового воздействия как личности виновного (тела, души, воли), его ближайшего окружения и социума в целом не имеют под собой методологической основы. Подобные утверждения противоречат большинству выявленных философских критериев субъект-объектного отношения.

Вторым наиболее распространенным направлением юридического обоснования объекта уголовно-правового воздействия выступают теории благ^235. В русском языке под благом понимается добро, благополучие либо то, что дает достаток, благополучие, удовлетворяет потребности (например, материальные, земные блага)236.

К. А. Сыч задается вопросом о природе и характере благ, могущих быть «объектом уголовной кары». Он вполне справедливо обращает внимание на существование так называемых квазиблаг, представляющих ценность лишь для отдельно взятого человека (например, желание пребывать в невежестве, употреблять спиртное, наркотические средства). Автор делает акцент на общественном признании блага, выражающемся в защищенности правом^237.

Отсюда общим объектом уголовного наказания, по К. А. Сычу, являются «охраняемые законом юридические блага лица, лишение или ограничение которых – кара за совершенное им преступление»238.

Представляется, что потребность в дополнении специальной терминологии понятием «юридическое благо» отсутствует. Современная доктрина под законодательно закрепленной возможностью обладания и пользования определенным социальным благом традиционно понимает «право»239. Таким образом, рассмотрение в качестве объекта наказания «юридических благ» представляется нецелесообразным, поскольку указанный термин не несет самостоятельной смысловой нагрузки и, лишь усложняя теорию объекта воздействия, не определяет направления ее дальнейшего развития.

Исходя из легальной формулировки содержания наказания как предусмотренных уголовным законом лишений или ограничений прав и свобод лица, признанного виновным в совершении преступления (ч. 1 ст. 43 УК РФ), Е. В. Курочка его объектом называет права личности, с которыми связано исполнение данной меры. Вполне справедливо ею предлагается различать виды объекта в зависимости от конкретизации содержания принуждения (общий, родовой, видовой, непосредственный), а также предмет и механизм воздействия^240.

Однако взгляды Е. В. Курочки весьма непоследовательны и противоречивы. В качестве равнозначных используются следующие определения объекта: права личности и личность, «но не в физиологическом смысле, а как субъект различного рода общественных отношений, обладающий определенным объемом прав»241. Последнее скорее имеет отношение к правовому статусу или правосубъектности. Более того, при анализе исторической изменчивости воздействия обозначается, что объектом публично исполняемых членовредительских наказаний и квалифицированных видов смертной казни являлись физиология человека и его человеческое достоинство^242. В правовой интерпретации последние есть права на физическую неприкосновенность и человеческое достоинство.

Предметом наказания, по мнению Е. В. Курочки, выступают элементы его непосредственного объекта, воздействием на которые ограничивается объем прав осужденного. В числе таковых называются материальные (денежные средства, имущество) и нематериальные блага (специальное звание, воинское звание, почетное звание, классный чин, государственные награды)243.

Как отмечалось, общее понятие «благо» содержательно богаче специального термина «право» (в смысле юридически гарантированного блага). Складывается ситуация, когда фактически предмет оказывается значительно шире объекта, что противоречит философскому обоснованию взаимодействия данных категорий.

Особой оригинальностью отличается теория объекта права и правоотношения, предложенная А. А. Черняковым. По его мнению, объект правоотношения структурен, его составляют права и обязанности, ответственность сторон, а также предметы (блага, интересы), которые связаны с правом на них^244. На первый взгляд усматривается более сложный характер объекта в сравнении с предметом воздействия. Однако при более детальном анализе представленная конструкция оказывается искусственной.

Во-первых, ответственность есть особого рода обязанность отвечать за содеянное (действие, бездействие), следовательно, специально выделять такой элемент нет необходимости. Во-вторых, автор уточняет, что предмет правового отношения составляют вещи (имущественные ценности) и неимущественные блага, которые объектом не являются. А. А. Черняков пишет: «объект – это не сам предмет, а право на него (право + предмет, обязанность + предмет)», так называемая правообъектность^245. Предмет вновь определяется посредством благ, смысловое значение которых не вкладывается в содержание самого объекта. Философское соотношение категорий также нарушено. Фактически данная теория сводится к объекту правоотношения как совокупности прав и обязанностей сторон.

Итак, признание объектом уголовно-правового воздействия прав (юридически защищенного блага) вызывает массу вопросов относительно его предмета и единства аналогичных философских категорий. Представляется, что в решении этого вопроса необходимо исходить не только из соответствия содержания государственного принуждения как инструмента деятельности и объекта как части противолежащей субъектам идеальной действительности, подвергающейся каким-либо изменениям под оказываемым на нее влиянием. Данная концепция должна быть адаптирована к реалиям современной действительности, приведена в соответствие с последними достижениями законодательства и правовой мысли. Специфика метода гносеологического исследования права состоит в том, что особыми «средствами постижения и выражения правовой действительности» выступают правовые категории^246.

Исходя из интегративного свойства правоограничительности отдельных мер уголовно-правового воздействия и их системного целого, представляется направленность принуждающего влияния усматривать в правах и свободах лица. В юриспруденции же совокупность прав и свобод называют «правовым статусом личности»247. Следовательно, под объектом уголовно-правового воздействия обоснованно понимать правовой статус личности^248, а под его предметом – отдельные права и свободы личности, ограничиваемые при реализации той или иной формы уголовно-правового принуждения.

Термин «правовой статус личности» достаточно часто используется в специальной литературе при определении ответственности. Например, В. В. Мальцев трактует уголовную ответственность как «основанное на уголовном законе и определяемое совершенным преступлением ухудшение правового статуса лица, заключающееся в лишении или ограничении его прав и свобод»249. С ограничением правового статуса связывают уголовную ответственность, а также отдельные меры уголовно-правового характера (чаще всего наказание) и другие криминалисты^250.

Г. П. Новоселов замечает: «Поскольку отношение общества к лицу, совершившему преступление, может находить свое выражение исключительно в ущемлении его правового статуса, то, думается, именно правовой статус и есть предмет правового воздействия, обусловливающий необходимость жесткой нормативной определенности действий сторон, характера связи между ними, а также пределов, средств и целей воздействия»251.

Уголовно-правовое воздействие всегда составляет ухудшение правового статуса лица, даже если последний не расценивает его таковым в силу своего несовершеннолетнего возраста, наличия психического заболевания либо деформации ценностно-нормативной системы.

Воздействие на личность, включая его исправление, может происходить лишь косвенным образом и заключается в лишении либо ограничении какого-либо права в необходимой и достаточной мере для осознания лицом ценности понесенной (возможной) утраты и его воздержания от совершения общественно опасного деяния. Прав К. А. Сыч, говоря, что первоначально осужденный лишается принадлежащих ему прав и свобод и наделяется дополнительными обязанностями «с тем, чтобы он, осознав ограничения своего правового статуса и почувствовав необходимость в его восстановлении, испытал определенное моральное переживание»252. Исключение составляют принудительные меры медицинского характера, поскольку в отношении невменяемого субъекта цели общей превенции и исправления не ставятся.

Результаты экспертной оценки понятия объекта уголовно-правового воздействия и объекта наказания представлены в таблице 2.

Таблица 2

Экспертная оценка понятия объекта уголовно-правового воздействия и объекта наказания

Данные таблицы показывают, что объекты рассматриваемых явлений не всегда характеризуются как тождественные. При этом сфера влияния уголовно-правового воздействия явно обозначается как более широкая. Так, 20 % респондентов полагают, что объектом уголовно-правового воздействия выступает личность, в то время как в отношении объекта наказания такой ответ дали лишь 8 % из опрошенных.

Однако наиболее популярным ответом как по объекту наказания (50 %), так и по объекту уголовно-правового воздействия (30 %) является правовой статус личности. Данное обстоятельство лишь подтверждает справедливость рассуждений относительно направленности уголовно-правового воздействия в целом и отдельных его мер, которые приводились ранее.

Подведем краткие итоги:

1. Объектом уголовно-правового воздействия как частью объективного бытия, на которую направлена практическая активность субъекта уголовно-правовой деятельности, выступает правовой статус лица, совершившего общественно опасное деяние.

2. Предмет составляют отдельные права и свободы личности, ограничиваемые при реализации той или иной формы (меры) уголовно-правового принуждения.

§ 2. ОБЪЕКТ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ В ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРИОД

Любое социально-правовое явление представляет собой исторически изменчивый и взаимообусловленный процесс. Сказанное в полной мере характеризует и объект уголовно-правового воздействия. Система мер уголовно-правового принуждения эволюционировала в течение длительного промежутка времени. Качественно усложняясь, она синтезировала в себе все новые средства, формы, подвергающие тем или иным изменениям правовой статус личности. Значительные перемены происходили и в научном обосновании объекта воздействия.

Внимательное изучение исторического опыта позволит не только понять тенденции развития многих уголовно-правовых институтов, но и сформировать научно-обоснованную преемственность отечественной уголовно-правовой теории и практики. Более того, «фундаментальной системной закономерностью, характеризующей связь конструкции и динамики, является сжатое отражение в структурах и индивидуальном развитии больших систем исторического генезиса их предшествующих поколений»253.

Наиболее строгой и исторически первой мерой уголовно-правового характера является наказание. Первоначально борьбу с преступниками вели частное лицо и общество, а способы этой борьбы не отличались особым разнообразием: лишение мира (изгнание) применялось по отношению к своим соплеменникам, кровная месть – к лицам чужого племени и имела своим объектом жизни не только виновных, но и их родственников^254. С возникновением развитого государственного аппарата кровная месть ограничивается посредством регламентации исчерпывающего круга мстителей, а также возможностью ее замены выкупом (ст. 1 Русской Правды)255. Вопрос о правовой природе данной меры остается весьма спорным. Можно только предполагать, носила ли она досудебный или судебный характер, знаменуя переход от расправы рода к налагаемому и исполняемому государственными органами наказанию^256.

Русская Правда подвергает воздействию главным образом имущественные права виновного. Денежные взыскания уплачивались за преступления различной тяжести и характера в виде штрафа в пользу государства (вира, продажа) и компенсации потерпевшему (урок, головничество).

Исключительные меры составляли поток и разграбление (ст. 35, 83, 84 Русской Правды). Содержание потока заключалось в изгнании из общины, разграбление лишало виновного имущественных прав путем конфискации, а также трудовой свободы посредством превращения в холопов самого преступника и членов его семьи^257.

Русская Правда не знает наказания в виде смертной казни. Нормы, предусматривающие убийство «в пса место» лица, лишившего жизни княжеского слугу, и ночного вора (ст. 21, 40), имеют под собой иной институт уголовного права – обстоятельств, исключающих преступность деяния. Так, вторая часть ст. 40 указывает условия правомерности задержания: «аже и додержат света, то вести на княжъ двор; оже ли убиютъ и, а уже будут людие связана видели, то платити в томъ 12 гривен».

«Древняя Русь не знала сословий. До образования единого Московского государства все население русских княжений с точки зрения права представляло единообразную массу, разные слои которой отличались один от другого достоинством, а не правами и обязанностями»258. Сказанное в полной мере относилось лишь к свободному населению, именуемому словами «людие», «мужи». Иное дело – зависимая категория «холопы». Начиная с Русской Правды, прослеживается уголовно-правовое неравенство не только объектов охраны, но и объектов воздействия. Данный памятник содержит прямой запрет налагать на холопов продажу за совершение кражи исходя из их зависимого состояния («за не сутъ не свободни»).

Любое преступление раба, направленное против личности, рассматривалось как вина перед свободным мужем, где потерпевшему предоставлялось безнаказанно убить либо причинить обидчику телесные повреждения (ст. 65 Русской Правды). Однако и в данном случае не представляется обоснованным говорить о смертной казни, поскольку названные меры носили частный характер и применялись самим потерпевшим.

Рассматриваемый период характеризуется отсутствием принципа личной ответственности за вину. Так, господин мог выкупить холопа у потерпевшего, уплатив последнему двойную цену вознаграждения (ст. 46, 63, 65 Русской Правды). Как отмечает В. И. Сергеевич, господа должны были быть вызываемы в суд при слушании дел об их рабах для ограждения своих интересов. В Новгороде это право было формально признано, в других местах, возможно, практиковалось^259. В иных случаях объектом уголовно-правового воздействия мог выступать правовой статус членов семьи виновного (ст. 83, 84 Русской Правды) и имущественные интересы жителей местности, на территории которой произошло преступление (ст. 3 Русской Правды).

По мере отпадения у молодого государства острой потребности в деньгах и осознания того факта, что преступное деяние не только является посягательством на интересы частного лица, но и ставит под угрозу стабильность государственной власти, характер наказания начинает меняться. Уже Псковская судная грамота вводит новые его виды – смертную казнь и заключение в колодки. Смертная казнь обозначается формулой «живота не дати» и применяется за совершение особо тяжких преступлений, таких как конокрадство, поджог, измена, кража из храма (ст. 7, 8 ПСГ).

Сословно-представительная монархия соответственно высокой оценке объекта посягательств, непосредственно направленных против государственных основ и интересов общественной элиты, производит усиление и карательных мер. Продолжают иметь место нормы о возмещении вреда потерпевшему. Более того, несостоятельный преступник мог быть отдан истцу в холопы до отработки долга (ст. 1 °Cудебника 1497 г.), что влекло существенное изменение правового статуса виновного, в особенности если последний относился до этого к категории свободных лиц. Однако имущественные взыскания перестают носить доминирующий характер, законодатель начинает затрагивать иные стороны правового статуса личности: права на телесную целостность и неприкосновенность, свободу, жизнь.

По Судебникам 1497 г. и 1550 г. получает распространение новый вид воздействия – торговая казнь, представляющая собой телесное наказание в виде битья кнутом. Количество ударов нормативно не устанавливалось и, как полагают исследователи, определялось судом исходя из конкретных обстоятельств дела^260. В целях устрашения исполнение наказания производилось прилюдно в местах большого скопления народа, что не только ограничивало права личности на здоровье и физическую неприкосновенность, но и ущемляло честь и достоинство осужденного.

По свидетельству историков, данная мера часто представляла замаскированный вид смертной казни и понималась исполнителями как приказание засечь преступника до смерти, особенно в случаях, когда исполнять ее предписывалось «без пощады»261. Зачастую торговая казнь дополнялась тюремным заключением как на неопределенный срок, так и пожизненно (ст. 8—13, 33, 34, 52, 56 Судебника 1550 г.). Достаточно часто закон предписывает в наказание и саму смертную казнь: «живота не дати, казнити смертною казнью» (ст. 8, 9, 11, 13, 39 Судебника 1497 г.; ст. 5, 6, 57, 59–61 Судебника 1550 г.).

Влияние на систему наказания общественного статуса виновного видно уже из первых статей Судебника 1550 г. Так, за вынесение неправосудного решения в результате получения взятки дьяк должен был возместить половину стоимости иска и подлежал тюремному заключению (ст. 4); подьячий, занимающий более низший чин при аппарате суда, подвергался торговой казни (ст. 5). Для более «именитых» чиновников (боярина, дворецкого, казначея) ст. 7 Судебника 1550 г. предусматривает особое наказание – «бытии от государя в опале», что могло подразумевать отказ от двора либо, напротив, запрещение его покидать. Объект уголовно-правового воздействия перестает точно определяться, законодатель в ряде случаев применяет формулу «что государь укажет, посмотря по человеку» (ст. 25, 26 Судебника 1550 г.).

Последующие эпохи еще более характеризуют жестокость наказания, в особенности за преступления против религии, государства и монарха, сословный характер и неопределенность санкций. По Соборному Уложению 1649 г. главенствующими становятся смертная и торговая казни. Формируются различные виды телесных наказаний и наказаний в виде лишения свободы.

По справедливому замечанию К. А. Сыча, свобода личности в условиях господства крепостного права не могла составлять годный объект уголовно-правового воздействия, поэтому в большинстве своем использовалась лишь наряду с лишением личности других благ (чести, гражданских и политических прав, свободы трудовой деятельности)262. Уложение предусматривает возможность употребления заключенных на различного рода работах (ХХ1, 9), а ссыльным предписывает «в окраинных городах быть, в какой чин пригодится» (ХХ1, 9, 10).

Труд, совмещаемый с мерами уголовно-правового воздействия в виде ссылки, и случайные работы при тюремном заключении Н. Д. Сергеевский определяет как «свободный труд осужденных». Он замечает, что на осужденных государством налагалась обязанность трудиться, однако никакая организация труда и надзор за этим процессом не осуществлялись. Государство интересовали лишь результаты трудовой деятельности, что в экономическом отношении представлялось более выгодным для стремительно развивающегося строя^263.

С другой стороны, фактическое применение самого тюремного заключения порождало неустановленные ущемления иных аспектов правового статуса осужденного (вплоть до права на здоровье и жизнь), поскольку финансирование формировавшейся пенитенциарной системы производилось по остаточному принципу, а ее состояние было крайне тяжелым. «Заботы о пропитании заключенных при таком подходе государства ложились на «заинтересованную» сторону. В частности, они могли возлагаться на помещиков (если речь шла о крепостных), семьи колодников, либо же, что было наиболее распространено, непосредственно на арестантов. Чаще всего последние попросту просили милостыню»264.

Законодатель не только не регламентировал порядок отбывания наказания, устанавливая конкретные ограничения в свободе. Данное правообременение понималось буквально. Никаких режимных требований не устанавливалось.

Уголовное право продолжает отстаивать интересы потерпевшего от преступления, предусматривая возмещение материального и морального вреда (I, 5–7). Несостоятельному должнику денежные штрафы могли заменяться телесным наказанием (Х, 91).

Из числа мер, посягающих на имущественные права виновного, наибольшее распространение имела конфискация имущества (II, 5, 9; XXI, 14, 17), при этом в ряде случаев усматривается соответствие характера содеянного и наказания за него.

Следует отметить, что объектом уголовно-правового воздействия продолжает оставаться правовой статус не только виновного. Правоограничения могли налагаться на членов семьи осужденного (II, 9; XXI, 73), господина дворового холопа (XXl, 66, 67) и ряд иных лиц^265. Следует отметить, что в ряде своих норм (II, 6—10) Уложение устанавливало начало личной ответственности, исключая наказание жен и детей изменников. Однако Н. Д. Сергеевский отмечает декларативность данных положений. «Слабость судебно-следственной власти, с одной стороны, и слабость средств полицейского надзора – с другой, вызывали действительную, практическую необходимость возлагать кару на лиц подозрительных и опасных, хотя бы виновность их не была доказана»266.

Выбор конкретной меры начинает зависеть от судейского усмотрения (II, 22; III, 8) и занимаемого виновным статуса (XXV, 1, 6). Однако в сравнении с последующими законодательными нормами данные обстоятельства выражены не столь четко. Во внимание более всего принимаются психофизиологические особенности личности, а не социально-экономические обстоятельства.

Сравнивая институт наказания в отечественном и зарубежном праве, известный исследователь истории уголовного права В. А. Рогов отмечает большое влияние религиозной идеологии на русскую средневековую правовую доктрину до середины XVI в., в связи с чем духовность личности рассматривалась как высшая ценность и любые преступники не считались окончательно падшими^267. Так, появляются нормы о церковном покаянии осужденного к смерти и отложении казни беременной женщины (XXI, 34; XXII, 15).

В ряде случаев в качестве наказания государственной властью определяются церковные наказания, которыми являлись публичное покаяние в церкви и отсылка в монастырь или к духовным властям. Однако описание содержания таких мер и неопределенность формулировок оснований применения («за неистовство», «за скорбь и за изступление ума», «от пьянства вытрезвить») не позволяют говорить об их особой мягкости. Они включают комплексные обременения и затрагивают не только честь и достоинство лица, но и прочие социальные ценности: свободу, труд, физическую неприкосновенность^268. Можно только предполагать, что такие меры, ограничивающие свободу лица, по условиям содержания были более благоприятны, чем зарождающиеся учреждения пенитенциарной системы.

Разрыв с историческими традициями, усиление монархии и укрепление военной мощи приводят к ужесточению репрессий. Российское уголовное законодательство начала XVIII в., преследуя цели устрашения и извлечения государственной пользы, в качестве объектов воздействия использует жизнь, свободу, здоровье, телесную целостность, имущественные и трудовые права, а также иные ценные для личности блага. В Воинском Артикуле Петра I доминирующее положение занимает смертная казнь (Арт. 1, 3, 19, 20, 24, 97–99, 137–140, 154, 155, 160–163 и др.). Ее исполнение зачастую зависело от характера совершенного деяния и сопровождалось особыми страданиями виновного. Широко применялись болезненные и членовредительские телесные наказания.

Осужденные могли ограничиваться в свободе посредством ссылки (на определенный срок и бессрочно) и ссылки в каторжные работы (на галеры, строительство различных объектов) (Арт. 167, 170), а также тюремного заключения (Арт. 158). Ссылка в каторжные работы и ссылка на поселение приобретают все более отчетливые различия и становятся основными видами наказания. Косвенно свидетельством распространения ссылки может служить Указ от 8 января 1765 г., по которому свобода и трудовые права крепостных крестьян, «по продерзостному состоянию заслуживающих справедливое наказание», могли быть ущемлены по усмотрению помещиков посредством осуществления уголовной юрисдикции и ссылки крестьян на каторжные работы. Это максимальные возможности, предоставленные помещикам на протяжении всего времени существования крепостного права в России^269.

Посредством этих мер государство начинает решать не только демографические, но и экономические задачи освоения окраинных территорий, разработки и добычи полезных ископаемых, строительства объектов^270.

Законодатель не перестает подвергать воздействию имущественные права виновного посредством регламентации штрафов и конфискации имущества. При этом характер совершенного преступного посягательства не принимается во внимание при установлении меры воздействия за него. Так, конфискация необязательно применялась за корыстные или корыстно-насильственные преступления, виновный мог «живота лишен быть» и за общественно опасные деяния против религии, личности государя, военной службы (Арт. 4, 5, 19, 20, 22, 23, 99 и др.).

Вводится особая система наказаний в отношении лиц, обладающих специальным правовым статусом военнослужащего. Так, офицеры могли подвергаться отставлению от службы (Арт. 71), лишению чина и достоинства (Арт. 114, 115, 128, 134), службе в качестве рядового, аресту у профоса (палача) (Арт. 11), вычету из жалования (Арт. 8, 100) и др.

Об объекте иных мер уголовно-правового воздействия можно говорить по толкованию к Арт. 195: «Наказание воровства обычно умаляется или весьма отставляется, ежели, кто в лишении ума воровство учинит или вор будет младенец, которых дабы заранее от сего отучить, могут от родителей своих лозами наказаны быть».

Однако характер возможных уголовно-правовых ограничений правового статуса личности этим не исчерпывался. Н. Д. Сергеевский отмечает: «XVIII век вносит в карательную деятельность новые формы – вводится масса наказаний, имеющих своим предметом блага невещественные. Таковы: выставка у позорного столба, шельмование, поражение прав семейственных и т. д.»271. В числе наиболее тяжких мер такого рода находился новый вид наказания – шельмование. Оно заключалось

в позорном обряде лишения прав состояния: прибивания имени осужденного к виселице, преломления над ним шпаги (если преступник был дворянином) и исключения его из общества честных людей. Одним из последствий шельмования было то, что виновный лишался покровительства законов, поэтому посягательства на него не влекли ответственности^272. Особые виды воздействия составляют и церковные наказания, к примеру уже упоминавшееся церковное публичное покаяние (толкования к Арт. 1, 6, Арт. 8).

Общими чертами уголовного права продолжают оставаться:

– сословный характер (Арт. 45, 158);

– отсутствие четкой нормативной регламентации объекта воздействия. Неопределенный характер носило не только законодательное определение содержания наказаний и санкций, но и формулировка индивидуальных правоприменительных актов. Зачастую содержание некоторых мер можно определить лишь по свидетельствам современников. Увеличивается число неопределенных санкций. Законодатель предписывает наказать «по делу и вине смотря» (Арт. 169), «жестоко наказать» (Арт. 51. 73, 108), «по благорассуждению наказать» (Арт. 21) либо не устанавливает конкретный размер из предложенных мер (Арт. 75, 80, 145, 152);

– объективность вменения. За преступления против военной службы устанавливалась коллективная ответственность и наказание каждого десятого по жребию (например, Арт. 97). Более того, годным объектом уголовно-правового воздействия признавались тела лиц, совершивших самоубийство. Палачу надлежало их «в бесчестное место отволочь и закопать, волоча прежде по улицам или обозу» (Арт. 164). Таким образом, «петровское» законодательство предусматривало наиболее широкий в сравнении с предшествующими историческими периодами объект уголовно-правового воздействия.

Характеризуя систему уголовно-правового воздействия данного периода, Н. Д. Сергеевский писал: «Вся организация наказаний, за малыми исключениями, направлялась к служению практическим целям государственной пользы, карательная система вовсе игнорировала личность человека и вовсе не заключала в себе поэтому никаких гуманных тенденций, а равно не представляла почти никаких гарантий для личности преступника»273.

Распространение на самом высоком уровне государственного управления России идей французских просветителей (Монтескье, Беккариа, Гельвеция), а также возвращение к традициям православия оказали значительное влияние на уголовно-правовую политику, стимулируя общую гуманизацию законодательства и постепенную отмену телесных наказаний путем последовательного изъятия из них отдельных сословий^274. В. В. Есипов описывает этот процесс следующим образом: «В 1785 году грамотою Императрицы Екатерины II о вольностях дворянству последнее было освобождено от телесных наказаний… В том же году эту вольность приобрели купцы двух первых гильдий и именитые граждане. В 1796 году это правило было распространено и на священнослужителей, а затем и на монашествующих»275.

«В XVIII веке выдвигается начало целесообразности наказаний в направлении полезности для самого преступника»276. Несмотря на сохранение в законе прежних мер уголовно-правового воздействия, практика их применения коренным образом меняется: устрашающие меры, направленные на лишение жизни, здоровья и физической неприкосновенности, начинают уступать место наказаниям, ограничивающим свободу преступников. Регламентируется применение принудительных мер воспитательного воздействия и принудительных мер медицинского характера.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. предусматривало сложную систему мер принуждения, включая общие наказания, дополнительные (ст. 61), особенные наказания за преступления и проступки по службе (ст. 65). Юридическая техника отражения объекта правового воздействия в лестницах уголовных и исправительных наказаний заключалась в переходе от наиболее к менее правоограничительным (ст. 17, 30 Уложения).

Обязательным дополнительным наказанием по Уложению 1845 г. выступало лишение прав («эволюционированное» шельмование). По объему правопоражения различались три его вида: максимум – лишение всех прав состояния; средний – всех особенных прав и преимуществ; минимум – некоторых прав и преимуществ. Осужденный лишался не только сословных, политических и имущественных прав, но и семейных (супружеских, родительских). Содержание ограничений находилось в непосредственной зависимости от правового статуса виновного и являлось неравномерным для лиц различных сословий^277. В ряде случаев правовой статус осужденного определялся конкретно (к примеру, ст. 43), однако большинство норм являлись отсылочными.

Как правило, это был институт пожизненный, сопровождающий осужденного ко всем уголовным и тяжким исправительным наказаниям. Последствием лишения лица «полноты средств юридической защиты и законного проявления своих сил и способностей» становился особый «правовой статус бесправия»278. По замечанию П. Д. Калмыкова, лишение лица покровительства закона ставило его в более уязвимое положение по сравнению с приговоренным к смерти, поскольку предоставляло «полную свободу всякому нанести ему всевозможный вред»279.

Однако А. В. Лохвицкий приходит к выводу, что понятие гражданской смерти представляет собой фикцию. Автор основывается на нормах Устава о ссыльных, согласно которым за осужденными сохранялись права на имущество, приобретенное в месте ссылки, возвращалось прежнее движимое имущество, взятое с собой, поощрялось заключение браков, а по истечении 10 лет они могли поступить в «звание государственных крестьян» и приобрести вытекающий из этого правовой статус^280.

Схожей точки зрения придерживается И. Я. Фойницкий^281. При этом он отмечает, что положения специального закона относятся только к лицам, лишенным всех прав состояния; следовательно, лишенные всех особенных прав и некоторых прав находились в более неблагоприятном положении^282.

Основными отличиями наказаний, затрагивающих свободу осужденного, на тот момент являются исполняющие их учреждения и характер принудительной трудовой деятельностиb(например, ст. 45, 58, 59, 282, 283 Уложения 1845 г.; ст. 3, 4 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями 1864 г.). Однако по свидетельству историков, разнообразие видов лишения свободы носило умозрительный характер. Какой-либо координации работы о приведении режима учреждений, исполняющих наказания в виде лишения свободы, в соответствие с нормативными установлениями не велось. Как следствие, данные учреждения во многом развивались самостоятельно, условия содержания в них практически не отличались либо более мягкие виды наказаний оказывались суровее, чем более строгие^283.

Телесные наказания продолжают играть существенную роль, выполняя замену лишения свободы розгами либо осуществляя дисциплинарное воздействие на осужденных.

По Уставу 1864 г. о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, несовершеннолетние вместо наказания могли отдаваться на попечение родителей (опекунов и иных родственников) «для домашнего исправления» (ст. 11) и быть помещаемы в специальные исправительные приюты (ст. 6). Более того, законодателем вводятся пределы воздействия наказаний в отношении указанной категории осужденных. Так, мировым судьям предписывается лицам от 10 до 17 лет назначать наказания в половинном размере (ст. 11). Ограничения устанавливаются и по уголовно-правовому воздействию на женщин и престарелых лиц (ст. 74, 77 Уложения).

Допускалось применение дополнительных наказаний, ряд из которых носил церковный характер (внушение от духовного лица, церковное покаяние), другие имели своим объектом достоинство личности (опубликование сведений об осуждении в столичной и губернской прессе), имущественные (конфискация всего или части имущества) и трудовые (запрещение производства прежнего ремесла или промысла) права виновных. Следует особо отметить, что высылка за границу применялась в качестве дополнительного наказания лишь в отношении иностранных граждан (ст. 58, 75, 209 Уложения).

За преступления и проступки по должности и службе могли назначаться особые виды наказаний, такие как исключение из службы, отрешение от должности, вычет из времени службы, удаление от должности, перемещение с высшей должности на низшую (ст. 65 Уложения).

Законодательная регламентация объекта уголовно-правового воздействия в XIX в. может быть оценена неоднозначно.

С одной стороны, к этому времени легализуются основные принципы, сформулированные теорией уголовного права^284, в их числе личная ответственность за вину (ст. 15 Устава уголовного судопроизводства; ст. 24, 28 Уложения о наказаниях 1845 г.). Ограничивается применение наиболее строгих мер воздействия (смертной казни, телесных наказаний). Наблюдается стремление законодателя определять характер объекта воздействия соответственно характеру объекта преступного посягательства. К примеру, денежные взыскания являются доминирующими наказаниями за проступки против общественного благоустройства и чужой собственности (ст. 52–57, 145–181 Устава 1864 г. о наказаниях, налагаемых мировыми судьями), в то время как против прав семейственных и порядка управления преимущественно установлен арест (ст. 29–34, 143, 144 Устава о наказаниях).

С другой стороны, исполнение наказаний продолжает носить публичный характер (ст. 28, 73 Уложения); дополнительное наказание в виде поражения прав противоречит главным принципам развивающейся пенитенциарной деятельности. На фоне постепенной гуманизации сословный характер уголовно-правового воздействия становится более отчетливым. Правовой статус виновного определяет как сам выбор наказания, так и место его отбывания, что нивелирует сущность данной меры. К примеру, дворяне и чиновники по усмотрению суда (начальства) могли отбывать арест в собственном доме или одном из домов ведомства, к которому они относились (ст. 57 Уложения). Одним из показателей сословного характера уголовно-правового воздействия является ст. 14 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, об обстоятельствах, увеличивающих вину подсудимого, а именно степень образованности и более или менее высокое положение в обществе. Можно предположить, что данная норма носила, скорее, декларативный характер, поскольку находилась в противоречии с сословными привилегиями существующей системы наказаний.

Уголовное уложение 1903 г. существенно упростило систему уголовно-правового воздействия, сохранив достаточное разнообразие возможных правоограничений. Преобладающим объектом принудительного воздействия продолжает оставаться свобода лица, при этом снижены максимальные сроки заключения, полностью исключено применение телесных наказаний, сокращена возможность назначения смертной казни и наказания в виде поражения прав. Перестает иметь место публичный характер приведения приговора в исполнение.

Система наказаний в меньшей мере определяется социальным статусом виновного и все более зависит от наличия специального правового статуса в соответствии с профессиональными качествами (ст. 22) и половозрастными признаками лица (ст. 56–58). Продолжают развиваться принудительные меры медицинского характера и воспитательного воздействия, в той или иной степени ограничивающие свободу лица, начиная с ответственного надзора родителей (лиц, их заменяющих) и до помещения в специальное (врачебное либо воспитательное) заведение (ст. 39, 55).

Данный нормативный правовой акт отличает высокий уровень юридической техники: характер, объем и сроки правоограничений каждого из наказаний четко определены.

Распространение прогрессивных взглядов на наказание и его роль в обществе и государстве порождает особый научный интерес к определению «объекта карательного воздействия» начиная со второй половины XIX в. Поскольку в этот период развития отрасли уголовного права реагирование государства на преступное деяние, как правило, сводилось к наказанию, уголовно-правовые отношения именуются «карательные» и отсутствует упоминание иных аналогичных терминов более широкого значения. При этом содержание объекта наказания трактовалось неоднозначно, а зачастую и диаметрально противоположно, что порождало оживленные споры и дискуссии среди представителей разных научных школ. Думается, что «многие разногласия философов только кажущиеся, вследствие различия терминологии и неточной формулировки положений…»285.

Наиболее распространенной являлась точка зрения социологической школы уголовного права, согласно которой общий объект уголовного наказания составляет личность человека, виновного в совершении преступления^286. К примеру, П. Д. Калмыков полагал, что наказание есть зло или страдание, претерпеваемое виновным в ответ за содеянное. Столь широкое определение самой меры воздействия позволило ему заключить, что наказание «обнимает собою всю сферу бытия человека и относится одинаково к миру религиозному, миру нравственному и миру общественному»287.

Объектом воздействия и одним из предметов науки уголовного права Д. А. Дриль называл «преступного человека» и «многообразные особенности его преступности» как более или менее стойкое внутреннее состояние, которое при наличии внешних условий предрасполагает к совершению преступлений^288.

Наиболее целостная концепция объекта наказания как личности преступника принадлежит И. Я. Фойницкому. Объектом уголовной кары он предлагал считать «личную преступность» или «состояние преступности», заключающееся в совокупности личных данных, предрасполагающих к преступлению и проявившихся в нем^289. Основным постулатом концепции объекта данного автора является взгляд на наказание как на меру борьбы с условиями преступной деятельности. «Бороться с преступностью, – пишет он, – значит бороться с влияниями, вызывающими ее, и тем успешнее борьба с преступностью, чем более вызывающие ее влияния поддаются напору противоположных мер»290.

Причины и условия преступной деятельности, по И. Я. Фойницкому, могут быть трех видов: космические (климат, температура), общественные и индивидуальные (личные). Первым двум должны быть противопоставлены общественные меры, последним – наказание. Индивидуальные условия понимаются криминалистом как особый склад волевой деятельности человека, обусловливающий специфику личного восприятия окружающей действительности и исключающий механическую причинность^291.

Сообразно с личными условиями преступивших уголовный закон предлагается разделять на три группы. К первой группе относить нарушителей, деятельность которых определяется исключительно внешними влияниями, благодаря их врожденному или благоприобретенному бессилию противодействовать преступным побуждениям; ко второй – обладающих нормальными общежительными мотивами, но впавших в преступление под влиянием приходящих внешних побуждений (страстей, увлечений, неосмотрительности); к последним – профессиональных преступников^292. Из данной классификации предлагается исходить при назначении и индивидуализации наказания, учитывая степень выраженности личностного состояния преступности, а не принадлежность виновного к определенному социальному классу^293.

Отсюда механизм воздействия наказания рассматривается И. Я. Фойницким исключительно в качестве реализации психического принуждения, ориентированного на смену состояния преступности состоянием непреступности посредством предоставления наказываемому «капитала привычек» и «внедрения мотивов» социально-правовой направленности, прежде у личности не существовавших^294.

Сторонниками теории личного состояния преступности выступали также В. В. Есипов и П. Д. Калмыков. В их интерпретации она приобретает несколько иное звучание за счет философского обоснования объекта воздействия законом трехчленного диалектического развития. По философии идеалистического пантеизма Гегеля, сущность всего составляет саморазвивающаяся идея, а окружающая действительность – ряд ее беспрерывных воплощений, включающих в себя три стадии. Первоначально идея определяет сама себя и получает ограничивающее ее конкретное содержание (тезис); затем по естественному порядку идея переходит к отрицанию поставленной определенности (антитезис); завершает процесс объединение предыдущих моментов в новом, третьем (синтез)295.

Исходя из этого, преступление рассматривается в качестве сопротивления воли частного человека общей разумной воле, выраженной в законе. Столкновение двух воль, инициированное общественно-опасным деянием, может быть уравновешено только через уничтожение злой воли преступника^296.

В уголовно-правовой доктрине данная теория получила название диалектического возмездия. Следует отметить, что ее положения неоднозначно были оценены современниками. На взгляд М. П. Чубинского, на такой основе не могут быть установлены особые взаимоотношения между карательной властью и гражданами, при которых права граждан были бы гарантированы от произвола и насилия, поскольку наказание, как выражение абсолютной идеи права, изначально предполагается неизбежным и логически справедливым^297.

Интересен тот факт, что, определяя механизм принудительного воздействия наказания, представители социологического направления отмечают и иную особую область влияния уголовной кары. Так, Д. А. Дриль пишет: «Объектом реакций. является исключительно сам деятель преступления. Только исключительно он и поражается наказанием в своих личных правах и благах в расплату за совершенное им преступление»298. По В. В. Есипову, общество, лишившее невиновного тех или иных благ, обязано вознаградить его за это лишение^299.

И. Я. Фойницкий идет еще дальше. Помимо объекта наказания, он выделяет его предмет, под которым понимает неотъемлемое свойство данной меры отнимать у виновного на время или навсегда правовые блага в вознаграждение за вред, наступивший в результате совершения преступления. На его взгляд, «предметом наказания должны быть выбираемы такие блага, отнятие которых чувствительно для лица и отнять которые государство имеет возможность»300.

Автор нередко говорит о наказании как о мере, «представляющей вторжение в сферу прав граждан»301, а лишаемые блага в ряде случаев называет «объектом наказания»302.

Представляется, что социологические теории объекта воспроизводят философское обоснование наказания (ответственности) и имеют криминологическое значение. Положительным моментом в работах названных авторов является определение необходимости существования института освобождения от наказания. Ими подчеркивается изменчивость личности, в связи с чем наказание не может переходить в полное ее уничтожение и должно видоизменяться сообразно специфическим чертам состояния виновного^303.

В целом подобный подход к «объекту карательного воздействия» отвечал уровню развития законодательной регламентации объекта и соответствовал приоритетам уголовно-правовой политики, наличию телесных наказаний, недостаточной защищенности лица, совершившего преступление, перед лицом «правосудия» и государства. Однако его сторонники необоснованно отождествляли понятия наказания как социально-правового явления и как правового института.

Противовес положениям социологического направления составила классическая дореволюционная школа уголовного права, которая во главу угла ставила преступление, а наказание рассматривала как ответную реакцию на совершение общественно опасного деяния, как средство борьбы с ним^304. Одним из наиболее ярких представителей классической школы является Н. С. Таганцев. Под объектом уголовной кары он понимал «преступное деяние как проявление личности, подлежащей за учиненное им известным стеснительным мерам – наказанию»305.

Наказание исследователь связывает с лицом через посредство преступления, определяя последнее как продукт деятельности дееспособного субъекта, проявившего свою вину с ее разнообразными индивидуальными оттенками и мотивами, чертами характера и проч.306 При этом Н. С. Таганцев в категоричной форме заявляет, что как теоретически неверно считать объектом наказания только преступное деяние, забывая лицо, его учинившее, также ошибочно понимать под ним многозначный и широкий по содержанию термин «состояние преступности», воспринимая само деяние лишь как повод для осуществления карательной деятельности^307.

Концепция объекта, предлагаемая классической уголовно-правовой школой, также имеет скорее философское, а не прикладное значение, о чем можно судить, например, по образному эпитету Ад. Франка, определившего объект наказания как «нравственное зло, выразившееся в нравственно преступном действии»308. Однако представители классической школы более рациональны в постановке целей уголовно-правового воздействия и конкретны в определении составляющих структуру личности преступника свойствах, или той их части, которая нашла свое отражение в общественно опасном деянии.

Наименее распространенной в дореволюционной доктрине уголовного права по вопросу объекта наказания являлась теория правовых благ. Наказание в данном случае определялось как мера, предпринимаемая государством в целях обеспечения безопасности общества и направленная на поражение прав преступника^309 или представляющая «вторжение в сферу юридических благ виновного»310. С. В. Будзинский справедливо замечает: «Наказание есть внешнее принуждение потому, что никакое насилие, никакая сила не может быть непосредственно направлена на волю в ее существе. Поэтому воля за неисполнение обязанности может быть постигнута только в сфере внешних ее прав»311.

Следует подчеркнуть, что «сфера правовых благ» индивида признается в качестве объекта внешней стороны не только наказания, но и иных правоохранительных средств, отличаясь лишь объемом, условиями, порядком и энергичностью осуществления такого права вторжения^312. А. А. Жижиленко достаточно обстоятельно формулирует проблемное поле объекта воздействия, обозначая круг его основных вопросов: «.должны существовать особые нормы, устанавливающие право вторжения в чужую правовую сферу, должен быть установлен круг лиц, которым это право присваивается, и, наконец, должны быть ясно очерчены самые пределы возможного вторжения в сферу чужих правовых благ»313.

Сторонником последней теории выступал также Н. Д. Сергеевский. Анализируя государственную политику России XVI–XVIII вв. и ее влияние на направленность уголовной кары, он уделяет значительное внимание исторической изменчивости объекта наказания^314. Его учение о факторах, обуславливающих уголовно-правовую политику государства, является весьма прогрессивным и не утратило своей актуальности в настоящее время.

Н. Д. Сергеевский замечал, что «при полной неизменности общей задачи карательного правосудия в целом – того места, которое оно занимает в строе государственной жизни, – содержание наказаний должно изменяться так же многообразно, как изменяются конкретные условия народной и государственной жизни и запас наличных сил и средств»315.

В числе факторов, влияющих на образование и использование отдельных мер уголовно-правового воздействия, им назывались положение личности в обществе и государстве, степень общей культуры, стабильность государственного строя, состояние финансовых возможностей государства, характер внутреннего управления (населенность и достаточность административных ресурсов)316.

Ученый развивал тезисы индивидуального характера наказания, равенства всех перед уголовным законом. Степень уважения личности человека признавалась Н. Д. Сергеевским не только главным фактором, определяющим организацию института наказания, влияющим на «конструкцию карательных мер», но и причиной, обуславливающей юридическую технику уголовного закона, определяющей способы конструирования уголовных санкций^317.

Несмотря на то что термин «объект воздействия» для Н. Д. Сергеевского нехарактерен, ученый часто обращается к терминам правового, гражданского положение лица. Он четко определяет сферу непосредственного влияния некоторых наказаний, отмечая присущие им правоограничения (например, стеснение в праве передвижения при лишении свободы, лишение права жизни при выдаче головой) либо сравнивая правовой статус осужденных с положением иных категорий лиц^318.

Н. Д. Сергеевский отмечает прямую связь между формой (мерой) воздействия и сформированным правовым статусом личности. Он пишет, что наказания в виде поражения какого-либо рода прав (служебных, политических) в XVII в. не могло иметь места, поскольку прав сословно-политических, прав службы, которые определялись бы происхождением, образованием, иным цензом и могли дать содержание данного рода наказаниям, фактически не существовало. Имела место лишь обязанность службы, лишать которой в государственном отношении являлось нецелесообразным^319.

Несмотря на свою дискуссионность, «объект карательного воздействия» прочно вошел в дореволюционную терминологию права, что подтверждается определением его содержания в энциклопедическом словаре того времени^320. Дореволюционная уголовно-правовая доктрина по вопросу объекта воздействия во многом опередила уровень легального его отражения. Представители различных школ неотъемлемым признаком наказания признавали его праволишающую (ограничивающую) возможность, предлагая исторически обусловленную периодизацию развития наказания^321, допустимые пределы его воздействия^322 и классификации по характеру правоограничений^323.

Большинством криминалистов отмечалась необходимость отказа законодателя от смертной казни, телесных, позорящих наказаний и лишения всех прав состояния. К примеру, А. В. Лохвицкий справедливо полагал, что телесные наказания унижают человеческое достоинство, укореняют в массах чувство физической силы и являются неравномерными как в нравственном, так и в физическом отношении^324. В качестве аргументов против наказания в виде изгнания приводятся положения международного права, поскольку данная мера порождает обмен преступниками и стимулирует профессиональную преступную деятельность как единственно возможный доход для лица за пределами своего государства^325.

Неэффективными криминалистам представлялись и «устыдительные» наказания. «Испрошение прощения есть наказание, которого исполнитель – сам осужденный, – пишет С. В. Будзинский. – Значение этого наказания зависит от образа его исполнения. Но как принудить приговоренного исполнить это наказание надлежащим образом?»326.

Оригинальна классификация наказаний И. Я. Фойницкого. По объему прав, становящихся предметом воздействия, он выделяет три однородные группы мер принуждения: затрагивающие естественные блага личности (имущественные, семейные, наследственные права, права на жизнь, честь); политические правомочия (права, которые личность имеет как член общежития, например права дворянства, чинов, право участвовать в выборах); ограничивающие полномочия, пользование которыми связано с интересами других лиц (исполнение функций государственного служащего, опекуна, наставника)327. Отнятие первой группы прав не должно, по И. Я. Фойницкому, «следовать за узником, оставляющим за собой двери тюрьмы», поскольку они тесно связаны с юридическим понятием личности, в противном случае уничтожается и сама личность. Лишение двух других групп должно зависеть от характера преступления и определяться превентивными целями^328.

Результатом становления советской государственности стал отказ от многих достижений «буржуазно-правовой мысли», такая участь постигла и категорию «объект наказания». Почти на половину столетия данный термин был утрачен. Однако это вовсе не означает, что уголовно-правовые меры лишились объекта своего воздействия. За основу законодателем была взята социологическая школа уголовного права. В связи с этим поистине пророчески звучат слова Н. С. Таганцева: «Думается мне, что к тягостным последствиям привела бы подобная доктрина, если бы она нашла доступ в законодательство уголовное…»329. Гуманная и красивая в теории, на практике позитивистская концепция выступила средством реализации произвола исполнительной власти.

§ 3. ОБЪЕКТ ВОЗДЕЙСТВИЯ В СОВЕТСКОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

На первоначальном этапе развития советского государства происходит формирование нового уголовного законодательства и постепенный отказ от дореволюционных норм. Главными составляющими права на тот период являются аналогия и «революционное правосознание». В. М. Сырых отмечает, что судебные органы по своему усмотрению трактовали не только составы преступлений, но и меры воздействия за их совершение. По приговору суда виновным запрещалось выступать на собраниях, объявлялся выговор в присутствии суда, предписывалось пройти курс политграмоты^330.

Декларирование принципа равноправия граждан отнюдь не исключало классовый характер права и государства. Господствующая идеология и политическая доктрина полагали оправданным двусторонний процесс «реализации» данного положения как устранения ранее действовавших дискриминационных мер по отношению к представителям «эксплуатируемых» классов при параллельном установлении ограничений в отношении бывших привилегированных сословий^331.

Руководящие начала по уголовному праву РСФСР от 12 декабря 1919 г. своей задачей провозгласили «охрану посредством репрессии системы общественных отношений, соответствующей интересам трудящихся масс, организовавшихся в господствующий класс в переходный от капитализма к коммунизму период диктатуры пролетариата» (ст. 3). При определении меры наказания судам предписывалось учитывать в числе прочих обстоятельств следующее: совершено ли преступление лицом, принадлежащим к имущему классу, с целью восстановления, сохранения или приобретения какой-либо привилегии, связанной с правом собственности, или неимущим в состоянии голода или нужды (ст. 12).

Уголовно-правовая терминология преобразовывается в соответствии с требованиями социологической доктрины, разрабатывается принципиально новый подход к уголовно-правовому воздействию в целом, отдельным его мерам и основанию их применения. Легально закрепляются понятия «опасные элементы» и «меры социальной защиты». Совершение запрещенного уголовным законом деяния перестает выступать единственным основанием государственного принуждения и критерием опасности личности. Согласно ст. 7 УК РСФСР 1922 г. опасность лица определяется как осуществление «действий, вредных для общества, или деятельности, свидетельствующей о серьезной угрозе общественному правопорядку». Лица, признанные судом социально-опасными, могли быть лишены по приговору суда права пребывания в определенных местностях на срок до трех лет (ст. 49 УК РСФСР 1922 г.).

Значительно изменились способы воздействия на объект.

Согласно ст. 25 Руководящих начал осужденный мог ограничиваться в следующих правах:

– имущественных – посредством применения конфискации всего или части имущества; восстановления либо возмещения причиненного ущерба;

– трудовых – в случаях отрешения от должности; воспрещения занимать ту или иную должность или исполнять ту или другую работу; исполнения принудительных работ без помещения в места лишения свободы;

– чести и достоинства – посредством выражения общественного порицания; объявления врагом революции или врагом народа;

– политических – при внушении; объявлении бойкота; исключении из объединения на время или навсегда; лишении политических прав;

– права на личную свободу – при принуждении к действию, не представляющему физического лишения (например, пройти известный курс обучения); отбывании наказания в виде лишения свободы на определенный срок или на неопределенный срок до наступления известного события (окончания гражданской войны, построения социализма);

– жизни – посредством расстрела.

Многие из перечисленных мер весьма условно отнесены к той или иной группе, поскольку их характер сложно определить. В. М. Сырых, справедливо отмечая оригинальность установленной Руководящими началами 1919 г. системы наказаний, пишет о ее необоснованности с точки зрения принципов уголовного права, поскольку ряд мер затрагивают такую сферу деятельности лица, в которую государство и органы правосудия вообще не должны вторгаться^332.

Так, бойкот и исключение из объединения традиционно используются общественными объединениями в отношении своих членов за нарушение уставных обязанностей. Возмещение причиненного ущерба представляет собой гражданско-правовое обязательство, возникающее из причинения вреда здоровью или имуществу других лиц^333. Порочащие наказания, имеющие предметом честь осужденного, являются социальными средствами воздействия, еще дореволюционные юристы называли их неэффективными по причинам неделимости и невознаградимости.

В этом отношении характер правоограничений по УК РСФСР 1922 г. представляется более традиционным. Законодатель справедливо отказался от ранее установленных принуждения к действию, не представляющему физического лишения; объявления под бойкотом; исключения из объединения на время или навсегда; объявления врагом революции или врагом народа.

Новеллой являлась регламентация изгнания. Осужденный к данному виду наказания лишался права пребывания на территории РСФСР на срок или бессрочно. В новом качестве сохраняется наказание в виде возложения обязанности загладить причиненный вред. Осужденный должен был личными усилиями, точно указанными в приговоре, устранить последствия правонарушения или возместить причиненный потерпевшему ущерб (ст. 45 УК РСФСР 1922 г). Следовательно, исключался имущественный характер такого воздействия, направленного на свободу лица в широком ее понимании (в отличие от Руководящих начал 1919 г., предусматривающих восстановление либо возмещение причиненного ущерба).

УК РСФСР 1922 г. в систему наказаний был возвращен штраф. При этом пределы лишения имущественных прав ни Общая, ни Особенная часть закона не определяли. Размер денежного взыскания полностью зависел от усмотрения суда.

Конкретизируется содержание поражения прав. Данная мера могла состоять в лишении на срок до 5 лет активного и пассивного избирательного права; активного и пассивного избирательного права в профессиональных и других организациях; права занимать ответственную должность, а равно быть заседателем в народном суде, защитником на суде, поручителем и опекуном; а по особому постановлению суда и в лишении ордена Красного или Трудового Красного знамени (ст. 40, 41 УК РСФСР 1922 г.).

В трудовых правах лицо могло быть ограничено посредством назначения принудительных работ на срок от 7 дней до 1 года. По характеру ограничений правового статуса личности можно выделить две разновидности этой меры. В первом случае виновный продолжал заниматься своей профессией с изменением условий труда (понижением по тарифному разряду, обязательными сверхурочными работами, переводом в другое учреждение или другую местность); во втором – направлялся на работы неквалифицированного физического труда (ст. 35 УК РСФСР 1922 г.).

Ограничения в свободе возлагались на срок от 6 месяцев до 10 лет (по Руководящим началам и до наступления определенного события). Мера лишений дифференцировалась по степени воздействия на свободу передвижения осужденных. В соответствии с этим наказание могли исполнять места лишения свободы, исправительно-трудовые дома, трудовые сельскохозяйственные и ремесленные колонии, переходные исправительные дома. При этом все заключенные привлекались к труду, по возможности в соответствии со своими специальными знаниями и способностями (ст. 34 УК РСФСР 1922 г.).

Нормативно политика советского государства в отношении лишения жизни лиц, совершивших общеуголовные преступления, имела нестабильный характер. Смертная казнь неоднократно отменялась и вновь вводилась в действие. Однако фактически историки отмечают имевшую место практику не только ее широкого использования (как к военным, так и к гражданскому населению), но и возрождения «средневековых» традиций по способам лишения жизни (сожжением, например)334 и наказания неопределенного круга лиц (по жребию)335.

Иные меры уголовно-правового воздействия, по терминологии УК РСФСР 1922 г. – «иные меры социальной защиты», могли подвергать воздействию различные стороны правового статуса личности: трудовые права, права на свободу передвижения и выбор места жительства, организацию досуга.

А. И. Чучаев обоснованно отмечает, что иные меры предусматривались двух видов: назначаемые самостоятельно, в порядке замены наказания, и дополнительно к уголовному наказанию. К первым относились помещение в учреждение для умственно или морально дефективных, принудительное лечение; ко вторым – воспрещение занимать ту или иную должность или заниматься той или иной деятельностью или промыслом, удаление из определенной местности^336.

В отношении лиц, не достигших на момент совершения преступления 14-летнего возраста, а также лиц от 14 до 18 лет, «действующих без разумения», могли применяться воспитательные меры (ст. 13 Руководящих начал 1919 г.). По ст. 18 УК РСФСР 1922 г. наказание не применялось к несовершеннолетним от 14 до 16 лет, в отношении которых признавалось возможным ограничиться мерами медико-педагогического воздействия. Необходимо отметить, что конкретный перечень таких мер и, как следствие, содержание специального правоограничительного влияния на правовой статус несовершеннолетних уголовный закон не предусматривал.

Санкции статей Особенной части УК РСФСР 1922 г. носят неопределенный характер и сконструированы без соблюдения соответствия характера предмета воздействия характеру общественно опасного деяния. Так, по статьям об имущественных преступлениях менее чем в 50 % случаев предусматривались наказания, ограничивающие лицо в его имущественных правах, а такие преступления, как побег (ст. 204) и самовольная отлучка военнослужащего (ч. 3 ст. 205 УК РСФСР), напротив, могли повлечь за собой конфискацию имущества.

Системный анализ регламентации предмета воздействия в нормах Особенной части УК позволяет сделать вывод о приоритетной охране государственных интересов. Виновных в совершении государственных преступлений преимущественно предписывалось лишать жизни (через расстрел) либо свободы на определенный срок, соединенные с изъятием всего имущества. За квалифицированный состав хищения из государственных хранилищ (п. «з» ст. 180 УК РСФСР 1922 г.), разбой при рецидиве (ст. 184 УК РСФСР) также предусматривалась смертная казнь. В то же время за посягательства на жизнь, здоровье, свободу, достоинство личности предметом уголовно-правового воздействия выступали свобода лица (лишение свободы), его трудовые права (принудительные работы) и нет ни одной санкции, ставящей предметом воздействия жизнь осужденного.

31 октября 1924 г. ЦИК СССР утверждает Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик, воспринявшие большинство общих положений УК РСФСР 1922 г. Разработанный в соответствии с ними УК РСФСР от 22 ноября 1926 г. не внес серьезных изменений в сложившуюся к тому времени систему уголовного права. Со множеством изменений и дополнений он просуществовал до 1961 г. и знаменует собой легальное господство социологической уголовно-правовой доктрины. Регламентация объекта воздействия приобретает следующие особенности.

Во-первых, уголовно-правовая политика в области ограничения прав в целом имеет нестабильный характер. В большей мере это отражает отношение законодателя к вопросу о лишении виновного права на жизнь. Высшая мера неоднократно отменялась и вновь вводилась в практику. Несложно усмотреть зависимость данного решения от внутренних и внешних факторов (проведения индустриализации и коллективизации населения, военного времени и проч.)337.

К примеру, указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 г. «Об отмене смертной казни» высшую меру «в мирное время» предписывалось заменять заключением в исправительно-трудовые лагеря на 25-летний срок. Однако уже 12 января 1950 г. указом Президиума Верховного Совета СССР в виде исключения допускалось применять ее к изменникам Родины, шпионам и подрывникам-диверсантам. А с 30 апреля 1954 г. по указу Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении уголовной ответственности за умышленное убийство» высшая мера была распространена и на виновных в умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах.

Во-вторых, в сравнении с дореволюционным законодательством нормы УК 1926 г. отличает низкий уровень юридической техники. Происходит полный отказ от термина «наказание». Вопреки правовым традициям средства воздействия именуются «мерами социальной защиты», которые состоят из мер судебно-исправительного, медицинского и медико-педагогического характера^338. Уголовно-правовое воздействие слабо дифференцировано и учитывает лишь особенности правового статуса несовершеннолетних.

В-третьих, уголовное право закрепляет институт объективного вменения. Объектом воздействия выступает правовой статус не только лица, виновного в совершении общественно опасного деяния, но и членов его семьи, а также иных лиц, «представляющих опасность по своей связи с преступной средой или по своей прошлой деятельности» (ст. 7 УК РСФСР 1926 г.). Согласно постановлению ЦИК СССР от 8 июня 1934 г. совершеннолетние члены семьи изменника Родины, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении к моменту совершения преступления, наказывались лишением избирательных прав и ссылкой в отдаленные районы Сибири на 5 лет.

Ставка Верховного Главнокомандования 16 августа 1941 г. в своем приказе требовала семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи, а семьи сдавшихся в плен или дезертировавших в тыл командиров и политработников подвергать аресту. В дальнейшем указанные нормы получили более широкое распространение за счет привлечения по ним к ответственности также членов семей гражданских лиц, осужденных за измену и иные контрреволюционные преступления^339.

В-четвертых, происходит общее ужесточение уголовно-правового воздействия. Особые виды наказания, лишавшие осужденных права на жизнь, личную и трудовую свободу, устанавливались указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 г. «Об уголовной ответственности немецко-фашистских захватчиков и их пособников». Предписывалось применять смертную казнь через повешение и каторжные работы на срок от 15 до 20 лет. На взгляд А. С. Емелина, установлением данных наказаний законодатель стремился подчеркнуть их позорящий характер^340.

Примечательно, что УК РСФСР 1926 г. за всю предыдущую и последующую историю развития отечественного уголовного законодательства устанавливает самые короткие минимальный и максимальный сроки ограничения осужденных в праве на свободу. Наказание в виде лишения свободы могло назначаться на срок от 1 дня и до 10 лет соответственно. Исключительность уголовно-правовой политики проявляется и в том, что при лишении свободы на срок менее 1 года не допускалось поражение осужденного в политических и гражданских правах.

Однако такая гуманизация воздействия имела показной характер. Историками отмечается декларативность уголовно- и исправительно-трудовых норм в части охраны физической неприкосновенности и человеческого достоинства осужденных.

Согласно ст. 49 ИТК РСФСР режим в местах заключения должен был быть лишен применения физического воздействия, кандалов, наручников, карцера, строго-одиночного заключения, лишения пищи, свиданий заключенных с их посетителями через решетку. На практике, по утверждению В. М. Курицына, сказывалась обратная ситуация^341. Смертность в лагерях в 1937–1938 гг. составляла 5,5–5,7 %342.

В-пятых, классовый характер права становится выраженным наиболее ярко. Одним из отягчающих ответственность обстоятельств признается «принадлежность в прошлом или настоящем к классу лиц, эксплуатирующих чужой труд» (ст. 47, 48 УК РСФСР 1926 г.).

В-шестых, меры уголовно-правового воздействия решают несвойственные им по юридической природе задачи и цели, а именно: создание дешевой рабочей силы в освоении новой техники и территорий; изъятие из общества возможных оппозиционных слоев населения; укрепление дисциплины в государственном аппарате; мобилизация сил на выполнение общегосударственных задач.

Так, смертная казнь в период сталинского террора как высшая мера наказания служила, прежде всего, политическим интересам – уничтожению оппозиции и укреплению личной власти главы государства^343. Согласно сведениям, опубликованным от имени Коллегии КГБ СССР, по обвинению в контрреволюционных и государственных преступлениях судебными и несудебными органами вынесены решения в отношении более 3,7 млн человек, из них 786 098 человек были расстреляны^344.

В-седьмых, средствами уголовного права продолжает осуществляться приоритетная охрана государственных интересов. Происходит постепенное ужесточение воздействия на правовой статус субъекта, совершившего отдельные виды государственных преступлений. Постановлением ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» общественная собственность признавалась священной и неприкосновенной, а покушающиеся на нее лица – врагами народа. За хищение такого имущества предписывалось лишать виновного жизни с изъятиием всего имущества, а в исключительных случаях при наличии смягчающих обстоятельств – лишать свободы на срок не ниже 10 лет с изъятием имущества. Аналогичную санкцию содержало постановление ЦИК СССР от 8 июня 1934 г. в отношении лиц, виновных в шпионаже, выдаче государственной или военной тайны, переходе на сторону врага и проч.

Новым этапом в развитии объекта уголовно-правового воздействия явилось принятие Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик от 25 декабря 1958 г. и УК РСФСР от 27 октября 1960 г. Данные акты ознаменовали смену социологической школы и возвращение к принципам классического направления. Основанием для уголовной ответственности было признано совершение лицом, достигшим 16-летнего возраста (в особых случаях – 14 лет), умышленно или по неосторожности предусмотренного уголовным законом общественно опасного деяния (ст. 3, 10 Основ, ст. 3 УК РСФСР).

Общим предметом воздействия, согласно ч. 2 ст. 20 Основ и ст. 20 УК РСФСР, не могли выступать права осужденных на здоровье и человеческое достоинство. Данные нормы провозглашали, что «наказание не имеет целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства». Налагаемые на лицо ограничения и лишения по каждой отдельной мере четко закреплялись уголовным, реже уголовно-исполнительным законом. Государственное принуждение дифференцировалось по признаку обладания лицом специальным правовым статусом посредством регламентации особых механизмов воздействия, установления более жестких пределов назначения общих мер, регламентации создания специальных уголовно-исправительных учреждений в отношении отдельных категорий лиц.

Так, смягчающими ответственность обстоятельствами, согласно ст. 38 УК РСФСР, признавались несовершеннолетие виновного и состояние беременности. Однако из содержания иных норм (например, ст. 25, 26 УК РСФСР, Указ от 12 июня 1970 г.) можно сделать вывод, что в таком качестве выступали также наличие малолетних детей, инвалидность, пожилой возраст.

Честь и личное достоинство виновного подвергались умалению посредством наказания в виде общественного порицания. Оно заключалось в публичном выражении судом порицания, что в необходимых случаях доводилось до сведения общественности через печать или иным способом (ст. 33 УК РСФСР).

Трудовые права лиц могли ограничиваться исправительными работами, лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью и увольнением от должности. Исправительные работы без лишения свободы могли назначаться на срок от 2 месяцев до 2 лет и отбывались либо по месту работы, либо в иных местах на территории района жительства лица. Согласно ст. 27 УК РСФСР из заработка осужденного производились удержания в размере от 5 до 20 %. Исправительно-трудовое законодательство предусматривало и иные правоограничения, к примеру лишение права увольняться с работы без специального разрешения; получить очередной отпуск. Время отбывания наказания не засчитывалось в стаж, дающий право на льготы по заработной плате и надбавки к ней^345.

Может показаться, что по ограничениям трудовых прав увольнение от должности (ст. 31 УК РСФСР) и лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью (ст. 29 УК РСФСР) аналогичны друг другу. Однако содержание и основания избрания этих наказаний весьма нетождественны. Лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью являлось срочной мерой, назначаемой от 1 года до 5 лет в случаях совершения преступлений по должности или при занятии определенной деятельностью.

Решение о признании невозможности оставления осужденного на занимаемой должности по ст. 31 УК РСФСР, напротив, предполагало единовременное исполнение и принималось судом независимо от выполняемых лицом трудовых функций и их связи с характером совершенного деяния. Практический комментарий в категоричной форме указывал на то, что виновный мог быть уволен с любой занимаемой на момент осуждения должности, к которой совершенное деяние и не имело отношения^346, либо интерпретировал суть данного наказания как зафиксированного в приговоре запрещения работать в должности, «на которой» осужденный совершил преступление^347.

Имущественные права лиц подвергались воздействию посредством наказаний в виде конфискации и штрафа. По конфискации принудительно безвозмездно производилось лишение виновного всего или части имущества. Законом подчеркивалось, что изъятию, согласно специальному перечню, не подлежат предметы, необходимые для осужденного и лиц, находящихся на его иждивении. Данная мера могла быть назначена только за государственные и тяжкие корыстные преступления в предусмотренных законом случаях (ст. 35 УК РСФСР). Регламентация штрафа осуществлялась менее конкретно. Размер взыскания ни Общая, ни Особенная части УК РСФСР 1960 г. не определяли, указывалось лишь, что он зависит от тяжести совершенного преступления с учетом имущественного положения лица (ст. 30).

Различные по характеру обременения (трудовые, имущественные, личные) несли в себе наказание в виде возложения обязанности загладить причиненный вред. Оно могло состоять в непосредственном устранении причиненного вреда своими силами, в возмещении материального ущерба своими средствами, в публичном извинении перед потерпевшим или членами коллектива в форме, устанавливаемой судом. Если размер причиненного ущерба превышал 100 руб., возмещение потерпевшему производилось в порядке гражданского судопроизводства (ст. 32 УК РСФСР).

Уголовно-правовое ограничение права личности на свободу передвижения и определения места жительства несли в себе такие наказания, как ссылка, высылка и лишение свободы. Ссылка и высылка состояли в удалении виновного из места его жительства на срок от 2 до 5 лет, при этом на ссыльных возлагалась обязанность поселения в определенной местности с их обязательным трудоустройством, в то время как высылаемым запрещалось проживание в определенных местностях (ст. 25, 26 УК РСФСР). Временные рамки лишения свободы устанавливались от трех месяцев до 10 лет, а за особо тяжкие преступления и для особо опасных рецидивистов – не свыше 15 лет (ст. 24 УК РСФСР).

Степень ограничения в праве на свободу и сопутствующих ему правах определялась, помимо срока, видом исправительного учреждения. Условия содержания с максимальной изоляцией были созданы в тюрьмах и исправительно-трудовых колониях особого режима, где осужденные размещались в запираемых камерах. По приговору суда виновный мог быть направлен также в исправительно-трудовую колонию общего, усиленного и строгого режимов. Наименьшие ограничения испытывали осужденные исправительно-трудовых колоний-поселений. Территории таких колоний не имели ограждений, осужденные не охранялись, а находились под надзором. Однако в колониях-поселениях отбывали наказание лишь лица, переведенные в порядке поощрения из иных мест лишения свободы в случае, если они «твердо встали на путь исправления»348.

Советское законодательство закрепляло два вида условного осуждения. Первое, согласно ст. 44 УК РСФСР 1960 г., применялось в отношении осужденных к лишению свободы или исправительным работам. Значительная роль в перевоспитании и исправлении таких лиц возлагалась на общественные организации и трудовые коллективы. По решению суда последние несли обязанность по наблюдению за осужденным и проведению с ним воспитательной работы в течение испытательного срока (от 1 года до 5 лет). При этом формы, методы и средства осуществления контроля и наблюдения законом не устанавливались. Они избирались «сугубо индивидуально», «исходя из общих принципов осуществления воспитательной работы»349. Можно предположить, что фактически это могло приводить к значительным ограничениям личной свободы условно осужденного. Данный вид воздействия является прообразом современного условного осуждения.

Второй вид – условное осуждение к лишению свободы с обязательным привлечением осужденного к труду – первоначально регламентировался указом Президиума ВС СССР от 12 июня 1970 г. и имел существенные ограничения как по кругу преступных деяний, так и по кругу лиц. Уголовно-правовое воздействие допускалось только в отношении совершеннолетнего трудоспособного лица, впервые осужденного к лишению свободы на срок от 1 года до 3 лет^350.

Представляется, что в обоих случаях имеют место самостоятельные меры воздействия, при назначении которых на осужденного, помимо условной возможности применения наказания, налагались либо по решению общественной организации (коллектива) иные обременения в свободе, либо по приговору суда правоограничения трудового характера (соответственно).

К иным мерам, ограничивающим свободу личности в широком ее понимании, следует отнести применяемые в случае освобождения лица от уголовной ответственности меры общественного воздействия (ст. 51 УК РСФСР) и передачу виновного на поруки для исправления и перевоспитания (ст. 52 УК РСФСР). Содержание и основания отмены названных мер позволяют сделать вывод, что они справедливо составляют государственно-принудительное воздействие, в то время как права общественных организаций и трудовых коллективов представляются необоснованно широкими.

Устанавливались единообразные для всех республик основания лишения виновного права на жизнь. Отмечался исключительный и временный характер смертной казни за совершение особо тяжких преступлений (измена родине, шпионаж, диверсия, террористический акт, бандитизм, умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах) в случаях, специально предусмотренных союзным законодательством (ст. 22 Основ). Практический комментарий подчеркивал, что лишение виновного права на жизнь допускается, если, помимо наличия данной меры в санкции статьи Особенной части, имеют место особые обстоятельства, отягчающие ответственность, и исключительная опасность лица, совершившего преступление^351.

Меры уголовно-правового воздействия, применяемые к особым в правовом отношении категориям лиц, были достаточно разнообразны и позволяли максимально целесообразно дифференцировать государственное принуждение. Военнослужащие могли быть лишены воинского звания (ст. 36 УК РСФСР), ограничены в свободе передвижения и правах по службе посредством наказаний в виде направления в дисциплинарный батальон и содержания на гауптвахте (ст. 34 УК РСФСР).

Лицам, совершившим общественно опасное деяние и страдающим душевной болезнью, лишающей их возможности отдавать отчет в своих действиях или руководить ими, судом могли быть назначены принудительные меры медицинского характера, подвергающие воздействию права на свободу передвижения, выбор места жительства, организацию досуга. Согласно УК РСФСР нуждающиеся в принудительном лечении могли быть помещены в психиатрическую больницу общего типа; в психиатрическую больницу специального типа; переданы на попечение родственников или опекунов при обязательном врачебном наблюдении; подвергнуты принудительному лечению от алкоголизма и наркомании, назначаемому судом наряду с наказанием (ст. 58, ч. 4 ст. 60, ст. 62 УК РСФСР). Следует отметить, что две последние меры по общему перечню ст. 58 УК РСФСР не относятся законом к принудительным мерам медицинского характера, однако их сущность и содержание позволяют заключить обратное.

Ст. 62 УК РСФСР предусматривала также способ гражданско-правового воздействия в отношении лиц, страдающих алкоголизмом и наркоманией, ставящих в связи с этим свою семью в тяжелое материальное положение. На основании приговора суда в случае признания виновного ограниченно дееспособным над ним устанавливалось попечительство, что могло иметь место в сочетании с принудительным лечением от хронического алкоголизма и наркомании, и назначаться самостоятельно^352.

Специальное уголовно-правовое воздействие к несовершеннолетним, напротив, при кажущемся разнообразии не во всех случаях соответствовало правовой природе. Так, объявление (строгого) выговора, предостережение, передача под строгий надзор родителям или лицам, их заменяющим, фактически не несут обременений и, как следствие, не имеют принудительного характера. Исполнение обязанности публично или в иной форме принести извинение потерпевшему нецелесообразно с точки зрения права, поскольку «надлежащее» исполнение данной меры неконтролируемо.

Исходя из вышесказанного, к принудительным мерам воспитательного характера по легальному перечню ст. 63 УК РСФСР 1960 г. фактически можно отнести следующее:

– возложение на лицо, достигшее возраста 15 лет, обязанности возместить причиненный ущерб, если несовершеннолетний имеет самостоятельный заработок, или возложение обязанности своим трудом устранить причиненный материальный ущерб (если размер ущерба не превышает 20 руб.);

– передачу под наблюдение коллективу трудящихся, общественной организации с их согласия, а также отдельным лицам по их просьбе, при необходимости с назначением общественного воспитателя;

– помещение в специальное лечебно-воспитательное или воспитательное учреждение для детей и подростков;

– направление в воспитательную колонию для несовершеннолетних.

Устанавливался принципиально новый порядок снятия (погашения) судимости. Ранее на осужденных к лишению свободы на срок свыше трех лет судимость налагалась бессрочно и могла быть снята лишь по амнистии или актом помилования. Основы предусматривали механизм автоматического восстановления прав бывшего осужденного с выполнением ряда обстоятельств, определяемых тяжестью совершенного деяния, личностью виновного и избранной судом мерой воздействия (ст. 47).

Анализ норм Особенной части УК РСФСР 1960 г. свидетельствует о стремлении законодателя соблюдать соответствие характера преступного посягательства и предмета уголовно-правового воздействия. Положительным моментом выступает отсутствие санкций абсолютно-определенного характера. Однако в большинстве случаев они сконструированы в широких пределах, допускающих не только индивидуализацию воздействия, но и судейское злоупотребление.

Государственные интересы продолжают оставаться приоритетными, на что указывают чрезмерная строгость наказания и более высокий уровень юридической техники санкций данных статей. Например, за хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах (ст. 93^1 УК РСФСР) и получение взятки при особо отягчающих обстоятельствах (ч. 2 ст. 173 УК РСФСР) виновного следовало подвергать лишению права на жизнь через расстрел и лишению имущественных прав посредством конфискации. При совершении посягательств на социалистическую собственность альтернативу лишению свободы составляли наказания, в той или иной мере затрагивающие имущественные права лица (конфискация имущества, исправительные работы, штраф), по составам против личной собственности граждан лишение свободы зачастую – единственно возможная мера воздействия.

При всех отмеченных недостатках несомненен значительно более высокий уровень регламентации объекта уголовно-правового воздействия во второй половине ХХв. Содержание накладываемых правоограничений детально конкретизировано. Дифференциация принуждения в сравнении с ранее действовавшим законодательством советской России в максимальной степени учитывает особенности специального правового статуса личности.

На соблюдение принципа индивидуализации наказания была ориентирована и судебная практика. Пленум Верховного Суда РФ в постановлении от 20 декабря 1988 г. № 11 «О ходе выполнения судами Российской Федерации постановлений Пленума Верховного Суда РСФСР о практике назначения дополнительных наказаний» отмечал необходимость применения дополнительных наказаний как специальных мер воздействия в случаях, обусловленных характером деяния и правовым статусом виновного.

Ко второй половине ХХ в. относится и возобновление теоретических исследований объекта уголовно-правового воздействия. В целом для доктрины этого времени характерен некий формализм и слабое методологическое (философское) обоснование. Констатацией данного факта является утверждение С. С. Алексеева о том, что в отличие от философии в праве категория объекта понимается в ином, «специальном» плане, в качестве явлений (предметов), признанных таковыми государством, правопорядком^353.

Разработка теорий объекта уголовно-правового воздействия первоначально ограничивалась рамками отдельных видов наказаний, и лишь в конце 80-х гг. появился интерес к анализу общего объекта данных мер. Советскими криминалистами не только развивались дореволюционные уголовно-правовые теории, но и предлагались оригинальные решения рассматриваемой проблемы.

Наиболее значимой, сущностной чертой наказания признавалась его принудительность. При этом социальная интерпретация преобладала над правовыми характеристиками (что объясняется указанными выше политическими и историческими факторами). Так, Н. А. Беляев в число конструктивных признаков наказания включал не только лишения, но и страдания преступника^354. Сходным образом поступали И. И. Карпец^355 и М. Д. Шаргородский^356.

Необходимо признать, что, если бы наказание не имело возможности вызывать неприятные ощущения у виновного, оно не могло бы рассматриваться как принудительное средство борьбы с преступностью, поскольку лишилось бы способности влиять на ее динамику^357. Однако (как всякое субъективное) страдание необязательно сопровождает все случаи применения мер уголовно-правового характера. Более того, в обозначенной точке зрения в один ряд поставлены внутренние переживания лица, привлекаемого к ответственности (страдания), и само внешнее воздействие (лишения) – раздражитель, являющийся причиной субъективного переживания.

Исходя из такой содержательной составляющей, вполне естественно, что под объектом уголовно-правового воздействия преимущественно понимали личность виновного. Предпосылки к этому создавались и общей теорией права. К примеру, Н. В. Витрук полагал, что субъекты общественного движения (личность и различные объединения) «являются, с одной стороны, активным, творческим началом всех социальных изменений, а с другой – своеобразными объектами воздействия и взаимодействия самих субъектов, в ходе которых индивиды как физически, так и духовно творят друг друга»358.

Однако в отличие от идеалистических взглядов криминалистов конца ХГХв. влияние наказания и иных мер уголовно-правового характера на личность все чаще связывается с негативными последствиями, в то время как при описании механизма используются юридические термины (правовой статус, правоотношение, правосубъектность и др.).

По И. М. Гальперину, общим объектом наказания выступает личность преступника в ее криминологическом смысле. Он не вкладывает в понятие личности биологической составляющей, акцентируя внимание на социальной сущности лица как комплексе признаков, свойств, связей, отношений, взятых в развитии и взаимодействии с общественными и индивидуальными жизненными условиями^359. Несмотря на такое «ограничение», содержание объекта не становится конкретнее. Более того, поскольку личность преступника относится к одной из самых дискуссионных криминологических проблем, это порождает дополнительные сложности^360.

Говоря о наказании в виде лишения свободы, И. М. Гальперин обращается к категориям «правовой статус гражданина» и «гражданская правосубъектность», недвусмысленно заявляя, что «значительным благом для личности становится свобода как объект карательного воздействия»361. Таким образом, в содержании понятия «личность преступника» им выделяется более узкая, весьма конкретная и юридически значимая сфера.

Оригинально исторический генезис и перспективы развития «объекта уголовной репрессии» представлены И. А. Исаевым. Основываясь на мистико-философской концепции В. С. Соловьева и социолого-позитивистских воззрениях П. А. Сорокина, он приходит к выводу, что таковым выступает человеческое тело. «Появление публичной власти и принятие ею на себя функций возмездия, – пишет автор, – превращает манипуляции с телом преступника в ритуализированную репрессию, обусловленную мотивами устрашения»362.

И. А. Исаев отмечает, что по мере «растворения» человека в специализированных социальных ролях (солдата, больного, заключенного) и осознания большей эффективности формирования, а не уничтожения лица инициируется процесс преобразования человеческого тела из объекта репрессии в объект формирования^363. На его взгляд, «тело становится не просто пассивным объектом приложения репрессивной власти, но управляемой функцией в процессах власти, определенным типом «пространственности», подвергаемым новым формам регулирования, неотделимым от таких принципов, как серийность, синтезирование и тотализация»364.

При этом автор подчеркивает материализованный характер объекта, исключая прямое влияние на духовность. Механизм такого воздействия якобы отражает теория элементов социального отношения (индивид, акт, проводник) П. А. Сорокина. Особое значение в данной теории отводится объективированным, материализованным, символическим проводникам. «Включившись в процесс социального взаимодействия, материальные проводники, вопреки или в связи со своей символической природой, начинают жить самостоятельной жизнью, приобретая свой темп и ритм и оказывая обратное воздействие на сферу психических переживаний»365.

Логично предположить, что функцию проводника в «реконструкции репрессивного механизма» выполняет право, поскольку все из названных признаков присущи ему в полной мере. Однако И. А. Исаев развивает свою теорию об объекте (проводнике) репрессии как теле человека^366.

Несмотря на методологически некорректное формальное признание объектом воздействия человеческого тела, И. А. Исаев раскрывает принципиально иную форму и механизм государственного влияния. Его взгляды отражают сущность, социальное значение трансформации правового статуса личности в соответствии с характером и степенью общественной опасности содеянного.

Советскими криминалистами продолжают развиваться и теории правовых благ^367. Одним из выразителей таких идей выступает И. И. Карпец. Он отмечает, что в качестве объекта наказания выступали все блага, присущие человеку как социальному существу: жизнь, тело, имущество, свобода, честь, достоинство^368.

Особое внимание автор уделяет исторической обусловленности и изменчивости объекта, прослеживая его зависимость от ряда факторов:

– приоритетов и направлений государственной политики, поскольку «уже в условиях рабовладельческого общества в наказании начинали видеть не только средство борьбы с преступностью, но и средство возмещения материального ущерба, средство получения дополнительных доходов, пытались извлечь из наказания социальные и экономические выгоды»369;

– уровня развития науки и культуры, например появление нового вида наказания – ссылки, перед которой в числе прочих ставилась задача успешной колонизации вновь открытых, завоеванных или осваиваемых земель, он справедливо обосновывает становлением эпохи великих географических открытий^370;

– социального статуса, занимаемого виновным, утверждая, что «социальное положение раба делало нецелесообразным применение к нему многих наказаний, ибо ущерб, причиняемый рабу, был одновременно ущербом, нанесенным его хозяину»371.

Нельзя не отметить точку зрения В. М. Хомича. Несмотря на то что он не использует термин «объект», толкование даваемого им наказанию определения позволяет сделать вывод, что под ним понимается правовой статус личности. По В. М. Хомичу, наказание представляет собой «ущемление правового статуса лица, совершившего правонарушение»372.

Далее автор фактически отмечает правоограничительную способность воздействия, характеризуя его как материально-карательное. Исходя из этого, В. М. Хомич справедливо заключает, что регламентированные уголовным законом осуждение, порицание, выговор и прочие меры наказанием не являются, поскольку носят не материально-карательный, а морально-психологический характер^373.

Изложенное позволяет сделать следующие выводы:

а) развитие теории объекта уголовно-правового воздействия и его закрепление в уголовном законодательстве имеют общественно-историческую и деятельно-субъективную обусловленность. Система мер уголовно-правового характера в процессе исторического развития качественно усложнялась, приобретая новые формы и механизмы воздействия на правовой статус личности, обусловленные приоритетами уголовно-правовой политики, социально-культурным уровнем, а также юридической техникой;

б) за редким исключением усматривается преемственность регулирования уголовно-правовых пределов и средств воздействия с выраженной тенденцией к их гуманизации;

в) политические преобразования в стране начала ХХ в. существенно приостановили исследования в данном направлении. Теории объекта уголовно-правового воздействия советского периода менее основательны, однако в той или иной мере все они отмечают наличие особой связи между государственным принуждением и правовым статусом личности.

Глава III

ПРАВОВОЙ СТАТУС ЛИЧНОСТИ КАК ОБЪЕКТ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 1. СУЩНОСТЬ И СОДЕРЖАНИЕ ПРАВОВОГО СТАТУСА ЛИЧНОСТИ

Понимание объекта уголовно-правового воздействия как правового статуса лица, совершившего общественно опасное деяние, выявляет особенное значение специального изучения данной категории в рамках уголовного права. В самом общем виде правовой статус личности определяется в науке как юридически закрепленное положение человека в обществе и государстве. При кажущейся простоте этот вопрос несет в себе множество проблем. Во-первых, представленный термин является межотраслевым, а именуемый им юридический феномен носит комплексный, составной характер, что объясняет множество возможных интерпретаций их особенностей и содержания. Во-вторых, имеется масса близких понятий, взаимосвязь и разграничение с которыми следует проводить.

Для наиболее точного и осмысленного категориального использования необходимо обратиться к толкованию и этимологии слова «статус», а также исследованию общих положений теории права.

Латинское слово status – «положение, состояние» – семантически близко к греческому слову states – «стоящий, статика»374. В русском языке они употребляются в двух значениях: в общем – в контексте сложившегося состояния, положения и в специальном – правовое положение^375.

Теория права рассматривает правовой статус личности как регламентированные и охраняемые законом границы свободного и ответственного, государственно допускаемого, одобряемого и необходимого поведения. По словам С. А. Комарова и И. В. Ростовщикова, это «ценное правовое явление, выражающее то высокое значение, которое личность имеет в обществе»376. Богатство и разнообразие его содержания отражает ступень развития социально-правовой организации, а также культурно-исторический уровень самого человека.

С. В. Облиенко отмечает, что правовой статус выступает основой социального статуса^377. Последний же есть положение индивида (группы) в социальной структуре. Социальные статусы являются элементами организации общества, сложно скоординированы и ранжированы относительно господствующей системы ценностей, что делает их общественно значимыми^378.

Поскольку право социально производно, необходимо отметить и обратную связь. Представляется, что выполняемые личностью социальные роли и общественная оценка их значимости координируют правовую регламентацию. Таким образом, правовой статус личности служит юридической основой и средством социализации, развития и повышения социальной активности индивида в направлении удовлетворения личных потребностей и интересов, а также совершения общественно полезных действий.

Следует отметить, что в юридической теории не сложилось общепринятого подхода к содержанию правового статуса. Согласно ст. 64 Конституции РФ основу правового статуса личности составляют положения ее второй главы, которая наряду с правами и свободами включает ряд обязанностей человека и гражданина (например, ст. 57–59). В связи с этим единственное, в чем соглашаются авторы, – это отнесение к числу элементов правового статуса прав, свобод и обязанностей лица.

Под правами понимается принадлежащая управомоченному в целях удовлетворения его интересов мера дозволенного, обеспеченная юридическими обязанностями других лиц. Право выступает активным началом статуса, предоставляя личности возможность избирать вид и меру своего поведения, действуя инициативно, самостоятельно и ответственно^379.

Т. К. Сацкевич приводит несколько иную дефиницию, рассматривая права в виде общепризнанных, обремененных обязанностями притязаний индивида, ограниченных его личной ответственностью за их надлежащее осуществление^380. Автор справедливо отмечает двойную личную обремененность права субъективными обязанностями и ответственностью их носителя, однако гарантированность и обеспеченность дозволенного остаются за рамками внимания. В его интерпретации (несмотря на указание на общепризнанность) данная категория низводится от высшей ценности до субъективного интереса – притязания. Исходя из этого, традиционный подход представляется более удачным, поскольку основан на объективации прав.

Объемы понятий «права» и «свободы» обычно не различают, используя их в качестве синонимов. Встречается и иная точка зрения. Так, А. Г. Мамонтов полагает, что «свобода» подразумевает более высокую степень вариантности поведения субъекта права в сфере неограничиваемых и охраняемых законом общественных отношений. В то же время право, по автору, есть закрепленное нормой с достаточной определенностью возможное поведение или набор вариантов возможного поведения субъектов^381.

Однако сами сторонники нетождественности этих понятий отмечают условность и умозрительность выделяемых отличий^382, из чего можно заключить, что разделение «прав» и «свобод» не является принципиальным. Допустимо их использование если не как синонимов, то в качестве однородных и близких по значению.

Права и свободы личности неотделимы от другого элемента юридического статуса – обязанностей. Обязанность есть установленная законом мера поведения общественно необходимого и государственно целесообразного. Субъективные обязанности выступают первостепенной гарантией осуществления юридических возможностей других индивидов.

В литературе отмечается, что национальное законодательство и международное право регламентируют обязанности личности в меньшей мере, чем ее права и свободы. «Недооценка» обязанностей, отсутствие их закрепления на том же уровне, что и прав человека, на взгляд Е. Н. Хазова, приводит к перевесу в сторону последних, искаженной их трактовке как вседозволенности и в конечном итоге отрицательно сказывается на обеспечении таковых^383.

Действительно, глава II Конституции РФ недвусмысленно закрепляет лишь некоторые из обязанностей человека и гражданина, в том числе обязанности сохранять историческое и культурное наследие (ч. 3 ст. 44); давать свидетельские показания (ст. 51); платить законно установленные налоги и сборы (ст. 57); сохранять природу и окружающую среду (ст. 58); нести военную службу (ст. 59). Устанавливается также, что родители обязаны воспитывать своих детей и заботиться о них (ч. 2 ст. 38); обеспечить получение ими основного общего образования (ч. 4 ст. 43); в свою очередь трудоспособные дети должны заботиться о нетрудоспособных родителях (ч. 3 ст. 38). В количественном соотношении со статьями Основного закона, посвященными правам и свободам, указанные нормы явно проигрывают.

Однако ч. 3 ст. 17 Конституции РФ содержит общее положение о том, что осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц. Из этого следует обязанность каждого соблюдать их; любому из регламентированных дозволений свободного поведения корреспондируют соответствующие обязанности каждого. В связи с этим обвинения законодателя в недостатке правового регулирования должного (необходимого) поведения личности представляются необоснованными. Иное дело – социально-правовая пропаганда: популяризация прав и свобод без информирования граждан об их обязанностях, при отсутствии воспитания уважительного отношения к правам и свободам других лиц.

Политико-правовая мысль оставляет открытым вопрос о роли государства в определении прав и свобод личности (соотношении субъективного и объективного начала в праве). Их природа и происхождение объясняются посредством двух взаимоисключающих теорий: естественно-правовой и позитивистской. Позитивисты исходят из первичности закона, выступающего выражением государственной воли. Следовательно, права человека определяются как волеизъявления государства, объективные производные сущности, создаваемые законодателем.

Естественно-правовая теория рассматривает права в качестве прирожденных, вечных и незыблемых свойств индивида, определяющих границы законотворческой деятельности и не зависящих от государственного признания. Источником свободы личности называются божественная воля, разум либо природа самого человека. Закон выступает лишь средством фиксации изначально существующего субъективного права.

В последнее время сущность прав, свобод и обязанностей личности все чаще предлагается трактовать с позиции синтеза двух теорий, диалектического единства объективного и субъективного начала^384. Этот подход лежит в основе классификации правообязанностей на естественные и государственные, а также разделения правовых статусов человека и гражданина.

Первоначально данные понятия существенно отличались в своем содержании. В связи с глобализацией и активно протекающими интеграционными процессами грани между ними стираются. С одной стороны, первостепенной задачей современного государственного образования признается защита личности вне зависимости от ее правовой связи с конкретным государством, с другой стороны, «права и свободы человека в значительной мере вышли за пределы чисто внутренней компетенции государства, стали предметом международной заботы»385.

Однако с определенной степенью условности необходимо признать положительное познавательно-практическое значение такого деления. Представляется, что правовой статус человека постоянен и неизменен, предоставляя каждому гарантированные международным сообществом возможности реализации своих способностей и интересов, складывающихся объективно по мере экономического, политического и культурного развития. Права и юридический статус гражданина, напротив, исходят от государства, могут приобретаться и изменяться в связи с изменением характера политико-правовой связи.

Нейтральным по принадлежности человека к отдельному государству выступает термин «правовой статус личности». Как отмечалось ранее, в юриспруденции о личности говорится в самом широком смысле применительно к каждому, без заимствования психолого-педагогического содержания. Отсюда правовой статус личности есть наиболее общее понятие.

Другой общепринятой классификацией прав, свобод и обязанностей является их разделение по основным сферам взаимодействия личности и государства на личные, политические, экономические, социальные и культурно-идеологические^386.

Основополагающее значение справедливо отводится группе личных правообязанностей. В специальной литературе неоднократно указывалось на терминологическую неточность наименования данной группы прав и обязанностей, так как личностная принадлежность характеризует все составляющие правового статуса личности. Однако приемлемой альтернативы предложено не было^387. Е. Н. Хазов замечает, что по своей сущности такие права, свободы и обязанности являются характеристикой человека и не зависят от гражданства. Они неотчуждаемы, принадлежат каждому от рождения и необходимы для охраны благ, связанных с частной жизнью^388. Среди данных прав следует назвать права на жизнь, продолжение рода, человеческое достоинство, свободу, личную неприкосновенность.

Политическими правами и обязанностями, напротив, обладают только граждане (подданные) государства. Такие нормативные дозволения и необходимости связаны с участием индивида в политической жизни и управлении делами государства лично или через своих представителей, посредством реализации прав на участие в выборах и референдумах, митингах, шествиях, пикетировании, отправлении правосудия, несении государственной службы.

К экономическим правам и свободам относятся право частной собственности, права на осуществление предпринимательской деятельности, труд, отдых. Они регламентируют поведение индивида в имущественной, коммерческой, финансовой и трудовой сфере деятельности.

Социальные права и обязанности предоставляют индивиду гарантированную государством возможность на достойную жизнь в обществе (права на социальное обеспечение, жилище, охрану здоровья и медицинскую помощь, благоприятную окружающую среду, информацию о ее состоянии).

Культурно-идеологические права и обязанности призваны охранять свободу личного (коллективного) творчества и мысли, способствовать социализации, просвещению и развитию индивида. К таковым относятся право на образование; свобода творчества; право на участие в культурной жизни общества и доступ к культурным ценностям; исповедовать любую религию или не исповедовать никакой; свободно выбирать, иметь и распространять свои убеждения; обязанность заботиться о сохранении исторического и культурного наследия, беречь памятники истории и культуры и т. д.

Представляется, что функциональное значение тех или иных правовых возможностей и необходимостей может проявляться в нескольких направлениях личностной активности, что объясняется взаимосвязью и взаимозависимостью отдельных элементов юридического статуса.

Конституция РФ по значимости различает понятия «основных» и иных прав и свобод. Провозглашается, что «основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения» (ч. 2 ст. 17), в то время как иные «права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены федеральным законом» (ч. 3 ст. 55).

Ряд авторов считает, что все конституционные права (свободы) являются основными^389. Однако буквальное толкование наименования главы II Конституции РФ «Права и свободы человека и гражданина» не дает подтверждения данной точки зрения. Причислять все конституционные дозволения к числу основных необоснованно. Можно предположить, что к числу таковых должны быть отнесены права (свободы), обеспечивающие физиологическое и социальное существование личности, утрата которых приводит к фактической либо социальной «смерти» лица.

А. Г. Мамонтов справедливо полагает, что основным правам и свободам присущи следующие признаки:

– наивысшая значимость для человека, общества и государства;

– изначальный (первородный) характер, поскольку для их приобретения не требуется совершения активных действий;

– неотчуждаемость;

– особое положение в механизме правового регулирования системы общественных отношений, а именно формирование принципов правового регулирования и производных прав и свобод личности;

– всеобщность как принадлежность каждому, а также единство и равенство для всех;

– наивысшая юридическая сила;

– особая организационно-правовая система охраны (усложненный конституционный порядок пересмотра, гарантированность и защита со стороны высших должностных лиц государства)390.

В отношении прочих (иных) прав и свобод установлены конституционные рамки по степени и основаниям законного ограничения. Конституция РФ гласит, что такое возможно «только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства» (ч. 3 ст. 55).

Часть исследователей содержание правового статуса личности связывают лишь с рассмотренными выше элементами (правами, свободами и обязанностями)391. Другие называют массу иных составляющих: законные интересы^392; гарантии и гражданство^393; правосубъектность и юридическая ответственность^394; правовые нормы и принципы^395; правоотношения общего (статусного) типа; все перечисленное выше^396.

Рассмотрим подробнее каждый из возможных элементов.

В юриспруденции термин «законный интерес» не является устоявшимся. Некоторые авторы вообще не склонны относить интересы личности к юридическим категориям, отмечая, что «интерес предшествует правам и обязанностям независимо от того, находит ли он прямое закрепление в законодательстве или просто подлежит «правовой защите со стороны государства»397.

На взгляд А. В. Малько и В. В. Субочева, законный интерес есть особая правовая дозволенность, состоящая, во-первых, в «стремлении субъекта пользоваться определенным социальным благом, в целях удовлетворения не противоречащих нормам права интересов»398; во-вторых, в «гарантированной государством возможности для субъекта пользоваться благом, если это стремление не является противозаконным»399. Из предлагаемых дефиниций весьма сложно усмотреть не только самостоятельную сущность данного понятия, но и его отличие от субъективного права в первом случае и правовых гарантий во втором. Налицо также замкнутый круг в определении, что заставляет еще более усомниться в справедливости такой точки зрения.

В русском языке об интересе говорится в смысле нужды, потребности, выгоды, корысти^400. Отсюда отождествление законного интереса со стремлением, соответствующим закону, является обоснованным. Однако нормативность личностного стремления является более чем спорной.

По С. С. Алексееву, законный интерес находится в неразрывном единстве с субъективным правом, является его важным моментом и тождественен субъективной потребности^401. Субъективный характер законного интереса отмечает также В. В. Субочев. На его взгляд, интерес не может быть абстрактным и всегда принадлежит определенному лицу, поскольку состоит в стремлении пользоваться определенным благом, достичь какого-либо результата^402.

Изложенное позволяет заключить, что законным интересам присущи следующие признаки: субъективность, индивидуальность и зависимость от конкретной жизненной ситуации. Фактически их можно рассматривать в качестве побудительных мотивов реализации прав и исполнения обязанностей. Представляется, что данное и аналогичные ему понятия качественно неоднородны правовому статусу личности как статичному образованию. Включение столь динамичной и массовой категории приведет к разрушению правового статуса, размыванию его границ и утрате нормативности. Таким образом, признание законных интересов одним из элементов правового статуса личности представляется неубедительным.

Под гарантиями прав человека и гражданина традиционно понимаются установленные законом условия и средства, обеспечивающие возможность пользоваться установленными правами, неукоснительно исполнять обязанности и нести ответственность^403. Встречается ограниченная трактовка гарантий, сводящая их к более частным категориям, выполняющим обеспечительные функции. К примеру, С. В. Фомина необоснованно отмечает, что государственные гарантии государственных служащих есть «прямые денежные выплаты или иные материальные блага, предоставляемые государственным служащим»404. В этом случае речь идет не о гарантиях, а о льготах, выступающих лишь одним из многочисленных звеньев в системе гарантирования.

Качественное разнообразие правовых гарантий отражает их классификация, выделяющая средства, обеспечивающие реализацию правового статуса личности, и средства, обеспечивающие его защиту. К первой группе Ю. И. Мигачев справедливо относит нормы, конкретизирующие и определяющие пределы прав и свобод, юридические факты, с которыми связывается обладание и непосредственное пользование ими, процессуальные формы реализации, меры поощрения и льготы для стимулирования правомерной и инициативной их реализации. Во вторую группу им включаются механизмы и институты защиты прав и свобод: конституционный контроль и надзор, меры защиты и меры ответственности лиц, виновных в нарушении прав и свобод, формы осуществления процессуального контроля и надзора, предупреждения и профилактики нарушений^405.

Таким образом, большинство субъективных прав лица (к примеру, право на судебную защиту, получение квалифицированной юридической помощи) и обязанностей других лиц (обязанность суда неустранимые сомнения в виновности лица толковать в пользу обвиняемого) фактически выступают в роли специальных юридических гарантий. Г. М. Бадирян отмечает, что в зависимости от стадии реализации субъективное право может выполнять функции обеспечения положительного поведения управомочного субъекта; возможности требовать соответствующего поведения обязанного лица или прибегнуть к мерам государственно-принудительного воздействия в случае неисполнения обязанности^406.

Следовательно, дополнение состава юридического статуса гарантиями приведет к необоснованному дублированию и (или) расширению его содержания.

В литературе термин «гражданство» имеет множество интерпретаций, подчеркивающих тот или иной аспект данного понятия в качестве наиболее существенного. Его рассматривают как правовое состояние лица; субъективное право; совокупность взаимных прав, свобод и обязанностей; особое правоотношение; институт; правовую связь и т. д.

Федеральный закон РФ от 31 мая 2002 г. № 62-ФЗ «О гражданстве Российской Федерации» под гражданством понимает устойчивую правовую связь лица с государством, выражающуюся в совокупности их взаимных прав и обязанностей (ст. 3). Отсюда с институциональной точки зрения отнесение гражданства к элементам правового статуса личности приводит к дублированию большинства прав (свобод) и обязанностей личности, а также дает основания называть его отдельными элементами корреспондирующие права и обязанности государства.

Представляется, что связь лица с государством имеет объективный характер и, как правило, не зависит от волеизъявления человека. Поэтому гражданство не может быть правоотношением, его сущность выражает определенное юридическое состояние, выступающее предпосылкой и условием возникновения дополнительных прав и обязанностей^407.

Термин «правосубъектность» означает способность лица иметь права и нести обязанности. Природа данного понятия также трактуется весьма противоречиво. По С. С. Алексееву, оно представляет собой особое субъективное право, так как способность – это и есть возможность, а юридические возможности – не что иное, как субъективные права^408. С. А. Комаров и И. В. Ростовщиков справедливо отмечают, что возможность иметь право не является правом. Значение правоспособности, на взгляд авторов, состоит в том, что она позволяет быть носителем (обладателем) не только прав, но и обязанностей^409.

Весьма убедительными являются предложения А. Ю. Якимова о рассмотрении правосубъектности в виде «правовой конструкции, отражающей состав юридических фактов, наличие которых позволяет конкретному лицу (или вынуждает его) выступить в качестве обладателя соответствующего правового положения»410. Исходя из этого, недопустимо смешивать содержание прав и обязанностей с фактическими обстоятельствами их реализации (приобретения и последующей реализации).

Юридическая ответственность (как неоднократно отмечалось) есть особая, установленная законом обязанность лица дать отчет в совершенном правонарушении^411, и необходимость специально подчеркивать данную категорию в составе правового статуса личности отсутствует.

Основополагающие начала отражают сущность какого-либо явления, вытекают из содержания последнего, но не тождественны ему. Сущностью конституционных принципов статуса личности С. В. Лаврентьев называет «обобщенное отражение в конституционных нормативных актах фундаментальных закономерностей формирования, осуществления и гарантирования основ правового положения человека и гражданина в обществе и государстве»412.

Традиционно в таком качестве называются принципы равенства (равноправия), гуманизма, свободы, ответственности, сочетания личных и общественных интересов, постоянного расширения и углубления прав, свобод и обязанностей^413, приоритета общепризнанных норм международного права и международных договоров^414 и др.

Правоотношение как «урегулированное правом волевое общественное отношение, участники которого наделены субъективными правами и юридическими обязанностями»415, является сферой преломления правового статуса, формой его реального существования. Условно правовой статус личности можно назвать одним из элементов структуры такого отношения, а именно его содержанием (совокупностью прав и обязанностей), но поскольку в правоотношении принимает участие не один субъект, то и содержание образует не один правовой статус. Следовательно, «правовое отношение» и «правовой статус» суть пересекающиеся правовые явления, взаимосвязь которых нельзя сводить к отношениям части и целого.

Исходя из вышеизложенного, наиболее обоснованной представляется «узкая» трактовка содержания правового статуса личности. Как нормативное отражение фактического положения человека в обществе и государстве, он состоит из совокупности прав, свобод и обязанностей индивида. Называемые в качестве элементов правового статуса иные юридические понятия обозначают пересекающиеся или разнопорядковые правовые явления. Некоторые из них являются материальной формой (нормы) либо основой законодательного построения статуса личности (принципы); другие – юридическими фактами, порождающими его видовую детализацию (гражданство, правосубъектность); третьи – правовым обеспечением реализации (гарантии и юридическая ответственность), четвертые – способом действительного существования (правоотношение).

Более того, многие из перечисленных правовых понятий (правосубъектность, гражданство, гарантии, ответственность) в институциональном смысле представляют собой совокупность прав и обязанностей. Вопрос же заключается не в различии и тождестве правовых институтов, а в сущности, соподчиненности и взаимосвязи правовых категорий.

В связи со сказанным уместно привести дефиницию сущности конституционного статуса личности, данную С. В. Лаврентьевым, как «конституционно-правового способа существования и гарантирования основных прав, свобод и обязанностей человека в государственно-организованном обществе»416.

В общей теории права, пожалуй, столь же широкое распространение, как «правовой статус», получил термин «правовое положение». В специальной литературе различие между ними по общему правилу не производится. Ряд авторов полагают, что они являются равнозначными, вполне взаимозаменяемы и употребляются исходя из стилистических особенностей письменной и устной речи^417. Сторонники же смыслового и содержательного различия обозначаемых ими понятий не единогласны в своих высказываниях. Большинство из них в правовом статусе усматривают общее, не конкретизированное, статичное образование, а правовому положению приписывают такие характеристики, как динамичность, конкретность, качественное многообразие^418.

Исходя из лексического толкования слов «статус» и «положение», следует отметить правоту подобных утверждений. В русском языке «положение» имеет множество значений. Это местонахождение в пространстве; расположение, постановка тела или его частей; сложившиеся обстоятельства; место, роль в жизни, коллективе; распорядок общественной жизни, устанавливаемый властью^419. Во всех отмеченных случаях речь идет о конкретно заданной ситуации.

Взаимодействие правового статуса и правового положения при этом определяется классификацией по принципу различия философских категорий общего, особенного и единичного. Соответственно им выделяется три вида правовых статусов: общий, специальный и индивидуальный. Классификация отражает конкретизацию содержания данного понятия от абстрактного к реальному. Считается, что термины «правовой статус» и «правовое положение личности» полностью совпадают на уровне единичного – отдельно взятого индивида. Необходимо отметить, что дифференциация правового статуса на общий, специальный и индивидуальный общепринята и поддерживается как сторонниками разграничения смысловой нагрузки данных терминов, так и противниками этого^420.

Второе направление в рамках теорий, отстаивающих тезис о неравнозначности рассматриваемых терминов, построено на принципе взаимодействия части и целого. Наиболее емким по содержанию признается правовое положение личности, а правовой статус выступает одним из ряда его составляющих^421.

Один из основателей такого решения вопроса – С. А. Комаров считает, что юридическая терминология нуждается в третьей, более широкой, обобщающей категории – «политико-правовое состояние». Под политико-правовым состоянием личности он понимает юридическую форму выражения взаимоотношений личности с государством, отображающихся в зависимости от особенностей политико-правовой связи в правовом статусе^422.

По С. А. Комарову, политико-правовое состояние личности включает в себя следующее:

1) принципы функционирования человека в политической системе;

2) гражданское состояние личности (как правовую связь индивида с конкретным государством, воплощенную в состоянии гражданина, иностранного гражданина, лица без гражданства и лица, которому предоставлено убежище);

3) правовое положение личности, включающее:

– правосубъектность,

– правовой статус (права, свободы, обязанности),

– юридические гарантии;

4) общие гарантии (экономические, политические, социальные, культурные и т. д.)423.

Концепция С. А. Комарова представляет собой трехуровневую систему, где каждое из последующих звеньев выстраивается вокруг менее содержательной категории. «Стержневым элементом» системы, по словам самого автора, выступает правовой статус личности, который предлагается рассматривать в двух аспектах – статике и динамике. В статике – как нечто общее и стабильное; в динамике – конкретное и изменчивое, вытекающее из реализации общих и индивидуальных правоотношений^424.

Несомненной положительной чертой данной теории является ее комплексность. С. А. Комаров справедливо определяет соподчиненность многих ключевых юридических понятий.

Так, категория правового статуса личности «освобождается» от несвойственных ее содержанию правовых принципов, правосубъектности, гражданства, гарантий и проч. Однако можно отметить и ряд спорных моментов.

Во-первых, это введение в юридическую науку новой категории, которая фактически выполняет лишь интеграционную функцию. Во-вторых, необоснованно преувеличивается зависимость правового статуса от гражданства, где второе представляет необходимую предпосылку и условие наличия первого^425. В-третьих, родовым понятием (что методологически недопустимо) выступают одновременно четыре разновидности: статус российского гражданина, иностранного гражданина, лица без гражданства и лица, которому предоставлено убежище^426.

Таким образом, предлагаемая концепция нарушает логическую связь общего, особенного и единичного, а также противоречит международно-правовым нормам в части прав человека. Представляется, что принадлежность лица к определенному государству, устанавливаемая в результате возникновения того или иного юридического факта (их совокупности), трансформирует (изменяет) правовой статус личности как уже существующее правовое явление, а не порождает его.

Одним из основных начал отечественного законодательства выступает принцип национального режима, под которым понимается предоставление негражданам набора прав, установленных Конституцией РФ, за исключением случаев, предусмотренных федеральным законом или международным договором (ч. 3 ст. 62 Конституции РФ)427.

Имеются и иные теории о соотношении терминов «правовой статус» и «правовое положение», не вписывающиеся в рамки традиционных представлений. Например, А. Ю. Якимов полагает необходимым различать понятия «субъект права» и «субъект правоотношения», где первое представляет правовую абстракцию, в общем виде определяющую, на кого распространяется действие тех или иных норм, второе – индивидуально определенного участника конкретного правоотношения^428.

На взгляд автора, о правовом статусе можно говорить лишь на уровне общего и особенного (общем и специальном правовых статусах), являющихся правовыми абстракциями и соотносимых со столь же абстрактной категорией – «субъект права». Содержание же индивидуального правового статуса подвижно, поскольку обусловлено возникновением, изменением и прекращением разнообразных правоотношений, что не согласуется, по его мнению, со статичностью самого термина «статус». Применительно к индивидуальному субъекту А. Ю. Якимов предлагает употреблять термин «правовое положение», как «реалию, наполненную конкретным содержанием»429.

Представляется, что рассуждения автора весьма последовательны, однако с его выводами сложно согласиться. Рассматриваемая теория подрывает возможности философских категорий иметь гносеологическое значение, выступая способом добывания нового знания. Используется философское взаимодействие «общего» и «особенного», при игнорировании их общности с «единичным».

С диалектико-материалистической точки зрения как единичное, так и общее имеют реальное бытие. Единичное есть индивидуальная вещь во всем многообразии отличительных свойств и отношений. Реальность общего как вещи вторична и обозначает преимущественно свойства или отношения. Существование общего может быть обнаружено в двух ипостасях: во множестве вещей и в субъективных понятиях, выступающих результатом мыслительной операции абстрагирования^430.

Даже приняв за основу тезис об отсутствии тождества обозначаемых терминами «субъект права» и «субъект правоотношения» понятий, вовсе не обязательно противопоставлять одно другому. Применительно к каждому из них можно провести соответствующую классификацию на общий, специальный и непосредственный правовые статусы.

Так, субъект права, выступающий в качестве абстрактной правовой модели, должен быть приближен к действительности. Усматривая в нем обладателя общего и специального правовых статусов, нельзя не отметить качественное многообразие и неоднородность непосредственных правовых статусов. В противном случае теория субъекта права как научная конструкция не выдерживает проверку на истинность, поскольку не соответствует действительному положению вещей.

В то же время, говоря о персонально определенном индивиде, необходимо отметить не столько динамичность, сколько конкретизацию его правового состояния. Представляется, что основу последнего составляет некое ядро – набор общих конституционных прав и обязанностей, служащий залогом его жизни в социуме и не подвергающийся изменению вне зависимости от характера правоотношений, субъектом которых лицо ежедневно становится. По аналогичному принципу можно выделить группу менее статичных, но все же достаточно длительное время присущих данному индивиду правовых возможностей и необходимостей, характеризующих его принадлежность к какой-либо социальной группе (государственных служащих, военнослужащих, несовершеннолетних и т. д.).

Сам А. Ю. Якимов отмечает тот факт, что правовое состояние личности характеризуется наличием не только реальных прав и обязанностей, обусловленных существованием конкретного правоотношения, но и потенциальными правами и обязанностями, закрепленными правовой нормой^431. Следовательно, у так называемой правовой абстракции (правового статуса) и реалии (правового положения) много общего.

Отсюда следует, что необоснованно отрывать две категории: «правовой статус» и «правовое положение» – друг от друга. Выражаемые ими правовые явления имеют достаточно широкую область соприкосновения, о чем свидетельствует философское взаимодействие и этимология указанных терминов.

Также необходимо отметить, что некоторыми авторами в контексте специального правового статуса предлагается употреблять термин «правовой модус»432. В теории права данное новшество зачастую воспринимается отрицательно. А. Ю. Якимов отмечает, что этот термин нельзя признать удачным, поскольку он не раскрывает сути обозначаемой правовой категории^433.

Отчасти негативная оценка является справедливой. Слово «модус» является узко специальным и на первый взгляд содержательно пусто. Однако «узнаваемость» и «юридическая жизнь» терминологии обеспечивается научной парадигмой. Более того, концепция правового модуса имеет под собой филологическую основу. С латинского modus переводится как «мера». В логике аналогичный термин означает разновидность силлогизма; в философии – свойство предмета, присущее ему только в некоторых состояниях, в отличие от неотъемлемого свойства (атрибута)434. Следовательно, использование данной категории допустимо в содержательном отношении и желательно с позиции «обогащения языка права в целом»435.

Таким образом, под объектом уголовно-правового воздействия следует понимать правовой статус личности, представляющий собой правовое положение человека в обществе и государстве, состоящее из совокупности принадлежащих ему прав, свобод и обязанностей.

Необходимо различать общий правовой статус, специальный правовой статус (правовой модус) и индивидуальный правовой статус (правовое положение) личности.

По сфере взаимодействия личности и государства элементы юридического статуса характеризуются как личные, экономические, политические, социальные, культурно-идеологические.

За исключением основных прав и свобод правовой статус личности в особых случаях может быть ограничен федеральным законом.

§ 2. ПРЕДЕЛЫ ОГРАНИЧЕНИЯ ПРАВОВОГО СТАТУСА ЛИЧНОСТИ

Основной задачей реализации уголовно-правовых отношений принято считать охрану прав и свобод личности, интересов общества и государства, поставленных под угрозу причинения вреда либо уже пострадавших от общественно опасного деяния. Однако права человека, вступившего в конфликт с законом, нуждаются в защите от произвола государства ничуть не меньше. Достаточно вспомнить практику борьбы с преступностью всех тоталитарных режимов (так называемую идеологию искоренения), в которых на фоне красивых лозунгов вырастала еще более жестокая, ресурснообеспеченная «государственная преступность»436.

Как отмечалось, правовое положение влияет на развитие и становление личности, служит средством социализации и повышения активности ее участия в государственной и общественной жизни. Существенное изменение содержания индивидуального правового статуса в результате применения уголовно-правовых ограничений может привести к нетождественности исходного и конечного явлений, утрате особо значимых функциональных качеств. Такое сущностное «превращение» возможно в случае ограничения прав (свобод) особого, уникального качества или ограничений, множественных по количеству.

Поскольку объект воздействия – социально-правовое явление, в роли корректива допустимого и достаточного правоограничения выступает закон. Согласно Конституции РФ основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения (ч. 2 ст. 17), в то время как «другие» его права и свободы могут быть ограничены федеральным законом в той мере, в какой это необходимо для достижения установленных целей (ч. 3 ст. 55).

В связи с этим обоснованно замечание И. В. Дворянскова о том, что уголовно-правовое принуждение должно ограничиваться соотношением минимальной степени и интенсивности поражения прав с достижением такого социального эффекта, который закрепляется в правовых нормах в качестве его принципов и целей^437.

Содержание и пределы государственной реакции на совершение общественно опасного деяния законодателем четко не сформулированы. УК РФ в ряде случаев не дает дефиниции мерам уголовно-правового характера либо не указывает в них на конкретную область объекта воздействия (предмет). Это крайне низко характеризует уровень современной юридической техники и не способствует защите прав и свобод человека.

К примеру, в легальной формулировке наказаний, связанных с ограничением (лишением) свободы, используется не совсем удачное словосочетание «изоляция от общества» (ч. 1 ст. 53, ч. 1 ст. 54, ч. 1 ст. 56 УК РФ). В литературе неоднократно обращалось внимание на условность и некорректность данной терминологии^438, буквальная интерпретация которой может привести к излишним действиям.

Приоритетными критериями законодательного разграничения видов принудительных мер медицинского характера являются медицинские показания. Более того, признак их правоограничительности вовсе не раскрывается. Думается, что необходим комплексный подход, при котором легальная дефиниция будет отражать не только содержание лечебных мероприятий, но и достаточные для осуществления лечения ограничения прав.

А. И. Чучаев и Е. Р. Абдрахманова замечают, что выявление правоограничений, присущих лишению свободы, можно осуществить методом аппликации – «наложением» специального правового статуса осужденного на правовой статус гражданина РФ^439. Это в полной мере применимо и к другим мерам уголовно-правового характера, а также к уголовно-правовому воздействию в целом. Определить предмет и границы правового влияния зачастую можно лишь путем сопоставления общего юридического статуса с юридическим статусом лица, к которому применена та или иная мера, т. е. сравнением исходного и конечного объектов воздействия.

В настоящее время мировой опыт и мировые тенденции охраны прав осужденных и других лиц, подвергнувшихся уголовно-правовому принуждению, в большинстве своем приняты и поддерживаются Российской Федерацией. Декларация прав и свобод человека и гражданина от 22 ноября 1991 г. (ст. 1), Конституция РФ (ч. 4 ст. 15), УК РФ (ч. 2 ст. 1) и УИК рФ (ст. 3) содержат положения, провозглашающие признание и гарантирование прав и свобод личности на уровне международно-правовых норм и общепризнанных принципов.

Анализ международных актов и внутреннего законодательства позволяет выделить:

а) ряд прав и свобод, меру дозволенного использования которых следует отнести к конституционной категории «основных» и исключить из предметного круга уголовного правоограничения;

б) степень поражения иных прав как объективно допустимую и достаточную для реализации уголовно-правовых целей.

По справедливому замечанию И. А. Михайловой, «жизнь – важнейшее и наиболее ценное нематериальное благо, являющееся необходимым условием для возникновения у лица всех иных субъективных прав, как имущественных, так и неимущественных»440. Уникальность жизни определена тем, что, будучи единожды утраченной, она не подлежит ни восстановлению, ни приобретению вновь. В связи с этим право на жизнь «не может быть ни возмещено, ни компенсировано его обладателю»441.

Фактическое содержание данного права вызывает множество вопросов в философии, социологии, медицине, юриспруденции. Уголовно-правовой аспект права на жизнь связан с обоснованностью или необоснованностью наказания в виде смертной казни. Международные нормы включают различные положения относительно этой санкции. Например, по ст. 2 Конвенции о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 г. «никто не может быть умышленно лишен жизни иначе, как во исполнение смертного приговора, вынесенного судом за совершение преступления, в отношении которого законом предусмотрено такое наказание».

Ряд документов устанавливают те или иные ограничения на применение высшей меры. Согласно ст. 37 Конвенции о правах ребенка от 20 ноября 1989 г. смертная казнь не должна назначаться за преступления, совершенные лицами моложе 18 лет. Протокол № 6 от 28 апреля 1983 г. к Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. допускает уголовно-правовое лишение жизни лишь за действия, совершенные во время войны или при неизбежной угрозе войны, только в установленных законом случаях и в соответствии с его положениями (ст. 2).

Имеются также акты о категоричном запрете на казнь. Так, Протоколом от 3 мая 2002 г. № 13 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод смертная казнь отменяется при любых обстоятельствах. Несложно заметить, что даты принятия указанных документов однозначно указывают на общемировую тенденцию последовательного сокращения сферы реализации высшей меры.

С 1991 г. Россия заявила о себе как о правовом, демократическом и социальном государстве, одним из стремлений которого является полная отмена смертной казни. До свершения этого события предполагалось, что данное наказание будет применяться в качестве исключительного за особо тяжкие преступления по приговору суда с участием присяжных заседателей (ст. 7 Декларации прав и свобод человека и гражданина РФ).

В связи с вступлением в Совет Европы 16 апреля 1997 г. РФ был подписан Протокол № 6 к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, запрещающий применение высшей меры наказания в мирное время. Несмотря на то что названный документ до настоящего времени не ратифицирован, а положения уголовного закона, касающиеся смертной казни, сохраняют свою силу, некоторыми авторами справедливо отмечается факт наличия у РФ политических обязательств относительно запрета этого наказания^442.

Мораторий на исполнение смертных приговоров был наложен в 1998 г. Указом Президента России. В свою очередь Конституционный суд РФ в Постановлении от 2 февраля 1999 г. № 3-П признал неконституционным назначение смертной казни впредь до полного введения в действие федерального закона, обеспечивающего на всей территории Российской Федерации каждому обвиняемому право на рассмотрение его дела судом с участием присяжных заседателей^443. Фактически РФ относится к группе государств, законодательно не отменивших, но не применяющих смертную казнь уже более 10 лет. Государство не торопится с принятием однозначного решения, в то время как общественность и научное сообщество широко обсуждают все «за» и «против».

Как свидетельствует исторический экскурс, криминалистическая дискуссия о правомерности и целесообразности лишения виновного права на жизнь является не новой. Основные аргументы сторонников смертной казни (консерваторов)444 и ее противников (аболиционистов)445 сформированы давно, в связи с этим подробное рассмотрение каждого из них не представляет большого интереса.

Отметим, что приверженцы этой меры не единогласны во мнениях. Большинство из них подчеркивают временную необходимость смертной казни^446; другие полагают, что она должна носить исключительный характер, обусловленный военным положением или иными чрезвычайными обстоятельствами^447; третьи поддерживают смертную казнь как таковую, усматривая ее незыблемый статус в человеческой и государственно-правовой природе^448.

Встречаются также предложения лишать жизни не только преступников, но и лиц, совершивших серию общественно-опасных деяний в состоянии невменяемости. К примеру, А. С. Никифоров считает, что оставлять в живых следует лишь тех из них, кто «представляет собой ценный клинический материал для нужд судебно-психиатрической науки, практики и учебного процесса»449.

Можно назвать и «компромиссные» теории. К примеру, А. А. Рожнов полагает, что полемика о смертной казни является неразрешимой, поскольку в ее основе лежат два веских и взаимоисключающих довода. Во-первых, если высшая мера наказания предполагает возможность судебной ошибки, в результате которой может быть казнен хотя бы один невиновный человек, значит, ей нет места в системе наказаний. Во-вторых, если страх перед смертной казнью в состоянии остановить хотя бы одного потенциального преступника и спасти жизнь хотя бы одному человеку, отмена смертной казни ошибочна^450.

Руководствуясь схожими доводами, В. А. Тирраннен предлагает установить в системе наказаний альтернативные друг другу смертную казнь и пожизненное лишение свободы без права помилования и условно-досрочного освобождения. По нему, преступник сам должен сделать выбор конкретной меры^451.

Гуманность и законность такого нововведения вызывает серьезные сомнения. Уместно привести рассуждения Р. С. Нагорного и Ю. Францифорова о том, что право на жизнь не подразумевает обязанности жить (случаи самоубийства) и не включает в себя юридическое право на смерть. В качестве весомых аргументов авторы приводят ст. 45 Основ законодательства Российской Федерации об охране здоровья граждан от 22 июля 1993 г. и п. «д» ч. 1 ст. 61 УК РФ, запрещающие удовлетворять просьбы тяжело и мучительно больного пациента об ускорении смерти^452.

Следует отметить, что имеется и противоположная точка зрения, заключающаяся в рассмотрении правомочия распоряжаться своей жизнью в формах, не представляющих опасности для окружающих, в качестве неотъемлемого элемента права на жизнь^453. Однако подобное мнение не находит подтверждения в отечественном законодательстве, международно-правовых нормах и практике.

Как полагает М. П. Редин, возвращение к назначению наказания в виде смертной казни и к исполнению смертных приговоров в сложившихся в России условиях есть действительная и скорая перспектива. В связи с этим он обращает внимание на неоднозначность законодательной формулировки пределов ее применения. Согласно ч. 2 ст. 20 Конституции РФ смертная казнь может быть назначена за «особо тяжкие преступления против жизни». Ограничение законодательной регламентации данной меры М. П. Редин видит в уточнении, обозначающем общественно опасное последствие умышленного преступления как причинение смерти другому человеку^454.

Решение вопроса о правомерности применения смертной казни является не столько доктринальной, сколько социальной и политической проблемой. При этом ни современное состояние уровня жизни, ни культурное развитие и даже статистика судебных ошибок не определили готовность широкой общественности к отмене казни. Значение последней в уголовно-правовом механизме и оценка ее влияния на динамику преступности явно преувеличиваются; в то время как девиантное поведение имеет социальную природу и средства борьбы с ним должны носить комплексный характер (экономический, социальный, правовой). «Шоковая терапия» в виде смертной казни, как пишет И. Л. Петрухин, является бессильной^455, отсюда представляется вполне справедливой опережающая общественное мнение законодательная практика, ставящая жизнь человека в категорию непререкаемых ценностей.

Актуальной также является проблема длительности пенитенциарных ограничений. Международно-правовые нормы приводят исключительные основания лишения человека свободы, в числе которых осуждение, законное заключение под стражу несовершеннолетних для воспитательного надзора и душевнобольных. При этом временные рамки таких правоограничений не устанавливаются (ст. 5, 17, 18 Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г.).

Римский статут международного уголовного суда от 17 июля 1998 г. допускает пожизненное лишение свободы за совершение преступлений, входящих в его юрисдикцию (а именно преступления геноцида, агрессии, против человечности и военные) в тех случаях, когда это оправдано исключительно тяжким характером деяния и индивидуальными обстоятельствами лица, признанного виновным (ст. 5, 77).

Пожизненное лишение свободы УК РФ предусматривает за совершение особо тяжких преступлений, посягающих на жизнь, и особо тяжких преступлений против общественной безопасности (ст. 57, ч. 2 ст. 105, ч. 3 ст. 205, ст. 277, 295, 317, 357). В литературе обращается внимание на то, что такое наказание не более гуманно, чем смертная казнь, а напротив, является длительной и изощренной пыткой осужденного. Думается, что в подобных замечаниях есть некоторое лукавство. Основной смысл консервативных теорий, поддерживающих смертную казнь, заключает в себе отнюдь не гуманизм к лицу, совершившему общественно опасное деяние, а принцип возмездия, мести.

Кроме того, реалистичное описание процедуры казни и порядка отбывания пожизненного лишения свободы^456 не позволяет сделать однозначный вывод о большей или меньшей «степени гуманности» какого-либо из них. В практическом же отношении пожизненное лишение свободы однозначно является более обоснованным.

Во-первых, исполнение приговора о смертной казни растягивается на долгие годы, создавая ситуацию, когда осужденный отбывает двойное наказание^457. Во-вторых, пожизненное лишение свободы не исключает возможность восстановления лица в его прежнем правовом статусе, допуская (не только формально, но и фактически) исправление судебных ошибок. В-третьих, условия содержания пожизненно заключенных можно охарактеризовать как «достаточные» ограничения, эффективно обеспечивающие реализацию цели специальной превенции; в противоположность этому казнь явно превышает такую необходимость.

Ю. М. Антонян полагает, что пожизненное лишение свободы в качестве альтернативы смертной казни допустимо при законодательном запрете на освобождение по амнистии и помилование. Автор также считает, что «все лица, совершившие такие особо тяжкие преступления, как многократные убийства, и признанные невменяемыми, подлежат навечному оставлению в психиатрическом стационаре», поскольку нет четких критериев, позволяющих однозначно судить об их выздоровлении^458.

С некоторыми из предложений Ю. М. Антоняна следует согласиться. Представляется, что в отношении осужденных, отбывающих пожизненное лишение свободы, акты об амнистии объявляться не должны. При этом право на помилование и условно-досрочное освобождение от отбывания наказания необходимо сохранить как индивидуальные стимулы к правопослушному поведению, обеспечивающие функциональность объекта уголовно-правового воздействия.

Что касается лиц, страдающих психическими расстройствами, исключающими вменяемость, более обоснованными представляются рекомендации по использованию так называемого принципа «ступенчатости», предполагающего полную отмену принудительных мер после предварительного изменения более строгой меры на менее строгую^459.

Из объекта уголовно-правового воздействия исключается здоровье лица. Уже Всеобщая декларация прав человека 1948 г. в ст. 5 провозгласила, что никто не должен подвергаться пыткам, жестоким и бесчеловечным обращению и наказанию. Повторяясь в содержании ряда последующих международно-правовых документов (ст. 3 Конвенции о защите прав человека и основных свобод; ст. 7 Международного пакта о гражданских и политических правах), данная норма стала смыслом Международной конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания от 10 декабря 1984 г. и Европейской конвенции по предупреждению пыток и бесчеловечного или унижающего достоинство обращения или наказания от 26 ноября 1987 г. Каждая из них предусматривает, помимо декларативных норм, создание надгосударственных внесудебных механизмов охраны.

Так, Международная конвенция не только дает определение пытки, но и закрепляет сложный механизм противодействия этому негативному явлению, обязывая государства-участников предпринимать эффективные законодательные, административные, судебные и другие меры для предупреждения актов пыток на территории своей юрисдикции, а также принимать участие в деятельности Международного комитета против пыток.

Российское законодательство также содержит указания на запрет пыток, насилия и других жестоких, унижающих достоинство обращения и наказания (ч. 4 ст. 8 Декларации прав и свобод человека и гражданина РФ; ч. 2 ст. 21 Конституции РФ; ч. 3 ст. 3 УИК РФ). Более того, само здоровье лица поставлено под охрану государства (ч. 1 ст. 41 Конституции РФ). Осужденным наравне со всеми обеспечивается право на квалифицированную медицинскую помощь в государственной системе здравоохранения (ч. 6 ст. 12, ч. 2 ст. 101 УИК РФ).

Применение мер уголовно-правового характера не только не лишает индивида данного права, но в ряде случаев предусматривает дополнительные гарантии его осуществления:

а) на администрации мест лишения свободы возлагается ответственность за соблюдение установленных санитарно-гигиенических и противоэпидемических требований, а также обязанность по раздельному и отдельному содержанию лиц, больных различными инфекционными заболеваниями, от здоровых осужденных (ч. 5 ст. 80, ч. 3 ст. 101 УИК РФ);

б) осужденные к лишению свободы не ограничены законом в количестве получаемых ими посылок, передач и бандеролей с лекарственными средствами и предметами медицинского назначения соответственно их заболеванию (ч. 3 ст. 90 УИК РФ);

в) с учетом медицинского заключения питание осужденных, водворенных в штрафной изолятор, переведенных в помещения камерного типа и одиночные камеры, может осуществляться не по пониженным, а по обычным нормам (ч. 4 ст. 118 УИК РФ);

г) тяжелая болезнь или инвалидность является одним из оснований освобождения лица от отбывания наказания (п. «е» ст. 172 УИК РФ) и др.

Независимо от согласия осужденных на участие в медицинских и иных опытах, ставящих под угрозу их жизнь и здоровье, законодатель исключает такую возможность (ч. 3 ст. 12 УИК РФ), справедливо опасаясь злоупотреблений правами одной из наиболее уязвимых в социальном плане групп населения.

Неоднозначно могут быть оценены мероприятия, применяемые к осужденным на основании ч. 3 ст. 18 УИК РФ. Осужденные к ограничению свободы, аресту, лишению свободы и больные алкоголизмом, наркоманией, токсикоманией, ВИЧ-инфекцией, открытой формой туберкулеза или осужденные, не прошедшие полного курса лечения венерического заболевания, могут быть подвергнуты учреждением, исполняющим данные виды наказаний, по решению медицинской комиссии обязательному лечению.

Статья 18 УИК РФ носит название «Применение к осужденным мер медицинского характера», ч. 1 и 2 данной статьи посвящены регламентации принудительных мер медицинского характера, применяемых к лицам, страдающим психическим расстройством, не исключающим вменяемости наряду с наказанием. Однако формальные признаки, касающиеся порядка назначения и применения принудительного лечения иных заболеваний, не позволяют рассматривать указанные мероприятия в качестве иных уголовно-правовых мер.

С одной стороны, ряд заболеваний не могут соответствовать основанию уголовно-правового воздействия – общественно опасному деянию, как сущностному признаку данного явления (например, открытая форма туберкулеза). Их принудительное лечение объясняется обеспечением права на здоровье иных осужденных, а также сотрудников соответствующих учреждений, подвергнутых опасности заражения. Имеет место конфликт гарантированных осужденному прав, а именно права на здоровье и свободу.

С другой стороны, усматривается необходимость в пересмотре правовой природы отдельных мероприятий и наделении их статусом иных мер уголовно-правового воздействия при совершении преступлений, регламентированных ст. 121, 122, 263, 264, 271 УК РФ.

Если нормативно здоровье осужденного в РФ поставлено под охрану соответственно мировым стандартам, то фактическое состояние отечественной пенитенциарной системы оставляет желать лучшего. В местах отбывания лишения свободы, как нигде больше, у лица повышаются «шансы» заразиться туберкулезом и ВИЧ-инфекцией^460, в то время как содержащаяся в отечественном уголовно-исполнительном законодательстве норма об учете международных договоров РФ соответственно экономическим и социальным возможностям (ч. 1 ст. 3 УИК РФ) служит оправданием практически любых отступлений.

Представляется, что выходом из сложившейся ситуации является коренное изменение практики применения мер уголовно-правового принуждения за счет использования не связанных со свободой лица элементов объекта уголовно-правового воздействия. Более того, последние публикации практических работников уголовно-исполнительной системы свидетельствуют о явных улучшениях материально-технической базы учреждений, исполняющих наказания^461. В связи с этим, думается, нет необходимости дальнейшего сохранения во внутригосударственном праве подобных «оговорок».

Не может выступать предметом воздействия и достоинство человека. В юридической литературе различают по содержанию термины «человеческое» и «личное» достоинство^462. Первое характеризует индивида с его физической стороны по признакам, приобретенным от рождения (расовая и национальная принадлежность, физические особенности) либо при жизни (физические увечья); второе – с социальной точки зрения – по чертам характера, занимаемому статусу и пр.463

Закон не столь четок и не производит соответствующего разграничения, употребляя общий термин «достоинство» (что особенно характерно для ранних международных уголовно-правовых актов). Декларация прав и свобод человека и гражданина РФ применяет термины «человеческое достоинство» или «достоинство человека», упоминая их в связи с запретом пыток, насилия, других жестоких или унижающих обращения и наказания, а также установлением ответственности за оскорбление национального достоинства лица. Конституция РФ позволяет полагать, что «достоинство личности» и «человеческое достоинство» синонимы, во всяком случае, явно выраженных смысловых акцентов не делается. Так, ч. 1 ст. 21 Основного закона страны ставит достоинство личности под охрану государства, запрещая любые основания для его умаления; ч. 2 этой же статьи посвящена человеческому достоинству, ограждаемому от пыток, насилия и других жестоких или унижающих его обращения и наказания.

Анализ и сопоставление ряда различных источников между собой позволяет заключить, что речь идет об охране достоинства лица как члена «человеческой семьи», его физической либо физиологической сторон. Следовательно, право на достоинство человека вполне обоснованно не может быть использовано в качестве предмета уголовно-правового воздействия.

Внутренняя самооценка лицом собственных качеств и способностей, осознание себя как члена человеческого сообщества не только не должны умаляться, их необходимо культивировать, развивать, поддерживать. Прав М. Д. Шаргородский, говоря, что «нельзя воспитать человека гуманным, обращаясь с ним негуманно, нельзя в человеке воспитать уважение к законам, если по отношению к нему закон нарушается»464.

В то же время личное достоинство в большинстве форм реализации уголовно-правового воздействия целенаправленно подвергается умалению. Обвинительный приговор признает виновного преступником и влечет за собой наделение его «непрестижным» в социальном и «ограниченным» в правовом смысле статусом осужденного. Все это не может не отразиться на самооценке лица (разумеется, если искаженная система ценностей и авторитет криминального мира не восприняты индивидом в качестве единственно возможных ориентиров своего существования).

В предмет наказания и иных мер уголовно-правового воздействия не должны входить права отцовства и материнства. Согласно ч. 2. ст. 25 Всеобщей декларации прав человека ООН от 10 декабря 1948 г. «материнство и младенчество дают право на особое попечение и помощь». Фактическое выполнение субъектом уголовно-правовых отношений данной социальной роли влечет по российскому законодательству проявление к нему снисхождения. Например, беременность, наличие малолетних детей и другие, связанные с этим обстоятельства, признаются смягчающими и подлежат учету при избрании конкретной меры (ч. 3 ст. 60, п. «в», «г» ст. 61 УК РФ). Беременность и наличие детей в возрасте до четырнадцати лет предоставляют женщине право на отсрочку реального отбывания наказания (ст. 82 УК РФ).

В специальной литературе встречаются необоснованные предложения о включении в отечественную систему наказаний такого дополнительного их вида, как лишение родительских прав^465, что чревато нарушением не только прав осужденного, но и прав ребенка.

Согласно второму принципу Декларации прав ребенка ООН от 20 ноября 1959 г. главным соображением при издании законов должно быть наилучшее обеспечение интересов детей. Несмотря на то что лишение родительских прав достигает цели специальной превенции в отношении ряда преступлений (насилия в семье, например), оно не является карой и имеет иную природу. Механизмы ограничения, лишения родительских прав и их восстановления созданы законодательством о браке и семье и ориентированы на защиту прав и интересов несовершеннолетних (ст. 69–76 Семейного кодекса РФ 1995 г.).

Пределы поражения имущественных прав связаны с содержанием конфискации. В международно-правовых актах конфискация имущества рассматривается как специальное средство (наказание либо иная мера) борьбы с особо опасными проявлениями преступности. Допускается изъятие и лишение доходов, полученных преступным путем, и (или) средств, использовавшихся (предназначавшихся для использования) при совершении преступлений. В числе таких документов, ратифицированных РФ, можно назвать Конвенцию ООН о борьбе против незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ от 20 декабря 1988 г. (ст. 1, 3, 5); Конвенцию об отмывании, выявлении, изъятии и конфискации доходов от преступной деятельности от 8 ноября 1990 г. (ст. 1, 2); Международную конвенцию о борьбе с финансированием терроризма от 9 декабря 1999 г. (ст. 8); Конвенцию против транснациональной организованной преступности от 15 ноября 2000 г. (ч. 1 ст. 12); Конвенцию ООН против коррупции от 31 октября 2003 г. (ст. 31).

До недавнего времени вопрос о допустимом ограничении имущественных прав личности являлся для отечественной доктрины весьма дискуссионным. Конфискация, имевшая ранее место в системе наказаний, допускала как частичное, так и полное безвозмездное изъятие принадлежащего виновному имущества. При этом факт правомерности оснований приобретения такого имущества уголовно-правового значения не имел. Криминалисты справедливо отмечали необоснованность и неконституционность этой нормы. К примеру, И. И. Голубов писал, что «лишение гражданина права на добросовестно приобретенную собственность путем исполнения наказания в виде общей конфискации имущества в любом случае будет носить произвольный характер»466. Однако вместо модернизации крайней меры имущественного воздействия, ФЗ от 8 декабря 2003 г. полностью от нее отказался. Большинством ученых и практических работников данный шаг оценивался крайне отрицательно^467.

Федеральным законом от 27 июля 2006 г. конфискация возвращена в УК РФ в качестве иной меры уголовно-правового характера, предполагающей изъятие лишь недобросовестно приобретенного имущества либо имущества, используемого (предназначенного для использования) в преступных целях. И несмотря на наличие ряда спорных моментов, следует отметить, что в новой редакции эта мера отвечает как международно-правовым нормам, так и внутригосударственным.

Годным предметом уголовно-правового воздействия выступают некоторые трудовые права и свободы человека. Основным положением регламентации комплексного права на труд является провозглашение свободы труда и гарантирование запрета принуждения к нему (ст. 37 Конституции РФ). Конвенция МОТ от 28 июня 1930 г. № 29 «Относительно принудительного или обязательного труда» отмечает, что «принудительным или обязательным трудом» не является работа (служба), требуемая вследствие приговора суда, при условии осуществления надзора и контроля со стороны государственных властей и исключения распоряжения частных лиц, компаний или обществ. Также по смыслу Конвенции не является принудительной (обязательной) работа или служба, выступающая частью обычных гражданских обязанностей граждан или мелкие работы общинного характера для прямой общей пользы коллектива (п. «Ь», «с», «е» ч. 2 ст. 2).

По ст. 4 Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г., к «принудительному или обязательному труду» не относятся в том числе: любая работа, которую обычно должно выполнять лицо, законно находящееся в заключении или условно освобожденное от такого заключения, а также работа (служба), являющаяся частью обычных гражданских обязанностей.

Законно находящимися в заключении в соответствии с п. «а», «b», «d», «е» ч. 1 ст. 5 Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. признаются: осужденные компетентным судом к содержанию под стражей; заключенные под стражу за неисполнение вынесенного в соответствии с законом решения суда; заключенные под стражу на основании законного постановления для воспитательного надзора несовершеннолетние; заключенные под стражу душевнобольные.

Уголовно-правовое воздействие может несколько ограничивать свободу труда и трансформировать всеобщее право на труд в обязанность, сохраняя гарантирование государством благоприятных условий труда, справедливого вознаграждения, отдыха, досуга, ограничения рабочего дня, предоставления оплачиваемого периодического отпуска и др.

Анализ норм уголовного и уголовно-исполнительного законодательства РФ позволяет сделать вывод, что в содержание уголовно-правового воздействия могут входить разной степени ограничения возможностей выбора места работы, отказа от работы и ее прекращения (ст. 47, ч. 1 ст. 49, ч. 1 ст. 50, ч. 3 и 4 ст. 91 УК РФ; ч. 3 и 4 ст. 40, ч. 3 ст. 50, 103–107 УИК РФ).

Привлечение лиц, осужденных к лишению свободы, к бесплатным работам допустимо, только если они являются частью обычных гражданских или коллективных обязанностей по самообслуживанию и благоустройству.

К примеру, осужденные к лишению или ограничению свободы могут выполнять работы по благоустройству исправительных учреждений (центров) и прилегающих к ним территорий без оплаты труда в порядке очередности не более двух часов в неделю (п. «д» ч. 3 ст. 50, ст. 106 УИК РФ).

Согласно ч. 3 ст. 106 УИК РФ продолжительность таких работ осужденными к лишению свободы может быть увеличена по письменному заявлению лица либо при необходимости проведения срочных работ постановлением начальника исправительного учреждения. Максимальная продолжительность труда без вознаграждения законом не указывается, что может способствовать нарушению прав и свобод осужденных. Представляется, что осуществление таких работ необходимо законодательно ограничить шестью часами в неделю, из расчета один час в течение шести рабочих дней.

Наказание в виде обязательных работ заключается в осуществлении только общественно полезного труда. При этом вид и объекты, на которых они отбываются, определяются органами местного самоуправления по согласованию с уголовно-исполнительными инспекциями (ст. 49 УК РФ). УИК РФ закрепляет, что объектами их отбывания являются предприятия, подведомственные органам местного самоуправления (ч. 1 ст. 25 УИК РФ). Данное уточнение является существенным дополнением, отвечающим положениям Конвенции № 29 МОТ о недопустимости уступки или передачи лица в распоряжение частных лиц, компаний или обществ (п. «с» ч. 2 ст. 2). В связи с этим уголовный закон должен быть дополнен аналогичными замечаниями.

Не отвечающей международно-правовым обязательствам РФ является редакция нормы о наказании в виде исправительных работ. Ни ст. 50 УК РФ, ни ст. 39 УИК РФ не конкретизируют характера места отбывания этой меры (лишь ее территориальное расположение в районе места жительства осужденного). Думается, что, как и в случае с наказанием в виде обязательных работ, необходимо указание на подведомственность такого предприятия органам местного самоуправления.

Лица, помещенные в психиатрический стационар по решению суда о применении принудительных мер медицинского характера, признаются нетрудоспособными на весь период пребывания в психиатрическом стационаре и имеют право на пособие по государственному социальному страхованию или на пенсию на общих основаниях. Однако, если такой пациент участвует в производительном труде, он вправе получать наравне с другими соответствующее вознаграждение (ч. 2 ст. 13, ч. 2 ст. 37 Закона РФ от 2 июля 1992 г. «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании»).

Всеобщая декларация прав человека 1948 г. провозглашает право каждого на гражданство (ч. 1 ст. 15), право покидать любую страну, включая свою собственную, и возвращаться в свою страну (ч. 2 ст. 13). В качестве гарантий этого устанавливаются запреты произвольного изгнания лица и произвольного лишения гражданства (ст. 10, ч. 2 ст. 15 Всеобщей декларации прав человека). Буквальное толкование данных норм позволяет заключить, что мировое сообщество допускает изгнание и лишение гражданства, не являющееся «произвольным», и, как следствие, предоставляет использование гражданства в качестве предмета уголовно-правового воздействия.

Протокол № 4 от 16 сентября 1963 г. к Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. запрещает индивидуальное и коллективное выселение граждан из своего государства и предусматривает не обремененное оговорками право любого лица на въезд на территорию государства, гражданином которого он является (ст. 3).

Отечественный законодатель, имея пример негативного исторического опыта, занял позицию, аналогичную позиции Европейского союза. Невозможность лишения гражданства РФ и высылки гражданина за пределы территории страны являются безусловными принципами права (ч. 2 ст. 5 Декларации прав и свобод человека и гражданина, ч. 3 ст. 6 Конституции РФ, ч. 4 ст. 4 Федерального закона от 31 мая 2002 г. № 62-ФЗ «О гражданстве РФ»).

Сравнительное правовое исследование позволяет заключить, что из объекта уголовно-правового воздействия изъяты социальные, политические и культурно-идеологические права. В Минимальных стандартных правилах обращения с заключенными от 30 августа 1955 г. отмечается, что «следует принимать меры для того, чтобы заключенные могли сохранять за собой максимум совместимых с законом и условиями их приговора прав в области их гражданских интересов, социального обеспечения и других социальных льгот». Предусмотренные Конституцией и отраслевым законодательством изменения в политической сфере правового статуса не являются уголовно-правовыми и происходят в исключительных случаях в целях обеспечения стабильности общественной жизни (ч. 3 ст. 32 Конституции РФ).

Однако реакция на общественно опасное деяние, реализуемая через такие меры, как лишение свободы, арест, ограничение свободы, помещение больного в психиатрический стационар, затрудняет фактическое осуществление деятельности субъекта в названных сферах. Лицо ограничивается в свободе передвижения, выбора места жительства и не может распоряжаться собой в течение определенного времени. В связи с этим оно наделяется рядом специфических прав, гарантирующих реализацию личных интересов в особых условиях.

Так, осужденные к лишению свободы вправе пользоваться теле- и радиоаппаратурой, приобретать литературу и подписываться на издания периодической печати, принимать участие в работе самодеятельных организаций, создаваемых в исправительных учреждениях, и проч. (ст. 94, 95, 111 УИК РФ). Согласно ст. 37 Закона РФ от 2 июля 1992 г. № 3185-1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании», лица, находящиеся на принудительном лечении в психиатрическом стационаре, вправе за свой счет выписывать газеты и журналы, вести переписку без цензуры, пользоваться телефоном.

По ст. 26 Всеобщей декларации прав человека «образование должно быть направлено к полному развитию человеческой личности и к увеличению уважения к правам человека и основным свободам». В Российской Федерации гарантируется общедоступность и бесплатность образования в пределах государственного образовательного стандарта. Получение основного образования является обязательным (ст. 27 Декларации прав и свобод человека и гражданина РФ, ст. 43 Конституции РФ).

Осужденным и лицам, претерпевающим иные меры уголовно-правового характера, также гарантируется осуществление всеобщего права на образование. В уголовно-исполнительном праве образование и профессиональная подготовка являются одними из главных средств исправления. Администрация пенитенциарного учреждения с учетом имеющихся у нее возможностей должна оказывать содействие осужденным в получении полного общего и высшего профессионального образования. Лишь отбывающие пожизненное лишение свободы не привлекаются к общему образованию, однако им должны быть созданы все условия, не противоречащие режиму, для осуществления занятий по самообразованию (ст. 108, 112 УИК РФ).

При назначении условного осуждения и принудительных мер воспитательного воздействия суд может возложить на лицо обязанность продолжить учебу или предъявить требование возвратиться в образовательное учреждение (ч. 5 ст. 73, ч. 4 ст. 91 УК РФ). Лица, находящиеся на принудительном лечении в психиатрическом стационаре, вправе получать образование по программе общеобразовательной или специальной школы (ст. 37 Закона РФ от 2 июля 1992 г. № 3185-1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании»).

Уголовно-правовому воздействию не может подвергаться право личности на свободу мысли, совести и религии (ст. 18 Всеобщей декларации прав человека; ст. 9 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод; ст. 14 Декларации прав и свобод человека и гражданина РФ; ст. 28 Конституции РФ). В Российской Федерации признается идеологическое многообразие, гарантируется свобода массовой информации и запрещается цензура. Претерпевающим уголовно-правовое воздействие наравне с иными лицами предоставляется свобода вероисповедания, заключающаяся в праве исповедовать любую религию, менять ее либо не исповедовать никакой, распространять свои религиозные убеждения и действовать в соответствии с ними. Разрешается совершать религиозные обряды, соблюдать каноны, пользоваться предметами культа и религиозной литературой. В зависимости от меры воздействия и режима учреждения (исправительного, лечебного) к лицу по его просьбе могут приглашаться священнослужители либо может быть дано разрешение на посещение мест богослужения за пределами учреждения (ст. 14 УИК РФ, ст. 37 Закона РФ от 2 июля 1992 г. № 3185-1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании»).

Исходя из вышеизложенного, общее содержание уголовно-правового воздействия, связанного с лишением или ограничением свободы, можно представить как лишение (ограничение) лица возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий.

Таким образом, можно сделать следующие выводы:

Закрепленный законом правовой статус личности определяет содержание уголовно-правового воздействия посредством выбора средств адекватного своей сущности и структуре влияния. Правовое воздействие не должно характеризоваться как существенное и приводить к качественной трансформации (либо полному уничтожению) своего объекта.

В связи с этим из предмета воздействия должны быть полностью исключены:

– основные нормативно определенные права и свободы человека, относящиеся к категориям личных (жизнь, здоровье, человеческое достоинство, материнство и отцовство) и экономических (труд, отдых, частная собственность на имущество, приобретенное на основаниях и в целях, соответствующих закону) прав;

– все культурно-идеологические, социальные и политические права.

Воздействие на личные и экономические права (не относящиеся к основным), отвечая критерию достаточности для реализации установленных уголовным законом целей, не должно характеризоваться как существенное и приводить к качественной трансформации правового статуса личности.

Правовой статус, закрепленный российской правовой системой, не является надежным средством определения границ правоограничительного влияния, поскольку широта нормативно-правовой базы и ее разноуровневый характер порождают массу противоречий. В целях предупреждения злоупотреблений правами и свободами лица представляется обоснованным конкретизировать характер и степень реагирования на совершение общественно опасного деяния в уголовном законе. Средством к достижению этого может служить уголовно-правовая регламентация предмета воздействия либо конкретизация его содержания в дефиниции таких мер. Целенаправленное эффективное воздействие предполагает обратный процесс определения содержания принудительной меры, исходя из необходимого ограничения правового статуса личности, достаточного для реализации целей уголовно-правового воздействия.

Исходя из вышеизложенного, предлагается:

а) исключить:

– п. «н» ст. 44, ст. 59 УК РФ;

б) исключить указание на смертную казнь

– ч. 1 ст. 45, ч. 2 ст. 62, ч. 1 ст. 65, ч. 4 ст. 66, ч. 4 ст. 78, ч. 3 ст. 83 УК РФ;

– из санкций ч. 2 ст. 105, ст. 277, 295, 317, 357 УК РФ;

в) дополнить:

– ч. 1 ст. 49 УК после слов «общественно полезных работ» – словосочетанием: «на предприятиях, подведомственных органам местного самоуправления»;

– ст. 84 УК – частью: «3. Амнистия не объявляется в отношении осужденных к пожизненному лишению свободы»;

– ст. 100 УК РФ после слов «психиатрический стационар» – словами: «при ограничении лица возможности располагать собой»;

– ч. 1 ст. 101 УК после слов «только в психиатрическом стационаре» – словами: «при ограничении (лишении) лица возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий»;

– ч. 3 ст. 106 УИК после слов «начальника исправительного учреждения» – словосочетанием: «до шести часов в неделю»;

г) внести изменения:

– в ч. 1 ст. 53 УК вместо словосочетания «без изоляции от общества в условиях осуществления за ним надзора» указать: «при ограничении его возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий»;

– в ч. 1 ст. 54 УК словосочетание «содержании осужденного в условиях строгой изоляции от общества» заменить словами: «лишении осужденного возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий»;

– в ч. 1 ст. 56 УК вместо слов «изоляции осужденного от общества» включить слова: «лишении осужденного возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий».

д) изложить в новой редакции:

– ч. 1 ст. 50 УК РФ «Исправительные работы назначаются осужденному, не имеющему основного места работы, и отбываются на предприятиях, подведомственных органам местного самоуправления. Место отбывания наказания определяется органом местного самоуправления по согласованию с органом, исполняющим наказания в виде исправительных работ, но в районе места жительства осужденного».

– ч. 1 ст. 3 УИК РФ «Уголовно-исполнительное законодательство Российской Федерации основывается на общепризнанных принципах и международных договорах Российской Федерации, относящихся к исполнению наказаний и обращению с осужденными».

Глава IV

МЕХАНИЗМ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 1. ПОНЯТИЕ МЕХАНИЗМА УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Как отмечалось, в процессе любой деятельности объект приложения практических и познавательных сил подвергается изменению в своих содержательных и видовых особенностях. Преобразование объекта уголовно-правового воздействия обоснованно рассматривать посредством изучения механизма государственного правоограничительного влияния.

В общей правовой теории проблема механизмов действия права и правового регулирования относится к числу дискуссионных. Сложности ее восприятия обусловлены тем, что она является сквозной для ряда институтов и обладает высокой степенью информативности. В подобном ракурсе право рассматривается, как правило, широко, начиная с правотворчества и заканчивая правоприменением. Тем самым в сферу научного исследования попадает значительное количество вопросов, в том числе анализ юридических, а иногда и неюридических (материальных, организационных, идеологических) средств воздействия, изучение социально-правовых условий, оказывающих непосредственное и опосредованное влияние на законотворческий процесс, исполнительную практику (правосознание, правовая культура) и прочее.

Толковый словарь русского языка дает три определения слова «механизм», два из которых применимы к данному исследованию. В переносном смысле механизм обозначает, во-первых, устройство, порядок какого-нибудь вида деятельности; во-вторых, последовательность состояний, процессов, составляющих какое-либо действие, явление^468.

В связи с тем что данный термин предполагает наличие встроенной и отлаженно взаимодействующей системы, в правовой литературе говорится об особых элементах механизма реализации права. Перечислением таких элементов, как правило, и образуют дефиницию понятия механизма правового регулирования (действия права). Принято также выделять ряд стадий, последовательно сменяющих друг друга и соответствующих «включению» в действие механизма нового элемента.

В специальных работах довольно часто употребляется термин «правовые (юридические) средства», но его содержание и соотношение с отдельными «элементами механизма правового регулирования» трактуется неоднозначно. На данный счет имеется две принципиально отличных точки зрения.

Зачастую термин «правовые средства» понимается широко, как совокупность всех составляющих механизма, носящих юридический характер (нормы права, юридические факты, акты реализации прав и обязанностей, правоотношение, индивидуальные правовые акты, режим законности, правовая культура и проч.). Данная теория является общепринятой и с небольшими интерпретационными дополнениями присутствует практически во всей учебной литературе^469. К примеру, С. С. Алексеев под механизмом правового регулирования понимает взятую в единстве систему правовых средств (юридических норм, правоотношений, актов), при помощи которых осуществляется правовое воздействие на общественные отношения^470.

Сами юридические средства А. В. Малько определяет как «правовые явления, выражающиеся в инструментах (установлениях) и деяниях (технологии), при помощи которых удовлетворяются интересы субъектов права, обеспечивается достижение социально-полезных целей»471. Механизм правового регулирования, на взгляд автора, представляет собой информационно-энергетический комплекс. Роль инструментов (информации) выполняют субъективные права, обязанности, поощрения, наказания; а средств – деяний (активного начала) – акты реализации прав и обязанностей, юридические факты (правовые действия)472. Однако такой подход представляется спорным.

Во-первых, в структуру механизма правового регулирования включаются качественно разнородные составляющие, что не отвечает одному из признаков системного целого. Необходимо разграничивать само правовое явление и его материальное, институциональное отражение. Единственно возможной формой реализации права выступает сознательно-волевое поведение субъектов, однако механизм правового регулирования как научно-правовая конструкция не может включать поведенческие акты. О его активности и движении свидетельствуют лишь юридические факты, но не в качестве самих действий, а как нормативно закрепленные события, явления, с наступлением (реализацией) которых закон связывает возникновение, изменение или прекращение правовых отношений, в данном случае вступление в действие того или иного элемента правового механизма.

Во-вторых, ряд понятий, относимых к элементам механизма действия права, в свою очередь представляют сложные явления. Например, указание на правоотношение как правовое средство приводит к выводу, что ими должны выступать и все его структурные части: субъекты, объект и содержание (субъективные права и обязанности). Однако именование субъекта «правовым средством» представляется не совсем корректным.

Более того, анализ специальной и учебной литературы показывает, что, упоминая правоотношение как часть структуры или самостоятельной стадии механизма действия права, авторы зачастую говорят о конкретизации и индивидуализации норм права, их перевоплощении в субъективные права и обязанности. Таким образом, в категорию юридических средств попадает лишь одно из составляющих правового отношения – его содержание.

Значительно реже в теории права можно встретить нетрадиционное понимание механизма правового регулирования. Так, В. А. Ленчик полагает, что правовые средства представляют собой комплексный, но не единственный элемент данного механизма. За рамки правовых средств он вполне оправданно выводит субъекта и социально-правовые условия функционирования права (как-то: правовая культура, правосознание, режим законности и т. д.)473. Отсюда механизм действия права В.А. Ленчик определяет как сложно организованную систему социально-правовых средств (принципов, предписаний, институтов и т. д.), рассматриваемую в единстве и во взаимосвязи с социальной деятельностью людей, их интересами и потребностями и связанную с обеспечением достижения целей этой деятельности в определенных общественных условиях и правовыми способами^474.

Автор подчеркивает, что правовые средства позволяют рассматривать право исключительно в его практическом приложении к социальной действительности, а среди их особенностей называет универсальный характер, законодательное закрепление, обеспечение силой государственного принуждения^475. Развивая данную мысль, можно сказать, что правовые средства есть право в узком смысле этого слова, где акцент делается на возможностях, заложенных в правовой норме, а не на материальном выражении данных норм.

Оригинальное компромиссное решение проблемы предлагается К. В. Шундиковым. Он полагает необходимым различать термины «механизм правового регулирования» и «правовой механизм». Первый означает систему этапов регулятивного правового воздействия, инструментальную структуру которого образуют разнообразные по природе правовые феномены. Второй – типичный акт (цикл) правового регулирования, представляющий собой систему нормативных юридических средств. Правовой механизм предлагается понимать как «особую разновидность юридических конструкций» с регулятивным содержанием^476. Понятия механизма правового регулирования и правового механизма соотносятся как часть и целое соответственно. Механизм правового регулирования как по составу элементов, так и по стадийности процесса является более сложной неоднородной моделью. Конструкцией такого механизма предлагается объяснять вертикальные связи разнообразных правовых феноменов.

Единственными качественно однородными элементами, составляющими правовой механизм, признаются правовые средства как регулятивное содержание норм права (в отличие от норм декларативного, дефинитивного, учредительного и целевого характера). Отсюда правовой механизм, по К. В. Шундикову, есть «объективированный на нормативном уровне, системно организованный комплекс юридических средств, необходимый и достаточный для достижения конкретной цели (совокупности целей)»477. Правовой механизм раскрывает горизонтальные системные связи внутри правовых институтов или их однородных групп.

Представляется, что данная концепция весьма обоснованна. Предлагаемая терминология отражает различный уровень абстрактного исследования системных правовых феноменов и отвечает происхождению (многозначности) термина «механизм».

На разграничении понятий «правовое регулирование» и «реализация норм права» построена теория Ю. Г. Ткаченко. На взгляд автора, правовое регулирование – явление более широкое, включающее в себя как часть процесс реализации права. Правовое регулирование начинается с создания норм права, в то время как реализация предполагает существование нормативно-правового материала и состоит в его применении. Реализацию права Ю. Г. Ткаченко определяет как процесс «воплощения правовых предписаний в правомерном поведении субъектов права»478.

Исходя из данного определения, весьма предсказуемо двустадийное деление механизма правового регулирования. Первая стадия связана с процессом правотворчества, вторая – применением права.

Ю. Г. Ткаченко не приводит подробного описания их процедуры, ограничиваясь схемой, отражающей логическую последовательность средств и результатов регулирования, которая выглядит следующим образом:

1. Средства правового регулирования (модели поведения субъектов):

– нормативная правовая основа, включающая нормативно-правовые акты, акты официального разъяснения;

– индивидуальная правовая основа, включающая индивидуальные акты автономного и властного характера.

2. Результат действия права (фактическое поведение):

– добровольное правомерное поведение;

– неправомерное поведение;

– вынужденное правомерное поведение^479.

Предложенное деление вызывает некоторые сомнения.

Данная схема не отражает стадийности регулирования, поскольку так называемая индивидуальная правовая основа может быть оценена как результат действия права. Спорным также является столь широкое понимание нормативной правовой основы, включающей не только нормативно-правовые акты, но и результаты толкования правовых норм.

Таким образом, можно констатировать широкий интерес к проблеме правовых механизмов. Однако множество точек зрения являются вариациями единого концептуального подхода. Под механизмом уголовно-правового регулирования понимается сложный двустадийный процесс, состоящий из правотворческой и правоприменительной деятельности. Теоретиками права все чаще отмечается необходимость системного исследования механизмов права, построенных в соответствии с объемом правовых явлений, рассматриваемых в качестве развивающихся структурных моделей.

В уголовно-правовой доктрине проблемы механизма уголовно-правового регулирования^480, воздействия^481, реализации ответственности^482, наказания^483 и иных уголовно-правовых мер^484 вызывают все больший интерес.

М. В. Кирюшкин отмечает насущную потребность исследования такого рода уголовно-правовых проблем. По автору, основной задачей здесь является перевод теории механизма уголовно-правового регулирования из плоскости догматики в плоскость конкретно-социологических исследований, что позволит превратить науку уголовного права в мощный инструмент социальной практики^485. Как будет показано ниже, заданная на перспективу программа конкретно-социологических исследований является преждевременной, поскольку на настоящее время сама догматическая основа является несформированной.

Отраслевые теории производят описание определенной системы или совокупности. Функциональная связь элементов предлагаемых систем либо раскрывается фрагментарно, либо игнорируется. В большинстве работ производится рассмотрение смежных понятий, но не сам порядок, процесс их взаимодействия.

Зачастую распространенный в общей теории широкий подход к трактовке механизма действия права и составляющих его правовых средств применяется криминалистами к изучению структуры таких сложных правовых феноменов, как уголовно-правовое регулирование, воздействие и ответственность. Ставится знак равенства между базовым понятием (уголовно-правовое регулирование, воздействие, ответственность) и производными от них процессами (механизмами). Термин «механизм» выполняет лишь дополнительную интеграционную функцию, объединяя в рамках одного исследования множество правовых категорий. Имеет место некая энциклопедичность подачи основных проблем уголовного права.

В этом отношении показательна дефиниция механизма правового регулирования, предложенная П. А. Фефеловым. Он пишет, что «это системная категория, дающая возможность представить целостную картину всех элементов юридической части надстройки»486.

Как правило, авторы исходят из концепции перспективно-ретроспективного регулирования, реализующегося в рамках двух видов уголовно-правовых отношений: регулятивных (перспективный аспект) и охранительных (ретроспективный аспект). Среди элементов уголовно-правовых механизмов называются нормы права, правоотношения и акты применения^487. Можно встретить и несколько иную интерпретацию за счет конкретизации содержания правоотношений^488.

Некоторой оригинальностью отличается стадийность и элементарное содержание социального механизма уголовно-правового воздействия В. М. Когана. Он выделяет три уровня (стадии): обусловливание, формулирование и реализация, каждому из которых принадлежит особый набор элементов^489.

Весьма сложным представляется различие первого и второго из обозначенных уровней воздействия. Автор предлагает разграничивать процессы целеполагания уголовно-правовой политики и средств ее осуществления, с одной стороны; а также юридическую технику конструирования уголовно-правовых норм – с другой. Оба из названных процессов составляют правотворческую деятельность, где обусловливание является скорее факторной основой, выражающейся в формулировании норм права. К тому же обусловливание сопутствует не только нормотворчеству, но и реализации правовых норм.

Простое содержание права описывается автором с позиции субъекта. Процесс правотворчества и применения уголовно-правовых норм объясняется через понятия исполнение, использование и соблюдение права. В. М. Коган замечает, что поведение людей, в котором так или иначе воплощается содержание уголовно-правовых норм, выступает итогом уголовно-правового регулирования – реализацией права^490.

Обращает на себя внимание тот факт, что все уровни социального механизма уголовно-правового воздействия имеют качественно различный набор элементов. Данное обстоятельство говорит о разнородности описываемых процессов, либо о непоследовательности автора и не совсем удачном описании единства различных видов правовой деятельности.

К примеру, в качестве компонентов уголовно-правового воздействия на стадии реализации называются моральное содержание уголовно-правовых норм, деятельность уголовной юстиции и неблагоприятные последствия для правонарушителя (прежде всего, наказание)491. Описывая процесс формулирования, В. М. Коган уточняет, что «все содержание Общей части выступает как специфический метод уголовно-правового регулирования. Каждое отдельное положение общей части можно рассматривать как элемент этого метода»492. С последним утверждением сложно согласиться. Норма права – структурный элемент формально-определенного источника. Смысл и значение правовых норм могут быть различными. При этом сама норма не является предельным, элементарным понятием и традиционно структурируется на гипотезу, диспозицию и санкцию.

На первый взгляд автор объединяет разрозненные процессы: социальную обусловленность правотворчества, а также организацию и деятельность органов правоприменения. При некотором преобразовании авторской позиции отмеченные элементы механизма воздействия можно свести к традиционной схеме (норма права, правоотношение, включающее субъектный и содержательный состав), которая раскрыта через призму социально-психологической обусловленности.

С одной стороны, предлагаемая схема вполне логична и соответствует заявленной тематике «социального» механизма. С другой – уголовно-правовое воздействие есть государственная деятельность, а уголовное право – публичная отрасль права, где поведение субъекта характеризует противоположную часть властеотношения и не имеет непосредственной связи с правоприменительной деятельностью (хотя и может в некоторой степени определять ее). Следовательно, наблюдается несоответствие уровней механизма уголовно-правового воздействия. Частные элементы не образуют более сложных правовых явлений такого процесса. Думается, что представленное автором исследование отражает не социальный механизм уголовно-правового воздействия, а социальные факторы, влияющие на него.

Весьма спорным представляется и элементарный состав механизма уголовно-правового регулирования П. А. Фефелова. В объем данного понятия он включает уголовный процесс как «процессуальную форму реализации уголовно-правовых норм». Фактически речь идет о втором виде правоотношений в механизме регулирования, а именно уголовно-процессуальных отношениях. В таком случае не совсем логичным представляется отсутствие в числе элементов механизма уголовно-исполнительных правоотношений. Продолжая рассуждение в данном направлении, следует указать на необходимость соответствующего дополнения нормативно-правовой основы. Последняя, по П. А. Фефелову, ограничивается уголовно-правовыми нормами, что не согласуется с остальными звеньями предлагаемой системы^493.

Более последовательна теория комплексного уголовно-правового механизма А. А. Васильченко. Он пишет: «Уголовное, уголовно-процессуальное и уголовно-исполнительное право, будучи неразрывно связаны между собой исторически, генетически, общими целями, задачами, принципами и т. д., являются самостоятельными отраслями права, но только в рамках образуемого ими единого уголовно-правового комплекса»494.

В отличие от П. А. Фефелова А. А. Васильченко включает в нормирующую основу такого комплекса весь блок уголовно-правовых отраслей и систему соответствующих им уголовно-правовых, уголовно-процессуальных и уголовно-исполнительных отношений. Автор полагает, что понятие системы уголовно-правового регулирования исключает необходимость выделения самостоятельных механизмов уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного регулирования^495.

С убеждениями А. А. Васильченко в части отказа процессуальным отраслям права в оригинальном механизме правового регулирования общественных отношений сложно согласиться. Думается, что отдельные механизмы правового регулирования отраслей криминального цикла соотносятся как части единого целого. Действительно, многие из институтов «служебных» отраслей выступают лишь процессуальной формой реализации базовых уголовно-правовых явлений. Однако имеется масса институтов исключительного характера, индивидуализирующих предмет регулирования уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного права. В качестве примера можно привести институты ходатайств и жалоб, мер уголовно-процессуального принуждения, подсудности, отвода. В рамках высокой степени абстрагирования от предмета исследования уголовно-правовых проблем перечисленные вопросы останутся без должного внимания. Наибольшее познавательно-практическое значение в их изучении может дать лишь рассмотрение частных механизмов уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного регулирования.

Криминалистические теории механизмов включают также понятие стадийности. Однако учение о стадиях механизма не всегда отражает последовательность определенных действий (процедур) либо развитие единого сложного понятия во времени. Чаще дается субординация различных уголовно-правовых институтов. Более общие понятия формулируются через связь с соподчиненными явлениями^496. Теоретический материал излагается в оригинальной последовательности, раскрывающей какой-либо аспект социальной или правовой обусловленности, что, однако, не говорит о понимании самого правового механизма.

Каждая из стадий при этом связывается с самостоятельной реализацией определенных базовых элементов. Чаще исследованию подвергается переход от позитивной ответственности к ретроспективной, от действия закона к его реализации посредством замены регулятивных уголовно-правовых отношений охранительными. Так, В. С. Прохоров, Н. М. Кропачев и А. Н. Тарбагаев полагают, что, совершая преступление, гражданин нарушает индивидуально-неопределенное регулятивное отношение, оставаясь при этом его субъектом, но уже с изменившимся статусом. Конфликтная связь является продолжением нарушенной общественно необходимой связи, а индивидуально определенное охранительное правоотношение – формой существования нарушенного регулятивного^497.

Аналогичные взгляда: прослеживаются в рассуждениях о механизме уголовно-правового регулирования А. Н. Кондалова. Он предлагает «двухуровневую» структуру механизма. Первый уровень (аспект) связан с реализацией диспозиции уголовно-правовых норм в форме регулятивных уголовных правоотношений (саморегуляция); второй – реализацией санкций, обусловленных возникновением охранительных уголовно-правовых отношений и актами правоприменения^498. Как видим, речь идет о позитивном и ретроспективном аспектах регулирования.

Весьма противоречива концепция механизма уголовно-правового воздействия В. К. Дуюнова. Под таким механизмом он понимает функционирующий комплекс средств, приемов, технологий, предусмотренных уголовным законом и используемых в отношении лиц, виновных в совершении преступлений, а также в отношении неустойчивых граждан^499. Это же явление автор определяет как сложный динамичный процесс практической реализации реакции государства на совершение преступлений при помощи системы уголовно-правовых средств^500.

Несложно заметить, что в первом случае механизм уголовно-правового воздействия значительно шире по своему содержанию, поскольку его функционирование распространяется в том числе и на так называемых неустойчивых к совершению преступления лиц.

Сущностная разобщенность объединяемых в едином комплексе правовых явлений – уголовного закона и государственной реакции на совершение общественно опасного деяния – не позволяет автору выделить общий объект воздействия такого механизма. Все стадии (нарушение нормы права, обнаружение признаков общественно опасного деяния, назначение уголовно-правовой меры, ее исполнение), за исключением первой, имеют своим объектом правовой статус личности, в то время как принятие уголовно-правовых норм, по В. К. Дуюнову, оказывает непосредственное влияние на поведение неустойчивых граждан^501.

Катализаторам правового процесса особого внимания не уделяется. Авторы в большинстве случаев не описывают факторы, с которыми связывается переход от одной стадии механизма к другой, от реализации одного уголовно-правового явления к другому. На макроуровне исследование таких юридических фактов ограничивается констатацией совершения общественно-опасного деяния. При этом преступление иногда признается одним из основных звеньев механизма, наряду со средствами уголовно-правового принуждения (наказанием)502.

Особой оригинальностью отличается подход к способности механизма приходить в движение П. А. Фефелова. Он полагает, что такая энергия заключена в государственной власти. Автор ограничивается формулированием своей точки зрения, не поясняя и не аргументируя ее^503. Это затрудняет интерпретацию представленной позиции. Опираясь на общие положения концепции механизма регулирования П. А. Фефелова, можно лишь предположить, что речь идет о правоприменительных актах органов государственной власти.

Более удачным видится описание стадийности механизма уголовно-правового регулирования А. А. Васильченко. Он отождествляет термины звенья и стадии процесса. Система механизма выглядит весьма традиционно и на первый взгляд повторяет общетеоретический подход С. С. Алексеева (норма – правоотношение – акт реализации права). Детальное рассмотрение звенной системы позволяет отметить не только иное деление процесса регулирования на стадии, но и другой аспект в содержании последних.

Сущностные расхождения с традиционными теориями можно обнаружить на второй и третьей стадиях. Так, по А. А. Васильченко, правовые отношения (второе звено механизма) есть отношения уголовной правосубъектности, ядро которых составляет правовой статус субъектов. Автор подчеркивает, что как система отношений правосубъектность возникает при наличии сложного фактического состава, включающего в себя нормативно-правовые предпосылки и социальные факты. Отсюда делается вывод, что ко второму звену механизма уголовно-правового регулирования принадлежат также юридические факты.

Учитывая, что теоретиками права сама правосубъектность рассматривается как сложный по составу юридический факт, следует констатировать, что на втором уровне концепции А. А. Васильченко представлены два простых элемента: содержание уголовно-правовых норм (права и обязанности участников потенциальных правоотношений) и юридические факты.

В качестве третьего звена и заключительной стадии механизма уголовно-правового регулирования А. А. Васильченко называет акты реализации прав и обязанностей, которые, по справедливому замечанию автора, есть не что иное, как юридические факты-действия^504.

Отсюда имеет место выделение лишь двух элементов системы уголовно-правового регулирования, а именно норма права и юридический факт.

Несомненным достоинством рассматриваемой модели является ее активность. Автор уделяет достаточное внимание обстоятельствам, приводящим явление в движение. Однако, как уже отмечалось ранее, юридические факты некорректно именовать стадиями процесса регулирования. Думается, что обозначенным элементам более всего соответствуют следующие две стадии процесса правового регулирования: правотворчество и правоприменение.

Криминологический анализ механизмов отдельных уголовно-правовых мер отражает обратную тенденцию. Они раскрывают горизонтальные взаимосвязи правовых норм, однако рассматриваются неоправданно узко, лишь с позиции обеспечения исполнения назначенной судом меры.

К примеру, А. Н. Кондалов в рамках охранительных уголовных правоотношений разрабатывает механизм обеспечения условного осуждения, в основе которого лежат нормы поощрительного, обязывающего, запрещающего характера и проч.505

Схожую интерпретацию уголовно-правового механизма реализации лишения свободы дает В. В. Смышляев. В его понимании данное явление также сводится к исполнительно-правовой процедуре отбывания наказания и определяется как «совокупность норм уголовного права, носящих поощрительный характер, предусматривающих досрочное освобождение лица от данного вида наказания, и уголовно-правовых запретов, направленных на обеспечение исполнения и отбывания лишения свободы и достижение его целей»506.

При этом объект уголовно-правового механизма реализации наказания, на взгляд В. В. Смышляева, не совпадает с объектом самого наказания. Первый есть личность осужденного в целом, второй – его правовой статус^507. В какой-то степени с автором можно согласиться, если в числе средств и элементов механизма реализации лишения свободы называть такие мероприятия, как политико-воспитательная и культурно-просветительная работа, общественно полезный труд и т. п. Однако процитированная дефиниция включает лишь поощрительные нормы, существенно облегчающие правовое положение осужденного, и уголовно-правовые запреты, нарушение которых признается преступным и влечет за собой новые ограничения и лишения прав и свобод виновного. Следовательно, раскрывается содержание и структура непосредственного воздействия только на правовой статус личности. Более того, давая название механизму реализации наказания,

В. В. Смышляев указывает на его уголовно-правовой характер, что изначально задает тон исследованию, как узко специальному, ограничивая содержание данной меры рамками уголовного права.

Таким образом, А. Н. Кондалов и В. В. Смышляев исследуют механизм государственно-принудительных мер в отрыве от объекта воздействия. Механизм трактуется с позиции обеспечения реализации мер при игнорировании сущности и содержания первоначальной правоограничительности такого влияния.

Из вышеизложенного следует, что общетеоретические и специальные концепции правовых механизмов объясняют преимущественно вертикальные взаимосвязи правотворческой и правоприменительной деятельности.

Криминалистические теории значительно уступают общетеоретическим учениям. Сказанное относится как к пониманию стадий, так и к разграничению элементов механизма и условий (обстоятельств), сопутствующих их реализации. Зачастую правовой механизм не соответствует объему раскрываемой им базовой категории. Производится унификация общетеоретической концепции и игнорирование специфики изучаемых явлений.

Думается, что в рамках отдельных отраслей права больший интерес представляет рассмотрение специальных проблем и явлений, меньшей степени обобщения и абстракции. Видится весьма перспективным описание горизонтальной (внутристадийной) взаимосвязи институтов уголовного права.

По обоснованному замечанию А. А. Васильченко, необходимо различать несколько аспектов действия права: собственно регулирование (регламентацию), воздействие в процессе регулирования и воздействие вне регулирования, т. е. интеллектуально-волевую и воспитательную сторону действия права^508.

Исходя из этого, теории механизма права должны основываться на уровне абстракции исследуемых категорий и их месте в общем категориальном ряду системы права. Механизм уголовно-правового регулирования можно представить как двустадийный процесс, состоящий из правотворческой и правоприменительной деятельности. Используя терминологию А. А. Васильченко, на стадии правотворчества (регламентации) действие права должно рассматриваться вне процесса регулирования, в качестве интеллектуально-волевого и воспитательного фактора. Правоприменительная деятельность есть уголовно-правовое воздействие в процессе регулирования. Отсюда механизм уголовно-правового воздействия составляет часть механизма регулирования, рассматриваемый на стадии правоприменения.

Механизм уголовно-правового воздействия – абстрактная правовая конструкция, имеющая прикладное научно-практическое значение. Он представляет собой модель реакции государства на совершение общественно опасного деяния. Необходимость проведения такого рода исследований обусловлена изучением структуры, «внутреннего устройства» явления.

Концепция рассматриваемого механизма должна опираться на системную организацию уголовно-правового воздействия и строиться в соответствии с его сущностью, временными границами, содержанием и объектом. Необходимо различать механизм реализации уголовной ответственности, который уже по содержанию, но продолжительнее по времени, чем механизм уголовно-правового воздействия, и механизмы отдельных мер уголовно-правового характера, поглощаемые общим механизмом уголовно-правового воздействия.

Само уголовно-правовое воздействие и его механизм суть различные правовые категории. Вторая отражает процесс реализации первой и является ее научной моделью. Механизм уголовно-правового воздействия – реакция на общественно опасное деяние в развитии, с момента своего зарождения до утраты активности. Он описывает систему мер уголовно-правового характера в порядке внутреннего и внешнего взаимодействия.

Элементы механизма уголовно-правового воздействия должны отвечать всем признакам системного целого, повторяя объем базового правового понятия. С одной стороны, такие элементы призваны структурно отражать уровень обобщения базовой категории и ее специфику; с другой – подчеркивать общий подход к явлениям права.

По общеотраслевой терминологии элементы механизма уголовно-правового воздействия следует именовать правовыми средствами. Правовыми средствами воздействия могут быть названы не все нормы Общей части УК РФ, имеющие отношение к мерам уголовно-правового характера. Необходим дифференцированный, избирательный подход к содержанию последних. Видится обоснованным проведение содержательного анализа уголовно-правовых норм, выявление функционального значения образованных ими институтов и установление субординации последних.

Термин «правовое средство» является ориентирующим и акцентирует внимание на понятии воздействия как действующем и изменяющем начале. Отсюда особую роль приобретает не просто развитие явления, а его внешняя результативность. Данное обстоятельство подчеркивает целеполагание и практическое значение базовой категории. Представляется необходимым в механизме уголовно-правового воздействия описывать и процесс преобразования правового статуса личности как объекта социально-правовой деятельности.

Отсюда механизм уголовно-правового воздействия можно определить как научную модель, отражающую взаимодействие и функционирование отдельных частей системы мер уголовно-правового характера в процессе достижения общей цели специальной превенции посредством правоограничительного влияния на правовой статус лица, совершившего общественно опасное деяние. В свою очередь, элементы механизма уголовно-правового воздействия представляют собой правовые средства как нормативно-определенные инструменты регулятивного характера, отражающие государственно-принудительное влияние на юридический статус личности.

Отдельные формы и меры уголовно-правового воздействия могут быть представлены в виде сложных комплексных правовых средств.

Единство всех правовых явлений заключается в понимании элементарных составляющих такого механизма, наиболее простых правовых средств. Следует согласиться с В. Д. Сорокиным, отстаивающим тезис о единстве метода правового регулирования, как о системе, складывающейся из трех первоначальных способов воздействия (дозволения, предписания и запрета). Специфичность соотношения данных правовых способов воздействия в уголовном праве заключается в доминировании запретов, обеспечиваемых двумя другими элементами^509. Таких взглядов на методы уголовно-правового регулирования придерживаются многие криминалисты^510. Отсюда простыми составляющими механизма уголовно-правового воздействия выступают дозволения, обязывания и запреты, которые могут иметь характер льгот, поощрений, взысканий и т. п.

Понимание механизма воздействия не ограничивается описанием элементарного содержания самой реакции на нарушение уголовно-правовой нормы. Рассматриваемая категория включает смежные явления, выступающие своеобразными «катализаторами» правового процесса. Подвижность правовой модели отражают юридические факты, как нормативно определенные обстоятельства, с наступлением (реализацией) которых закон связывает применение, изменение и прекращение действия того или иного элемента механизма (правового средства). При изучении модели правового механизма им должно отводиться особое место, нетождественное элементам уголовно-правового воздействия и соответствующее выполняемой роли.

Элементы механизма уголовно-правового воздействия приводятся в действие наступлением законодательно определенных обстоятельств, отражающих:

– события (приговор или иное решение суда, амнистия, помилование, тяжелая болезнь, инвалидность, беременность, несовершеннолетие, престарелый возраст и проч.);

– поведение лиц, совершивших общественно опасное деяние (явка с повинной, добровольное возмещение имущественного ущерба и морального вреда, уклонение от отбывания наказания).

Они не входят в структуру уголовно-правового воздействия, выступая условиями, определяющими дифференциацию принудительного влияния с момента его назначения до окончания реализации.

Резонным является разграничение содержания уголовно-правовых норм-обстоятельств на фактические и юридические. Под фактическими обстоятельствами следует понимать события или действия (бездействия) участников уголовно-правовых отношений, с которыми УК РФ связывает применение, изменение или прекращение реализации правового средства. Юридическими обстоятельствами выступают регламентированные законом действия правоприменительных органов, осуществляемые при учете фактических обстоятельств и приводящие к возникновению, изменению, прекращению действия элементов механизма (например, провозглашение приговора, постановление об отмене условного осуждения и о снятии с осужденного судимости, постановление об отмене отсрочки отбывания наказания, объявление амнистии, осуществление помилования).

В механизме уголовно-правового воздействия можно выделить две стадии (этапа): применение и реализацию.

Конституция РФ гласит, что ограничение прав и свобод возможно на основании федерального закона «только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства» (ч. 3 ст. 55). Обозначенные цели с незначительными редакционными изменениями и дополнениями воспроизводит ч. 1 ст. 2 УК РФ в качестве задач уголовного закона.

Следовательно, уголовно-правовое воздействие является одним из легально допустимых и необходимых случаев ограничения правового статуса личности. Совершение лицом общественно опасного деяния выступает фактическим, а решение специального уполномоченного государственного органа (суда) – юридическим основанием правоограничений.

На стадии применения уголовно-правового воздействия решаются вопросы об основаниях и условиях правоограничения, необходимости его осуществления, производится выбор основной меры, а затем совокупной формы реализации.

По справедливому замечанию Л. Л. Беломестных, ограничение права представляет собой законодательно санкционированное сокращение или уменьшение существа и (или) времени пользования благом, выступающим предметом субъективного права. Автор подчеркивает, что ограничивается не само благо, а условия (продолжительность, полнота, качество) пользования им^511.

Механизм уголовно-правового воздействия в стадии применения правоограничений обоснованно рассматривать посредством изменения правового статуса личности в трех направлениях:

1) полного лишения некоторых прав;

2) собственно ограничения прав;

3) наделения лица специфическими правами и обязанностями^512.

Представляется, что чем сложнее предмет уголовно-правового воздействия, тем разнообразнее может быть содержание правоограничительного влияния.

Анализ уголовно-правовых норм позволяет прийти к выводу, что полное лишение некоторых прав возможно либо на время исполнения принудительной меры, либо бессрочно. Так, наказания в виде ограничения по военной службе и ареста временно лишают осужденного прав на повышение в должности, присвоение очередного воинского звания (ч. 2 ст. 51 УК РФ, ч. 1 ст. 143 УИК РФ); увольнение и перевод на новое место службы (ст. 154 УИК РФ). При назначении судом лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью лицо может быть на срок до пяти лет лишено права занимать должности на государственной службе, в органах местного самоуправления либо заниматься иной деятельностью (ст. 47 УК РФ).

Постоянный характер лишений несут в себе наказания в виде штрафа (ст. 46 УК РФ), лишения специального, воинского или почетного звания, классного чина и государственных наград (ст. 48 УК РФ), а также иная мера уголовно-правового характера – конфискация имущества (ст. 104^1 УК РФ). К примеру, штраф и конфискация предполагают лишение лица права собственности во всех его правомочиях, а именно владения, пользования и распоряжения указанными в решении суда денежными средствами, ценностями, иным имуществом.

Исключительность смертной казни проявляется в том, что в отличие от прочих мер уголовно-правового характера (заключающих как временные, так и постоянные лишения) она исключает восстановление права, поскольку жизнь не возобновляема. Применение этой меры ведет не только к потере права на жизнь, но и полной утрате непосредственного объекта уголовно-правового воздействия – индивидуального правового статуса личности.

При этом уголовный закон отмечает, что назначение некоторых мер, связанных с постоянным лишением прав, может быть осуществлено только за совершение тяжкого и особо тяжкого преступления (ст. 48 УК РФ). Смертная казнь устанавливается лишь за особо тяжкие преступления, посягающие на жизнь (ст. 59 УК РФ).

Второе направление в осуществлении механизма уголовно-правового воздействия состоит собственно в ограничении прав и связано с сужением круга возможных правомочий в рамках реализации общегражданских прав (свобод). К примеру, временные ограничения в конституционном праве на свободное распоряжение своими способностями к труду, выбор рода деятельности и профессии (ч. 1 ст. 37 Конституции РФ) установлены наказаниями в виде обязательных и исправительных работ, а также принудительной мерой воспитательного воздействия в виде возложения обязанности загладить причиненный вред.

Во всех формах государственного принудительного реагирования на совершение общественно опасного деяния предметом ограничений может выступать право личности на свободу в широком и узком ее понимании. Менее ограничительными являются принудительные меры воспитательного воздействия (кроме помещения в специальное учебно-воспитательное учреждение закрытого типа органа управления образованием по ст. 92 УК РФ) и условное осуждение. Наиболее существенное ущемление свободы накладывается на лиц, осужденных к наказанию в виде лишения свободы, а также на невменяемых, к которым применяется принудительное лечение в психиатрическом стационаре специализированного типа с интенсивным наблюдением.

Необходимо отметить, что характер ограничений и лишений прав и свобод иных мер уголовно-правового воздействия (условного осуждения, принудительных мер воспитательного воздействия и медицинского характера) отличен от содержания наказания. Правоограничения, реализуемые при применении иных мер, лишены карательной направленности и вызваны необходимостью поставить лицо в определенные рамки, обеспечив тем самым достижение общей цели – предупреждения совершения общественно опасных деяний, а также иных законодательно установленных специальных целей, как то: восстановление социальной справедливости, исправление, излечение или улучшение психического состояния лица^513.

Как и лишение, ограничение прав может носить постоянный характер. За совершение особо тяжких преступлений, посягающих на жизнь, а также за совершение особо тяжких преступлений против общественной безопасности устанавливается пожизненное лишение свободы (ч. 1 ст. 57 УК РФ). Интересен тот факт, что закон предоставляет возможность восстановления прав такого осужденного. По ч. 5 ст. 79 УК РФ лицо, отбывающее пожизненное лишение свободы, может быть освобождено условно-досрочно, если судом будет признано, что оно не нуждается в дальнейшем отбывании этого наказания и фактически отбыло не менее двадцати пяти лет лишения свободы.

Появление в правовом статусе лиц, к которым применено уголовно-правовое воздействие, новых специфических прав и обязанностей объясняется двумя обстоятельствами. Специальные права являются либо средством определения границ дозволенного поведения в области санкционированного ограничения прав и свобод, обусловленных мерой уголовно-правового характера, либо выступают обеспечением прав (свобод) и обязанностей, использование и исполнение которых затруднено в особых условиях, создаваемых уголовно-правовым воздействием.

В отношении первого обстоятельства А. И. Чучаев и Е. Р. Абдрахманова справедливо отмечают, что наделение специфическими правами и обязанностями, которые в иных случаях вообще не подлежат правовому регулированию, выполняет ограничивающую функцию^514. Средствами определения границ дозволенного в рамках общего субъективного права на свободу являются, например, права осужденных на получение посылок, передач, бандеролей, телефонные разговоры, прогулки (ст. 90, 92, 93 УИК РФ).

К такого рода специфическим правам и обязанностям лиц, отбывающих наказание в виде лишения свободы, принадлежат также требования содержать в чистоте жилье и служебные помещения, рабочие места; по установленному образцу заправлять постели, соблюдать правила личной гигиены; не нарушать линию охраны объектов исправительного учреждения; не находиться без разрешения администрации в общежитиях, в которых они не проживают, либо на производственных объектах, на которых они не работают; не иметь при себе предметы и вещи в ассортименте, выходящем за рамки установленной нормы; наносить себе и другим лицам татуировки; содержать животных и птиц; занавешивать и менять без разрешения спальные места и оборудовать жилье и спальные места в коммунально-бытовых и других служебных помещениях и т. д.515

Второе обстоятельство, обосновывающее наличие особых прав и обязанностей, связано со спецификой реализации и необходимостью обеспечения без нарушения условий и режима исполнения меры уголовно-правового воздействия общегражданских прав, в которых лицо не ограничивается. В большей части это касается максимально правоограничительных мер, связанных со значительными ограничениями в свободе передвижения (принудительного лечения в психиатрических стационарах специализированного типа и специализированного типа с интенсивным наблюдением, лишения свободы, ареста, ограничения свободы). Такие права и обязанности гарантируют реализацию правового статуса личности в специфических ограничительных условиях.

Например, согласно ч. 1 ст. 13 УИК РФ осужденный при возникновении угрозы его личной безопасности вправе обратиться с заявлением к любому должностному лицу учреждения, исполняющего наказания в виде ареста, ограничения свободы или лишения свободы, с просьбой об обеспечении личной безопасности. В качестве примера можно отметить также обязанность осужденных вежливо относиться к персоналу, иным лицам, посещающим учреждения, исполняющие наказания, другим осужденным и соответствующее право осужденных на вежливое обращение со стороны персонала учреждения, исполняющего наказания (ч. 4 ст. 11, ч. 2 ст. 12 УИК РФ).

Итогом действия первой стадии механизма уголовно-правового воздействия выступает изменение правового статуса лица, совершившего общественно опасное деяние. Он приобретает специфический правовой статус, индивидуальное содержание которого определяется формой реализации воздействия, избранной судом уголовно-правовой мерой и ее конкретным видом.

На втором этапе воздействия преобразованный правовой статус неизменен, за исключением наступления юридических фактов, с которыми закон связывает условную либо безусловную отмену, замену, изменение содержания правового средства, а именно:

– продление испытательного срока условного осуждения (ч. 2 ст. 74 УК РФ);

– полную или частичную отмену либо дополнение ранее установленных для условно осужденного обязанностей (ч. 7 ст. 73 УК РФ);

– отмену условного осуждения и снятие судимости (ч. 1 ст. 74 УК РФ);

– отмену условного осуждения и исполнение наказания (ч. 3–5 ст. 74 УК РФ);

– применение либо отмену условно-досрочного освобождения от отбывания наказания (ст. 79 УК РФ);

– замену наказания в случае злостного уклонения от его исполнения (отбывания) (ч. 5 ст. 46, ч. 3 ст. 49, ч. 4 ст. 50, ч. 4 ст. 53 УК РФ);

– замену неотбытой части наказания более мягким видом наказания (ст. 80 УК РФ);

– изменение вида исправительного учреждения (ч. 4 ст. 58 УК РФ);

– освобождение от наказания в связи с болезнью либо отмену такого освобождения (ст. 81 УК РФ);

– предоставление либо отмену отсрочки отбывания наказания беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей (ст. 82 УК РФ);

– освобождение осужденной от отбывания наказания или оставшейся части наказания по окончании отсрочки отбывания наказания (ч. 3 ст. 82 УК РФ);

– замену оставшейся части наказания более мягким видом наказания по окончании отсрочки отбывания наказания (ч. 3 ст. 82 УК РФ);

– объявление акта об амнистии (ч. 2 ст. 84 УК РФ) и осуществление помилования лица (ч. 2 ст. 85 УК РФ) в случаях, если правоограничения снимаются частично (например, при сокращении наказания или его замене более мягким видом);

– отмену принудительных мер воспитательного воздействия с привлечением лица к уголовной ответственности (ч. 4 ст. 90 УК РФ);

– продление или изменение принудительных мер медицинского характера (ст. 102 УК РФ).

Многие из юридических фактов наделяются признаками самостоятельных мер уголовно-правового характера, что представляется не совсем обоснованным. Дискуссионность этого вопроса вызвана нечеткостью регламентации, отсутствием общей дефиниции и исчерпывающего перечня таких мер. Законодатель весьма пространно обозначает содержание некоторых уголовно-правовых средств, устанавливая при этом их близкую процедурную связь.

Показательным является интерпретация правовой природы института условно-досрочного освобождения. Многие авторы полагают, что условно-досрочное освобождение выступает реакцией государства на преступное поведение виновного и выражается в изменении его правового статуса. К примеру, В. П. Верин и А. А. Толкаченко определяют содержание данного понятия как досрочное прекращение отбывания наказания при условии соблюдения освобожденным в течение испытательного срока установленных законом требований^516.

Природу уголовно-правовых понятий можно выявить исходя из специфики прикладных уголовно-правовых отраслей, определяющих порядок реализации явлений. На различия в предмете доказывания по вопросам применения (постановления) уголовно-правовых средств обращают внимание многие авторы. Однако должного значения этому не придается. Отмечается, что в стадии применения условно-досрочного освобождения «не разрешается вопрос об обоснованности и справедливости приговора, фактическая основа принимаемых решений связана с действиями и событиями, имевшими место после вступления приговора в законную силу»517.

Отсюда не совсем логичным видится формулировка основания условно-досрочного освобождения как общественно опасного деяния. В данном случае имеет место продолжение реализации воздействия, поскольку (хотя и в меньшем объеме) ограничения правового статуса личности сохраняются. Справедливо рассматривать условно-досрочное освобождение от отбывания наказания в качестве корректирующего воздействие средства, обусловленного обстоятельствами, возникшими в период исполнения приговора.

Институт условно-досрочного освобождения не образует оригинальные правовые средства. Правоограничения в отношении условно-досрочно освобожденного продолжают реализовываться в виде судимости.

Относительно правовой природы посткриминальной дифференциации имеется и иная точка зрения. А. А. Ашин и Е. В. Лошенкова полагают, что изменение содержания воздействия в сторону более строгой меры выступает самостоятельным видом ответственности, существующей наряду с уголовной. Такое явление именуется «посткриминальной» или «проуголовной» ответственностью, а противоправное посткриминальное поведение – уголовным проступком^518.

Е. В. Лошенкова пишет, что институт замены наказания обладает двойственной природой, реализуя ответственность осужденного за неправомерное посткриминальное поведение и выполняя обеспечительную функцию, поскольку новое, более суровое наказание препятствует уклонению от отбывания кары^519.

Думается, приоритеты рассматриваемого института расставлены не вполне справедливо. Замена наказания, как и прочие нормы, усиливающие содержание ограничения, производны от понятия уголовно-правового воздействия и вне реакции на общественно опасное деяние (преступление) утрачивают свой смысл.

Соотношение заменяемого и заменяющего правового средства, регламентированное ст. 71, 72 УК РФ, свидетельствует о компенсации возрастающего качественного обременения за счет уменьшения продолжительности воздействия. Не представляется возможным объяснять допускаемую в ряде случаев неравнозначность замены как четко выраженную позицию законодателя по формированию особого вида воздействия и ответственности. Можно отметить слабую дифференцированность и вариативность уголовно-правового воздействия в стадии реализации, т. е. недостаточное видовое разнообразие объективации кары и наличие разрывов в лестнице наказаний.

Теория проуголовной ответственности не только разграничивает понятие ответственности в уголовном праве, но и приводит к противопоставлению двух видов средств уголовно-правового воздействия. Основания качественного различия таких средств отсутствуют, поскольку мера посткриминального воздействия есть возросшая часть правовых ограничений в рамках первоначального элемента механизма. К тому же, выделяя институт проуголовной ответственности, резонно рассматривать и институт проуголовного «поощрения» как совокупность норм, реализация которых сокращает уголовно-правововые ограничения.

Можно прийти к выводу, что обозначенные уголовно-правовые институты (отдельные нормы) не являются мерами уголовно-правового воздействия. Они определяют условия, порядок и способ преобразования правового статуса личности в процессе реализации воздействия в сторону большего либо в сторону меньшего ограничения (лишения) прав. Их можно назвать средствами посткриминальной дифференциации государственной деятельности либо корректирующими средствами.

Исходя из специфики отрасли уголовного права, ее основными элементарными правовыми инструментами являются ограничивающие средства (обязанности и запреты). Однако дозволительный характер уголовно-правовых норм, имеющих значение правовых стимулов и поощрений, также не следует недооценивать. Уголовный закон содержит большое количество норм стимулирующего характера.

Под «стимулом» понимают побуждение к действию, заинтересованность в совершении чего-нибудь, побудительную причину. Латинское слово stimulus в буквальном переводе означает остроконечную палку для погона животных^520.

Уголовным законом предусматриваются «льготы» в отношении лиц, обладающих специальным правовым статусом, либо действующих определенным образом. Стимул выступает внешней по отношению к субъекту побудительной причиной и может заключать в себе как негативное (запреты, обязанности, взыскания), так и позитивное (субъективные права, льготы, поощрения) воздействие^521.

Можно выделить две группы уголовно-правовых стимулов. Первая группа стимулов несет в себе «положительные» для лица изменения в его правовом статусе, связанные с расширением меры дозволенного, облегчением условий пользования правами (свободами), поощряя тем самым желательное поведение. Как замечает О. С. Лустова, «поощрение представляет собой форму положительной оценки государством общественно полезного посткриминального поведения субъекта, совершившего преступление. Эта оценка выражается в одобрении и признании социальной полезности действий лица и влечет за собой предоставление ему определенных благ»522.

Не вызывает сомнений, что «в уголовном праве поощрение – такой же полноценный инструмент воздействия на поведение, как и наказание. Без наказания уголовное право перестанет быть уголовным, а без поощрения вся уголовная юстиция потеряет смысл, превратится в бездушный карательный механизм…»523.

Вторая группа стимулов характеризуется «отрицательными» изменениями в правовом статусе, определяя применение больших по времени, количеству и качеству ограничений и удерживая от нежелательных действий.

В полной мере стимулирующие уголовно-правовые нормы составляют лишь содержание воздействия, применяемого в отношении лиц, способных осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий (бездействия) и руководить ими. Стимулами могут выступать отдельные меры и формы уголовно-правового воздействия в целом либо более частные элементы в их составе, вызывающие желательное для лица преобразование правоограничений.

К примеру, в отношении условно осужденных стимулами позитивного воздействия являются право на досрочную отмену условного осуждения и снятие судимости (ч. 1 ст. 74 УК РФ); стимулами негативного воздействия – продление испытательного срока, отмена условного осуждения и исполнение назначенного наказания (ч. 2 и 3 ст. 74 УК РФ). Принудительная мера воспитательного воздействия в случае систематического неисполнения несовершеннолетним возложенных на него обязанностей может быть по представлению специализированного государственного органа отменена, а материалы дела направлены в суд для привлечения виновного к уголовной ответственности (ч. 4 ст. 90 УК РФ).

По справедливому замечанию Е. В. Пятаковой и Е. В. Сановского, «условно-досрочное освобождение от отбывания наказания является, с одной стороны, средством поощрения осужденных, доказавших свое исправление, а с другой – стимулом для примерного поведения осужденных во время отбывания ими наказания и последующего освобождения от него»524.

В юридической литературе по содержанию традиционно различают материально-правовые, морально-правовые и организационно-правовые стимулы^525. Уголовно-исполнительное законодательство широко использует каждый из названных видов стимулирования. К примеру, осужденные к лишению свободы за хорошее поведение, добросовестное отношение к труду и обучению могут поощряться материально – подарком, денежной премией; морально – объявлением благодарности; в организационном порядке – разрешением на получение дополнительной посылки или передачи, предоставлением дополнительного краткосрочного или длительного свидания (ст. 113 УИК РФ). Однако наибольшее предпочтение отдается организационно-правовым стимулам.

В рамках уголовного права и механизма уголовно-правового воздействия подавляющая масса правовых средств имеет организационно-правовой характер. Данные средства определяют содержание накладываемых правовых ограничений на основании общественно опасного деяния при оценке поведения лица до и после его совершения. Особенных средств материального стимулирования УК РФ не предусматривается. В таком качестве могут быть рассмотрены организационно-правовые мероприятия по полному или частичному освобождению от дополнительного или основного наказания, связанного с ограничением имущественных прав лица (штраф, исправительные работы и проч.). Роль морально-правового стимулирования вовсе незначительна (например, возможность отмены условного осуждения и реального отбывания назначенного наказания).

Отечественный законодатель использует правовые стимулы преимущественно на второй стадии механизма – в стадии реализации принуждения. Однако на стадии применения уголовно-правового воздействия роль правовых стимулов последующего правопослушного поведения выполняют условное осуждение, принудительные меры воспитательного воздействия, назначенные в порядке ст. 90 УК РФ, а также отсрочка от отбывания наказания беременным женщинам (постановленная до момента фактического отбывания кары и сопровождающаяся судимостью).

В специальной литературе можно встретить рекомендации по избранию воздействия, в котором заинтересован сам виновный. На взгляд А. А. Гребенькова, целесообразной является разработка мер уголовно-правового характера, которые основаны на добровольном согласии лица и применяются совместно с наказанием, вместо него или в дополнение к содержанию уже имеющихся мер принуждения. В долгосрочной перспективе предлагаемая практика представляется ему более эффективной и способствующей вариативности принудительного воздействия^526.

УК РФ не знает мер уголовно-правового характера, подлежащих применению по выбору субъекта. Реализация принудительных мер воспитательного воздействия в порядке ст. 90 УК РФ требует согласия несовершеннолетнего и его законного представителя не столько в отношении применения специального уголовно-правового ограничения, сколько в отношении освобождения от уголовной ответственности по нереабилитирующим основаниям.

А. А. Гребеньковым самостоятельных мер, применяемых по согласию (выбору) лица, не предлагается. Автор весьма подробно останавливается на стимулировании позитивного посткриминального поведения путем расширения фактических оснований к применению досрочного освобождения от уголовно-правового воздействия. Так, прохождение реабилитационных курсов, излечение от алкогольной или наркотической зависимости, намерение отказаться от употребления этих веществ может быть признано, на его взгляд, составляющей процесса исправления осужденного и условием применения к лицу условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, досрочного снятия судимости и проч.527 Имеет место модернизация существующих рычагов стимулирующего воздействия, но не создание принципиально нового инструмента в механизме уголовно-правового воздействия.

Более интересным представляется первый вариант стимулирования, являющийся новым для российской юридической техники. В связи с этим можно задаться вопросом о правовой природе подобных мероприятий, их родстве с уголовно-правовым воздействием. Не будут ли особенные признаки превышать признаки однородные, а также сохранится ли правоограничительный характер как интегративное свойство уголовно-правового воздействия в отношении этих средств.

Содержание уголовно-правовых ограничений (лишений) временного характера снимается по истечении установленного судом срока реализации воздействия либо при установлении судом факта существенного изменения условий, с наступлением которых отпадает необходимость продолжения принудительного лечения либо применения воспитательного воздействия.

Таким образом, можно сделать следующие выводы.

Криминалистические теории механизмов правового регулирования и действия права значительно уступают общетеоретическим учениям в понимании стадий, разграничении элементов и условий (обстоятельств), сопутствующих их реализации. В уголовном праве термин «механизм» выполняет интеграционную функцию, осуществляя энциклопедичность подачи множества уголовно-правовых проблем в рамках одного исследования.

Общетеоретические и специальные концепции преимущественно раскрывают вертикальные взаимосвязи правотворческой и правоприменительной деятельности. Перспективным представляется рассмотрение специальных проблем меньшей степени обобщения и абстракции, связанных с описанием горизонтальной (институциональной) взаимосвязи права.

Теории механизмов права должны основываться на уровне абстракции исследуемых категорий и их месте в общем категориальном ряду правовой системы. Отсюда понятия «механизм уголовно-правового регулирования» и «механизм уголовно-правового воздействия» соотносятся как часть и целое. Под механизмом уголовно-правового регулирования следует понимать сложный двустадийный процесс, состоящий из правотворческой и правоприменительной деятельности. Конструкция такой модели объясняет вертикальную взаимосвязь различных уголовно-правовых феноменов. Понятие механизма уголовно-правового воздействия раскрывает горизонтальные системные связи института мер уголовно-правового характера, взаимодействующих с ним институтов и отдельных уголовно-правовых норм.

Уголовно-правовое воздействие и его механизм суть различные правовые категории. Уголовно-правовое воздействие представляет собой один из видов нормативно-определенного ограничения прав личности. Механизм такого воздействия является сложной правовой конструкцией, отражающей внутреннее устройство явления и его функциональное значение, состоящее в особенностях правоограничительного влияния на правовой статус лица, совершившего общественно опасное деяние.

В научной модели осуществления реакции государства на общественно опасное деяние может быть выделено две стадии: применение и реализация ограничений (лишений). Внутренняя целостность механизма уголовно-правового воздействия обеспечивается однородным составом его элементов, которыми выступают правовые средства как нормативно-определенные инструменты регулятивного характера, отражающие принудительное влияние на объект.

Подвижность правовой модели обеспечивается юридическими фактами – нормативно определенными обстоятельствами, с наступлением (реализацией) которых закон связывает применение, изменение и прекращение действия того или иного правового средства. Юридические факты не входят в структуру уголовно-правового воздействия, выступая условиями, определяющими дифференциацию принудительного влияния с момента его назначения до окончания реализации.

Правовой статус личности может изменяться посредством уголовно-правового лишения прав, ограничения прав, предоставления специфических прав и обязанностей. Итогом действия механизма уголовно-правового воздействия выступает изменение правового статуса личности, определяемое формой реализации воздействия, избранной судом уголовно-правовой мерой и ее конкретным видом.

В процессе реализации уголовно-правового воздействия в связи с наступлением установленных уголовным законом юридических фактов правовой статус лица может преобразовываться как в направлении большего правоограничения, так и в направлении меньшего ограничения прав. Уголовно-правовые институты (отдельные нормы), определяющие условия, порядок и способ преобразования правового статуса личности в процессе реализации воздействия, являются средствами посткриминальной дифференциации (корректирующими средствами) государственной деятельности.

§ 2. ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ В ПРОЦЕССЕ ЕГО РЕАЛИЗАЦИИ

Изменение уголовно-правового воздействия выступает конституционным правом лица, совершившего общественно опасное деяние. Согласно ч. 3 ст. 50 Конституции РФ каждый осужденный за преступление имеет право просить о помиловании или смягчении наказания.

В уголовно-правовой литературе наблюдается живой интерес к проблемам посткриминального изменения содержания наказания, что обозначается терминологическим сочетанием «индивидуализация наказания в стадии исполнения приговора». Думается, сложившаяся терминология не совсем точно отражает суть вопроса, поскольку имеет место исследование не частных случаев, изучаемых по материалам судебной практики, а обобщенный анализ уголовно-правовых институтов, корректирующих объем лишения (ограничения) прав. Наиболее приемлемым видится термин «посткриминальная дифференциация уголовно-правового ограничения (лишения)».

Э. М. Абдуллин средства изменения карательного воздействия в процессе исполнения наказания объединяет в три группы:

1) изменение условий исполнения наказания в границах одного и того же наказания, которое осуществляется администрацией органа, исполняющего наказание;

2) перевод осужденных из одного вида исправительного учреждения в другой, осуществляемый в границах одного наказания судом;

3) замена судом одного наказания другим^528.

Следует отметить, что приведенная группировка средств не учитывает нормативную основу и качество (значительность) преобразования воздействия. Представляется, что первая и вторая группы по способу изменения наказания идентичны. Их различия состоят в процессуальном аспекте постановления и результативности. Вызывает сомнения, являются ли изменения условий исполнения наказаний в рамках одного исправительного учреждения средствами изменения правового статуса осужденного и элементарным содержанием механизма реализации уголовно-правового воздействия.

Системного исследования механизма уголовно-правового воздействия в стадии его реализации ранее не осуществлялось. Целесообразно выявить первоначальный круг юридических фактов, определяющих корректировку уголовно-правовых мер, исходя из вторичных признаков самого уголовно-правового воздействия (нормативная определенность, правоприменительный орган, степень правового влияния).

Думается, что в рамках реализации механизма уголовно-правового воздействия обоснованно рассматривать лишь средства наиболее значительного преобразования по времени и интенсивности ограничений. Коррекция правового влияния в этих случаях происходит на основании судебного решения и связана с существенными изменениями количественных либо качественных параметров воздействия.

Изменение меры (формы) воздействия, осуществляемое на основании решения исполнительного органа власти и в соответствии с уголовно-исполнительным либо уголовно-процессуальным законодательством, относить к преобразованию уголовно-правового воздействия представляется не целесообразным. Формальные основания, связанные с регламентацией и порядком наложения правоограничений такого рода, а предположительно и качество последних не позволяют связывать их с уголовно-правовым воздействием.

Способы посткриминальной дифференциации уголовно-правового воздействия могут быть проанализированы по следующим критериям:

– направление качественного и количественного аспектов преобразований, отражающихся в объекте воздействия;

– условия осуществления последующей дифференциации;

– проявление судейского усмотрения в их постановлении;

– восстановимость первоначального содержания уголовно-правового воздействия.

Положительные изменения в правовом статусе лица, претерпевающего уголовно-правовое воздействие, связанное с ограничениями в праве на свободу, возможны посредством сокращения продолжительности первоначально определенного судом испытательного срока при условном осуждении, что фактически означает отмену меры уголовно-правового характера (ч. 1 ст. 74 УК РФ). Отмена условного осуждения до истечения испытательного срока по ч. 1 ст. 74 УК РФ ведет не только к досрочному и безусловному снятию количественных и качественных ограничений, составляющих содержание самого условного осуждения, но и снятию с осужденного судимости.

Как отмечает А. В. Шнитенков, «обязательным следствием решения суда об отмене условного осуждения в отношении лица, доказавшего свое исправление до истечения испытательного срока, должно являться снятие судимости»529. В данном случае осуществляется окончание реализации уголовно-правового воздействия, поскольку все совокупные правовые последствия совершенного преступления аннулированы. Принимая во внимание общий порядок погашения судимости при условном осуждении (п. «а» ч. 3 ст. 86 УК РФ), полное восстановление правового статуса лица весьма логично. Однако такой подход представляется несколько категоричным.

Оценивая форму совокупного воздействия как возможное сочетание условного осуждения и дополнительных видов наказаний (ч. 4 ст. 73 УК РФ), необходимо сохранение судимости. Согласно п. «б» ч. 2 ст. 86 УК РФ в отношении лиц, осужденных к наказаниям более мягким, чем лишение свободы, судимость погашается по истечении одного года после отбытия или исполнения наказания. При этом вопрос об отмене дополнительных мер в порядке применения ч. 1 ст. 74 УК РФ законодатель не разрешает. Думается, данную норму можно рассматривать и как досрочно отменяющую уголовно-правовое воздействие, и как безусловно (окончательно) изменяющую его.

Реализация отмены условного осуждения осуществляется по усмотрению суда при соблюдении двух условий (субъективного и объективного). Субъективным условием выступает установленный судом факт исправления лица до истечения испытательного срока, что может выражаться в исполнении лицом возложенных по ч. 5 ст. 73 УК РФ обязанностей, отсутствии административных взысканий, соблюдении требований специализированного государственного органа по контролю за его поведением. Объективное условие связано с наступлением события, а именно истечением не менее половины установленного испытательного срока.

Согласно ч. 1 ст. 74 УК РФ отмена условного осуждения постановляется по представлению органа, осуществляющего контроль за поведением условно осужденного. Следует согласиться с А. В. Шнитенковым, что данное обстоятельство не является необходимым условием коррекции уголовно-правового воздействия, поскольку не препятствует личному обращению в суд с ходатайством об отмене условного осуждения и снятии судимости^530.

Расширение либо ограничение правового статуса лица, претерпевающего уголовно-правовое воздействие, может происходить посредством качественного изменения содержания условного осуждения и дополнения либо сокращения обременений в использовании отдельных правомочий на свободу. Согласно ч. 7 ст. 73 УК РФ суд может осуществить полную или частичную отмену либо дополнение ранее установленных для условно осужденного обязанностей.

Условия применения этой нормы специально не оговариваются. Доктрина и практика идут по пути расширительного толкования положений ч. 1 и 2 ст. 74 УК РФ. Как положительные, так и отрицательные для лица преобразования правового статуса личности связываются с установлением субъективных условий: поведением лица, доказывающим его исправление; уклонением от исполнения возложенных обязанностей или совершением нарушения общественного порядка, повлекшего наложение административного взыскания. Исходя из содержания ч. 7 ст. 73 УК РФ, объективное условие в виде истечения определенного срока испытания законом исключено, однако обозначено новое – наличие специальных обязанностей, установленных судом в стадии применения воздействия. Данное обстоятельство может быть оценено двояко.

С одной стороны, его можно рассматривать как недостаток юридической техники. О законодательном упущении свидетельствует легкость исправления «неточности», а именно перестановка слов в законодательной формулировке на «дополнить либо отменить полностью или частично ранее установленные». Разделительный союз «либо» не дает оснований соотносить слова «дополнить» и «ранее установленные». Слово «дополнить» будет означать общее расширение содержания условного осуждения. Это подтверждается тем, что словосочетание «отменить полностью или частично либо дополнить ранее установленные» регламентирует вначале средства облегчающие, а затем ужесточающие положение лица (равно как лестница наказаний располагает меры от наименее к более строгой).

С другой стороны, отсутствие возможности последующего установления определенных обязанностей может быть расценено как пределы изменения воздействия. УК РФ отдает приоритет первоначальному объему уголовно-правового воздействия перед дифференциацией принуждения в стадии реализации.

Постановление об отмене либо дополнении обязанностей в отношении условно осужденного является правом суда. Вызываемые преобразования обратимы, поскольку допускаются законом в течение всего срока испытания, не исключают повторности, а также применения иных корректирующих средств.

Изменение количественного аспекта содержания третьей формы уголовно-правового воздействия, связанной с условным осуждением, может происходить посредством увеличения продолжительности ограничений лица в возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий. Юридическим основанием увеличения воздействия выступает продление судом испытательного срока, но не более чем на один год (ч. 2 ст. 74 УК РФ).

Условиями применения этого корректирующего средства выступает негативное посткриминальное поведение условно осужденного, а именно ненадлежащее исполнение возложенных судом обязанностей или нарушение общественного порядка, за которое на лицо было наложено административное взыскание. А. В. Шнитенков рассматривает данное условие широко, понимая под «нарушением общественного порядка» не только действия, запрещенные главой 20 КоАП РФ, но и другие административные правонарушения^531.

Применение данной нормы не является для суда обязательным. Обратимость воздействия законом не регламентируется. Корректирующих средств, применение которых приводит к сокращению испытательного срока в отношении условно осужденных, УК РФ не устанавливает.

Негативные изменения в правовом статусе личности в процессе реализации третьей формы уголовно-правового воздействия могут происходить в связи с преобразованием уголовно-правового принуждения в первую из обозначенных форм посредством постановления судом об отмене условного осуждения и исполнении наказания, назначенного приговором суда (ч. 3–5 ст. 74 УК РФ). В данном случае происходит изменение как качественного, так и количественного аспектов уголовно-правовых ограничений. Согласно ч. 3 ст. 73 УК РФ, отражающей соотношение продолжительности испытательного срока и срока назначенного наказания, количественный аспект может изменяться и в меньшую сторону (если срок наказания менее установленного срока испытания). Однако новое качество воздействия является однозначно более значительным. Отсюда общая оценка изменения правовых ограничений является для объекта отрицательной. Условие такого преобразования субъективно.

Законодатель предусматривает три варианта изменения воздействия, уточняя негативное посткриминальное поведение условно осужденного в течение испытательного срока и связанное с этим проявление обязательности или факультативности в использовании корректирующего средства:

– по усмотрению суда в случае систематического или злостного неисполнения возложенных на условно осужденного обязанностей либо если лицо скрылось от контроля (ч. 3 ст. 74 УК РФ);

– по усмотрению суда в случае совершения преступления по неосторожности либо умышленного преступления небольшой тяжести (ч. 4 ст. 74 УК РФ);

– обязательное преобразование при совершении умышленного преступления средней тяжести, умышленного тяжкого или особо тяжкого преступления (ч. 5 ст. 74 УК РФ).

Все из обозначенных вариантов изменения формы уголовно-правового воздействия являются окончательными и возобновления условного осуждения не предполагают.

В процессе реализации уголовно-правового воздействия по первой из форм (сопряженной с наказанием) может происходить качественное положительное преобразование объекта в связи с расширением круга возможностей осужденного располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий, а также исключения сопутствующих ограничений имущественных и трудовых прав. Юридическим основанием этого выступает условно-досрочное освобождение от отбывания наказания в виде содержания в дисциплинарной воинской части или лишения свободы с полным или частичным освобождением от отбывания дополнительного вида наказания либо без такового (ст. 79 УК РФ).

Как отмечается в специальной литературе, при условно-досрочном освобождении суды по ходатайству осужденного или по своей инициативе обязаны обсуждать вопрос о возможности освобождения лица и от дополнительного наказания^532. Сама формулировка ст. 79 УК РФ в этом отношении представляется более удачной, нежели ч. 1 ст. 74 УК РФ, «умалчивающая» вопрос о правовых последствиях дополнительных мер.

Не совсем однозначным представляется качество изменения воздействия в части обязанностей, которые суд может возложить на условно-досрочно освобожденного. Согласно ч. 2 ст. 79 УК РФ к лицу могут быть применены правоограничения, регламентированные ч. 5 ст. 73 УК РФ в отношении условно осужденного. По свидетельству криминалистов, суды редко используют предоставленную возможность^533. Слабое распространение такой практики является следствием неопределенной природы накладываемых правообременений. Возникает резонный вопрос о формальной принадлежности последних: содержание какой меры воздействия они образуют (условное осуждение, условно-досрочное освобождение или судимость)?

Можно констатировать, что ни контроль за поведением лица, освобожденного от отбывания наказания досрочно, ни налагаемые на него обязанности не являются оригинальными и исключительными. Отсюда условно-досрочное освобождение не выступает мерой уголовно-правового характера. Уместно ставить вопрос о том, возможна ли условная замена наказания на условное осуждение либо перечисленные правоограничения в совокупности составляют содержание судимости.

Пленум Верховного Суда РФ в п. 10 постановления от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания» рекомендует при применении к осужденному условно-досрочного освобождения рассматривать вопрос о наложении на осужденного таких обязанностей (напомним, что в отношении самого условного осуждения четких рекомендаций по их применению не дается). К тому же подчеркивается, что суд не вправе заменять неотбытый срок наказания в виде лишения свободы условным осуждением в порядке ст. 73 УК РФ. Смысловая неточность, допущенная в официальном толковании закона, позволяет предположить практику замены условным осуждением наказания иного вида.

Однако в любом случае позиция законодателя не заслуживает поддержки. Нормативно-правовое регулирование различных по своей уголовно-правовой природе, целям и назначению средств (меры уголовно-правового характера и средства, корректирующие содержание воздействия) осуществляется аналогичным образом, более того, с использованием ссылочной статьи.

Постановление об условно-досрочном освобождении предполагает установление двух различных по характеру условий (наступление события и совершение действий). Объективное условие связано с фактическим отбытием указанной в законе части наказания в виде содержания в дисциплинарной воинской части или лишения свободы, определение которой зависит от тяжести совершенного преступления (ч. 3–5 ст. 79 УК РФ). Ранее данный институт применялся и в отношении осужденных к исправительным работам, ограничению свободы и ограничению по военной службе. Думается, новая редакция закона необоснованно сужает объем использования корректирующего средства.

Субъективное условие сформулировано (ч. 1 ст. 79 УК РФ) как факт признания судом, что для своего исправления лицо не нуждается в полном отбывании назначенного судом наказания. По ч. 1 ст. 175 УИК РФ об этом могут свидетельствовать в том числе возмещение причиненного ущерба в период отбывания наказания или иным образом заглаженный вред, раскаяние в совершенном деянии.

Е. В. Пятакова и Е. В. Сановский замечают, что на отсутствие необходимости полного отбывания наказания для дальнейшего исправления лица указывает поведение осужденного во время отбывания наказания с учетом добросовестного соблюдения режима отбывания наказания, отношения к трудовой и общественной жизни в коллективе, прочее активное инициативное положительное поведение, отношение осужденного к совершенному им преступлению, благоприятные семейно-бытовые условия (избранное лицом постоянное место жительства и позитивное социальное окружение), реальная возможность трудоустройства и заработка^534.

Реализация института условно-досрочного освобождения от отбывания наказания является правом суда. В. П. Верин и А. А. Толкаченко подчеркивают, что это не формальная процедура, а сфера дискреционных полномочий (усмотрения) суда, основанного на квалификационных законодательных критериях, подлежащих оценке^535.

Мобильность содержания уголовно-правового воздействия не вызывает сомнений. С одной стороны, изменение государственного реагирования на совершение преступления является обратимым. За судом сохраняется право приведения уголовно-правового воздействия и правового статуса лица, его претерпевающего, в первоначальное состояние, соответствующее первой форме правоограничения. С другой стороны, отказ суда в условно-досрочном освобождении не препятствует применению иных корректирующих средств. К примеру, осужденный не лишается права обратиться с ходатайством о замене неотбытой части наказания более мягким его видом^536.

Как отмечается в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8, если осужденный был условно-досрочно освобожден от основного наказания, а в освобождении от дополнительного наказания отказано полностью либо частично, то вопрос о повторном обращении об освобождении от дополнительного наказания может быть рассмотрен при условии соблюдения сроков, установленных ч. 10 ст. 175 УИК РФ.

Однако можно отметить направления, повышающие вариативность уголовно-правового воздействия посредством института условно-досрочного освобождения.

Весьма интересны наблюдения К. Михайлова, указывающего на различие возможных последствий условно-досрочного освобождения от отбывания наказания и условного осуждения:

– суд не может принять решение о досрочной отмене условно-досрочного освобождения и о снятии с осужденного судимости;

– суд не может продлить контрольный срок при негативном постпреступном поведении осужденного^537.

Представляется резонным рассмотреть вопрос о регламентации данных обстоятельств и в рамках института условно-досрочного освобождения от отбывания наказания.

Негативные изменения в правовом статусе личности в процессе реализации второй формы уголовно-правового воздействия, связанной с условно-досрочным освобождением от отбывания наказания, могут быть вызваны преобразованием уголовно-правового принуждения в первую из обозначенных форм посредством постановления судом об отмене условно-досрочного освобождения от отбывания наказания (ст. 79 УК РФ). Происходит изменение качественного и количественного аспектов ограничения лица возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий в лишение таких правомочий на срок неотбытого наказания (независимо от времени, истекшего после предоставления условно-досрочного освобождения).

Фактическое обстоятельство, обосновывающее данный вид преобразования, является субъективным.

Законодатель предусматривает три варианта изменения воздействия, уточняя негативное посткриминальное поведение условно-досрочно освобожденного в период испытательного (контрольного) срока и связанного с этим судейского усмотрения:

– по усмотрению суда в случае нарушения общественного порядка, за которое на осужденного было наложено административное взыскание, или злостного уклонения от исполнения возложенных судом обязанностей (п. «а» ч. 7 ст. 79 УК РФ);

– по усмотрению суда в случае совершения преступления по неосторожности (п. «б» ч. 7 ст. 79 УК РФ);

– обязательное преобразование при совершении умышленного преступления (п. «в» ч. 7 ст. 79 УК РФ).

Обращает на себя внимание общее сходство условий отмены условно-досрочного освобождения и отмены условного осуждения. При этом отмечается некоторая непоследовательность законодательной регламентации. Первый из вариантов строже по условному осуждению, второй и третий строже по условно-досрочному освобождению. Так, первый вариант отмены условного осуждения включает более широкий круг действий осужденного за счет указания на систематическое неисполнение возложенных на условно осужденного обязанностей и уклонение от контроля.

Отмена условно-досрочного освобождения от отбывания наказания не является окончательной и необратимой. Согласно ч. 12 ст. 175 УИК РФ отмена условно-досрочного освобождения не препятствует новому постановлению суда об освобождении. В п. 3 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания» замечается, что отмена условно-досрочного освобождения сама по себе не может служить основанием для отказа в повторном применении этого средства.

Замена наказания в случае злостного уклонения от его исполнения (отбывания) (ч. 5 ст. 46, ч. 3 ст. 49, ч. 4 ст. 50, ч. 4 ст. 53 УК РФ) приводит к изменению качественных и количественных аспектов уголовно-правового воздействия в рамках первоначальной формы. По справедливому мнению Е. В. Лошенковой, мера воздействия изменяется на такую, реализация которой в меньшей степени зависит от воли субъекта^538. Законодатель ограничивает количественный аспект влияния посредством установления условного соответствия продолжительности разнокачественных обременений (ст. 71, 72 УК РФ).

Однако специальные критерии замены не всегда аналогичны ст. 71, 72 УК РФ. Так, устанавливаются специальные правила замены обязательных работ ограничением свободы, один день ограничения свободы принимается за восемь часов обязательных работ (ч. 3 ст. 49 УК РФ). В ч. 4 ст. 50 УК РФ предлагается более дифференцированный подход к соотношению продолжительности исправительных работ и наказаний, различающихся степенью правоограничения лица в свободе передвижения, возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий (ограничение свободы, арест, лишение свободы). При этом в части замены исправительных работ лишением свободы общая и специальная норма совпадают.

Однозначно ответить, какое из соотношений является более удачным, сложно. Думается, единственным случаем непропорциональной замены наказания более строгой мерой выступает замена ограничения свободы лишением свободы на аналогичный срок (ч. 4 ст. 53 УК РФ). Здесь изменение качества воздействия не приводит к сокращению продолжительности накладываемых ограничений.

В целом оценка преобразований правового статуса личности является негативной (отрицательной), поскольку осужденный утрачивает личный контроль над исполнением воздействия, претерпевая большую интенсивность кары.

Основание замены является субъективным и формулируется в УК РФ лаконично как «злостное уклонение лица от отбывания наказания». Понятие «злостности» раскрывают УИК РФ (ч. 1 ст. 32, ч. 3 ст. 46, ч. 3 ст. 58) и судебная практика (п. 38 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания»). Так, злостным уклонением от отбывания наказаний в виде обязательных или исправительных работ является повторное нарушение порядка и условий отбывания наказания после объявления осужденному предупреждения в письменном виде и иные обстоятельства, свидетельствующие о нежелании работать (появление на работе в нетрезвом состоянии, прогулы, увольнение с работы, уклонение от обязанности сообщить об изменении места работы и др.).

Замена наказания в случае злостного уклонения от его исполнения является окончательной, первоначальное содержание уголовно-правовых ограничений восстановлению не подлежит. Однако применение данного корректирующего средства не исключает последующего преобразования по иным фактическим основаниям.

Замена неотбытой части наказания более мягким видом наказания (ст. 80 УК РФ) положительно влияет на правовой статус личности осужденного, приводя к качественному изменению содержания уголовно-правового воздействия в рамках первой из его форм. Думается, количественный аспект правовых ограничений должен оставаться неизменным, что позволяет обеспечить ст. 71 УК РФ.

Для постановления о замене необходимо установление субъективного и объективного условий. Согласно п. 4, 5 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания», основанием замены является поведение осужденного, свидетельствующее о том, что цели воздействия могут быть достигнуты путем сокращения правоограничений, с учетом данных о личности осужденного, его отношения к труду и учебе, связей с родственниками и проч. Объективным условием является наступление события, а именно фактическое отбытие определенной части назначенного судом наказания.

Следует уточнить, что качественный аспект первоначального наказания должен быть связан с лишением (ограничением) прав на свободу передвижения, выбор места пребывания и рода занятий. Более мягким видом наказания по ст. 80 УК РФ может быть заменено лишь наказание в виде ограничения свободы, содержания в дисциплинарной воинской части и лишения свободы. Качественный критерий заменяющей меры закон не регламентирует. Более обоснованной видится обратная ситуация: установление определенных рамок, предъявляемых к способу преобразования воздействия, и снятие ограничений по кругу первоначальных наказаний.

Преобразование уголовно-правового воздействия и его объекта по ст. 80 УК РФ является безусловным и окончательным.

Качественные изменения воздействия в рамках одного вида наказания (лишения свободы) посредством расширения либо сужения круга возможных правомочий производятся изменением вида исправительного учреждения (ч. 4 ст. 58 УК РФ). Условия применения данного корректирующего средства в стадии реализации уголовно-правового воздействия регулируются УИК РФ. Посвященная этому вопросу уголовно-правовая норма является бланкетной (ч. 4 ст. 58 УК РФ).

Изменение вида исправительного учреждения осуществляется по усмотрению суда и связано с субъективными юридическими фактами, а именно с поведением осужденного и его отношением к труду (ч. 1 ст. 78 УИК РФ). Положительные преобразования воздействия дополнительно требуют наступления определенного события – отбытия части срока наказания, назначенного по приговору (ч. 2 ст. 78 УИК РФ).

Закон устанавливает рамки изменения воздействия в сторону, ухудшающую правовое положение осужденного (ч. 4 ст. 78 УИК РФ), как минимально превышающие объем правоограничений в стадии применения механизма. К примеру, осужденные, являющиеся злостными нарушителями установленного порядка отбывания наказания, могут быть переведены из колонии-поселения в исправительную колонию, вид которой был ранее определен судом.

Изменение вида исправительного учреждения является безусловным. В то же время законом не устанавливается ограничений по повторному применению данного корректирующего средства. Отсюда можно говорить о возобновимости первоначального содержания уголовно-правового воздействия.

Уголовный закон допускает различные изменения уголовно-правовой реакции на преступление освобождением лица от наказания в связи с болезнью либо отменой такого освобождения (ст. 81 УК РФ). Можно выделить три варианта применения этого корректирующего средства.

Во-первых, обязательное для суда, не окончательное изменение формы уголовного правоограничения в случае наступления психического расстройства. Уголовно-правовое воздействие, связанное с отбыванием наказания, заменяется принудительными мерами медицинского характера.

Как замечает А. И. Рарог, такое освобождение не относится к условным, но не является окончательным^539. Выздоровление лица, согласно ч. 4 ст. 81 УК РФ, может повлечь возобновление наказания, если не истекли сроки исковой давности. Представляется, что рассмотрение условных способов изменения воздействия может быть связано не только с возложением на лицо определенных обязанностей и надлежащим их исполнением, но и с наступлением (ненаступлением) указанного события.

Значимость преобразований уголовно-правового воздействия и правового статуса личности определить весьма затруднительно. Интенсивность и продолжительность ограничений, связанных с принудительным лечением, может значительно превосходить содержание уголовно-правового воздействия по первой форме. В любом случае значение произошедших в правовом статусе лица изменений могут им и не осознаваться. Справедливо обозначить различие в характере правового воздействия как «условно нейтральное».

Во-вторых, окончательное освобождение от наказания, осуществляемое по усмотрению суда, на основании объективного и субъективного условий (ч. 2, 3 ст. 81 УК РФ). Объективным фактическим обстоятельством выступает наличие одного из заболеваний, входящих в утвержденный постановлением Правительства Российской Федерации от 6 февраля 2004 г. № 54 Перечень заболеваний, препятствующих отбыванию наказания, если стационарное лечение не дало положительных результатов, что подтверждается комиссионным медицинским заключением (п. 24 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания»).

Субъективное фактическое условие заключается в посткриминальном поведении осужденного. Учитывается также отношение осужденного к проводимому лечению, соблюдение медицинских рекомендаций, режимных требований учреждения, исполняющего наказание, факт наступления болезни в результате умышленных действий осужденного (п. 4, 5 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания»).

Обозначенный вариант изменения воздействия в связи с болезнью приводит к полному прекращению качественного и количественного аспектов уголовно-правового воздействия по первой форме, поскольку лицо, освобожденное от наказания, считается несудимым (ч. 2 ст. 86 УК РФ). Указанное справедливо, если совокупное принуждение не составляли обременения по дополнительным видам наказаний, сохраненные судом. Оценка преобразования правового статуса личности является однозначно положительной.

В-третьих, окончательная замена наказания более мягким видом в случае наступления заболевания, осуществляемая по усмотрению суда и приводящая к положительным изменениям правового статуса личности (ч. 3 ст. 81 УК РФ). Это пограничный вариант дифференциации уголовно-правового воздействия, аналогичный по способу замене наказания более мягким его видом и близкий институту освобождения от наказания условиями своего применения.

Вызывает нарекания отсутствие уточнения условий освобождения осужденного от дальнейшего отбывания наказания либо замены наказания более мягким его видом. А. И. Рарог замечает, что «неотбытая часть может быть заменена более мягким видом наказания, если суд сочтет нецелесообразным полностью освободить военнослужащего от дальнейшего отбывания наказания и если заболевание не препятствует отбыванию этого более мягкого вида наказания»540.

Дискуссионным является вопрос о реализации судимости при освобождении осужденного от наказания по ч. 2, 3 ст. 81 УК РФ. На взгляд А. И. Рарога, для полного аннулирования всех правовых последствий воздействия основания отсутствуют, так как предусматривается освобождение только от дальнейшего отбывания наказания. Освобожденные должны рассматриваться как лица, отбывшие наказание, и их судимость должна погашаться в соответствии с ч. 3 ст. 86 УК РФ^541.

Положительные либо отрицательные изменения в правовом статусе осужденной могут происходить в связи с юридическими фактами предоставления либо отмены отсрочки отбывания наказания беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей (ст. 82 УК РФ), соответственно. Происходит условное и временное изменение количественных и качественных аспектов уголовно-правового воздействия, связанное с приостановлением (возобновлением) различных ограничений (лишений).

По ч. 1 ст. 82 УК РФ для постановления об отсрочке необходимо наличие двух объективных и субъективного условий. Во-первых, установление факта беременности осужденной или наличия у нее ребенка в возрасте до четырнадцати лет. Во-вторых, уголовно-правовое воздействие должно осуществляться по первой форме за исключением наказания в виде лишения свободы на срок свыше пяти лет за тяжкие и особо тяжкие преступления против личности. Формулировка уголовно-правовой нормы видится не совсем удачной, поскольку четко не обозначает виды наказаний, допускающих отсрочку. Думается, толковать эту норму следует в пользу осужденной, расширительно, допуская отсрочку от любого из видов наказаний, менее строгих, чем лишение свободы, независимо от степени тяжести и характера совершенного деяния. Данное обстоятельство обосновано тем, что возможность реализации иных видов наказания в связи с особым правовым статусом осужденной затрудняется. Возникают сложности в реализации трудовых прав, несении имущественных обязательств.

Часть 2 ст. 82 УК РФ ориентирует на применение отсрочки отбывания наказания только в отношении осужденных к лишению свободы. Комментарии Пленума Верховного Суда РФ относительно этого вопроса неоднозначны. В п. 25 постановления от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания» речь идет об отсрочке от наказания в виде лишения свободы, отбываемого реально, что особо подчеркивается. В п. 6 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» разъясняется право женщины, осужденной к исправительным работам, в случае наступления беременности обратиться в суд с ходатайством об отсрочке отбывания наказания со дня предоставления ей отпуска по беременности и родам. При этом Пленум отсылает к ст. 92 УК РФ и ч. 5 ст. 42 УИК РФ.

Уголовно-исполнительную норму следует рассматривать в качестве особого вида отсрочки от отбывания наказания беременных женщин. Имеет место не только конкретизация наказаний, подлежащих отсрочке, но и установление нового объективного условия – времени реализации постановления. Практика расширения круга наказаний, отбывание (исполнение) которых может быть отсрочено, является положительной. Однако решение этого вопроса, как обстоятельства, приводящего к значительному преобразованию правового статуса личности осужденной и существенному изменению правовых ограничений, должно относиться к сфере уголовно-правового регулирования.

Субъективное условие законодателем не уточняется. В п. 25 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания» обращается внимание судов на поведение осужденной в период отбывания наказания, социально-бытовые условия для проживания ребенка, а также иные данные, характеризующие осужденную до и после совершения преступления.

Это корректирующее средство применяется по усмотрению суда и сохраняет возможность восстановления первоначально наложенных правовых ограничений при отмене отсрочки отбывания наказания (ч. 2 ст. 82 УК РФ).

Отмена отсрочки отбывания наказания связана с субъективными условиями. Отказ от ребенка, продолжение уклонения от его воспитания после предупреждения контролирующего органа (ч. 2 ст. 82 УК РФ) может повлечь изменение второй формы уголовно-правового воздействия на первую.

В литературе обязательная отмена отсрочки отбывания наказания ставится в зависимость и от объективных условий, таких как смерть ребенка. Однако УК РФ не дает достаточных оснований для подобных суждений.

Следует отметить, что правовые последствия сформулированы законодателем не достаточно четко. Согласно ч. 4 ст. 82 УК РФ суд назначает наказание по правилам, предусмотренным ст. 70 УК РФ. Однако не уточняется: наказание, назначенное по совокупности приговоров, подлежит исполнению или отсрочке. Вопрос о повторном предоставлении отсрочки законодатель также не рассматривает.

Уголовно-правовое воздействие по второй форме правоограничения может изменяться посредством освобождения осужденной по окончании отсрочки отбывания наказания от отбывания наказания или его оставшейся части либо замены оставшейся части наказания более мягким видом наказания (ч. 3 ст. 82 УК РФ). Содержание преобразования имеет как количественный, так и качественный аспекты, приводя к расширению правового статуса личности. Освобождение от наказания означает полное окончание воздействия, поскольку лицо, освобожденное от кары, считается несудимым (ч. 2 ст. 86 УК РФ). Замена оставшейся части наказания более мягким видом изменяет качество правоограничений, составляющих содержание наказания. Кроме того, сокращается количество ограничений лица в возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий посредством автоматического сокращения продолжительности судимости, срок погашения которой определяется по фактически отбытому наказанию (ч. 4 ст. 86 УК РФ).

Условие изменения воздействия является объективным, поскольку связано с наступлением события – достижения ребенком четырнадцатилетнего возраста. Однако это должно предполагать, что осужденная не уклонялась от воспитания ребенка. Преобразование является необратимым и обязательным для суда. Представляется, что отказ в освобождении от отбывания наказания или оставшейся части наказания либо замены оставшейся части наказания более мягким видом наказания по мотиву уклонения осужденной от воспитания ребенка до достижения им четырнадцатилетнего возраста является необоснованным. Выяснение этого обстоятельства в суде указывает на неэффективность работы контролирующего органа в процессе реализации второй формы правоограничения.

Неопределенность способа преобразования (освобождение от наказания либо замена оставшейся части наказания более мягкой мерой) свидетельствует о проявлении судейского усмотрения и необходимости установления второго условия субъективного свойства при постановлении о применении данного корректирующего средства.

Объявление акта об амнистии (ч. 2 ст. 84 УК РФ) и осуществление помилования лица (ч. 2 ст. 85 УК РФ) несут в себе различные изменения количественного и качественного аспектов уголовно-правового воздействия, расширяющие правовой статус осужденного. Правоограничения могут сниматься с лица частично (например, при сокращении наказания, его замене более мягким видом, освобождении от дополнительного наказания) или полностью (снятие судимости). Обозначенные преобразования являются окончательными. Данные корректирующие средства используются только при реализации уголовно-правового воздействия, сопряженного с назначением (отбыванием) наказания.

Фактические обстоятельства, являющиеся условиями их применения, УК РФ не определяются, что выступает основой для справедливой критики. Кроме того, они находятся в сфере «дискреционной» компетенции несудебных органов и должностных лиц. Назвать их в полном смысле уголовно-правовыми средствами, исходя из особенностей постановления, не представляется возможным, однако и игнорировать возможности посткриминального влияния на правовой статус лица, совершившего общественно опасное деяние, необоснованно. К тому же корректирующее значение данных средств является окончательным.

Отмена принудительных мер воспитательного воздействия с привлечением лица к уголовной ответственности (ч. 4 ст. 90 УК РФ) приводит к негативным изменениям правового статуса несовершеннолетнего и увеличению правоограничительного содержания реакции государства на преступное поведение.

Единственным субъективным условием применения данной нормы является негативное посткриминальное поведение лица, а именно систематическое неисполнение принудительной меры воспитательного воздействия.

Изменение содержания уголовно-правового воздействия необратимо и выступает для суда обязательным. Применение принудительных мер воспитательного воздействия из смысла ч. 1 ст. 90 и ч. 1, 2 ст. 92 УК РФ возможно только в первой стадии назначения правоограничений, до момента реализации уголовной ответственности и отбывания наказания.

Изменения качественного и количественного аспектов уголовно-правовых ограничений (лишений), а также положительные либо отрицательные преобразования объекта воздействия вызывают продление или изменение принудительных мер медицинского характера (ст. 102 УК РФ).

Условия преобразования воздействия по пятой форме, сопряженной с осуществлением принудительного лечения, являются объективными. Они определяются ч. 3 ст. 102 УК РФ как «изменение психического состояния лица, при котором отпадает необходимость в применении ранее назначенной меры либо возникает необходимость в назначении иной принудительной меры медицинского характера».

Решение этого вопроса находится в сфере усмотрения суда и имеет высокую степень мобильности. Единственным ограничением в последующем изменении уголовно-правового воздействия в рамках пятой формы выступает ч. 4 ст. 81 УК РФ, предусматривающая объективное условие – максимальный срок для отмены принудительных мер медицинского характера и реализации уголовно-правового воздействия в иных формах воздействия, родственных институтам уголовной ответственности и наказанию.

Обобщая вышеизложенное, средства посткриминальной дифференциации уголовно-правового воздействия можно представить в виде таблицы (табл. 3).

Таблица 3

Дифференциация уголовно-правового воздействия в процессе его реализации

Следует подчеркнуть, что обозначенные обстоятельства не выступают новыми элементами механизма уголовно-правового воздействия и тем более способами выражения реакции на совершение общественно опасного деяния. Они являются юридическими основаниями дифференциации уголовно-правового принуждения в стадии его реализации. Использование данных институтов связано с установлением фактических обстоятельств, вызывающих необходимость последующего изменения правоограничений. Фактические обстоятельства, порождающие соответствующие преобразования, можно подразделить на события (объективные условия) и действия (субъективные условия). На стадии реализации уголовно-правового воздействия роль фактического обстоятельства-действия, преобразующего уголовно-правовое воздействие, имеет лишь поведение лица, совершившего общественно опасное деяние.

Законодатель не всегда четко определяет субъективное условие применения того или иного корректирующего средства. В ряде случаев на необходимость оценки посткриминального поведения субъекта указывает проявление судейского усмотрения в изменении воздействия. Сложившаяся ситуация не может быть оценена положительно. Думается, что уголовным законодательством должен быть определен исчерпывающий перечень условий постановления средства дифференциации уголовно-правового воздействия, а также дана общая дефиниция таковых.

Преобразование правового статуса личности в процессе реализации уголовно-правового воздействия может происходить как в сторону большего правоограничения, так и в сторону меньшего ограничения прав. Это возможно не только в рамках кардинального изменения содержания принуждения за счет смены исполняемой (применяемой) формы уголовно-правового воздействия, но и посредством менее значимой конкретизации содержания уголовно-правового воздействия в рамках одной из форм правоограничения либо одной из совокупно исполняемых мер.

Освобождение от меры уголовно-правового воздействия не всегда означает окончание реализации уголовно-правового воздействия в целом. Недостаток юридической техники видится в том, что совокупные последствия применения корректирующего средства законом не обозначаются. Зачастую спорным является решение вопроса, влечет ли отмена основной меры воздействия окончание реализации правоограничений в целом либо дополнительные меры сохраняются (дополнительные виды наказаний, судимость).

Думается, что сохранение уголовно-правовых ограничений, выступающих основой контроля (например, судимость), целесообразно только в случае условной отмены более строгих ограничений. Иначе контроль не является функциональным.

Е. В. Пятакова и Е. В. Сановский отмечают, что «контроль за поведением лиц, освобожденных условно-досрочно, осуществляется в целях недопущения рецидива, обеспечения нормальной адаптации их к условиям свободного пространства, оказания помощи в приобщении к самостоятельной жизни, в решении социально-бытовых проблем, в трудоустройстве и т. д.»542. Однако основное функциональное значение правоограничений, обусловленных контролем специализированного государственного органа, состоит в подтверждении факта исправления лица и справедливости досрочного освобождения. В противном случае наказание подлежит возобновлению.

Преимущественно характер изменения уголовно-правового воздействия связан с качественными либо с качественно-количественными преобразованиями мер. Способы, корректирующие исключительно количественный аспект (продолжительность) правообременений, не столь применяемы, поскольку не влекут ощутимых изменений, а рассчитаны на перспективу. Отсюда постановление судом корректирующих средств количественного преобразования воздействия видится эффективным только по окончании реализации первоначального срока.

Дифференциация уголовно-правового воздействия на второй стадии механизма реализации не должна значительно превышать первоначально определенные правоограничения. Корректирующие уголовно-правовое воздействие средства так или иначе связаны с основанием самого воздействия (общественно опасным деянием). Категории преступлений нередко выступают условиями их применения (ч. 3 ст. 79, ч. 2 ст. 80 УК РФ).

В процессе реализации воздействия, как замечает Э. М. Абдуллин, приговор не теряет своего значения, поскольку предопределяет характер правовых последствий, возникающих после реализации наказания (например, сроки погашения судимости)543. Положение, высказанное автором, представляется весьма резонным. Однако пример, подтверждающий заявленную позицию, вызывает вопросы. Замена наказания является окончательной и безусловной, при этом сроки судимости определяются исходя из фактически отбытого более мягкого наказания. Думается, уместнее отметить ч. 7 ст. 73 УК РФ, ограничивающую полномочия суда по последующему установлению для условно осужденного определенных обязанностей, если в стадии применения уголовно-правовой меры таковые не были определены. Следовательно, законодатель отдает приоритет первоначальному объему уголовно-правового воздействия перед дифференциацией принуждения в стадии его реализации.

Исходя из анализа уголовно-правовых норм, на второй стадии механизма уголовно-правового воздействия исключаются назначение конфискации имущества, отмена принудительных мер воспитательного воздействия, примененных в порядке освобождения от наказания, а также назначение наказания (кроме случаев выздоровления лица, подвергаемого принудительному лечению в течение сроков исковой давности). Отсутствие возможности отмены принудительных мер воспитательного воздействия и постановления наказания не может быть оценено положительно. В остальном с законодателем следует согласиться, поскольку иные изменения правового статуса личности относятся к категории значительных и существенно превосходят первоначально определенный судом размер материализованного государственного реагирования на совершение конкретного общественно опасного деяния.

Изменение первоначально определенного содержания уголовно-правового воздействия может происходить и в иных случаях (к примеру, ч. 1 ст. 74, ст. 84, 85, ч. 5 ст. 86, ч. 3 ст. 92 УК РФ). Однако они представляют меньший интерес, поскольку связаны не столько с преобразованием уголовно-правовых мер, сколько с досрочным прекращением установленного воздействия. К примеру, досрочное прекращение пребывания несовершеннолетнего в специальном учебно-воспитательном учреждении закрытого типа (ч. 3 ст. 92 УК РФ) свидетельствует об окончании реализации уголовно-правового принуждения, поскольку принудительные меры воспитательного воздействия не сочетаются с судимостью.

Реализация уголовно-правового воздействия имеет место только в случае сохранения каких-либо уголовно-правовых ограничений в отношении лица, совершившего общественно опасное деяние.

Можно отметить достаточно высокую мобильность уголовно-правового воздействия на стадии его реализации, что означает возвращение правоограничений в прежнем объеме. Это связано с использованием условного и безусловного изменения правового влияния. Ряд юридических фактов, изменяющих уголовно-правовое воздействие, являются безусловными (амнистия, помилование, замена наказания более мягким его видом), другие – условными (освобождение от наказания в связи с болезнью, отсрочка отбывания наказания беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей). Возобновляемость безусловно измененного содержания обеспечивается регламентацией разнонаправленных корректирующих средств (например, отмена либо дополнение ранее установленных для условно осужденного обязанностей).

Устанавливается возможность повторного применения некоторых корректирующих средств. Так, закон допускает повторное рассмотрение вопросов об условно-досрочном освобождении. Как справедливо отмечает Пленум Верховного Суда РФ, сам факт отмены условно-досрочного освобождения не может служить основанием для отказа в повторном его применении (п. 3 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания»).

Однако большинство из средств посткриминальной дифференциации подлежит использованию лишь в формах, связанных с назначением (отбыванием) наказания. При этом средства положительного преобразования правового статуса личности более разнообразны в отношении лиц, претерпевающих уголовно-правовое воздействие, связанное с наказанием в виде лишения свободы. Правовое положение осужденных к менее интенсивным по правоограничениям мерам является в перспективе более неблагоприятным.

Недостаточно вариативным представляется механизм реализации принудительных мер воспитательного воздействия.

Вызывает вопросы институциональная обособленность уголовно-правовых норм. Отсутствует четкая систематизация средств посткриминальной дифференциации уголовно-правового воздействия, что негативно отражается как на их уяснении, так и на правоприменении. В частности, законодатель классифицирует таковые то по условиям применения (болезнь, беременность), то по содержанию изменений (замена, отмена, отсрочка). Необходима более четкая систематизация, первоначально – по содержанию изменений, затем по иным признакам.

Таким образом, можно сделать следующие выводы.

Словосочетаниями «дифференциация уголовно-правового воздействия в процессе его реализации» или «посткриминальная дифференциация» следует обозначать процесс постановления средств, корректирующих объем лишения (ограничения) прав, включающий оценку способа, характера и условий преобразования мер уголовно-правового воздействия и их объекта.

Средства посткриминальной дифференциации должны отвечать всем вторичным признакам уголовно-правового воздействия, а именно закрепляться уголовным законом, применяться судом, осуществлять значительное изменение объекта правоограничения. Они не являются самостоятельными элементами механизма уголовно-правового воздействия, выполняя функцию юридических оснований преобразования уголовно-правового принуждения в стадии его реализации.

В процессе реализации уголовно-правового воздействия в связи с наступлением установленных уголовным законом юридических фактов правовой статус лица может преобразовываться как в направлении большего правоограничения, так и в направлении меньшего ограничения прав. Это возможно не только посредством кардинального изменения уголовно-правового воздействия как смены исполняемой (применяемой) формы, но и посредством конкретизации содержания принуждения в рамках одной из его форм либо одной из совокупно исполняемых мер.

Дифференциация уголовно-правового воздействия в направлении большего правоограничения не должна существенно превышать первоначальную степень интенсивности. Корректирующие средства так или иначе связаны с основанием самого воздействия (общественно опасным деянием). Законодатель отдает приоритет первоначальному объему уголовно-правового воздействия перед дифференциацией принуждения в стадии его реализации, что обеспечивается установлением соответствия продолжительности разнокачественных обременений.

Можно отметить достаточно высокую мобильность уголовно-правых мер в стадии реализации, включая возвращение правоограничений в содержание первоначального постановления. Это связано с использованием условного и безусловного изменения правового влияния, регламентацией разнонаправленных корректирующих средств и допустимостью повторного их применения.

Большинство из средств посткриминальной дифференциации подлежит использованию лишь в формах, связанных с назначением (отбыванием) наказания. При этом средства положительного преобразования правового статуса личности более разнообразны в отношении лиц, отбывающих наказание в виде лишения свободы. Правовое положение осужденных к менее интенсивным по правоограничениям мерам в перспективе является более неблагоприятным.

Системное исследование способов дифференциации уголовно-правового воздействия в стадии его реализации позволит усовершенствовать отдельные институты посредством:

– уточнения условий их применения;

– конкретизации правовых последствий;

– научно обоснованного расширения их постановления в отношении иных мер (форм) уголовно-правового ограничения (лишения) прав.

Глава V

КЛАССИФИКАЦИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 1. ПРОБЛЕМЫ КЛАССИФИКАЦИИ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Классификация, как особая форма познания, обособилась в самостоятельную область исследования из биологической науки. В настоящее время она имеет широкое прикладное значение, в том числе для юриспруденции, выполняя информационную, организационную, прогностическую, описательную, объяснительную, терминологическую и иные научно-практические функции. Нередко классификации приписывают и донаучное (преднаучное) происхождение, подразумевая под этим прообразы современных систем. К примеру, сам акт «называния» вещей определяется как их классифицирование в первом примитивном варианте^544.

Относительно онтологической предпосылки классификации мнения ученых расходятся. Предлагается три варианта ее понимания.

Во-первых, возможность классификационного подхода усматривается в особенности окружающего мира и человеческой деятельности к постоянной репродукции идентичных образований. Реальность как предметная область познания наделяется характеристиками структурности, тождества и различия^545.

Во-вторых, происхождение классификации связывается со спецификой субъективного сознания, ориентированного на системность, структурность и обобщение воспринимаемого. При этом под классификацией понимается не только склонность человеческого мышления к структурному восприятию действительности, но и структурное отражение информации о ней^546.

В-третьих, отстаивается возможность диалектического единства отмеченных выше парадигмальных подходов. Справедливо отмечается, что они не являются взаимоисключающими. В своем сочетании объективное и субъективное основания подчеркивают особую значимость и онтологичность статуса классификации.

В конце второй половины ХХ в. активно начала обсуждаться проблема создания единой методологической основы классификации, однако универсального подхода к сущности, способам формирования и видам данного понятия до сих пор не выработано. Имеется масса частных концепций и дублирующей терминологии, что можно рассматривать в качестве как достоинства, так и некоторого недостатка классификационной науки. При этом уровень разработанности и применяемости частных теорий различен. Так, социально-гуманитарное направление значительно уступает формально-логическим и естественно-математическим теориям, что вызывает необходимость умеренного заимствования накопленного опыта.

Исходя из буквального перевода (от латинского classis – «разряд, класс»; facio – «делаю, раскладываю»), под классификацией следует понимать «размещение феноменов по классам по единому общему признаку»547. Данное определение значительно упрощает проблему. В специальной литературе можно встретить множество иных взаимодополняющих дефиниций. Сложившийся плюрализм связан с тем, что рассматриваемый термин используется для обозначения широкого круга понятий и как минимум в трех смысловых контекстах: процедуры построения классификации, результата такого построения и процесса использования полученного результата. В связи с этим классификацией называют специальную область знаний, процесс построения классов, сложную логическую операцию, мыслительную процедуру, конечный результат деления объектов, систематизацию, форму познания, способ оформления научной теории^548. Наиболее удачными представляются определения, подчеркивающие многоаспектность и многофункциональность данного понятия.

В основе построения классификации лежат такие частные приемы, как описание, деление, сравнение, индукция, дедукция, систематизация. Функциональная роль каждого из них проявляется в строго определенной последовательности, поэтому отождествление процесса построения классификации с каким-либо одним из частных приемов представляется не вполне обоснованным^549.

В этом отношении интересен следующий алгоритм классифицирования, предлагаемый одним из представителей естественно-математического направления Ю. А. Ворониным:

1) входное описание «А» (где «А» есть предметная область исследования, некая дискретная модель конечных объектов «а»); сравнение конечных объектов «а» на основании свойств, связей, отношений и проч.;

2) разбиение (деление) «А», т. е. представление общего понятия в виде конечной совокупности конечных разбиений;

3) выходное описание «А», соотнесение (сравнение) системы объектов и классов на основании свойств, связей, отношений и проч.;

4) контрольное описание «А» или проверка выполнения требований допустимости дискретной модели, вычисление критериев ее рациональности и эффективности;

5) представление, отображение модели «А»;

6) окончательное описание «А» или указание способов использования дискретной модели «А» для достижения заранее фиксированных целей, а также визуализация, объяснение и интерпретация этой модели^550.

Так, начальной стадией классифицирования выступает описание предметной области исследования, нахождение тождества и отличий в образующих ее элементах. Выявление подобия производится операцией сравнения. Сравнение при классифицировании используется дважды: при определении существенности признака для предмета, т. е. сохранении его во всех ситуациях, и при определении сходства данных объектов по этому признаку^551.

Последующий этап связан с делением понятий. С. С. Розова полагает, что как мыслительно-логический процесс данная операция заключается в делении суждений о предметах (явлениях), а не в сортировке самих вещей (явлений). Отсюда классификация предметов, на ее взгляд, есть совокупность утверждений об этих предметах, определенным образом организованных^552.

На взгляд М. В. Степкиной, классификация подразумевает деление как понятий о предметах, так и самих предметов. При этом образование высших классов с использованием дедукции есть деление понятий по правилам логики; индуктивное образование низших классов – деление предметов, их исследование, сортировка, а затем формирование соответствующих понятий^553.

Думается, что решение этого вопроса проистекает из приверженности их авторов к той или иной концепции онтологического происхождения классификации. Жесткие рамки теорий, основанных на абсолютизации единственного основания, диктуют ограничения по сферам возможного использования классификационной деятельности и ее результатов. Например, классификация нематериальной предметной области не представляется возможной, если рассматривать образованные классы в качестве совокупности отсортированных вещей. Следовательно, в социогуманитарном направлении классификационной теории наибольшее значение приобретает деление суждений о явлениях. Сказанное лишь подтверждает необходимость сложного обоснования статуса классификации, определяемого единством двух онтологических предпосылок.

Основанию операции деления придается особое значение. Как отмечает С. С. Розова, «удачность его выбора представляется центральным моментом, определяющим собой успех построения классификации»554. Основание классификации должно легко обнаруживаться и обеспечивать расчленение всей совокупности объектов на определенные подмножества. В роли основания могут выступать специфические признаки объектов (один либо совокупность), получившие название обособляющих признаков или классообразующих значений. Качественная оценка признака, используемого как основание классификации, в науке является спорной. Зачастую его относят к существенным. Думается, что термины «существенный» и «сущностный» не следует понимать в качестве равнозначных. Как отмечается, основанием классификации могут служить и несущественные признаки, главное, чтобы они были соотнесены с существенными.

Использование сущностного признака объекта для построения его классификации не представляется возможным. Сущность отражает цельность объекта, выступая его инвариантным признаком. Отсюда способность объекта делится по такому признаку, будет означать либо то, что признак, называемый сущностным, в действительности таковым не является, либо то, что объем общего понятия определен неточно и включает частные понятия иной природы.

Выбор основания должен определяться направлением классификационного исследования и целями научно-практического применения классификации.

Предметы (объемы понятий) делятся на классы (классификационные ячейки, соподчиненные понятия, конечные разбиения множества объектов, таксоны) двумя различными способами: либо по наличию или отсутствию обособляющих признаков – дихотомия, либо по видоизменению обособляющих признаков^555.

Итогом построения классификации выступает системная, структурно организованная, взаимосвязанная совокупность таксонов (множества конечных разбиений), один таксон которой объединяет объекты, максимально подобные друг другу и отличные от объектов иных таксонов. С. С. Розова называет это обстоятельство «эффектом усиления», заключающееся в том, что совпадение (тождество) предметов в некотором небольшом количестве свойств (в одном свойстве) обеспечивается их совпадением (тождеством) во многих (чуть ли не во всех остальных) свойствах^556.

Классификацию отображают различными способами: текстом, схемой, таблицей. В юридической науке наиболее приемлемым является текстовое оформление классификации либо сочетание текстового с каким-либо другим способом отображения (графического, табличного). Однако наиболее распространенным является графический образ дерева классификации. Графическое отображение подчеркивает единство классифицируемого объекта, визуально отражая упорядоченность и взаимосвязанность его групп. В структуре классификационного дерева выделяют два типа рядов классификационных ячеек: горизонтальный и вертикальный.

Горизонтальный ряд образуют ячейки, находящиеся на одном уровне иерархии – ярусе. В каждом ярусе собраны группы, полученные в результате применения одинакового числа операций деления к исходному понятию. Они взаимно исключают друг друга и представляют непересекающиеся классы объектов (объемов понятий), полученных в результате дихотомического деления либо деления по видоизмененному основанию. Такие группы таксонов построены на корреляции категорий тождества и различия.

Вертикальный ряд связывает друг с другом ячейки от самого верхнего уровня, обозначенного наиболее общим понятием, вплоть до ячеек самого низшего уровня, представленных индивидуально определенными объектами. Данная последовательность таксонов может быть построена делением только по видоизменению обособляющих признаков; ее характеризуют отношения множества и подмножества, общего и особенного. При этом взаимосвязь общего и особенного также является взаимодействием тождества и различия, поскольку в особенной вещи (явлении) всегда отражены такие свойства, которые позволяют отличить ее (его) от других вещей (явлений) общего^557.

При классифицировании должны соблюдаться все правила деления понятий, а именно:

– использование одного и того же основания;

– соразмерность деления (т. е. объем вместе взятых членов деления должен равняться объему делимого понятия);

– взаимоисключаемость или непересекаемость членов деления (применительно к таксонам одного яруса). Однако чем сложнее понятие и больше разветвлений в дереве классификации, тем вероятнее наличие в ее структуре совпадений. В таких случаях пользуются перекрестными ссылками или дублированием членов деления;

– непрерывность деления, состоящая в отсутствии в классификации скачков, пропусков ярусов^558.

Логические правила деления используются как средства рефлексии и последующего контроля научных классификаций. С их помощью оценивается качество проведенного деления, проводится анализ результата классификационной деятельности. Обозначенные логические правила не отражают методологию осуществления классифицирования. Эту роль успешнее выполняет алгоритм построения классификации, заимствованный из математического направления теории классифицирования. Математический метод исследования весьма специфичен, но в части рассмотрения процедуры классообразования может быть признан эффективным.

К критериям (показателям) хороших классификаций относят устойчивость, удобство, эвристичность или предсказательскую силу^559. Хорошей считается классификация, объединяющая в один класс объекты, максимально сходные друг с другом в существенных признаках; обеспечивающая легкий поиск и распознавание нужной информации; а также способная предсказывать появление новых таксонов или ранее неизвестных свойств у представителей известных таксонов.

Эвристичность классификаций выражается в том, что такая систематизация знаний является не только констатацией достигнутого, но и предпосылкой дальнейшего развития науки, конкретной теории и практики. Она представляет собой определенную систематизацию знаний об объекте и задает направление его дальнейшего исследования. М. Э. Ойнус отмечает, что средством познания классификация выступает постольку, поскольку возможно не непосредственное сравнение объектов между собой, а опосредованное, через сетку классификации, как сопоставление объектов исследования с системой знаний^560.

Неслучайно классификацию сравнивают с научной теорией, средством ее построения или организации. Д. М. Трошин пишет, что классификация «возникает как завершение определенного этапа познания, обобщающее достижения науки, она не провозглашается, а обосновывается»561.

Устойчивость классификации предполагает сочетание двух взаимосвязанных способностей, а именно стабильности и гибкости. Классификация должна обладать способностью к изменению в связи с развитием знаний. Новые свойства объекта исследования либо его новые виды могут свободно вписываться в научно-обоснованную классификацию, не нарушая ее логической стройности и структуры. Способность классификации к изменению лишь подтверждает ее стабильность и обоснованность первоначального выбора основания деления объекта. В целях предотвращения распадения классификации по формальным причинам предписывается предусматривать способы включения в нее новых, еще не известных понятий посредством специальной нумерации, пустых узлов и иных приемов^562.

В литературе встречается множество видов классификаций. По названию рядов их делят на горизонтальные и вертикальные. В зависимости от категориальных связей между классами различают генетическую, каузальную, функциональную, морфологическую, структурную, атрибутивную, внетиповую (общую) классификации^563. К примеру, морфологическая раскрывает форму и строение системных объектов путем вычленения отдельных составляющих; атрибутивная использует характерные свойства объектов (их неотъемлемые атрибуты); структурная построена на принципе иерархического ступенчатого построения материи^564.

Наиболее традиционно противопоставление естественных и искусственных форм. Основанием такого деления называется степень существенности обособляющего признака. К примеру, А. Л. Субботин искусственную классификацию характеризует как описательно-распознавательную систему, представляющую классифицируемую область в удобном для обозрения, запоминания и распознавания виде. Как отмечает автор, размещение объектов при этом осуществляется по минимальному числу наиболее заметных, необязательно существенных, постоянных свойств, которые надежнее отличают представителей разных групп друг от друга. Естественные классификации, по автору, напротив, учитывают всю совокупность признаков объектов или наиболее существенный из них, образуя максимально подобные таксоны. Они не столько разделяют, сколько объединяют классы понятий, находя их естественную закономерность, что дает возможность прогнозировать наличие новых групп или ранее неизвестных свойств^565.

В связи с рассмотрением естественных и искусственных классификаций А. Л. Субботин отмечает три концептуальных подхода к классификационной проблеме в целом: экзистенциализм, номинализм, концептуализм^566.

Согласно экзистенциалистской концепции в основе всего разнообразия вещей лежат постоянные, всегда тождественные самим себе сущности. Экзистенциалисты ставят своей задачей открыть присущую природе естественную систему, которая может быть только одна.

По номиналистической теории никаких общих сущностей нет, реальны только отдельные, единичные объекты, а все группы, виды, классы являются созданием человеческого ума. Следовательно, существует множество равноправных классификаций.

Концептуалистическая теория построена на том, что всякая классификация расценивается как определенный этап в познании: начиная с искусственных систем через выделение естественных групп к установлению естественной классификации. «Стремление к построению естественной системы, которая всегда имеется в виду как идеал, здесь сочетается с трезвым осознанием того, что достигнутый уровень представляет собою нечто подлежащее дальнейшему усовершенствованию и развитию»567.

Представляется, что научно обоснованной и в практическом отношении наиболее ценной выступает последнее концептуалистическое направление. С диалектико-материалистической точки зрения как единичное, так и общее имеют реальное бытие. Единичное есть индивидуальная вещь во всем многообразии отличительных свойств и отношений. Реальность общего как вещи вторична и обозначает преимущественно свойства или отношения. Существование общего может быть обнаружено в двух ипостасях: во множестве вещей и в субъективных понятиях, выступающих результатом мыслительной операции абстрагирования^568.

В связи с этим справедливо замечание о возможности построения нескольких естественных классификаций, и чем сложнее по структуре и содержанию подлежащие классифицированию объекты, тем больше оснований полагать, что к ним применима не одна естественная классификация^569.

Деление классификаций на естественные и искусственные, несмотря на свою широкую распространенность, не является общепризнанным. К примеру, Ю. А. Воронин полагает, что различие естественных и искусственных систем является «грубейшей логической ошибкой»570. Большинство критических замечаний связано с наименованием данных видов. Действительно, необходимо отметить некоторую условность терминологии. В связи с этим учеными предлагаются весьма оригинальные на первый взгляд противопоставления описательных и сущностных^571; диагностических, предсказательских и предсказательско-диагностических классификаций^572. В основу различия обозначенных видов учеными кладутся такие признаки, как степень научной зрелости классификации, выполняемые ею функции. Однако содержание и характер отличий видов классификаций позволяет усматривать наличие соотношения искусственных и естественных форм.

Как отмечает М. В. Степкина, все типы классификаций основаны на двух категориальных оппозициях: форма – содержание, сущность – явление^573.

Следует признать, что, несмотря на несогласие с общепринятой терминологией, смысловое различие естественных и искусственных классификаций существенно, имеет большое познавательно-практическое значение и фактически общепризнано. По справедливому замечанию М. В. Степкиной, «понятие искусственной классификации получило широкое распространение и применение в науке, и отказ от него означал бы изменение всей практики осмысления классификационной работы»574.

Все требования «хороших» классификаций, как то: объективность, стабильность, прогностическая и пояснительная способности – считаются неотъемлемыми атрибутами естественных систем. В связи с этим теория естественных классификаций ориентирует научное сообщество на наиболее полное исследование классифицируемого объекта и создание целостной модели знаний.

Как было отмечено ранее, изучению уголовно-правового воздействия как целостного системно организованного феномена уделяется мало внимания. Проблема классификации мер уголовно-правового характера (воздействия) в науке уголовного права относится к числу наименее исследованных. Предпринимаемые попытки деления обозначенных мер сложно отнести к классификации. Основания принятого деления и наименования образованных групп нарочито подчеркивают различия элементов.

Зачастую имеет место распределение по группам только иных мер уголовно-правового характера. При этом в роли классифицирующего признака выступает процедурная связь с наказанием. Традиционно выделяются меры, применяемые вместо наказания либо наряду с ним^575.

Некоторой оригинальностью отличается классификация С. И. Курганова. Он устраняет недостаток предыдущего подхода и рассматривает всю совокупность мер уголовно-правового характера, включая наказание. Классообразующее значение отводится взаимосвязи мер с уголовной ответственностью и преступлением. Автор обозначает две группы: меры, применяемые за совершение преступлений и являющиеся формой реализации уголовной ответственности, и меры, применяемые по иным основаниям, не связанные с уголовной ответственностью. По данному критерию принудительные меры медицинского характера и воспитательного воздействия С. И. Курганов называет полифункциональными, поскольку они могут применяться за совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, и к лицам, совершившим преступления, но по иным основаниям (при освобождении от уголовной ответственности и от наказания)576.

Предлагаемая классификация представляется не совсем корректной. Из названия самих групп следует однозначный вывод о жесткой связи между преступлением и уголовной ответственностью. Объемы понятий каждой из дихотомических групп взаимно исключают друг друга и указывают либо на наличие связи с уголовной ответственностью и преступным деянием, либо на отсутствие таковой. Однако авторские пояснения свидетельствуют, что меры, не связанные с уголовной ответственностью, применяются к лицам, совершившим преступления. Думается, что функциональная роль институтов освобождения от уголовной ответственности и освобождения от наказания определена не совсем удачно.

Толкование уголовно-правовых норм позволяет прийти к следующим выводам.

Принудительные меры медицинского характера в виде принудительного наблюдения и лечения у психиатра могут быть назначены наряду с наказанием лицам на основании преступления и не исключающего вменяемости психического расстройства, связанного с возможностью причинения лицом иного существенного вреда либо с опасностью для себя или других лиц (п. «б» ч. 1 и 2 ст. 97, ч. 2 ст. 99 УК РФ). Формально в этом случае принудительное лечение можно отнести к группе реализации уголовной ответственности.

Согласно п. «а» ч. 1 и 2 ст. 97 УК РФ основаниями применения принудительных мер медицинского характера выступают общественно опасное деяние, предусмотренное Особенной частью УК РФ, совершенное в состоянии невменяемости, и психическое расстройство, связанное с возможностью причинения лицом иного существенного вреда либо с опасностью для себя или других лиц. Данный вариант характеризует второй из видов мер уголовно-правового характера, не связанных с уголовной ответственностью.

Однако ч. 1 ст. 97 УК РФ предусматривает и третий вариант воздействия, который не вписывается в предлагаемую классификацию. Основаниями применения принудительных мер медицинского характера, по п. «б» ч. 1 и 2 ст. 97 УК РФ, могут выступать преступление и наступившее после его совершения психическое расстройство, связанное с возможностью причинения лицом иного существенного вреда либо с опасностью для себя или других лиц и делающее невозможным назначение или исполнение наказания.

Анализ уголовно-правовых норм в части регламентации назначения принудительных мер воспитательного воздействия дает еще большее подтверждение несостоятельности предложенного С. И. Кургановым деления. В качестве общего основания таких мер называется совершение преступления (ч. 2 ст. 87 УК РФ). При этом принудительные меры воспитательного воздействия могут быть назначены несовершеннолетнему как при освобождении от наказания (ч. 1 ст. 92 УК РФ), так и при освобождении от уголовной ответственности (ч. 1 ст. 90 УК РФ).

Недостатком и первого традиционного деления, и его модифицированного варианта является выбор классифицирующего признака. Юридический критерий выступает внешним по отношению к явлению свойством и отражает процедурную взаимосвязь уголовно-правовых понятий (к тому же не всегда удачно).

Используя все вышесказанное, включая алгоритм построения классификации, можно обозначить следующие этапы классификационной работы:

1) описание уголовно-правового воздействия как системы взаимосвязанных и взаимодействующих элементов, обладающих единым интегративным свойством, способным выполнять роль классифицирующего признака;

2) деление уголовно-правового воздействия на составляющие его элементы – формы, меры, средства государственного принудительного влияния;

3) исследование степени выраженности интегративного свойства у предельных составляющих уголовно-правового воздействия, принадлежащих к различным или одним классам (выявление сходства и различия);

4) контрольное описание системы, вычисление критериев ее рациональности и эффективности (насколько задействован объект, его пределы, каковы направления совершенствования мер);

5) текстовое, табличное или схематичное представление (оформление) классификации уголовно-правового воздействия;

6) окончательное описание и объяснение дискретной модели посредством указания способов ее использования для достижения заранее фиксированных целей.

Первые четыре алгоритмических действия были подробно описаны ранее. Так, исследование понятия, сущности, временных границ и содержания уголовно-правового воздействия позволило выявить интегративность правоограничительного свойства данной деятельности и определить ее объект – правовой статус лица, совершившего общественно опасное деяние. Свойство правоограничительности уголовно-правового воздействия не является сущностным и инвариантным, однако оно непосредственно указывает на него, определяя содержание уголовно-правового воздействия как материализованное воплощение реакции государства на совершение общественно опасного деяния.

Философское обоснование категории «объект» указало на взаимообусловленность правового статуса личности и уголовно-правового воздействия. В связи с этим для построения устойчивой классификации уголовно-правового воздействия, обладающей всеми признаками естественных систем, представляется целесообразным в качестве основания использовать существенный признак правоограничительности, проявляющийся в тождестве и различии качественно многообразного объекта – правового статуса личности и характера последующих изменений в его содержании.

Рассмотрение допустимых законом ограничений правового статуса личности выявило предельные рамки явления уголовно-правового воздействия и констатировало несовершенство законодательной регламентации данного явления в части необходимости уточнения и конкретизации меры разрешительного преобразования объекта.

Контрольное описание уголовно-правового воздействия посредством анализа механизма государственно-принудительного влияния дало возможность провести множественное разбиение (деление) системного целого на составляющие его формы, меры, средства. Было рассмотрено функциональное взаимовлияние названных элементов и степень выраженности качества правоограничительности у отдельных наиболее ярких или типичных представителей. Содержание воздействия представлено как в первоначальном воплощении, так и в перспективе его преобразования.

На данный момент необходимо итоговое текстовое оформление дискретной классификационной модели уголовно-правового воздействия и подробное описание каждого из таксонов (классов), входящих в тело классификации, с указанием способов применения этой модели для достижения установленных законом целей.

Подведем краткие итоги.

Возможности классификационного подхода к уголовно-правовому воздействию обеспечиваются дискретностью явления и ориентацией субъективного сознания на обобщение информации об уголовно-правовом ограничении. Классификация уголовно-правового воздействия выступает завершающим этапом проведенного познания. Задачи классификации уголовно-правового воздействия можно определить как осуществление систематизации полученных знаний, описание и формально-логическую оценку результата, обозначение процесса научно-практического использования дерева классификации.

Поскольку уголовно-правовое воздействие представляет собой нематериальное социокультурное явление, процесс его классифицирования связан с делением суждений о нем, а не в сортировке вещей. Основанием классификации справедливо избрать признак правоограничительности уголовно-правовых мер. Этот юридический критерий легко распознаваем. Он выступает существенным, так как связан с природой явления и представляет собой материализованное воплощение реакции на совершение общественно опасного деяния. Качество лишения (ограничения) прав не является инвариантным показателем, способствуя осуществлению деления по видоизменению обособляющего признака. Предположительно, такой выбор основания может привести к построению нескольких естественных классификаций уголовно-правового воздействия, обладающих признаками устойчивости, гибкости и эвристичности.

Таким образом, классификацию уголовно-правового воздействия можно определить как итоговое представление информации о государственном реагировании на совершение общественно опасного деяния, структурированное по материализованному воплощению сущностного признака в содержании правоограничительной деятельности и представляющее собой совокупность утверждений о мерах уголовно-правового воздействия в виде конечного разбиения элементов, организованных в группы по принципу тождества и различия вызываемого ими лишения (ограничения) прав.

§ 2. КЛАССИФИКАЦИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ ПО ОБЪЕКТУ

Делением по видоизменению обособляющих признаков, выступающих классификационным основанием, можно образовать вертикально зависимые классы понятий уголовно-правового воздействия, построенные на корреспонденции категорий «общего», «особенного» и «единичного». В этом случае за основу дифференциации объекта и самой уголовно-правовой деятельности целесообразно взять видовое различие общего, специального и индивидуального правового статуса. Представляется, что научно-практический интерес заключает параллельное разноуровневое исследование родового, видового, непосредственного объектов и общего, специального, индивидуального уголовно-правового воздействия соответственно.

Родовым объектом государственно-правовой реакции на совершение общественно опасного деяния выступает общий правовой статус личности. Под общим правовым статусом лица понимается законодательно закрепленное положение человека в обществе (правовой системе) независимо от фактических правоотношений, субъектом которых он является. Это весьма стабильное правовое явление, изменение которого зависит от воли законодателя и обусловливается коренными переменами в государственной и общественной жизни (политическими, экономическими, культурными). Принято считать, что содержание данного понятия образуют конституционные и некоторые отраслевые права (свободы) и обязанности, различные по направленности и обеспечивающие нормальную жизнедеятельность лица в социуме^577.

Выражая правовое равенство субъектов, общий правовой статус является базовым, единым для всех лиц, подпадающих под юрисдикцию определенного государства. Так, согласно ч. 2 ст. 19 Конституции РФ государство гарантирует равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от пола, расы, национальности, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений и проч.

Соответственно понятию общего правового статуса личности столь же не конкретно и общее уголовно-правовое воздействие, рассматриваемое в качестве потенциальной возможности наложения определенных правоограничений на субъекта, вступившего в конфликт с охраняемыми законом интересами. На уровне родового объекта реакция государства на совершение общественно опасного деяния существует в абстракции и содержательно характеризуется наличием всех пяти возможных форм ее реализации.

Изучение взаимодействия общего правового статуса личности и уголовно-правового воздействия как комплексных явлений и институтов позволяет определить их природу, принципы, особенные черты и свойства.

Как и ее родовой объект, государственная реакция на совершение общественно опасного деяния основана на принципе равенства граждан перед законом. Согласно ст. 4 УК РФ лица, совершившие преступления, равны перед законом и подлежат уголовной ответственности независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, а также других обстоятельств.

Уголовно-правовые ограничения должны быть строго регламентированы законом. Принцип законности воздействия (ст. 3 УК РФ) означает исключительность УК РФ в определении наказуемости и иных уголовно-правовых последствий преступного деяния.

Взаимосвязь уголовно-правового воздействия и правового статуса личности четко прослеживается в установлении принципов справедливости и гуманизма. Механизм уголовно-правового регулирования в целом (и правотворчество, и правоприменение) ориентированы на обеспечение прав и свобод личности. И если понимание принципа справедливости имеет двухаспектное значение (субъективное и объективное), то принцип гуманизма в уголовном праве выступает показателем аксиологичности личности и ее правового статуса. В соответствии с принципом гуманизма (ст. 7 УК РФ) уголовное законодательство РФ обеспечивает безопасность человека, а меры уголовно-правового характера, применяемые к лицу, совершившему преступление, не могут иметь своей целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства.

Данное законом определение уголовно-правовых принципов представляется односторонним. Дефиниции не содержат приемлемой обобщающей формулировки основных начал в уголовном праве, раскрывая лишь частные аспекты их проявления в процессе реализации уголовно-правового воздействия или отдельные его меры, повторяя при этом содержание конституционных норм.

О проблеме конкретизации уголовно-правовых дефиниций говорит Т. В. Кленова. Нельзя не согласиться, что излишняя конкретизация уголовно-правового материала может привести к утрате общих норм и предписаний, создавая пробельность либо избыточность закона. Единообразие уголовно-правового регулирования предполагает наличие необходимой и достаточной совокупности общих и специальных предписаний, в том числе дефиниций^578.

Думается, поясняющие замечания частного характера в содержании уголовно-правовых принципов допустимы лишь как дополнение и конкретизация базовой нормативной формулировки, разработанной в соответствии с лексическим, социальным и общеправовым значениями терминов «справедливость» и «гуманизм».

Уголовно-правовые принципы, отражающие родство правового статуса личности и государственной реакции на общественно опасное деяние, имеют свое проявление в общих началах назначения наказания, выступающих законодательно установленными правилами, критериями, которыми должен руководствоваться суд при назначении наказания в каждом конкретном случае. В соответствии с ними суды ориентируются на исследование не только объективных обстоятельств совершенного преступления, но и субъективных обстоятельств, характеризующих личность виновного и возможности его исправления (ч. 3 ст. 60 УК РФ). Личностный подход просматривается также в критериях назначения такой меры уголовно-правового воздействия как условное осуждение (ч. 1, 2 ст. 73 УК РФ) и отчасти в обосновании применения принудительных мер воспитательного воздействия (ч. 1 ст. 90 УК РФ).

Применение личностного подхода не обозначено законодателем в нормах, посвященных конфискации имущества. Следует заметить, что формулировка таких критериев (в том числе и объективного свойства) в главе 15^1 УК РФ вообще отсутствует. Данное обстоятельство вызывает еще большие нарекания в связи с тем, что избрание конфискации является правом, а не обязанностью суда.

Приведенные формулировки основополагающих идей уголовно-правового воздействия позволяют отметить несовершенство отечественного законодательства. Направленность на обеспечение правового статуса личности четко отражена лишь в отношении одной меры уголовно-правового характера – наказания. Единство объекта воздействия предполагает и единство уголовно-правовой политики в определении общих принципов, а также основанных на них критериях уголовно-правового ограничения. Представляется необходимым расширить объем законодательных дефиниций, распространив их содержание на все средства уголовно-правового ограничения, и включить в УК РФ общую норму об основных началах назначения уголовно-правового воздействия либо норму об основных началах назначения иных мер.

Видовым объектом уголовно-правового принуждения является специальный правовой статус лица, совершившего общественно опасное деяние. «Специальный правовой статус дополняет, развивает, конкретизирует понятие общего правового статуса, делает его более содержательным, четким и социально определенным»579. Он выступает следствием разнообразных юридических фактов и их комбинаций (гражданства, специальной правосубъектности) и заключается в особом «наборе» прав, свобод и обязанностей.

Основой к появлению правового модуса служит легальное отражение сферы деятельности личности (например, военное дело, предпринимательство) либо ее физиологические особенности (несовершеннолетний возраст, состояние здоровья, беременность). В литературе отмечается, что отнюдь не каждая социальная роль и характеристика индивида может повлечь за собой возникновение специального правового статуса. Такое значение имеет лишь стабильное основание, отвечающее идее социальной справедливости и выражающее наиболее существенные отношения^580. Многообразие специальных режимов свидетельствует о высоком уровне правовой культуры конкретного государства и развитости его законодательной базы.

Исходя из этого, нормативно-правовая дифференциация не является отражением привилегированности отдельных классов и не вступает в противоречие с принципом равенства прав и свобод личности. Справедливо замечание Н. В. Витрука о том, что «предоставление льгот и преимуществ некоторым категориям населения служит одним из путей достижения, более полного социального равенства»581. Однако правовой модус может характеризоваться не только наличием льгот и позитивных для определенной социальной группы ограничений, но и ограничениями негативного характера^582.

К примеру, специфику правового статуса несовершеннолетних Н. Е. Борисова объясняет «необходимостью особой, специальной правовой защиты несовершеннолетних, обусловленной психофизиологическими и социальными качествами личности детей и подростков»583. Несовершеннолетний обладает всем набором прав и свобод взрослого человека, при этом возрастной недостаток физического и психологического развития отчасти компенсируется дееспособностью его законных представителей^584.

Льготы для лиц, состоящих на государственной службе (гражданской либо военной), призваны компенсировать законодательные ограничения общегражданских прав и фактические тяготы и лишения, связанные с прохождением службы^585.

На данном уровне уголовно-правовое воздействие продолжает носить неконкретизированный характер, приобретая, однако, более осязаемые очертания. Исходя из наличия льгот и преимуществ, предусмотренных законодательством в отношении той или иной категории лиц, уголовно-правовые нормы определяют особенности содержания и пределов ограничений.

Несмотря на то что уголовно-правовое воздействие основывается на равенстве прав граждан перед законом и судом (ст. 4 УК РФ), возможно наличие определенной специфики принуждения как проявления принципов справедливости и (или) гуманизма (ст. 6, 7 УК РФ).

Сложно согласиться с интерпретацией значения принципа гуманизма в уголовном праве М. В. Ююкиной. Она полагает, что «гуманизм уголовной политики есть система нормативно закрепленных нравственно-правовых требований, основанных на положениях Конституции, выражающих признание человека высшей ценностью, охраняющих права, свободы, честь и достоинство человека и гражданина, интересы общества, национальную безопасность в целом и гарантирующих реализацию данной защиты нормами уголовного законодательства вне зависимости от правового статуса человека»586. В последней части приведенного определения имеется содержательная неточность.

Думается, автор не совсем удачно предпринял попытку отражения формального равенства субъектов перед законом и судом, ориентируясь на круг обстоятельств, обозначенных ч. 2 ст. 19 Конституции РФ. Перечисленные в конституционной норме признаки (пол, раса, национальность, язык, происхождение и прочее) не выступают основой модусного деления права. Речь идет о социальном положении индивида. Данные социальные признаки не только не восприняты правом, напротив, подчеркнуты в качестве свойств, исключающих правовые преимущества.

В толковании этого положения существенное значение имеет ч. 3 ст. 19 Конституции РФ, отмечающая, что мужчина и женщина имеют равные права и свободы и равные возможности для их реализации.

Об обоснованности приведенных рассуждений свидетельствует замечание М. В. Ююкиной о том, что принцип гуманизма «не разделяет людей по национальному, классовому, религиозному кровнородственному или какому-нибудь другому подобному принципу и требует равно уважительного отношения к любому представителю человеческого рода, а также оказания помощи слабым или страдающим людям»587.

Следовательно, обоснованно полагать, что уголовно-правовой принцип гуманизма выражается в реализации уголовно-правового воздействия исходя из правового статуса личности, предоставляя каждому равные возможности для реализации прав, свобод и обязанностей.

Основываясь на анализе Уголовного закона РФ, можно заключить, что в качестве объекта принудительного воздействия правовой модус выполняет несколько функций, связанных с дифференциацией правоограничительного влияния.

Модусные признаки кладутся законодателем в основу:

– специальных правил назначения воздействия, применяемых наряду с общими началами в отношении строго определенного круга лиц;

– установления более жестких требований к минимальной и максимальной степени ограничений общих мер принуждения;

– содержания специальных мер уголовно-правового воздействия, подлежащих к применению в отношении определенных субъектов;

– регламентации смягчающих и отягчающих наказание обстоятельств;

– освобождения от уголовной ответственности;

– освобождения от наказания;

– освобождения от отбывания наказания;

– замены наказания;

– предоставления отсрочки отбывания наказания;

– квалифицирующих и особо квалифицирующих признаков составов преступлений Особенной части УК РФ;

– построения санкций статей Особенной части УК РФ.

Степень легальной дифференциации уголовно-правового воздействия является характеристикой уровня развития законодательной техники и показателем демократичности государства.

Модусные разновидности учитываются в уголовно-правовом законодательстве при установлении общего подхода к осуществлению воздействия в отношении отдельных категорий лиц. Отечественный законодатель не часто использует данный прием. Специальные правила назначения наказания предусмотрены лишь в отношении несовершеннолетних правонарушителей (ст. 89 УК РФ).

Видовой объект обусловливает установление более жестких требований к минимальной и максимальной степени ограничений по общим мерам принуждения либо полностью исключает допустимость применения некоторых из них. Согласно УК РФ беременным женщинам не назначаются обязательные работы, исправительные работы, арест, ограничение свободы (ст. 49, 50, 53, 54 УК РФ). Инвалидам первой группы не могут быть назначены обязательные работы, исправительные работы, ограничение свободы (ст. 49, 50, 53 УК РФ). К женщинам, лицам, совершившим преступление в возрасте до восемнадцати лет, и мужчинам, достигшим к моменту вынесения судом приговора шестидесятипятилетнего возраста, не применяются пожизненное лишение свободы (ч. 2 ст. 57 УК РФ) и смертная казнь (ч. 2 ст. 59 УК РФ).

Названные особенности не только вытекают из конституционного принципа гуманизма, но и обеспечивают реализацию лицом своих модусных обязанностей. К примеру, запрет на назначение обязательных и исправительных работ женщинам, имеющим детей в возрасте до трех лет (ч. 4 ст. 49, ч. 5 ст. 50 УК РФ), способствует реализации конституционной нормы об обязанности родителей заботиться о детях, воспитывать их (ч. 2 ст. 38 Конституции РФ). Указание на невозможность назначения обязательных и исправительных работ военнослужащим, проходящим военную службу по призыву, а также некоторым военнослужащим, проходящим военную службу по контракту (ч. 4 ст. 49, ч. 5 ст. 50 УК РФ), призвано обеспечить беспрепятственное несение лицом военной службы.

Приходится отметить и негативные примеры регламентации общих мер воздействия в отношении отдельных категорий лиц. Так, законодатель весьма значительно сокращает размер штрафа в качестве наказания, назначаемого несовершеннолетнему лицу. При этом допускается избрание штрафа не только при наличии у несовершеннолетнего самостоятельного заработка или имущества, но и при отсутствии таковых (п. «а» ч. 1, ч. 2 ст. 88 УК РФ). Эффективная реализация данной меры при отсутствии у несовершеннолетнего самостоятельного заработка (имущества) достижима двумя способами: одновременным наложением на несовершеннолетнего обязанности трудоустроиться либо получением согласия от его родителей или иных законных представителей о взыскании штрафа с них. Первый вариант законодателем не воспринят. Возможно, такая мера была бы более действенна, если ограничить работы временем, свободным от учебы, и кругом лиц, достигших 16 лет.

Практическая реализация второго варианта вызывает некоторые нарекания. В п. 19 и 44 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» указывается на то, что если родители или иные представители несовершеннолетнего осужденного уклоняются от уплаты штрафа, то его взыскание осуществляется в принудительном порядке через службу судебных приставов-исполнителей.

Такой порядок предусмотрен только УИК РФ и лишь в случае, если штраф выступает дополнительным наказанием. При злостном уклонении осужденного от уплаты штрафа, назначенного в качестве основного наказания, производится замена меры воздействия в пределах санкции соответствующей статьи Особенной части УК РФ (ч. 5 ст. 46, ч. 2 ст. 32 УИК РФ). Согласиться с формированием практики, предложенной Верховным Судом РФ, не представляется допустимым. Уклонение законных представителей от уплаты штрафа явно свидетельствует об отсутствии либо не подтверждении добровольного согласия на особый порядок взыскания. Думается, лучшим вариантом в сложившейся ситуации будет замена наказания в отношении несовершеннолетнего.

Как отмечалось ранее, сама норма, допускающая взыскание штрафа с представителей несовершеннолетнего, вызывает массу споров. Рассматриваемая рекомендация Пленума Верховного суда РФ не только не согласуется с нормами уголовного и уголовно-исполнительного законодательств, но и вступает в противоречие с близкими по содержанию рекомендациями самого Пленума. К примеру, высшая судебная инстанция обращает внимание судов на то, что в соответствии со ст. 1074 ГК РФ несовершеннолетние от 14 лет самостоятельно несут ответственность за причиненный вред. Лишь в случаях, когда у несовершеннолетнего нет доходов или иного имущества, достаточных для возмещения вреда, он должен быть возмещен полностью или в недостающей части его родителями (п. 19 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 14 февраля 2000 г. № 7 «О судебной практике по делам о преступлениях несовершеннолетних»). Более обоснованной мерой в конечном итоге представляется отказ законодателя от специального порядка взыскания наказания в виде штрафа, назначенного несовершеннолетнему осужденному.

По свидетельству криминалистов, преимущественным средством воздействия в отношении несовершеннолетних выступает условное осуждение. Статистика его применения много превышает 50 %-ные показатели. При этом каких-либо особенностей назначения или исполнения данной меры в отношении подростков закон не предусматривает^588. Исключение составляют случаи сохранения условного осуждения в отношении несовершеннолетнего при совершении им нового преступления, не являющегося особо тяжким. Согласно ч. 6.2 ст. 88 УК РФ суд может повторно принять решение об условном осуждении, установив новый испытательный срок и возложив на лицо исполнение определенных обязанностей. Анализ приведенной нормы устанавливает обязанность суда по применению специальных правовых ограничений вне зависимости от тяжести вновь совершенного деяния. Следует обратить внимание на то, что по ч. 4 ст. 74 УК РФ сохранение условного осуждения возможно при совершении преступления по неосторожности либо умышленного преступления небольшой тяжести без обязательного возложения на условно осужденного определенных ч. 5 ст. 73 УК РФ обязанностей.

Имеет место конкуренция общей и специальной нормы. В части регламентации условий сохранения меры уголовно-правового воздействия специальная норма предоставляет несовершеннолетним более благоприятный режим. По содержанию воздействия в отношении лица, вновь совершившего общественно опасное деяние, отвечающее признакам, указанным в ч. 4 ст. 74 УК РФ, специальная норма является более жесткой.

Думается, сложившаяся практика вызывает необходимость урегулирования вопроса об особых правоограничениях, налагаемых на несовершеннолетнего условноосужденного в рамках данной меры. На такое решение ориентирует суды и Пленум Верховного Суда РФ. В п. 25 постановления от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» отмечается, что при условном осуждении несовершеннолетнего помимо обязанностей, которые могут быть возложены на него в порядке, предусмотренном ч. 5 ст. 73 УК РФ, суд в соответствии с ФЗ от 24 июля 1999 г. № 120-ФЗ «Об основах системы профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних» вправе обязать осужденного пройти курс социально-педагогической реабилитации (психолого-педагогической коррекции) в образовательных учреждениях, оказывающих педагогическую и психологическую помощь несовершеннолетним, имеющим отклонения в развитии, а при наличии заключения психолого-медико-педагогической комиссии органа управления возложить на несовершеннолетнего обязанность возвратиться в образовательное учреждение для продолжения обучения.

Видовому объекту корреспондирует набор особых качественно однородных мер и форм реализации принуждения в ответ на совершение общественно опасного деяния. Специальные меры могут выступать в качестве как основных, так и дополнительных средствах воздействия.

Например, обладание лицом специальным правовым статусом несовершеннолетнего предоставляет правоприменителю возможность избрания особых средств реагирования на совершение преступления – принудительные меры воспитательного воздействия (ст. 90, 91 УК РФ).

Принадлежность виновному правового модуса военнослужащего допускает назначение в качестве наказания лишения воинского звания и государственных наград (ст. 48 УК РФ), ограничения по военной службе (ст. 51 УК РФ), содержания в дисциплинарной воинской части (ст. 55 УК РФ). Лицам, совершившим общественно опасные деяния и страдающим психическими расстройствами, связанными с возможностью причинения иного существенного вреда либо с опасностью для себя или других лиц, назначаются принудительные меры медицинского характера (ст. 97 УК РФ).

При дифференциации уголовно-правового воздействия специальные меры должны иметь преимущество в применении либо назначаться в сочетании с общими. Последовательный учет этого критерия призван обеспечить максимальную эффективность в достижении единой цели уголовно-правового принуждения – специальной превенции, а также частных целей (например, исправления виновного при наказании, условном осуждении, принудительных мерах воспитательного воздействия).

Специальный правовой статус личности может играть роль смягчающего или отягчающего наказание обстоятельства. Так, обстоятельствами, смягчающими наказание, УК РФ признает несовершеннолетие виновного, беременность и наличие малолетних детей (п. «б», «в», «г» ч. 1 ст. 61). Отягчающими наказание обстоятельствами называются совершение преступления с использованием доверия, оказанного виновному в силу его служебного положения, и с использованием форменной одежды или документов представителя власти (п. «м», «н» ч. 1 ст. 63 УК РФ). Следует уточнить, что, хотя использование форменной одежды или документов представителя власти не является характеристикой собственного правового статуса виновного и незаконно присвоено им, совершение деяния таким способом фактически дискредитирует статус субъекта власти, государственных органов и государства в целом и требует более строгих ответных мер.

Специальные случаи освобождения от уголовной ответственности предусмотрены ч. 1 ст. 90 УК РФ в отношении несовершеннолетнего лица, совершившего преступление небольшой или средней тяжести, если будет признано, что его исправление может быть достигнуто путем применения принудительных мер воспитательного воздействия.

Специальное освобождение от наказания регламентируется ст. 92 УК РФ в отношении несовершеннолетнего с применением к нему принудительных мер воспитательного воздействия.

Основанием освобождения осужденного от отбывания наказания служит утрата лицом в течение срока его исполнения правового модуса либо, напротив, приобретение новых модусных качеств. Законом не формулируется общая норма, согласно которой изменение условий, необходимых для применения конкретной меры уголовно-правового воздействия, ведет к освобождению лица от оказания воздействия с заменой иной мерой либо без таковой. Уголовно-правовое законодательство «страдает» излишней казуистичностью, что не позволяет избежать пробелов и порождает рассогласованность правового материала.

Так, согласно ч. 1, 2 ст. 81 УК РФ психическое расстройство или наступление иной тяжелой болезни влечет за собой освобождение от наказания либо освобождение от его отбывания. Однако наличие заболевания, не входящего в утвержденный постановлением Правительства РФ от 6 февраля 2004 г. № 54 Перечень заболеваний, препятствующих отбыванию наказания, но выступающего основанием наделения лица правовым статусом инвалида также должно влечь определенные правовые последствия, поскольку, как отмечалось, ряд наказаний (обязательные работы, исправительные работы, ограничение свободы) не могут быть применены к инвалидам первой группы.

Уголовно-правовой пробел восполняется нормами уголовно-исполнительного законодательства. По ч. 7 ст. 175 УИК РФ в случаях признания осужденного к обязательным работам или исправительным работам инвалидом первой группы, а осужденного к ограничению свободы инвалидом первой или второй группы они вправе обратиться в суд с ходатайством о досрочном освобождении от дальнейшего отбывания наказания. Нормы аналогичного содержания (о праве осужденного на обращение в суд с ходатайством об освобождении его от дальнейшего отбывания наказания) имеются также в статьях, регулирующих порядок исполнения соответствующих видов наказаний (ч. 3 ст. 26, ч. 4 ст. 42, ч. 4 ст. 49 УИК РФ).

Однако и данные нормы не отвечают всем практическим потребностям. Ограничение свободы не может быть назначено женщинам, достигшим пятидесятипятилетнего возраста, и мужчинам, достигшим шестидесятилетнего возраста. Следовательно, приобретение осужденным, отбывающим ограничение свободы, правового модуса пенсионера (ч. 5 ст. 53 УК РФ) должно приводить к освобождению от данного наказания.

Специальный случай освобождения от наказания в связи с болезнью предусматривается в отношении военнослужащего. Утрата осужденным статуса военнослужащего вследствие болезни влечет освобождение от отбывания специальной меры, а именно ареста с содержанием на гауптвахте, содержания в дисциплинарной воинской части (ч. 3 ст. 81 УК РФ) и ограничения по службе (ст. 174 УИК РФ)589. В данном случае закон отмечает иной более широкий юридический факт – заболевание, делающее лицо негодным к военной службе, и предусматривает иные последствия – возможность замены неотбытой части наказания более мягким его видом. Поскольку общая норма предоставляет более благоприятный режим для лица, она подлежит преимущественному применению, если заболевание по характеру будет относиться к иному тяжелому заболеванию.

Уголовно-исполнительным законодательством определено такое специальное основание освобождения осужденных военнослужащих от отбывания наказания, как «возникновение иных предусмотренных законодательством РФ оснований для увольнения с военной службы» (ч. 2 ст. 174 УК РФ). Данная норма, несомненно, вызывает поддержку, однако ее формулировка не может быть признана приемлемой. Во-первых, не уточняется вид наказания, от отбывания которого может быть освобожден военнослужащий. Думается, таковыми могут являться лишь специальные меры воздействия, предусмотренные ч. 1 ст. 174 УК РФ, а именно ограничение по военной службе, арест, содержание в дисциплинарной воинской части. Во-вторых, фраза «в установленном порядке досрочно освобождены судом от наказания» заключает в себе двусмысленность и может указывать на иной способ освобождения от отбывания наказания, предусматривающий особый процедурный порядок освобождения. Поскольку эта норма является специальной, может возникнуть заблуждение о регламентации специального вида условно-досрочного освобождения от отбывания наказания в отношении военнослужащих. Смысловое содержание правового положения может быть выявлено только посредством системного и логического толкования уголовного и уголовно-исполнительного законодательств.

Вновь имеет место пример неудачной конкретизации уголовно-правового материала, порождающий пробелы и коллизионность. Видится необходимым либо формулировка общей нормы, касающейся замены наказания и освобождения от наказания, либо внесение изменений, направленных на расширение предмета регулирования ст. 80 УК РФ. Как показывает анализ множества уголовно-правовых и уголовно-исполнительных норм, посткриминальное поведение осужденного выступает не единственным основанием постановления замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания. Думается, что ряд из указанных ранее случаев освобождения от наказания не следует связывать с окончательной отменой уголовно-правового воздействия, наделив суд правом на применение замены неотбытой части наказания более мягким видом. Это обеспечит большую вариативность и гибкость уголовно-правового воздействия.

Отсрочка отбывания наказания может предоставляться беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей в возрасте до четырнадцати лет. При этом по достижении ребенком указанного возраста суд освобождает осужденную от отбывания наказания (оставшейся его части) либо заменяет оставшуюся часть более мягким видом наказания (ст. 82 УК РФ). Следует отметить, что в регулировании данного обстоятельства имеется несоответствие уголовного и уголовно-исполнительного законодательств. Часть 1 ст. 177 УИК РФ значительно ограничивает возможности применения отсрочки уточнением на ее применение в отношении осужденных, отбывающих наказание в исправительной колонии. В ч. 1 ст. 82 УК РФ речь идет о любом виде наказания, кроме лишения свободы на срок свыше пяти лет. Представляется, что уголовно-исправительное законодательство в этой части должно быть приведено в соответствие с УК РФ.

Определенное значение может иметь способ приобретения (потери) правового модуса как юридический факт, обусловливающий те или иные изменения содержания уголовно-правового воздействия. Законодатель не расставляет четких акцентов. В свою очередь позиция правоприменительных органов не отличается последовательностью.

К примеру, такое обстоятельство как прекращение беременности, не называется в числе оснований отмены отсрочки отбывания наказания (ч. 2 ст. 82 УК РФ). Отсутствует подобное уточнение и в ст. 178 УИК РФ. Пленум Верховного Суда РФ разъясняет, что суд может отменить отсрочку отбывания наказания, если осужденная «умышленно, без медицинских на то показаний, прервала беременность» (п. 26 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания»). Справедливость позиции Пленума Верховного Суда РФ не вызывает сомнений. Однако является спорным: действовал ли он в данном случае в рамках предоставленных полномочий и имеет место расширительное толкование ч. 1 и ч. 2 ст. 82 УК РФ, либо это создание новой нормы, восполняющей законодательный пробел? Резонным также является вопрос о разрешении ситуации, в которой утрата правового статуса беременной женщины не будет связана с необоснованными действиями осужденной.

Недобросовестное приобретение лицом правового статуса не должно вести к применению льгот при реализации уголовно-правового воздействия, определяемых таковым. В п. 24 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания» отмечается: если болезнь наступила в результате умышленных действий осужденного с целью последующего освобождения, он не подлежит освобождению по основаниям ст. 81 УК РФ.

Не все уголовно-правовые средства, корректирующие процесс реализации уголовно-правового воздействия и изменяющие правовой статус осужденных, построены на принципе дифференциации. Речь идет об институте амнистии. В действующей редакции ст. 84 УК РФ решение вопроса об освобождении лица от уголовной ответственности и (или) от наказания игнорируются данные о личности виновного и его постпреступном поведении. В специальной литературе вполне справедливо предлагается ввести ряд ограничений на применение этого института в отношении отдельных категорий лиц^590. В таком случае в формулировку условий применения амнистии будет положена специфика модусных качеств осужденного. Использование подобных предложений позволит существенно скорректировать механизм реализации, сохранив отличия амнистии и помилования, а также баланс уголовно-правовых принципов справедливости и гуманизма.

Специальный правовой статус личности кладется законодателем в основу построения составов преступных деяний. Модусные признаки выступают в роли квалифицирующих или особо квалифицирующих признаков (ч. 2 ст. 109, п. «в» ч. 2 ст. 127^1 УК РФ). Специальный правовой статус виновного может являться основным отличием одного преступления от сходных с ним по объективной и (или) субъективной сторонам преступлений (ч. 1 и 2 ст. 128, ст. 204, 290 УК РФ).

Построение санкций статей Особенной части УК РФ обоснованно сообразуется с особыми правовыми признаками личности. Анализ статей раздела Х «Преступления против государственной власти» и раздела XI «Преступления против военной службы» УК РФ позволяет усматривать соблюдение соответствия специального статуса субъекта преступления и содержания принуждающего влияния. Большинство санкций составов, предполагающих наличие специального субъекта, предоставляют возможность назначения специальных мер – лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью, ограничения по военной службе, содержания в дисциплинарной воинской части.

Однако санкции статей Особенной части УК РФ построены под общие правила назначения наказания и не учитывают специальные положения о назначении наказания отдельным категориям лиц. Так, А. И. Рарог указывает на то, что санкции статей (например, ч. 2 ст. 158 УК РФ) не учитывают положения ч. 6 ст. 88 УК РФ, согласно которой наказание в виде лишения свободы не может быть назначено несовершеннолетнему осужденному, совершившему в возрасте до 16 лет преступление небольшой или средней тяжести впервые^591. Законодатель не просто не предоставляет правоприменителю альтернативное воздействие, а ставит его перед фактом применения ст. 92 УК РФ об освобождении несовершеннолетнего от наказания с применением принудительных мер воспитательного воздействия.

Непосредственным объектом уголовно-правового воздействия предлагается считать индивидуальный правовой статус личности или его правовое положение. На этом уровне понятие правового статуса приобретает максимально возможную степень определенности. Как правило, применительно к индивидуальному правовому статусу говорится о динамике и реализации принадлежащих индивиду прав и обязанностей в рамках конкретных правоотношений^592.

Правовое положение является особым сочетанием ряда специальных правовых статусов и следствием значительного количества юридических фактов. В литературе отмечается, что «каждый обладает уникальным, только ему свойственным юридическим статусом, который является динамичным на протяжении всей его жизни»593.

Исходя из этого, о реализации уголовно-правового воздействия допустимо говорить лишь применительно к правовому положению конкретного лица. Только при непосредственном контакте с индивидуальным правовым статусом государственная реакция материализуется и приобретает четкие очертания. Следовательно, на данном уровне обоснованно вести речь о необходимости последовательного отражения объекта уголовно-правового воздействия при реализации правоприменительной деятельности, индивидуализации воздействия.

В целях фактического соблюдения принципов уголовного права, минимизации негативных социальных последствий уголовно-правового воздействия и достижения его эффективности в каждом конкретном случае признаки непосредственного объекта необходимо должны приниматься во внимание при применении государственного принуждения судом.

В числе общих начал назначения наказания закон предписывает судам учитывать личность виновного, характеристики которой могут иметь значение как смягчающих, так и отягчающих наказание обстоятельств, а также влияние назначенной меры на исправление осужденного и условия жизни его семьи (ч. 3 ст. 60 УК РФ). Заслуживают поддержки и рекомендации Пленума Верховного Суда РФ об обеспечении индивидуального подхода к лицу, совершившему общественно опасное деяние, в процессе применения уголовно-правового воздействия (наказания) и в стадии его реализации (п. 1, 10 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания», п. 1 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания»).

Т. В. Непомнящая отмечает, что для всестороннего учета личности виновного судам следует обращать внимание не только на социально-демографические данные (возраст, семейное положение, образование), обычно отмечаемые в приговоре, но и на психофизиологические особенности (состояние здоровья, темперамент, особенности характера) и правовой статус личности. При этом среди признаков правового статуса, имеющих уголовно-правовое значение, автор называет достижение возраста уголовной ответственности и наличие судимости^594.

Приведенная точка зрения представляется несколько некорректной, поскольку ряд из перечисленных социально-демографических и психофизиологических особенностей отражены правом и являются характеристиками правового статуса личности.

Ученым-юристам был задан вопрос о том, какие признаки правового статуса личности следует учитывать при индивидуализации уголовно-правового воздействия (табл. 4).

Таблица 4

Признаки правового статуса личности, принимаемые во внимание при индивидуализации уголовно-правового воздействия

Данные таблицы свидетельствуют, что к признакам правового статуса личности отнесены ряд социально-демографических (возраст, пол) и психофизиологических особенностей личности (здоровье). Так, 92 % экспертов отметили в своей анкете то, что при индивидуализации уголовно-правового воздействия во внимание должен приниматься возраст лица. При этом в большей части такая характеристика не уточнялась указанием на несовершеннолетие субъекта, что позволяет интерпретировать ее достаточно широко, включая дифференциацию воздействия в отношении пожилых лиц.

Вторым по популярности признаком правового статуса личности, влияющим на индивидуализацию уголовно-правового воздействия согласно методу экспертной оценки, является наличие у лица судимости (78 %).

По мнению Т. В. Непомнящей, погашенная или снятая судимость также должна иметь определенное значение в качестве характеристики виновного, несмотря на то что она не принимается в расчет при избрании вида и размера наказания. В противном случае, на ее взгляд, цели наказания будут труднодостижимы^595. С этой точкой зрения сложно согласиться.

Снятая либо погашенная судимость не является характеристикой правового статуса личности, так как все лишения и ограничения, связанные с нею, фактически утратили свое действие. Как отмечают А. И. Рарог и Ю. В. Грачева, институт судимости является примером уголовно-правовой фикции, «согласно которому судимые лица при указанных в ч. 1 и 2 ст. 86 УК РФ условиях признаются не судимыми»596. Лицо не выступает не только как «осужденный», но и как «бывший осужденный».

Из формулировки общих начал назначения наказания (ч. 3 ст. 60 УК РФ) и обстоятельств, подлежащих доказыванию (п. 3 ч. 1 ст. 73 УПК РФ), нельзя сказать, какие именно характеризующие личность сведения суд должен принимать во внимание. Однако одним из правил оценки доказательств является проверка их относимости к делу (ч. 1 ст. 88 УПК РФ). Поскольку последствий для назначения и реализации уголовно-правовых мер погашенная (снятая) судимость не имеет, исследовать данный факт в уголовном судопроизводстве и отражать его в приговоре нецелесообразно^597. Так, не соответствующей закону признается практика некоторых судей, отмечающих во вводной части приговора так называемую фактическую и юридическую судимость^598.

В свою очередь, судимость, которая не снята и не погашена в установленном законом порядке, согласно ч. 1 ст. 86 УК РФ, «учитывается при рецидиве преступления и при назначении наказания». Прием юридической техники, используемый в указанной уголовно-правовой норме (дублирование предлога «при»), свидетельствует о том, что судимость должна иметь два значения для индивидуализации воздействия: опосредованное (через определение рецидива) и непосредственное (самостоятельно влияя на назначение наказания). Однако комплексный анализ и соотношение уголовно-правовых норм заставляют усомниться в данном выводе.

Специальные правила назначения наказания предусмотрены лишь в отношении первого случая (ст. 68 УК РФ). При этом для определения рецидива значение имеет наличие судимости за ранее совершенное умышленное преступление (ст. 18 УК РФ). В свою очередь судимость сама по себе не является и обстоятельством, отягчающим наказание. Таковым согласно п. «а» ч. 1 ст. 63 УК РФ признается только рецидив.

Нормы закона (ч. 3 ст. 60, ч. 1 ст. 86 УК РФ) дают основание предположить, что вне рецидива наличие судимости может быть признано признаком правового статуса, характеризующим личность виновного. Не вызывает сомнения тот факт, что судимость создает неблагоприятное впечатление и характеризует личность виновного негативно, следовательно, при назначении наказания может приниматься не в пользу лица, совершившего общественно опасное деяние, как обстоятельство, отягчающее меру воздействия. Однако перечень обстоятельств, отягчающих наказание (ст. 63 УК РФ), является исчерпывающим и расширительному толкованию не подлежит. Можно заключить, что наличие у виновного судимости на назначение наказания за новое преступление влияния не имеет.

В судебной практике наблюдается явная тенденция снижения влияния правового статуса судимости на назначение наказания за вновь совершенное деяние. Так, Пленум Верховного Суда РФ в п. 5 постановления от 25 октября 1996 г. № 8 «О ходе выполнения судами постановления Пленума Верховного Суда РФ от 14 апреля 1988 г. № 1 “О практике назначения судами РФ наказания в виде лишения свободы”» рекомендовал при назначении наказания лицам, ранее судимым, наряду с характером и степенью общественной опасности вновь совершенных преступлений учитывать число, характер и степень общественной опасности ранее совершенных преступлений. В последующих постановлениях подобные рекомендации отсутствуют, что представляется обоснованным.

Значительное снижение роли правового модуса судимости по ранее совершенному преступлению наблюдается и в разъяснениях норм, регулирующих вторую стадию механизма уголовно-правового воздействия, – процесс реализации правоограничений. Так, Пленум Верховного Суда РФ отмечает, что наличие прежней судимости не может являться основанием для отказа в условно-досрочном освобождении от отбывания наказания или замене неотбытой части наказания более мягким видом наказания (п. 6 постановления от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания»).

Криминологами весьма негативно оценивается снижение роли рецидива и судимости в дифференциации уголовно-правового воздействия. В. А. Номоконов пишет: «Представляется криминологически необоснованной ликвидация понятия особо опасного рецидивиста в новом УК РФ, так как общественная опасность деяния прямо зависит (хотя и не совпадает с ней) и от опасности лица, совершившего преступление… о каком «равенстве» перед законом можно говорить применительно к рецидивисту и лицу, впервые совершившему преступление, если еще есть и принцип справедливости»599.

Т. В. Кленова замечает, «исходя из принципа справедливости уголовной ответственности, нельзя в процессе назначения наказания не учитывать разность опасности лица, который впервые совершил преступление, и того лица, который совершил преступление, будучи осужденным. Последний должен наказываться более строго, тем более если новое преступление опаснее предыдущего»600.

Приведенные высказывания представляются спорными. Происхождение специального правового статуса судимости связано с ранее имевшим место преступлением. По справедливому замечанию В. М. Когана, судимость «может быть истолкована как юридическая память о совершенном преступлении. Уголовно-правовое значение судимости проявляется тогда, когда осужденный совершает новое преступление, судимость становится юридическим фактом, отягчающим уголовную ответственность»601.

На общественную опасность вновь совершенного деяния данный факт влияния не оказывает. Признаки особой жестокости, профессионализм субъекта и другие объективные обстоятельства уже восприняты законодателем при конструировании санкции статьи, по которой будет осуществлена квалификация содеянного. В свою очередь личность субъекта правовой модус судимости характеризует опосредованно, через прошлую противоправную деятельность.

Не утратило своей актуальности и сравнение института судимости и сроков давности. По мнению В. М. Когана, их сопоставление показывает, что «лицо, избежавшее наказания, находится в лучшем положении по сравнению с лицом, отбывшим наказание, не только в силу отбытия наказания, но и благодаря отсутствию у него судимости»602. В совокупности со сроками отбытого наказания, на течение которого судимость распространяет свое действие (ч. 1, 3 ст. 86 УК РФ), последняя продолжительнее нежели давность привлечения к уголовной ответственности и к отбыванию наказания. Принимая во внимание то, что по ч. 1 ст. 86 УК РФ судимость учитывается при рецидиве преступлений и при назначении наказания, обоснованность приведенного высказывания не вызывает сомнений.

Думается, что функция института судимости как правового средства (юридического факта) уголовно-правовой конкретизации содержания иных мер воздействия (наказания) представляется необоснованной. Данное обстоятельство находится в противоречии с одним из принципов уголовного права, а именно справедливости уголовно-правового воздействия. Никто не может нести уголовную ответственность дважды за одно и то же преступление (ч. 2 ст. 6 УК РФ). Обозначенные тенденции постепенного снижения такого значения специального модуса судимости не могут не оцениваться положительно.

В то же время представляется обоснованным сохранение уголовно-исполнительного значения этого института, проявляющегося в классификации осужденных и корректировке режимных требований по содержанию осужденных, имеющих судимость за ранее совершенное преступление и отбывающих наказание в виде лишения свободы. Это обеспечивает безопасность иных осужденных, а также сотрудников уголовно-исправительных учреждений.

Анализ судебной практики позволяет выделить ряд иных признаков правового статуса личности, на которые Пленум Верховного Суда РФ рекомендует обращать внимание при реализации уголовно-правового воздействия, выясняя их как на стадии назначения принудительной меры, так и на стадии исполнения приговора.

Судебная практика ориентирована на выяснение не просто формального обстоятельства, связанного с личностью виновного, а действительной принадлежности ему правового модуса. Так, в п. 8 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» подчеркивается, что наличие малолетних детей у виновного не может расцениваться как смягчающее наказание обстоятельство, если осужденный совершил преступление в отношении своего ребенка либо лишен родительских прав.

Четкого правила преимущественного применения специальных мер перед общими мерами уголовно-правового воздействия не сформулировано. Однако такой подход просматривается из ряда рекомендаций, связанных с назначением отдельных видов наказаний и принудительных мер воспитательного воздействия. Пункт 18 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» расставляет однозначные приоритеты реализации воздействия в отношении несовершеннолетнего лица. Отмечается, что суд обязан при наличии оснований решить вопрос о возможности освобождения несовершеннолетнего от наказания (ст. 92 УК РФ), либо условного осуждения, либо назначения ему наказания, не связанного с лишением свободы, приведя мотивы принятого решения.

Жесткая рекомендация о применении специального воздействия отсутствует и в отношении избрания дополнительных видов наказаний (п. 40 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания»), что имело место в ранее действующих постановлениях высших судебных инстанций (п. 25 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 июня 1999 № 40 «О практике назначения судами уголовного наказания»).

Можно наблюдать формирование не регламентированных законодателем особенностей по назначению общих мер воздействия в отношении лиц, обладающих специальным правовым статусом. При применении ст. 73 УК РФ в отношении несовершеннолетних судам рекомендуется «в каждом случае» обсуждать вопрос о возложении на условно осужденного исполнения определенных обязанностей (п. 12 постановления Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам о преступлениях несовершеннолетних»). Применительно к иным лицам такого правила не формулируется (п. 42 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2).

Следует отметить, что наиболее разработанными в отношении учета объекта воздействия и налагаемых правоограничений являются вопросы индивидуализации содержания уголовно-правовых мер в стадии их реализации. Четкие формулировки, конкретизирующие правовой статус различной категории лиц, просматриваются в положениях, касающихся замены и отмены мер. Данное обстоятельство можно объяснить тем, что именно в этой части уголовно-правовое законодательство казуистично, наименее последовательно и не отвечает объективным потребностям.

Обращается внимание на особенности уголовно-правового воздействия на стадии реализации в отношении лиц, имеющих прежнюю судимость, иностранных граждан, нетрудоспособных. К примеру, заслуживает поддержки рекомендация судам при рассмотрении ходатайств об условно-досрочном освобождении от отбывания наказания или представления о замене неотбытой части наказания более мягким видом наказания в отношении иностранного гражданина, не имеющего постоянного места жительства на территории РФ, оценивать в том числе данные о гарантиях исполнения приговора в части гражданского иска, достигнутого соглашения о передаче осужденного для осуществления контроля в период условно-досрочного освобождения на территории иностранного государства (п. 11 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания»).

Пленум Верховного Суда РФ разъясняет, что невозмещение причиненного преступлением вреда вследствие инвалидности осужденного или наличия у него заболеваний, препятствующих трудоустройству, не может служить единственным основанием для отказа судом в условно-досрочном освобождении или замене наказания более мягким видом (п. 7 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 21 апреля 2009 г. № 8 «О судебной практике условно-досрочного освобождения от отбывания наказания, замены неотбытой части наказания более мягким видом наказания»). Думается, в данном случае позиция Пленума Верховного Суда РФ недостаточно категорична и более справедливым было бы указание на то, что данное обстоятельство не может быть принято в качестве совокупного основания для судебного отказа.

Исходя из вышеизложенного, наиболее справедливо утверждать, что при назначении мер уголовно-правового характера и разрешении вопросов на стадии их реализации судам следует обращать внимание на содержание индивидуального правового статуса (правового положения) и иные признаки личности, не имеющие общеправового значения, но влияющие на выбор (изменение, отмену) формы и меры уголовно-правового воздействия. Представляется, что судебное решение должно не просто обозначать наличие таковых, но и содержать их анализ с точки зрения уголовного закона. Суд должен оценить значение признаков правового статуса личности по конкретному делу, отметив, выступают ли они основными, квалифицирующими признаками состава преступления, смягчающими либо отягчающими обстоятельствами, основаниями освобождения от уголовной ответственности или от наказания, применения иных мер уголовно-правового воздействия и т. д.

При некотором изменении основания представленную выше классификацию уголовно-правового воздействия по степени его единства и дифференциации можно преобразовать в дихотомическое деление, включающее два взаимоисключающих таксона горизонтального ряда. В этом случае явление будет разбито на общее и специальное уголовно-правовое воздействие, состоящее соответственно из групп общих и специальных мер. К общим можно было бы отнести меры уголовно-правового воздействия, основаниями и (или) условиями назначения которых не выступают специальные (модусные) признаки правового статуса личности, в связи с этим общие меры воздействия могут быть применены судом в отношении широкого круга лиц, совершивших общественно опасные деяния (например, условное осуждение, конфискация имущества, штраф, обязательные работы, исправительные работы, ограничение свободы, арест, лишение свободы, смертная казнь).

В специальную таксономическую единицу можно было бы включить меры уголовно-правового воздействия, основаниями и (или) условиями назначения которых выступают специальные (модусные) признаки правового статуса личности, в связи с этим такие меры воздействия могут быть применены судом лишь в отношении строго определенной категории лиц, совершивших общественно опасные деяния (например, лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью; лишение специального, воинского или почетного звания, классного чина и государственных наград; ограничение по военной службе; арест с содержанием на гауптвахте; содержание в дисциплинарной воинской части; принудительные меры медицинского характера; принудительные меры воспитательного воздействия).

Аналогичная группировка, но применительно к наказанию, имеет широкое распространение в доктрине уголовного права^603.

Однако уголовно-правовое воздействие – более сложное явление (институт), взаимосвязь и соотношение элементов которого не являются столь однозначными. Представляется, что в научно-практическом отношении такое дихотомическое деление сложного системного целого весьма условно, является относительным и не дает целостной картины. Итог данного деления нельзя отнести к естественной классификации. Это скорее искусственное размещение объектов, выполняющее описательно-распознавательную функцию, не более того.

Предложенная классификация уголовно-правового воздействия по объекту принудительного влияния относится к функциональным видам классификаций, поскольку выражает внешний итог, результат взаимодействия структурных элементов системного целого.

Таким образом, уголовно-правовое воздействие по степени конкретизации и дифференциации объекта классифицируется на общее, специальное и индивидуальное.

Исходя из качественного философского взаимодействия и взаимообусловленности объекта (предмета) социальной деятельности и содержания такой деятельности, детальное, разноуровневое параллельное исследование правового статуса личности и уголовно-правового воздействия имеет особое научное и практическое значение.

Во-первых, данная классификация позволяет установить общие и специальные признаки уголовно-правового воздействия, обозначив уголовно-правовую политику в сфере уголовно-правового ограничения и инструменты его дифференциации. Единство объекта воздействия предполагает и единство уголовно-правовой политики в определении общих принципов, а также основанных на них критериях уголовно-правового ограничения. Однако формулировка основополагающих идей уголовно-правового воздействия позволяет отметить несовершенство действующей редакции УК РФ. Направленность на обеспечение правового статуса личности четко отражена лишь в отношении одной меры уголовно-правового характера – наказания. Представляется необходимым расширить объем законодательных дефиниций, распространив их содержание на все средства уголовно-правового ограничения, и включить в закон общую норму об основных началах назначения уголовно-правового воздействия либо норму об основных началах назначения иных мер.

Функциональная классификация уголовно-правового воздействия по объекту правоограничительного влияния позволила определить, что модусные признаки правового статуса личности используются законодателем в регламентации:

– специальных правил назначения воздействия, применяемых наряду с общими началами в отношении строго определенного круга лиц;

– содержания специальных мер, подлежащих к применению в отношении определенных субъектов;

– более жестких требований к минимальной и максимальной степени ограничений общих мер принуждения;

– смягчающих и отягчающих наказание обстоятельств;

– освобождения от уголовной ответственности;

– освобождения от наказания;

– освобождения от отбывания наказания;

– замены наказания;

– отсрочки отбывания наказания;

– квалифицирующих и особо квалифицирующих признаков составов преступлений Особенной части УК РФ;

– санкций статей Особенной части УК РФ.

Можно отметить высокий уровень развития уголовно-правового законодательства в части реализации личностного подхода в уголовном праве, развивающего общие идеи в понимании уголовно-правового воздействия и правового статуса личности.

Во-вторых, предлагаемая классификация позволяет выявить несоответствия направленности и средств (инструментов) принуждающего влияния, обозначив тенденции законодательного совершенствования отдельных мер и всей системы уголовно-правового воздействия в целом.

Рассмотрение уголовного законодательства через призму объекта воздействия показало, что УК РФ страдает излишней казуистичностью и отсутствием дефинитивных норм общего характера. Предложенная классификация уголовно-правового воздействия является эффективным инструментом выявления коллизий, пробелов и избыточности (дублирования) правовых норм, способствуя систематизации не только уголовно-правового, но и уголовно-исполнительного законодательства.

Особо обращает на себя внимание слабая разработанность закона в части дифференциации уголовно-правового воздействия на стадии реализации механизма правоограничения. Недостатки правового регулирования отчасти восполняются толкованием высших судебных органов, что может быть принято в качестве основы для разработки уголовно-правовых норм.

В-третьих, классификация по объекту воздействия позволяет добиться эффективности применяемых на практике мер посредством реализации стоящих перед ними целей. При назначении мер уголовно-правового характера и разрешении вопросов на стадии их реализации судам следует обращать внимание на содержание индивидуального правового статуса (правового положения) и иные признаки личности, не имеющие общеправового значения, но влияющие на выбор (изменение, отмену) формы и меры уголовно-правового воздействия. В частности, суд должен устанавливать фактическое обладание лицом специальным правовым статусом, способ его приобретения, а также мотивировать уголовно-правовое значение модусных признаков при индивидуализации уголовно-правового воздействия. Специальным мерам, выступающим в качестве основного воздействия, при назначении должно отдаваться преимущество перед общими средствами принуждения. В каждом случае необходимо рассматривать возможности назначения специальных мер воздействия, выступающих дополнительными средствами уголовно-правового ограничения.

§ 3. КЛАССИФИКАЦИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ ПО ХАРАКТЕРУ ПРЕДМЕТА

Обозначенные классификации, связанные с объектом уголовно-правового воздействия, не являются исчерпывающими. В роли обособляющего признака может выступать более конкретизированный характер правоограничительности, а именно предмет как совокупность прав, свобод и обязанностей личности, подвергаемых изменению в результате применения той или иной меры принуждения.

Классообразование наказаний по характеру (направленности) воздействия приобретает все большее распространение. Однако результаты такой деятельности не являются универсальными, что связано с двумя обстоятельствами: во-первых, использованием как дихотомического деления, так и деления по видоизменению основания; во-вторых, отсутствием последовательного соблюдения правил формальной логики.

Относительно первого из указанных обстоятельств можно отметить, что несовпадение итоговых членов деления закономерно, поскольку дихотомия предполагает образование двух взаимоисключающих по объему классов, а деление по видоизмененному основанию – более двух.

К примеру, А. И. Коробеев «по характеру карательных элементов» делит наказания на три группы: наказания, не связанные с ограничением или лишением свободы, связанные с ограничением или лишением свободы, и смертную казнь как исключительную меру воздействия^604. Аналогичное деление предлагается Н. И. Ветровым^605. В этих случаях речь идет о дихотомическом разбиении мер правового воздействия, поскольку смертная казнь фактически является наказанием, не связанным с ограничением (лишением) свободы, но в силу своей исключительности помещена в особый таксон.

Второе отмеченное обстоятельство имеет место в большей мере в сложных классификациях, таксоны которых образованы способом видоизменения основания. В соответствии с формально-логическими правилами количество конечных разбиений по одному и тому же основанию всегда должно являться тождественным. В противном случае необходимо предположить, что какая-либо из аналогичных классификаций содержит логическую ошибку.

Так, Т. Ф. Минязева по характеру лишений делит наказания на меры, несущие в себе моральное воздействие, ограничение прав осужденного, материальные лишения, ограничение или лишение свободы^606.

В. Н. Дерендяев различает наказания:

– имущественного характера;

– оказывающие морально-психологическое воздействие на осужденного;

– ограничивающие профессиональные права осужденного;

– ограничивающие личную свободу;

– лишающие права на жизнь^607.

Оба из предлагаемых авторами разбиений осуществлены по множественному основанию. В качестве классообразующего значения наряду с характером (направленностью) ограничения прав взят субъективный критерий оценки переживаний, испытываемых осужденным. При этом все средства материализованной кары способны вызывать у осужденного определенные психические переживания, опосредованно влияя на его ценностно-нормативную систему и обеспечивая тем самым достижение целей исправления виновного и предупреждения совершения преступлений. В связи с этим усматривается нарушение равенства объема делимого понятия «наказание» и суммы членов деления за счет дублирования всех наказаний в группе мер, «оказывающих моральное (морально-психологическое) воздействие».

Выделение по первой классификации мер, «связанных с ограничением прав», также представляется несколько некорректным. Признак правоограничительности присущ всем видам наказаний, включая те, которые автор отнес к другим классам. «Специальная» таксономическая группа наказаний, связанных с ограничением прав осужденного, охватывает все виды наказаний, дублируя содержание и иных классов, и, как следствие, не является исключительной.

В. К. Дуюнов по основной направленности различает наказания, воздействующие на:

– финансовые интересы и права собственности осужденного;

– профессиональные права, а также льготы и преимущества, предоставленные за прошлые заслуги;

– исправление осужденных в процессе их трудового использования;

– свободу;

– изоляцию от общества;

– жизнь^608.

В отмеченном классификационном ряду также усматривается наличие таксонов, образованных делением по различным основаниям. Классообразующими значениями в данном случае выступает не только характер воздействия, но и преследуемые при реализации наказания цели. Второй признак положен в основу таких классов, как наказания, направленные на исправление осужденных в процессе их трудового использования, и наказания, направленные на изоляцию от общества. Более того, используемая терминология и сам выбор второго классообразующего признака представляются несколько некорректными, поскольку обозначенные ч. 2 ст. 43 УК РФ цели едины для всех наказаний.

С учетом видового различия прав, свобод и обязанностей личности по сфере ее взаимодействия с государством и пределов допустимого уголовно-правового ограничения (лишения) следует заключить, что государственная реакция на совершение общественно опасного деяния затрагивает личные или экономические права (свободы).

В связи с этим можно предложить деление уголовно-правового воздействия на пять видов:

– связанное с лишением льгот и преимуществ, предоставленных за прошлые заслуги (лишение специального, воинского или почетного звания, классного чина и государственных наград);

– направленное на имущественные права (штраф, конфискация имущества, обязанность несовершеннолетнего загладить причиненный вред);

– ограничивающее трудовые права (лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью, исправительные работы, обязательные работы, ограничение по военной службе, обязанность несовершеннолетнего загладить причиненный вред);

– затрагивающее свободу (ограничение свободы, арест, содержание в дисциплинарной воинской части, лишение свободы на определенный срок и пожизненно, условное осуждение, судимость, принудительные меры медицинского характера, ограничение досуга и установление особых требований к поведению несовершеннолетнего, помещение в специальное учебно-воспитательное учреждение закрытого типа органа управления образованием);

– лишающее жизни (смертная казнь до принятия соответствующих изменений).

Обладая признаками единого системного целого, меры уголовно-правового воздействия имеют множество связей и отношений друг с другом, что выражается в механизме их избрания, реализации и замены. Существо взаимодействия определяется местом расположения конкретной меры в классификационном ряду и группе дерева классификации. Каждая из названных групп включает наиболее тождественные средства ограничения юридического статуса личности, характеризуясь общностью предмета воздействия. Отдельным мерам внутри обозначенных классов свойственен особый предмет воздействия, выраженный единым характером ограничиваемых (лишаемых) прав и свобод. При этом степень этого правоограничительного влияния каждого из подобных элементов является различной, включая менее и более интенсивное.

В предложенной классификации осуществлено дублирование понятия. Одна из мер целенаправленно помещена в две таксономические единицы. Принудительная мера воспитательного воздействия в виде обязанности загладить причиненный вред может обладать различным характером правоограничения, что определяется способом ее исполнения. Обязанность, подлежащая исполнению в виде денежной компенсации, оказывает уголовно-правовое влияние на имущественное положение несовершеннолетнего. Выполнение каких-либо действий по ремонту поврежденного имущества направлено на ограничение его трудовых прав. Эффективная реализация данной меры предполагает оценку судом объема имущественных прав лица, подлежащих выполнению работ, физического развития, а также трудовых навыков и умений^609. Представляется, что индивидуализация воздействия посредством конкретизации способа исполнения несовершеннолетним обязанности загладить причиненный вред является существенным условием законности, обоснованности и мотивированности приговора.

Данная классификация имеет особое практическое значение для научно-обоснованной и последовательной реализации уголовно-правовой политики государства в сфере осуществления уголовно-правового воздействия.

Как отмечает Н. А. Лопашенко, уголовно-правовая политика реализуется в двух формах: правотворчества и правоприменительной деятельности^610. В. И. Зубкова справедливо полагает, что для законодателя классификация служит вспомогательным средством, выступая основой формирования системы наказаний, отдельных институтов и понятий Общей части; конструирования санкции статей Особенной части; определения возможностей сочетания основных, дополнительных, общих и специальных мер, исключая одностороннее воздействие^611.

Изучение мер уголовно-правового воздействия через сетку дерева классификации позволяет выявить имеющуюся потребность в разработке элементов определенного характера направленности.

Несоразмерность объема элементов внутри классификационных групп указывает, что приоритетным предметом воздействия выступает свобода лица. Существующая система наказаний является однонаправленной. Ситуацию усугубляет фактическое неприменение некоторых видов наказаний в силу несформированности материально-экономических условий (ограничение свободы, арест) и крайне редкое использование в сложившейся судебной практике иных мер (принудительные меры воспитательного воздействия, к примеру).

Менее всего в качестве предмета уголовно-правового ограничения (лишения) задействованы имущественные права личности. Думается, отечественная система должна быть дополнена общей основной либо дополнительной мерой, однородной по предмету правоограничения штрафу и конфискации имущества.

Предложение формирования наказаний и иных мер уголовно-правового воздействия, не связанных с лишением (ограничением) свободы, наиболее предсказуемо. Однако это весьма далекая перспектива и не единственно возможный вариант решения проблемы. Более целесообразным видится выявление причин сложившейся преимущественной реализации воздействия в виде условного либо реального лишения свободы и усовершенствование действующего механизма уголовно-правового ограничения (лишения) прав^612.

В связи с этим правомерно поставить вопрос о рациональности градации воздействия внутри одной классификационной группы. Можно привести ряд негативных примеров недостаточной дифференцированности правоограничений внутри мер аналогичной направленности.

Трудовые права выступают предметом воздействия в отношении лиц, имеющих работу (ограничение по военной службе), ив отношении лиц, не имеющих основного места работы (обязательные работы, исправительные работы). Независимо от места работы могут назначаться наказание в виде лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью и принудительная мера воспитательного воздействия в виде обязанности загладить причиненный вред. Необходимо отметить, что ограничение по военной службе является специальным средством уголовно-правового ограничения (лишения) прав и может быть назначено только лицу, обладающему правовым модусом военнослужащего. Следовательно, трудовые права, связанные с функциями, выполняемыми по основному месту работы, общим предметом уголовно-правового воздействия не являются. Данное обстоятельство не может быть оценено положительно.

Более всего несовершенство внутриклассовой дифференциации относится к воздействию, затрагивающему свободу лица, совершившего общественно опасное деяние.

Так, В. В. Лень и М. М. Книга, основываясь на сравнительно-правовом исследовании, заявляют, что чрезмерное количество типов стационаров привело к потере четкости критериев при назначении конкретного вида принудительных мер медицинского характера. По их мнению, необходимо расширение мероприятий, связанных с внебольничной принудительной помощью^613.

По существу, обозначено два параллельных направления совершенствования иных мер, а именно расширение амбулаторного принудительного наблюдения и унификация стационарного принудительного лечения. Решение первого вопроса в рамках уголовно-правовой науки затруднительно. Как говорилось, принудительные меры медицинского характера имеют сложное содержание: лечебные мероприятия и обеспечивающее их принудительную реализацию правовое ограничение. Первоначально должны быть разработаны новые методики лечения, а затем достаточное для их осуществления правовое воздействие. Относительно второй из обозначенных авторами перспектив следует выразить сомнение в том, что она будет способствовать обеспечению правового статуса лиц, находящихся на принудительном лечении. Устранение законодательной градации типов стационаров приведет к иллюзорной унификации воздействия и созданию внутрирежимных требований специальных лечебных учреждений. Изменение ограничений, обусловленных режимом, будет происходить в административном, а не в судебном порядке.

Справедливо несколько подкорректировать замечание В. В. Лень и М. М. Книги. Четкость критериев при назначении конкретного вида стационаров, как и критериев разграничения связанного с ними правового ограничения, не была потеряна, таковой изначально не было создано^614.

Обращает на себя внимание широкое разнообразие мер, связанных с ограничением права личности на свободу передвижения, выбора места жительства, организации досуга и проч., т. е. относительно мягких средств воздействия, затрагивающих свободу лица (условное осуждение, судимость, принудительные меры воспитательного воздействия в виде ограничения досуга и установления особых требований к поведению несовершеннолетнего). Детальное рассмотрение правоограничений в рамках отдельных мер позволяет прийти к выводу о мнимости установленного выбора.

Схожие функции по контролю и испытанию лиц, совершивших общественно опасные деяния, выполняют условное осуждение, судимость и правоограничения, установленные в отношении условно-досрочно освобожденного от отбывания наказания. Различия в них составляет процедурный аспект осуществления. Исследование механизма правоограничения показало, что имеются основания рассматривать условно-досрочное освобождение от отбывания наказания (ст. 79 УК РФ) как аналог условного осуждения (ст. 73 УК РФ), но постановляемого на стадии реализации уголовно-правового воздействия. В данном случае подчеркивается «неудачность» наименования «условное осуждение». Сложившаяся ситуация требует своего законодательного разрешения.

Имеет место конкуренция характера не только содержания общих мер, но и содержания общего и специального воздействия. Усматривается дублирование норм об общем и специальном освобождении от наказания. Конкретизация требований в отношении возлагаемых на условно осужденного несовершеннолетнего обязанностей в соответствии с его специальным правовым модусом приводит к несомненному сходству условного осуждения и такой меры воспитательного воздействия, как ограничение досуга и установление особых требований к поведению (ч. 4 ст. 91 УК РФ). Принимая во внимание механизм постановления воздействия через освобождение от уголовной ответственности по ч. 1 ст. 90 УК РФ и от наказания по ст. 73, ч. 1 ст. 92 УК РФ, отметим, что сходство становится более заметным. Анализ уголовно-правовых норм позволяет заключить, что различие состоит не в «первоначальном» содержании средств, а в основаниях применения и возможных правовых последствиях, связанных с посткриминальным поведением субъекта (второй стадии механизма правоограничения).

Условное осуждение может быть постановлено при более широком круге общественно опасных деяний. Применение этой меры зависит от размера уже назначенного наказания, которое не должно быть строже восьми лет лишения свободы (ч. 1 ст. 73 УК РФ). Судебная практика не исключает постановления условного осуждения и за совершение тяжких и особо тяжких преступлений (п. 42 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания»). Сложившаяся ситуация не вызывает поддержки. Имеет место поощрение «подгона» приговора под возможности условного неприменения наказания.

Правовые последствия уголовно-правового воздействия, сопряженного с условным осуждением, весьма разнообразны. Посткриминальное изменение правового статуса личности условно осужденного возможно в сторону как более благоприятных (включая досрочное прекращение совокупного воздействия по ч. 1 ст. 74 УК РФ), так и неблагоприятных (вплоть до отмены условного осуждения и исполнения назначенного судом наказания согласно ч. 3–5 УК РФ) преобразований.

Несовершеннолетний может быть освобожден от уголовной ответственности или от наказания с ограничением досуга и установлением особых требований к его поведению только при совершении им преступления небольшой или средней тяжести (ч. 1 ст. 90, ч. 1 ст. 92 УК РФ).

Применение принудительных мер воспитательного воздействия при освобождении от уголовной ответственности не требует назначения наказания, исходя из самой природы института. Видится справедливым, что ст. 90 УК РФ не устанавливает каких-либо процедурных соотношений интенсивности кары и иной меры.

Часть 1 ст. 92 УК РФ также не уточняет перечень наказаний, которые могут быть назначены и не применены под условием. Отсюда в этот перечень справедливо включать все меры, предусмотренные ст. 88 УК РФ, в числе которых в сравнении со ст. 73 УК РФ также штраф, лишение права заниматься определенной деятельностью, обязательные работы, арест. Данная норма не конкретизирует и вид принудительной меры воспитательного воздействия, оставляя решение данного вопроса в компетенции суда.

Однако обозначенные обстоятельства отнюдь не свидетельствуют о том, что постановление принудительных мер воспитательного воздействия по ст. 90 и ст. 92 УК РФ преобразуют правовой статус несовершеннолетнего тождественно.

Сравнение механизмов реализации принудительных мер воспитательного воздействия во второй стадии свидетельствует, что постановление ограничения досуга при освобождении от наказания является более благоприятным для несовершеннолетнего, поскольку не предусматривает отмены и реального отбывания наказания. Такое возможно лишь при освобождении несовершеннолетнего от уголовной ответственности.

Согласно ч. 4 ст. 90 УК РФ в случае систематического неисполнения несовершеннолетним принудительной меры воспитательного воздействия эта мера по представлению специализированного государственного органа отменяется, а материалы направляются для привлечения несовершеннолетнего к уголовной ответственности и, как следствие, наказанию. Данное положение представляется по меньшей мере не логичным и не может не вызывать недоумение. При этом положительного посткриминального преобразования правового модуса несовершеннолетнего в процессе реализации воспитательного воздействия законодатель не устанавливает.

Таким образом, специальное освобождение от наказания подвергает правовой статус несовершеннолетнего меньшим изменениям в сравнении с условным осуждением, в то время как специальное освобождение от уголовной ответственности заключает в себе большие в сравнении с условным осуждением правоограничения.

Возможно, именно эта однозначность и отсутствие последующего контроля и стимулирования правопослушного поведения в механизме уголовно-правового регулирования сформировала практику преимущественного использования общей (ст. 73 УК РФ), а не специальной нормы (ст. 92 УК РФ). Условное осуждение в практическом отношении представляется более «удобной» мерой уголовно-правового воздействия. Она позволяет с наименьшими временными затратами изменить содержание уголовно-правового воздействия в стадии его реализации, поскольку вид и размер наказания судом уже определены.

Применение принудительных мер воспитательного воздействия в порядке освобождения от наказания исключает возможности суда изменять содержание воздействия в процессе его реализации. Назначение принудительных мер воспитательного воздействия в порядке освобождения несовершеннолетнего от уголовной ответственности имеет более сложный механизм замены формы уголовно-правового принуждения, отсюда в практическом отношении представляется менее эффективным.

В судебной практике не сложилось единообразного подхода к реализации положений ч. 1 и 2 ст. 92 УК РФ. Пленум Верховного Суда РФ в п. 17 постановления от 14 февраля 2000 г. № 7 «О судебной практике по делам о преступлениях несовершеннолетних» указал, что принятие решения об освобождении несовершеннолетнего от наказания и применении к нему принудительных мер воспитательного воздействия по ст. 92 УК РФ «принимается судом в порядке замены наказания, назначения которого в этом случае не требуется». Данная рекомендация объяснима. Освобождение от наказания по ст. 92 УК РФ имеет безусловный характер, отсюда практическая необходимость назначения наказания отсутствует. Однако закон устанавливает предопределенность принудительной меры воспитательного воздействия от освобождаемого вида наказания (ч. 2 ст. 92 УК РФ). Кроме того, «замена» возможна лишь в отношении определенного вида и размера наказания.

По свидетельству В. Н. Курченко, анализ судебной практики выявляет ситуацию, обратную рекомендованной Пленумом Верховного Суда РФ. Суды назначают наказание, а затем освобождают от него, направляя несовершеннолетнего в специализированное учреждение. Сам автор полагает равно необходимыми постановление приговора и назначение наказания, от которого несовершеннолетний освобождается с применением принудительных мер воспитательного воздействия^615.

Изложенное позволяет заключить, что уголовно-правовая регламентация общих и специальных мер воздействия, совпадающих по характеру правоограничительного влияния, является бессистемной. Необходимо установление более четкой дифференциации в средствах правового воздействия и внесение логики в изложение правового материала.

Межклассовое, или межтаксономическое, соотношение мер уголовно-правового воздействия может быть раскрыто посредством исследования механизма их совместной реализации как основной и дополнительной меры либо последовательного постановления заменяемого и заменяющего воздействия.

Наиболее обоснованным представляется сочетание основных и дополнительных мер, нетождественных по характеру правоограничительного влияния и принадлежащих к разным классификационным группам. К примеру, представляется излишним при применении конфискации имущества назначать наказания в виде штрафа в качестве основного или дополнительного вида наказания. Необоснованным также видится сочетание мер, принадлежащих к группе ограничивающих трудовые права лица, в качестве основного (лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью, исправительные работы, обязательные работы, ограничение по военной службе) и дополнительного наказаний (лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью).

Данное положение в настоящее время не является правилом законодательной регламентации и реализации уголовно-правового воздействия. Так, ч. 4 ст. 47 УК РФ определяет особенности исчисления срока наказания в виде лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью в качестве дополнительного к обязательным работам, исправительным работам. Поскольку данный вид дополнительного наказания может быть назначен и в случаях, когда он не предусмотрен санкцией статьи Особенной части УК РФ, то совокупное исполнение типичных по характеру мер не исключается.

Правило неоднородности совокупного уголовно-правового воздействия находится в своем становлении. Об этом свидетельствуют рекомендации Пленума Верховного Суда РФ о неназначении аналогичных видов наказания за одно преступление в качестве основной и дополнительной меры.

В п. 3 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» отмечается, что «если за совершенное преступление штраф назначен в качестве основного наказания, то его нельзя назначить в качестве дополнительного наказания за это же преступление». Согласно п. 4 и 39 данного постановления осужденному за одно преступление, а также по совокупности преступлений и приговоров лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью не может быть назначено одновременно в качестве основного и дополнительного. Не рекомендуется применять одновременно лишение права занимать определенные должности и лишение права заниматься определенной деятельностью.

Классификация уголовно-правового воздействия по характеру предмета правового ограничения может служить основой определения критериев соразмерности совершенного общественно опасного деяния и государственного реагирования на него.

Законодатель весьма четко обращает к правоприменителю требование о назначении меры воздействия с учетом характера общественно опасного деяния. Данное требование формулируется принципом справедливости (ч. 1 ст. 6 УК РФ), общими началами назначения наказания (ч. 3 ст. 60 УК РФ) и правилами назначения отдельных мер (ч. 3 ст. 47, ч. 1 ст. 51, ч. 1 ст. 57, ч. 2 ст. 73 УК РФ). В отношении постановления конфискации, принудительных мер воспитательного воздействия и принудительных мер медицинского характера аналогичные требования не установлены.

УК РФ не определяет, чем обуславливается характер деяния. В постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. № 2 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» в отличие от постановления № 40 от 11 июня 1999 г. такие разъяснения также не даются. По справедливому замечанию В. М. Степашина и А. С. Фролова, «подобный пробел не корреспондирует с многочисленными призывами к судам приводить мотивы всех принимаемых решений в области назначения наказания»616. Постановлением № 40 от 11 июня 1999 г. отмечалось, что характер общественной опасности преступления зависит от объекта посягательства, формы вины и отнесения преступного деяния к соответствующей категории преступлений.

Согласно ч. 1 ст. 15 УК РФ в основу деления преступлений на категории положены характер и степень общественной опасности. Отсюда представляется не вполне обоснованным характер общественной опасности деяния связывать с производным от него признаком степени тяжести содеянного. Легальная классификация сама построена на собирательном классообразующем значении криминального поведения.

По мнению А. В. Корнеевой, форму вины также неоправданно выделять в качестве критерия характера общественной опасности^617. На ее взгляд, «характер общественной опасности определяется, прежде всего, теми общественными отношениями, на которые совершено посягательство, т. е. объектом преступления. Преступления, посягающие на одни и те же общественные отношения, принадлежат к одному типу общественной опасности»618.

Единственный критерий, обосновывающий характер общественно опасного деяния, называет А. В. Наумов. Как полагает автор, характер общественной опасности отражает качественное своеобразие преступления и связан с ценностью объекта посягательства, его конкретной определенностью, а также сущностью вызываемых последствий (материальный, физический, моральный, иной вред). Однотипными являются все преступные деяния, посягающие на один и тот же родовой объект^619.

Слово «характер» (от греч. character – «черта», «особенность», «клеймо», «своеобразие») применительно к данному исследованию следует понимать в значении отличительного свойства, признака, особенности (либо их совокупности) какого-либо предмета или явления^620.

Данная терминология не дает оснований ограничивать своеобразие общественно опасного деяния особенностями одного из элементов состава преступления. Их признаки могут быть использованы в классификационной деятельности как по отдельности, так и в своей совокупности, где объект посягательства выступает объективной, а форма вины субъективной характеристикой преступного деяния.

В учебной литературе общераспространенной выступает легальная классификация преступлений по категории тяжести. Видовое деление общественно опасных деяний по иным классификационным основаниям не рассматривается. Деление по объекту посягательства описывается в разделах, посвященных системе уголовного законодательства либо составу преступления. Классификация объекта преступления является основанием для распределения составов общественно опасных деяний внутри разделов и глав Особенной части УК РФ. Так, по родовому объекту в порядке социальной значимости охраняемых общественных отношений в законе расположены преступления против личности, в сфере экономики, против общественной безопасности и общественного порядка, государственной власти, военной службы, мира и безопасности человечества^621.

Совокупный критерий объекта посягательства и формы вины принимается во внимание судебно-следственной практикой при оценке показателей преступлений корыстной, насильственной, корыстно-насильственной направленности. Такое классифицирование имеет скачки, разрывы, выполнено с применением множественного основания. Недостатки доктринальной разработанности классификации восполняются группировкой деяний по однородным статьям УК РФ, имеющим наибольшее распространение.

Представляется, что гносеологические возможности классификации общественно опасных деяний по характеру и форме вины в отечественной доктрине уголовного права являются недооцененными.

Применительно к данной работе наибольший интерес представляет классификация общественно опасных деяний по характеру объекта посягательства. Следует заметить, что родовой объект общественно опасного посягательства не равнозначен характеру общественно опасного посягательства. Необходимо проведение целенаправленных исследований, выявляющих суть данной проблемы. Можно наблюдать родство классообразующих признаков противоправной и государственной правоограничительной деятельности (общественных отношений и правового статуса личности соответственно). Предположительно, итоговые группы классификации общественно опасных деяний будут весьма близки классификации уголовно-правового воздействия по характеру предмета правоограничений.

Просматривается взаимосвязь объекта общественно опасного деяния и объекта уголовно-правового воздействия. Как замечает А. В. Наумов, «характер совершенного преступления дает представление об определенном криминологическом типе личности виновного (корыстный – кража, мошенничество; насильственный – убийство, причинение вреда здоровью, изнасилование; корыстно-насильственный – разбой и т. д.)»622. Воздействие определяется признаками общественно опасного деяния опосредованно, через однородность с объектом правоограничительного влияния. Такое родство не следует понимать буквально по принципу талиона. Уголовно-правовое влияние не должно терять ранее определенные признаки законности, достаточности и допустимости правовых ограничений.

Характер основной направленности (предмет) необходимо принимать во внимание при формулировании условий применения мер уголовно-правового воздействия в нормах Общей части УК РФ и законодательном конструировании санкций за отдельные виды преступлений. Необходимо использование как «количественного», так и «качественного» критериев соответствия общественно опасного деяния и уголовно-правового воздействия.

Сказанное в полной мере относится ко всем формам реализации уголовно-правового принуждения, включая правоограничение, связанное с применением принудительных мер медицинского характера. По замечанию А. Н. Батанова, несмотря на отсутствие в законе императивных норм, определяющих, за какие деяния может быть назначена та или иная мера принудительного лечения, статистика свидетельствует, что характер и степень общественной опасности совершенного невменяемым выступает в качестве одного из факторов, учитываемых судами при таком выборе^623.

Непоследовательной в этом отношении представляется регламентация конфискации имущества. Учеными и практиками отмечается неполнота перечня деяний (п. «а» ч. 1 ст. 104^1 УК РФ), за совершение которых может быть применено принудительное безвозмездное изъятие имущества. Законодатель не включил в число таковых практически все виды хищений, предполагающих наличие корыстной либо корыстно-насильственной мотивации (ст. 158–163 УК РФ)624.

Ф. Р. Сундуров пишет, что «с точки зрения интересов достижения целей восстановления социальной справедливости за корыстное преступление при наличии соответствующих условий более предпочтительным является назначение штрафа, а за преступления против жизни и здоровья – лишение свободы»625. На взгляд Ю. И. Селивановской, наказания за преступления в сфере финансовой деятельности должны носить имущественный компенсационный характер^626.

Отечественное законодательство в части конструирования санкций также не всегда отвечает критерию качественного соответствия объекта и содержания государственно-правоограничительной деятельности^627.

Анализ санкций норм Особенной части УК РФ показывает, что за основу их построения в преобладающей мере положено правило соответствия степени общественной опасности деяния и строгости наказания и игнорируется взаимосвязь характера преступного посягательства и «качества» необходимого воздействия. Так, составы преступлений против конституционных прав и свобод человека и гражданина (ст. 136–149 УК РФ) являются преступлениями небольшой или средней тяжести, санкции которых зачастую наряду с неимущественными видами наказаний содержат штраф. При этом объект и субъективная сторона большинства из таких преступлений не дают оснований говорить о корыстном характере посягательства.

Более того, ряд санкций составов преступлений, допускающих корыстный мотив либо однозначно предусматривающих его в качестве основного или квалифицирующего, не предоставляют возможности избрания штрафа дополнительным наказанием. В качестве примера можно указать принуждение к изъятию органов или тканей человека для трансплантации (ст. 120 УК РФ), похищение человека (ст. 126 УК РФ), торговлю людьми (ст. 127^1 УК РФ), использование рабского труда (ст. 127^1 УК РФ).

Ю. И. Селивановская вполне справедливо обращает внимание на то, что санкции статей о преступлениях в сфере финансовой деятельности во всех случаях должны содержать штраф в качестве дополнительного вида наказания, поскольку его назначение возможно только в случаях, предусмотренных соответствующими статьями Особенной части УК РФ. Автор замечает, что «применение одновременно с основным наказанием дополнительного наказания обеспечивает выполнение требования закона о строго индивидуальном подходе к назначению наказания»628.

Весьма интересным видится следующее наблюдение Ю. И. Селивановской. При построении кумулятивных санкций в преступлениях в сфере финансовой деятельности остается неясной позиция законодателя относительно принципа определения обязательности или факультативности штрафа, выступающего в качестве дополнительного вида наказания. В преступлениях, схожих по объективной стороне (ч. 1 и 2 ст. 187 УК РФ), за деяние меньшей степени общественной опасности дополнительное наказание назначается в обязательном порядке, за деяние большей степени опасности – отставляется на усмотрение суда^629.

Анализ санкций ч. 1 и 2 ст. 187 УК РФ позволяет заключить, что разрыв в установленных пределах по основному наказанию не происходит. Законодатель не стремится «компенсировать» возросшую степень общественной опасности подобных деяний за счет более весомого повышения основного наказания. Следовательно, какой-либо целенаправленный подход в данном случае усмотреть сложно. Эта норма является примером бессистемности изложения уголовного закона.

Судебная практика также не ориентирована на установление соответствия характеров совершенного общественно опасного деяния и предмета уголовно-правового ограничения. Рекомендации Пленума Верховного Суда РФ по делам о рассмотрении тех или иных преступлений составляют лишь проблемы квалификации. Особенности воздействия, обусловливаемые спецификой преступного посягательства, во внимание не принимаются. Такого рода разъяснения отсутствуют в постановлениях Пленума Верховного Суда РФ от 9 декабря 2008 г. № 25 «О судебной практике по делам о преступлениях, связанных с нарушением правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств, а также с их неправомерным завладением без цели хищения», от 27 декабря 2007 г. № 51 «О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате», от 18 ноября 2004 г. № 23 «О судебной практике по делам о незаконном предпринимательстве и легализации (отмывании денежных средств) или иного имущества, приобретенных преступным путем», от 27 декабря 2002 г. № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое».

Думается, широкое распространение воздействия, связанного с лишением (ограничением) свободы, несмотря на альтернативность санкций и возможности применения некоторых мер без их специального указания в Особенной части УК РФ, обусловлено и этим фактом. Законодательно закрепленное требование о постановлении воздействия соответствующего характеру и степени общественной опасности деяния практикой не воспринято.

Как отмечалось, механизм уголовно-правового воздействия представляет собой двухстадийный процесс, допускающий изменение содержания воздействия и правового статуса лица, совершившего деяние, в процессе реализации правоограничений. Возможны случаи изменения уголовно-правового воздействия, нарушающего первоначальное соответствие характера общественной опасности деяния. Это связано с заменой меры уголовно-правового характера. Необходимо отметить, что на стадии реализации рассматриваемого механизма принцип соответствия характера общественно опасного деяния и меры воздействия законодателем вовсе не установлен.

Замена неотбытой части наказания более мягким видом наказания по ст. 80 УК РФ предполагает изменение воздействия с правоограничений, связанных с ограничением (лишением) свободы, на иной тип характера правового воздействия, поскольку ст. 44 УК РФ не содержит более мягких наказаний такого рода.

Дифференциацию воздействия в процессе его реализации, учитывающую соответствие характера общественно опасного деяния и новой меры, не следует рассматривать как находящееся под запретом ч. 1 ст. 50 Конституции РФ повторное осуждение за одно и то же преступление^630. Имеет место сохранение предыдущего соответствия. Однако для этого необходимо, чтобы лестница наказаний и иные меры уголовно-правового характера были более разнообразны внутри отдельных классов. В противном случае выбор суда на стадии реализации будет весьма ограничен, что изменит положение осужденных в худшую сторону. Следует констатировать, что отечественное законодательство не готово к осуществлению данного положения. Вполне возможна реализация этого критерия в правоприменительной практике при индивидуализации уголовно-правового воздействия исходя из конкретных обстоятельств уголовного дела.

В большинстве случаев лишь последовательно отраженная законодателем классификация открывает перед судебными органами возможности для избрания объективного, справедливого, строго дифференцированного и взаимозаменяемого уголовно-правового воздействия. По справедливому замечанию Н. А. Лопашенко, правоприменительная деятельность по отношению к правотворчеству носит вторичный характер и осуществляется государственными органами, которые уголовно-правовую политику не творят, но реализуют^631.

Обозначенная классификация по предмету принудительного влияния принадлежит к функциональным классификациям, поскольку ее ряды отражают результат взаимодействия структурных элементов системного целого в процессе ограничения правового статуса личности.

Таким образом, по характеру предмета следует различать:

а) по родовому признаку – личное и экономическое уголовно-правовое воздействие; б) по видовому признаку – воздействие, связанное с лишением льгот и преимуществ, предоставленных за прошлые заслуги, направленное на имущественные права, ограничивающее трудовые права, затрагивающее свободу, лишающее жизни.

Обладая признаками единого системного целого, меры уголовно-правового воздействия имеют множество связей и отношений друг с другом. Существо взаимодействия представлено расположением конкретной меры в классификационном ряду и группе дерева классификации. Каждая из групп включает наиболее тождественные средства ограничения юридического статуса личности, характеризуясь общностью предмета воздействия. Элементам отдельных классов свойственен особый предмет воздействия, выраженный в общности характера ограничиваемых (лишаемых) прав и свобод. Интенсивность тождественного правоограничительного влияния внутри обозначенных классов является различной. Изложенные обстоятельства должны учитываться при постановлении, реализации и замене (изменении) уголовно-правовых мер.

Данная классификация имеет особое практическое значение для научно обоснованной и последовательной реализации уголовно-правовой политики государства в сфере осуществления уголовно-правового воздействия.

Изучение мер через сетку дерева классификации позволяет выявить имеющуюся потребность в элементах определенного характера направленности. Так, несоразмерность объема элементов внутри классификационных групп указывает, что менее всего в качестве предмета уголовно-правового ограничения (лишения) задействованы имущественные права личности. Отечественную систему следует дополнить общей основной либо дополнительной мерой, однородной по предмету правоограничения штрафу и конфискации имущества.

Внутриклассовое сравнительно-правовое исследование свидетельствует, что необходимо установление более четкой дифференциации подобных средств воздействия. В качестве общего предмета уголовно-правового воздействия могут быть использованы трудовые права личности, связанные с функциями, выполняемыми по основному месту работы. Способом уточнения различий интенсивности правоограничений, затрагивающих свободу, может служить усовершенствование частных механизмов уголовно-правового ограничения (лишения) прав.

Межклассовое, или межтаксономическое, соотношение мер уголовно-правового воздействия позволяет рассмотреть механизм их совместной реализации либо последовательного постановления заменяемой и заменяющей меры. Обоснованным представляется установление в качестве правила законодательной регламентации и реализации уголовно-правового воздействия недопустимости однородного совокупного правоограничения. Наиболее эффективным видится сочетание основных и дополнительных мер, принадлежащих к разным классификационным группам и нетождественных по характеру влияния.

Классификация уголовно-правового воздействия по характеру предмета правового ограничения может служить основой определения критериев соразмерности совершенного общественно опасного деяния и государственного реагирования на него.

Характер основной направленности (предмет) необходимо принимать во внимание в процессе:

– формулирования условий применения мер в нормах Общей части УК РФ;

– законодательного конструирования санкций за отдельные виды преступлений;

– создания условий, обеспечивающих сохранение постановленного судом первоначального соответствия на стадии реализации уголовно-правовых ограничений;

– индивидуализации воздействия и избрания судом меры (формы) реализации государственного принуждения.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Проведенное исследование позволяет сделать ряд теоретических выводов и предложений по совершенствованию законодательства и практики применения мер уголовно-правового характера.

Термин «уголовно-правовое воздействие» является относительно новым для доктрины уголовного права. В специальной литературе он справедливо используется в качестве синонима легального наименования «меры уголовно-правового характера». В научно-практическом отношении новый термин имеет ряд преимуществ. Он конкретен, отражает целостность обозначаемого явления, значительно полнее определяет правовую природу и прочие признаки понятия. В связи с этим легальное обозначение «меры уголовно-правового характера» следует заменить на более подходящее терминологическое сочетание «уголовно-правовое воздействие».

Фактическим основанием применения мер уголовно-правового воздействия выступает как содержащее все признаки состава преступления деяние, так и объективно противоправное действие (бездействие), совершенное лицом в состоянии невменяемости. Отсюда под сущностью уголовно-правового воздействия следует понимать ответные действия государства, применяемые к лицу, совершившему общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом.

Уголовно-правовое воздействие и уголовная ответственность – сущностно различные понятия. Первое представляет собой совокупность способов уголовно-правового выражения государственного принуждения в ответ на общественно опасное деяние, запрещенное уголовным законом. Второе – сложное социально-правовое последствие преступления, связанное с обязанностью лица, обусловленной виновностью совершенного деяния, подвергнуться государственному принуждению.

Исходя из выявленных признаков уголовно-правового воздействия, последнее можно определить как основанное на уголовном законе принуждающее влияние, применяемое государством в ответ на совершение запрещенных УК РФ общественно опасных деяний в целях их специального предупреждения.

Объединяющим фактором различных способов выражения реакции государства на совершение лицом общественно опасного деяния является их элементарное правовое содержание. Уголовно-правовое воздействие состоит из совокупности индивидуально определенных правовых лишений (ограничений). Представляется обоснованным рассматривать данную характеристику в качестве интегративного свойства как отдельных мер уголовно-правового воздействия, так и их системного целого.

Обобщая изложенное, уголовно-правовое воздействие можно определить как целенаправленную активную государственную деятельность, заключающуюся в основанном на уголовном законе принуждающем влиянии посредством лишения либо ограничения прав и свобод лица, совершившего общественно опасное деяние.

Мерой уголовно-правового воздействия предлагается считать относительно самостоятельное средство выражения уголовно-правового реагирования, обладающее индивидуально определенной совокупностью ограничений прав и свобод личности. Более сложные способы организации государственного принуждения, состоящие из определенного сочетания мер, целесообразно именовать формами реализации воздействия.

Для единообразного понимания природы правовых институтов представляется необходимым закрепление в УК РФ дефиниции мер уголовно-правового воздействия, раскрывающей сущностный и содержательный аспекты данного явления. В качестве легального определения можно предложить следующую формулировку: «Мера уголовно-правового воздействия (характера) есть мера государственного принуждения, назначаемая судом лицу, совершившему общественно опасное деяние, и заключающаяся в предусмотренных настоящим Кодексом лишении или ограничении прав и свобод этого лица».

Уголовно-правовая регламентация не всегда отвечает действительной природе правового института. Зачастую место последних в УК РФ определяется процедурными особенностями их назначения и формальной связью с наказанием. Перечень иных мер уголовно-правового воздействия значительно шире, чем представлен в разделе VI УК РФ. Поскольку кардинальное реформирование уголовно-правовых норм, направленное на систематизацию правового материала, вследствие несформированности целостной научной теории уголовно-правового воздействия представляется преждевременным, видится необходимым внести ряд изменений, устраняющих явные логические недостатки расположения институтов судимости и условного осуждения. Из УК РФ должны быть исключены ст. 73, 74, 86, в то время как раздел VI следует дополнить главами 14^1 и 14^2, посвященными судимости и условному осуждению соответственно.

Проблема временных границ реализации уголовно-правовых явлений раскрывает соотношение ключевых понятий, отмечая их взаимопроникновение и полярность. Одной из причин дискуссионности данного вопроса выступает неоднозначное понимание предмета уголовно-правового регулирования и смешение материальных и процессуальных правоотношений.

Как материально-правовые явления, уголовно-правовое воздействие и уголовную ответственность необходимо рассматривать лишь в рамках уголовно-правовых отношений. Понятие правового отношения является более объемным, нежели понимание отдельных способов регулирования. Правовое отношение выступает не только (и не столько) правоприменительной формулой для разрешения конкретных ситуаций, но и научным методом познания.

Под уголовно-правовым отношением следует понимать регулятивно-охранительное правовое отношение, возникающее в момент совершения общественно опасного деяния в связи с установлением необходимости реализации уголовно-правового воздействия, освобождением или исключением такового и оканчивающееся полной реализацией взаимных прав и обязанностей сторон.

Сущностные определения уголовно-правового воздействия и уголовной ответственности позволяют заключить, что границы реализации данных явлений в рамках уголовного правоотношения не являются тождественными. Рассматривая уголовную ответственность в качестве сложного последствия преступления, сущность которого состоит в обязанности лица подвергнуться государственному принуждению, можно отметить, что временные рамки уголовной ответственности полностью совпадают с продолжительностью реализации уголовного правоотношения.

Моментом возникновения уголовно-правового воздействия как правоограничивающей государственной деятельности справедливо считать постановление судебного решения. Окончание данного явления определяется совокупной продолжительностью правовых ограничений (лишений), накладываемых на лицо, совершившее общественно опасное деяние, аналогично времени прекращения уголовного правоотношения и соответствует полной реализации взаимных прав и обязанностей сторон.

Комплексный анализ вопросов о временных границах реализации уголовно-правового воздействия позволяет устранить коллизионность и выявить пробелы в законодательном регулировании исполнения сопутствующей или дополнительной меры по окончании основного воздействия.

Исследование философского обоснования субъект-объект-ного взаимодействия позволило заключить, что объект уголовно-правового воздействия представляет собой часть объективного бытия, на которую направлена практическая активность субъекта уголовно-правовой деятельности. Таким объектом выступает правовой статус лица, совершившего общественно опасное деяние, в то время как предмет уголовно-правового воздействия составляют отдельные права и свободы, в которых лицо ограничивается в каждом конкретном случае при применении той или иной формы уголовно-правового принуждения.

Личность (человек) как биосоциальный системно-организованный феномен, носитель исключительной способности к сознательной деятельности не может рассматриваться в качестве объекта какого-либо воздействия.

Развитие теории объекта уголовно-правового воздействия и его закрепление в уголовном законодательстве имеет общественно-историческую и деятельно-субъективную обусловленность. Формы и механизмы реализации воздействия на конкретную сферу правового статуса личности (предмет) определяются приоритетами уголовно-правовой политики, социально-культурными факторами, юридической техникой и проч. За редким исключением усматривается преемственность регулирования уголовно-правовых пределов и средств воздействия с выраженной тенденцией к их гуманизации.

Политические преобразования в стране начала XX в. существенно приостановили исследования объекта уголовно-правового воздействия. Имеющиеся теории советского периода менее основательны, однако в той или иной мере все они отмечают наличие особой связи между государственным принуждением и правовым статусом личности.

В работе определена сущность правового статуса личности как правового положения человека в обществе и государстве, состоящего из совокупности принадлежащих лицу прав, свобод и обязанностей. Выявлено деление объекта воздействия на общий правовой статус, специальный правовой статус (правовой модус) и индивидуальный правовой статус (правовое положение) личности. Охарактеризованы личная, экономическая, политическая, социальная, культурно-идеологическая сфера взаимодействия личности и государства.

Исследование показало, что закрепленный законом правовой статус личности определяет содержание уголовно-правового воздействия посредством выбора средств адекватного своей сущности и структуре влияния. Правовое воздействие не должно характеризоваться как существенное и приводить к качественной трансформации (либо полному уничтожению) своего объекта.

Одним из средств предупреждения нарушений прав и свобод личности может служить уголовно-правовая регламентация предмета воздействия либо конкретизация его содержания в дефиниции мер уголовно-правового характера.

Криминалистические теории механизмов правового регулирования и действия права значительно уступают общетеоретическим учениям в понимании стадий, разграничении элементов и условий (обстоятельств), сопутствующих реализации процесса. В уголовном праве термин «механизм» выполняет интеграционную функцию, осуществляя энциклопедичность подачи множества уголовно-правовых проблем в рамках одного исследования.

Общетеоретические и специальные концепции преимущественно раскрывают вертикальные взаимосвязи правотворческой и правоприменительной деятельности. Перспективным представляется рассмотрение специальных проблем меньшей степени обобщения и абстракции, связанных с описанием горизонтального (институционального) взаимодействия.

Теории механизмов права должны основываться на уровне абстракции исследуемых категорий и их месте в общем категориальном ряду правовой системы. Отсюда понятия «механизм уголовно-правового регулирования» и «механизм уголовно-правового воздействия» соотносятся как часть и целое. Под механизмом уголовно-правового регулирования следует понимать сложный двустадийный процесс, состоящий из правотворческой и правоприменительной деятельности. Конструкция такой модели объясняет вертикальную зависимость различных уголовно-правовых феноменов. Понятие механизма уголовно-правового воздействия раскрывает горизонтальные системные связи института мер уголовно-правового характера и взаимодействующих с ним уголовно-правовых норм.

Уголовно-правовое воздействие и его механизм суть различные правовые категории. Уголовно-правовое воздействие представляет собой один из видов нормативно-определенного ограничения прав личности. Механизм такого воздействия является сложной правовой конструкцией, отражающей внутреннее устройство явления и его функциональное значение, состоящее в особенностях правоограничительного влияния на правовой статус лица, совершившего общественно опасное деяние.

В научной модели осуществления реакции государства на общественно опасное деяние может быть выделено две стадии: применение и реализация ограничений (лишений). Внутренняя целостность механизма уголовно-правового воздействия обеспечивается однородным составом его элементов, которыми выступают правовые средства как нормативно-определенные инструменты регулятивного характера, отражающие принудительное влияние на объект.

Подвижность правовой модели обеспечивается юридическими фактами – нормативно определенными обстоятельствами, с наступлением (реализацией) которых закон связывает применение, изменение и прекращение действия того или иного правового средства. Юридические факты не входят в структуру уголовно-правового воздействия, выступая условиями, определяющими дифференциацию принудительного влияния с момента его назначения до окончания реализации.

Правовой статус личности может изменяться посредством уголовно-правового лишения прав, ограничения прав, предоставления специфических прав и обязанностей. Итогом действия механизма уголовно-правового воздействия выступает изменение правового статуса личности, определяемое формой реализации воздействия, избранной судом уголовно-правовой мерой и ее конкретным видом.

Уголовно-правовые институты (отдельные нормы), определяющие условия, порядок и способ преобразования правового статуса личности в процессе реализации воздействия, являются средствами посткриминальной дифференциации (корректирующими средствами) государственной деятельности.

Словосочетаниями «дифференциация уголовно-правового воздействия в процессе его реализации» или «посткриминальная дифференциация» следует обозначать процесс постановления средств, изменяющих объем лишения (ограничения) прав, включающий оценку способа, характера и условий преобразования мер уголовно-правового воздействия и их объекта.

Средства посткриминальной дифференциации должны отвечать всем вторичным признакам уголовно-правового воздействия, а именно закрепляться уголовным законом, применяться судом, осуществлять значительное преобразование объекта правоограничения. Они не являются самостоятельными элементами механизма уголовно-правового воздействия, выполняя функцию юридических оснований изменения принуждения в стадии его реализации.

В процессе реализации уголовно-правового воздействия в связи с наступлением установленных уголовным законом юридических фактов правовой статус лица может преобразовываться как в направлении большего правоограничения, так и в направлении меньшего ограничения прав. Это возможно не только посредством кардинального изменения уголовно-правового воздействия как смены исполняемой (применяемой) формы, но и через конкретизацию содержания принуждения в рамках одной из его форм либо одной из совокупно исполняемых мер.

Дифференциация уголовно-правового воздействия в направлении большего правоограничения не должна существенно превышать первоначальную степень интенсивности. Корректирующие средства так или иначе связаны с основанием самого воздействия (общественно опасным деянием). Законодатель отдает приоритет первоначальному объему уголовно-правового воздействия перед дифференциацией принуждения в стадии его реализации, что обеспечивается установлением соответствия продолжительности разнокачественных обременений.

Усматривается высокая мобильность уголовно-правых мер в стадии реализации, включая возвращение правоограничений в содержание первоначального постановления. Это связано с использованием условного и безусловного изменения правового влияния, регламентацией разнонаправленных корректирующих средств и допустимостью повторного их применения.

При этом большинство из средств посткриминальной дифференциации подлежит использованию лишь в формах, связанных с назначением (отбыванием) наказания. Средства положительного преобразования правового статуса личности также разнообразнее в отношении лиц, отбывающих наказание в виде лишения свободы. Правовое положение осужденных к менее интенсивным по правоограничениям мерам в перспективе является не столь неблагоприятным.

Системное исследование способов дифференциации уголовно-правового воздействия в стадии его реализации позволит усовершенствовать отдельные институты посредством:

– уточнения условий их применения;

– конкретизации правовых последствий;

– научно обоснованного расширения их постановления в отношении иных мер (форм) уголовно-правового ограничения (лишения) прав.

Возможности классификационного подхода к уголовно-правовому воздействию обеспечиваются дискретностью явления и ориентацией субъективного сознания на обобщение информации об уголовно-правовом ограничении. Классификация уголовно-правового воздействия выступает завершающим этапом проведенного познания. Задачи классификации уголовно-правового воздействия можно определить как осуществление систематизации полученных знаний, описание и формально-логическую оценку результата, обозначение процесса научно-практического использования дерева классификации.

Поскольку уголовно-правовое воздействие представляет собой нематериальное социокультурное явление, процесс его классифицирования связан с делением суждений о нем, а не в сортировке вещей. Основанием классификации справедливо избрать признак правоограничительности уголовно'-правовых мер. Этот юридический критерий легко распознаваем. Он выступает существенным, так как связан с природой явления и представляет собой материализованное воплощение реакции на совершение общественно опасного деяния. Качество лишения (ограничения) прав не является инвариантным показателем, способствуя осуществлению деления по видоизменению обособляющего признака. Предположительно, такой выбор основания может привести к построению нескольких естественных классификаций уголовно-правового воздействия, обладающих признаками устойчивости, гибкости и эвристичности.

Таким образом, классификацию уголовно-правового воздействия можно определить как итоговое представление информации о государственном реагировании на совершение общественно опасного деяния, структурированное по материализованному воплощению сущностного признака в содержании правоограничительной деятельности и представляющее собой совокупность утверждений о мерах уголовно-правового воздействия в виде конечного разбиения элементов, организованных в группы по принципу тождества и различия вызываемого ими лишения (ограничения) прав.

Уголовно-правовое воздействие по степени конкретизации и дифференциации объекта классифицируется на общее, специальное и индивидуальное. Исходя из качественного философского взаимодействия и взаимообусловленности объекта (предмета) социальной деятельности и содержания такой деятельности, детальное, разноуровневое параллельное исследование правового статуса личности и уголовно-правового воздействия имеет особое научное и практическое значение.

Во-первых, данная классификация позволяет установить общие и специальные признаки уголовно-правового воздействия, обозначив государственную политику в сфере уголовно-правового ограничения и инструменты его дифференциации. Единство объекта воздействия предполагает и единство уголовно-правовой политики в определении общих принципов, а также основанных на них критериев уголовно-правового ограничения. Однако формулировка основополагающих идей уголовно-правового воздействия позволяет отметить несовершенство действующей редакции УК РФ. Направленность на обеспечение правового статуса личности четко отражена лишь в отношении одной меры уголовно-правового характера – наказания. Представляется необходимым расширить объем законодательных дефиниций, распространив их содержание на все средства, и включить в закон общую норму об основных началах назначения уголовно-правового воздействия либо норму об основных началах назначения иных мер.

Функциональная классификация уголовно-правового воздействия по объекту правоограничительного влияния позволила определить, что модусные признаки правового статуса личности используются законодателем в регламентации:

– специальных правил назначения воздействия, применяемых наряду с общими началами в отношении строго определенного круга лиц;

– содержания специальных мер, подлежащих к применению в отношении определенных субъектов;

– более жестких требований к минимальной и максимальной степени ограничений общих мер принуждения;

– смягчающих и отягчающих наказание обстоятельств;

– освобождения от уголовной ответственности;

– освобождения от наказания;

– освобождения от отбывания наказания;

– замены наказания;

– отсрочки отбывания наказания;

– квалифицирующих и особо квалифицирующих признаков составов преступлений Особенной части УК РФ;

– санкций статей Особенной части УК РФ.

Можно отметить высокий уровень развития уголовно-правового законодательства в части реализации личностного подхода в уголовном праве, развивающего общие идеи в понимании уголовно-правового воздействия и правового статуса личности.

Во-вторых, предлагаемая классификация позволяет выявить несоответствия направленности и средств (инструментов) принуждающего влияния, обозначив тенденции законодательного совершенствования отдельных мер и всей системы уголовно-правового воздействия в целом.

Рассмотрение уголовного законодательства через призму объекта воздействия показало, что УК РФ страдает излишней казуистичностью и отсутствием дефинитивных норм общего характера. Предложенная классификация уголовно-правового воздействия является эффективным инструментом выявления коллизий, пробелов и избыточности (дублирования) правовых норм, способствуя систематизации не только уголовно-правового, но и уголовно-исполнительного законодательства.

Особо обращает на себя внимание слабая разработанность закона в части дифференциации уголовно-правового воздействия на стадии реализации механизма правоограничения. Недостатки правового регулирования отчасти восполняются толкованием высших судебных органов, что может быть принято в качестве основы для разработки уголовно-правовых норм.

В-третьих, классификация по объекту воздействия позволяет добиться эффективности применяемых на практике мер посредством реализации стоящих перед ними целей. При назначении мер уголовно-правового характера и разрешении вопросов на стадии их реализации судам следует обращать внимание на содержание индивидуального правового статуса (правового положения) и иные признаки личности, не имеющие общеправового значения, но влияющие на выбор (изменение, отмену) формы и меры уголовно-правового воздействия. В частности, суд должен устанавливать фактическое обладание лицом специальным правовым статусом, способ его приобретения, а также мотивировать уголовно-правовое значение модусных признаков при индивидуализации уголовно-правового воздействия. Специальным мерам, выступающим в качестве основного воздействия, при назначении должно отдаваться преимущество перед общими средствами принуждения. В каждом случае необходимо рассматривать возможности назначения специальных мер воздействия, выступающих дополнительными средствами уголовно-правового ограничения.

По характеру предмета следует различать: а) по родовому признаку – личное и экономическое уголовно-правовое воздействие; б) по видовому признаку – воздействие, связанное с лишением льгот и преимуществ, предоставленных за прошлые заслуги, направленное на имущественные права, ограничивающее трудовые права, затрагивающее свободу, лишающее жизни.

Обладая признаками единого системного целого, меры уголовно-правового воздействия имеют множество связей и отношений друг с другом. Существо взаимодействия представлено расположением конкретной меры в классификационном ряду и группе дерева классификации. Каждая из групп включает наиболее тождественные средства ограничения юридического статуса личности, характеризуясь общностью предмета воздействия. Элементам отдельных классов свойственен особый предмет воздействия, выраженный в общности характера ограничиваемых (лишаемых) прав и свобод. Интенсивность тождественного правоограничительного влияния внутри обозначенных классов является различной. Изложенные обстоятельства должны учитываться при постановлении, реализации и замене (изменении) уголовно-правовых мер.

Данная классификация имеет особое практическое значение для научно обоснованной и последовательной реализации уголовно-правовой политики государства в сфере осуществления уголовно-правового воздействия.

Изучение мер через сетку дерева классификации позволяет выявить имеющуюся потребность в элементах определенного характера направленности. Так, несоразмерность объема элементов внутри классификационных групп указывает, что менее всего в качестве предмета уголовно-правового ограничения (лишения) задействованы имущественные права личности. Систему воздействия следует дополнить общей основной либо дополнительной мерой, однородной по предмету правоограничения штрафу и конфискации имущества.

Внутриклассовое сравнительно-правовое исследование свидетельствует, что необходимо установление более четкой дифференциации подобных средств воздействия. В качестве общего предмета уголовно-правового воздействия могут быть использованы трудовые права личности, связанные с функциями, выполняемыми по основному месту работы. Способом уточнения различий интенсивности правоограничений, затрагивающих свободу, может служить усовершенствование частных механизмов уголовно-правового ограничения (лишения) прав.

Межклассовое, или межтаксономическое, соотношение мер уголовно-правового воздействия позволяет рассмотреть механизм их совместной реализации либо последовательного постановления заменяемой и заменяющей меры. Обоснованным представляется установление в качестве правила законодательной регламентации и реализации уголовно-правового воздействия недопустимости однородного совокупного правоограничения. Наиболее эффективным видится сочетание основных и дополнительных мер, принадлежащих к разным классификационным группам и нетождественных по характеру влияния.

Классификация уголовно-правового воздействия по характеру предмета правового ограничения может служить основой определения критериев соразмерности совершенного общественно опасного деяния и государственного реагирования на него.

Характер основной направленности (предмет) необходимо принимать во внимание в процессе:

– формулирования условий применения мер в нормах Общей части УК РФ;

– законодательного конструирования санкций за отдельные виды преступлений;

– создания условий, обеспечивающих сохранение постановленного судом первоначального соответствия на стадии реализации уголовно-правовых ограничений;

– индивидуализации воздействия и избрания судом меры (формы) реализации государственного принуждения.

В целях совершенствования законодательства о наказании и иных мерах уголовно-правового характера предлагается:

а) исключить из Уголовного кодекса

– п. «н» ст. 44, ст. 59;

б) исключить указание на смертную казнь

– из ч. 1 ст. 45, ч. 2 ст. 62, ч. 1 ст. 65, ч. 4 ст. 66, ч. 4 ст. 78, ч. 3 ст. 83;

– из санкций ч. 2 ст. 105, ст. 277, 295, 317, 357;

в) дополнить:

– ч. 1 ст. 49 УК после слов «общественно полезных работ» – словосочетанием: «на предприятиях, подведомственных органам местного самоуправления»;

– ст. 84 УК – частью: «3. Амнистия не объявляется в отношении осужденных к пожизненному лишению свободы»;

– ст. 100 УК РФ после слов «психиатрический стационар» – словами: «при ограничении лица возможности располагать собой»;

– ч. 1 ст. 101 УК после слов «только в психиатрическом стационаре» – словами: «при ограничении (лишении) лица возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий»;

– ч. 3 ст. 106 УИК после слов «начальника исправительного учреждения» – словосочетанием: «до шести часов в неделю»;

г) внести изменения:

– в ч. 1 ст. 53 УК вместо словосочетания «без изоляции от общества в условиях осуществления за ним надзора» указать: «при ограничении его возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий»;

– в ч. 1 ст. 54 УК словосочетание «содержании осужденного в условиях строгой изоляции от общества» заменить словами: «лишении осужденного возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий»;

– в ч. 1 ст. 56 УК вместо слов «изоляции осужденного от общества» включить слова: «лишении осужденного возможности располагать собой, определять по своему усмотрению место пребывания и род занятий»;

д) изложить в новой редакции:

– ч. 1 ст. 50 УК РФ «Исправительные работы назначаются осужденному, не имеющему основного места работы, и отбываются на предприятиях, подведомственных органам местного самоуправления. Место отбывания наказания определяется органом местного самоуправления по согласованию с органом, исполняющим наказания в виде исправительных работ, но в районе места жительства осужденного».

– ч. 1 ст. 3 УИК РФ «Уголовно-исполнительное законодательство Российской Федерации основывается на общепризнанных принципах и международных договорах Российской Федерации, относящихся к исполнению наказаний и обращению с осужденными».

Примечания

<< 1 >> См.: Кули Ч. Х. Человеческая природа и социальный порядок. М., 2000. С. 12–13.

<< 2 >> См.: Мордовец А. С. Юридическая ответственность и права человека // Правовая политика и правовая жизнь. 2005. № 3. С. 146.

<< 3 >> См.: Кошаева Т. О. Уголовная ответственность как вид юридической ответственности // Журнал российского права. 2004. № 8. С. 48, 50; Коваленко С. Э. О некоторых формах реализации уголовной ответственности // Правовая политика и правовая жизнь. 2002. № 4. С. 176.

<< 4 >> См., напр.: Назаренко Г. В. Принудительные меры медицинского характера в уголовном праве. М., 2000. С. 7; Прохоров В. С., Кропачев Н. М., Тарбагаев А. Н. Механизм уголовноправового регулирования: норма, правоотношение, ответственность. Красноярск, 1989. С. 7, 88, 93; Тарасов А. Н. Условное осуждение по законодательству России: вопросы теории и практики. СПб., 2004. С. 67, 91; Чучаев А. И., Абдрахманова Е. Р. Лишение свободы и проблемы его реализации. Ульяновск, 1996. С. 61.

<< 5 >> См.: Кондалов А. Н. Условное осуждение и механизмы его обеспечения. Автореф. дис… канд. юрид. наук. Казань, 2000. С. 4–6.

<< 6 >> См.: Крастиньш У. Я. Системность и иные уголовно-правовые меры принудительного воздействия // Системность в уголовном праве. Материалы II Российского конгресса уголовного права. М., 2007. С. 216–217.

<< 7 >> Пунигов А. С. К вопросу о понятии «меры уголовноправового характера» // Уголовное право: стратегия развития в ХХI веке. Материалы 4-й Медународной научнопрактической конференции 25–26 января 2007 г. М., 2007. С. 291.

<< 8 >> См.: Всемирная энциклопедия: Философия / под ред. А. А. Грицанова. М., 2001. С. 936.

<< 9 >> См.: Философский энциклопедический словарь / под ред. С. С. Аверинцева, Э. А. Араб-Оглы, Л. Ф. Ильичева и др. М., 1989. С. 638.

<< 10 >> См.: Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. В. С. Степина, А. А. Гусейнова, Г. Ю. Семигина и др. Т. 3. М., 2001. С. 682.

<< 11 >> См.: Звечаровский И. Понятие мер уголовно-правового характера // Законность. 2007. № 1. С. 20; Келина С. Г. «Иные меры уголовно-правового характера» как институт уголовного права // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 4-й Международной научно-практической конференции 25–26 января 2007 г. М., 2007. С. 285, 286; Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. 2-е изд., перераб. М., 2008. С. 351 и др.

<< 12 >> Крастиньш У. Я. Указ. соч. С. 215.

<< 13 >> См.: Курганов С. И. Меры уголовно-правового характера // Уголовное право. 2007. № 2. С. 61.

<< 14 >> См.: Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. Т. 3. М., 1994. С. 1126; Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1999. С. 595.

<< 15 >> См.: Овсепян Ж. И. Государственное принуждение как правовая категория (теоретическая формула отношения принуждения к государству и праву) // Государство и право. 2007. № 12. С. 7.

<< 16 >> Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 350.

<< 17 >> См., напр.: Гребенкин Ф. Б. Понятие, признаки и виды иных мер уголовно-правового характера // Системность в уголовном праве: Материалы II Российского конгресса уголовного права. М., 2007. С. 126.

<< 18 >> См.: Дуюнов В. К. Механизм уголовно-правового воздействия: теоретические основы и практика реализации: дис… д-ра юрид. наук. Тольятти, 2001. С. 27.

<< 19 >> См. там же. С. 86–87.

<< 20 >> Подробнее см.: Егоров В. С. Теоретические вопросы освобождения от уголовной ответственности. М., 2002. С. 76; Ендольцева А. В. Институт освобождения от уголовной ответственности: проблемы и пути их решения. М., 2004. С. 72–73.

<< 21 >> См.: Большой толковый словарь русского языка / под ред. С. А. Кузнецова. СПб., 2000. С. 417; Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. Т. 2. М., 1994. С. 912; Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 265.

<< 22 >> См.: Большой толковый словарь русского языка / под ред. С. А. Кузнецова. С. 925, 1394; Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М., 1994. С. 1048; Там же. Т. 3. М., 1994. С. 828; Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 465, 564, 836.

<< 23 >> См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. Т. 2. СПб., 1996. С. 190, 320.

<< 24 >> Дуюнов В. К. Механизм уголовно-правового воздействия. С. 28.

<< 25 >> Там же. С. 35.

<< 26 >> См.: Астемиров З. А. Проблемы теории уголовной ответственности и наказания. Махачкала, 1987. С. 76; Чучаев А. И., Абдрахманова Е. Р. Указ. соч. С. 73; Яковлева Л. В. О сущности наказания // Закон и право. 2003. № 8. С. 37.

<< 27 >> Ширяев В. Ф. Наказание в системе мер уголовно-правового воздействия: содержание, проблемы совершенствования: дис… канд. юрид. наук. Ярославль, 2001. С. 26.

<< 28 >> См. там же. С. 49.

<< 29 >> См.: Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. В. С. Степина, А. А. Гусейнова, Г. Ю. Семигина и др. Т. 4. М., 2001. С. 317, 320.

<< 30 >> Марченко М. Н. Система и системный характер права // Системность в уголовном праве. Материалы II Российского конгресса уголовного права. М., 2007. С. 15.

<< 31 >> Голик Ю. В. Нужна новая редакция Уголовного кодекса Российской Федерации // Системность в уголовном праве. Материалы II Российского конгресса уголовного права. М., 2007. С. 117.

<< 32 >> См.: Ширяев В. Ф. Наказание в системе мер уголовно-правового воздействия. С. 46.

<< 33 >> См. там же. С. 47.

<< 34 >> См.: Гребенкин Ф. Б. Указ. соч. С. 126.

<< 35 >> См.: Келина С. Г.Указ. соч. С. 285.

<< 36 >> См.: Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 92.

<< 37 >> См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. Т. 1. СПб., 1996. С. 333.

<< 38 >> См.: Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 670.

<< 39 >> Дуюнов В. К. Механизм уголовно-правового воздействия. С. 50.

<< 40 >> См. там же. С. 39, 49.

<< 41 >> См.: Набиуллин Ф. К.Некарательные меры уголовно-правового характера: природа, система и социально-правовое назначение: Автореф. дис… канд. юрид. наук. Казань, 2008. С. 11, 12.

<< 42 >> Звечаровский И. Э. Указ. соч. С. 20.

<< 43 >> См.: Теория государства и права: учеб. для вузов / под ред. В. Д. Перевалова. М., 2004. С. 259–266.

<< 44 >> См.: Звечаровский И. Э. Указ. соч. С. 20.

<< 45 >> См.: Курганов С. И. Указ. соч. С. 62.

<< 46 >> См.: Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. В. С. Степина, А. А. Гусейнова, Г. Ю. Семигина и др. Т. 3. М., 2001. С. 682.

<< 47 >> См.: Пунигов А. С. К вопросу о понятии «меры уголовно-правового характера». С. 292, 293.

<< 48 >> Келина С. Г.Указ. соч. С. 284.

<< 49 >> См., напр.: Комаров С. А. Основы государства и права. М., 1997. С. 76, 77; Липинский Д. А. Формы юридической ответственности // Вестник Волжского университета. Серия Юриспруденция. Тольятти, 1999. Вып. 4. С. 63; Хропанюк В. Н. Теория государства и права: учеб. для вузов / под ред. В. Г. Стрекозова. М., 2005. С. 334.

<< 50 >> См., напр.: Матузов Н. И., Малько А. В. Теория государства и права: учеб. 2-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 467; Теория государства и права: учеб. для вузов / под ред. В. Д. Перевалова. М., 2004. С. 266.

<< 51 >> См.: Загородников Н. И. О пределах уголовной ответственности // Советское государство и право. 1967. № 7. С. 39–40; Уголовное право России. Общая часть / под ред. А. И. Рарога. М., 2007. С. 64; Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. 2-е изд., перераб. М., 2008. С. 100, 104; Чистяков А. А. Содержательная сторона уголовной ответственности // Закон и право. 2003. № 12. С. 45.

<< 52 >> См.: Велиев С. А. Общее понятие и значение уголовной ответственности // «Черные дыры» в российском законодательстве. 2004. № 1. С. 99—100; Тарбагаев А. Н. Ответственность в уголовном праве // Известия вузов. Правоведение. 1994. № 3. С. 104; Ткачевский Ю. М. Уголовная ответственность // Уголовное право. 1999. № 3. С. 38; Он же. Понятие уголовной ответственности, ее суть и цели // Вестник Моск. ун-та. Сер. 11. Право. 2000. № 6. С. 17; Уголовное право: учебник / под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. 4-е изд., испр. и доп. М., 2007. С. 66.

<< 53 >> См.: Базылев Б. Т.Юридическая ответственность как охранительное правоотношение // Советское государство и право. 1980. № 8. С. 122; Дуюнов В. К. Механизм уголовно-правового воздействия. С. 18.

<< 54 >> Философский энциклопедический словарь / под ред. С. С. Аверинцева, Э. А. Араб-Оглы, Л. Ф. Ильичева и др. С. 638.

<< 55 >> См.: Уголовное право России. Общая часть / под ред. А. И. Рарога. С. 62.

<< 56 >> Там же. С. 64.

<< 57 >> См.: Философский энциклопедический словарь / под ред. С. С. Аверинцева, Э. А. Араб-Оглы, Л. Ф. Ильичева и др. С. 453.

<< 58 >> См.: Российская социологическая энциклопедия / под ред. Г. В. Осипова. М., 1998. С. 355–356.

<< 59 >> См.: Словарь современного русского литературного языка. В 17 т. Т. 8. / под ред. А. М. Бабкина, Е. Э. Биржаковой, В. В. Виноградова и др. М.; Л., 1959. С. 1272.

<< 60 >> Курганов С. И. Указ. соч. С. 59.

<< 61 >> Новоселов Г. П.Учение об объекте преступления. Методологические аспекты. М., 2001. С. 101.

<< 62 >> Новоселов Г. П.Учение об объекте преступления. Методологические аспекты. М., 2001. С. 101.

<< 63 >> Пимонов В. А. Иные (некарательные) меры в уголовном праве России: современное состояние и перспективы развития // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 106, 109.

<< 64 >> Ашин А. А., Лошенкова Е. В. Общие вопросы ответственности в уголовном праве. Владимир, 2008. С. 80.

<< 65 >> См.: Курганов С. И. Указ. соч. С. 59.

<< 66 >> См., напр.: Звечаровский И. Э. Указ. соч. С. 19–20; Цепелев В. Ф. Конфискация имущества: новое пришествие // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 4-й Международной научно-практической конференции 25–26 января 2007 г. М., 2007. С. 297–298.

<< 67 >> См.: Курганов С. И. Указ. соч. С. 60, 62.

<< 68 >> См.: Звечаровский И. Э. Указ. соч. С. 20, 21.

<< 69 >> См.: Звечаровский И. Э. Указ. соч. С. 21.

<< 70 >> См.: Набиуллин Ф. К. Указ. соч. С. 14, 15, 21.

<< 71 >> См.: Борченко Д. Ю. Конфискация имущества как мера уголовно-правового характера: понятие, природа, социальное предназначение и порядок применения. Автореф. дис… канд. юрид. наук. Казань, 2007. С. 6, 11.

<< 72 >> См.: Набиуллин Ф. К. Указ. соч. С. 7, 8, 13.

<< 73 >> См. там же. С. 8.

<< 74 >> См.: Пунигов А. С. Иные меры уголовно-правового характера (понятие, виды, общая характеристика). Владимир, 2007. С. 21.

<< 75 >> См.: Пунигов А. С. Иные меры уголовно-правового характера. С. 56, 65, 66.

<< 76 >> Курганов С. И. Указ. соч. С. 60, 61.

<< 77 >> См.: Пунигов А. С. Иные меры уголовно-правового характера. С. 29.

<< 78 >> См.: Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. 2-е изд., перераб. М., 2008. С. 104.

<< 79 >> См.: Набиуллин Ф. К. Указ. соч. С. 12.

<< 80 >> См.: Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. В. С. Степина, А. А. Гусейнова, Г. Ю. Семигина и др. Т. 4. М., 2001. С. 262; Философский энциклопедический словарь / под ред. С. С. Аверинцева, Э. А. Араб-Оглы, Л. Ф. Ильичева и др. С. 595.

<< 81 >> См.: Пунигов А. С. Иные меры уголовно-правового характера. С. 63.

<< 82 >> Подробнее см.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. В. М. Лебедева. 4-е изд., перераб. и доп. М., 2005. С. 203; Ткачевский Ю. Судимость // Уголовное право. 2000. № 3. С. 36–38.

<< 83 >> См.: Ашин А. А., Лошенкова Е. В. Указ. соч С. 88.

<< 84 >> См., напр.: Келина С. Г. Указ. соч. С. 286.

<< 85 >> См., например: Келина С. Г. Указ. соч. С. 287; Ширяев В. Ф. Состав преступления, а также совокупность наказаний и иных мер уголовно-правового воздействия – две взаимосвязанные системы (философское обоснование) // Системность в уголовном праве. Материалы II Российского Конгресса уголовного права. М., 2007. С. 530.

<< 86 >> Казарян Э. А. Условные виды освобождения от наказания (понятие, виды, характеристика). Владимир, 2007. С. 118.

<< 87 >> Там же. С. 165.

<< 88 >> См.: Кленова Т. В. Условное осуждение как средство разрешения задач уголовной политики в России // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 3-й Международной научно-практической конференции 26–27 января 2006 г. М., 2006. С. 97.

<< 89 >> См.: Курганов С. И. Указ. соч. С. 60.

<< 90 >> Казарян Э. А. Указ. соч. С. 64, 65.

<< 91 >> См.: Есаков Г. А., Рарог А. И., Чучаев А. И. Настольная книга судьи по уголовным делам / под ред. А. И. Рарога. М., 2008. С. 127.

<< 92 >> Тарханов И. А. О конституционной обоснованности уголовно-правовых норм об освобождении от уголовной ответственности и наказания // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 4-й Международной научно-практической конференции 25–26 января 2007 г. М., 2007. С. 258.

<< 93 >> См.: Казарян Э. А. Указ. соч. С. 65.

<< 94 >> См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. В. М. Лебедева. С. 175.

<< 95 >> См.: Лядов Э. В. К вопросу об испытательном сроке и требованиях, предъявляемых в этот период к условно осужденным // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 229, 230, 232.

<< 96 >> Казарян Э. А. Указ. соч. С. 134.

<< 97 >> См. об этом.: Пунигов А. С. Иные меры уголовно-правового характера. С. 95, 97, 113–115.

<< 98 >> Ткачевский Ю.М.Понятие уголовной ответственности, ее суть и цели. С. 14.

<< 99 >> См.: Ломако В. А. Применение условного осуждения. Харьков, 1976. С. 61.

<< 100 >> См.: Лядов Э. В. Дополнительные наказания, назначаемые при условном осуждении // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 4-й Международной научно-практической конференции 25–26 января 2007 г. М., 2007. С. 245.

<< 101 >> Казарян Э. А. Указ. соч. С. 76.

<< 102 >> См., напр.: Звечаровский И. Э. Указ. соч. С. 20.

<< 103 >> См.: Поводова Е. В. Принудительные меры воспитательного воздействия (проблемы теории и правового регулирования): дис… канд. юрид. наук. Владимир, 2005. С. 61–62, 74.

<< 104 >> См.: Пунигов А. С. Иные меры уголовно-правового характера. С. 139–140.

<< 105 >> См.: Пунигов А. С. Иные меры уголовно-правового характера. С. 131.

<< 106 >> Батанов А. Н. Правовое регулирование принудительных мер медицинского характера / под ред. А. И. Чучаева. Ульяновск, 2005. С. 21.

<< 107 >> См.: Келина С. Г. Указ. соч. С. 286.

<< 108 >> См., например: Колмаков П. Понятие и сущность принудительных мер медицинского характера // Уголовное право. 2003. № 3. С. 27; Назаренко Г. Содержание принудительных мер медицинского характера // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 242–244.

<< 109 >> Подробнее см.: Батанов А. Н. Указ. соч. С. 25, 114–119, 137, 146.

<< 110 >> См.: Гребеньков А. А. О совершенствовании системы мер уголовно-правового характера, применяемых к алкоголикам, наркоманам и лицам, совершившим преступление в состоянии опьянения // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 254, 255.

<< 111 >> См.: Курченко В. Н. Применение принудительных мер воспитательного воздействия // Уголовный процесс. 2009. № 2. С. 29.

<< 112 >> См.: Беляев А. Новое уголовно-правовое регулирование конфискации имущества // Уголовное право. 2007. № 2. С. 17; Матвеева А. А. Конфискация имущества в современном законодательстве Российской Федерации // Системность в уголовном праве. Материалы II Российского Конгресса уголовного права. М., 2007. С. 269.

<< 113 >> См.: Набиуллин Ф. К. Указ. соч. С. 21.

<< 114 >> См.: Кругликов Л. Л. Конфискация имущества как вид уголовного наказания // Уголовный процесс. 2005. № 11. С. 52–53; Лумпова И. А. Конфискация имущества как вид уголовного наказания // Уголовный процесс. 2005. № 11. С. 56.

<< 115 >> Беляев А. Новое уголовно-правовое регулирование конфискации имущества // Уголовное право. 2007. № 2. С. 20.

<< 116 >> См.: Егоров В. Сложности применения норм о конфискации имущества // Уголовное право. 2009. № 1. С. 21–22.

<< 117 >> См.: Мальцев В. В. О содержании и структуре предмета уголовного права // Предмет уголовного права и его роль в формировании уголовного законодательства Российской Федерации. Научно-практическая конференция, посвященная памяти А. Н. Красикова (25–26 апреля 2002 г.). Саратов, 2002. С. 18.

<< 118 >> См.: Набиуллин Ф. К. Указ. соч. С. 11.

<< 119 >> См.: Дуюнов В. К. Механизм уголовно-правового воздействия. С. 52, 61–72.

<< 120 >> Сорокин В. Д.Правовое регулирование: Предмет, метод, процесс (макроуровень). СПб., 2003. С. 135.

<< 121 >> См., например: Велиев С. А. Указ. соч. С. 95.

<< 122 >> См.: Ендольцева А. В. Указ. соч. С. 11, 13; Коробов П. В. Момент возникновения уголовной ответственности // Известия вузов. Правоведение. 2001. № 2. С. 147; Прохоров В. С., Кропачев Н. М., Тарбагаев А. Н. Указ. соч. С. 107, 142; Уголовное право России. Общая часть / под ред. А. И. Рарога. С. 65–66.

<< 123 >> См.: Егоров В. С. Указ. соч. С. 26.

<< 124 >> См.: Ветров Н. И. Уголовное право. Общая часть: учеб. для вузов. М., 2002. С. 20.

<< 125 >> См.: Кошаева Т. О. Указ. соч. С. 52.

<< 126 >> См., напр.: Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. М., 2008. С. 103; Павлов В. Г. Субъект преступления и уголовная ответственность. СПб., 2000. С. 16.

<< 127 >> См., например: Загородников Н. И. Указ. соч. С. 44.

<< 128 >> См.: Велиев С. А. Указ. соч. С. 98; Тарбагаев А. Н. Указ. соч. С. 104; Ткачевский Ю. М. Уголовная ответственность. С. 39.

<< 129 >> См., напр.: Ветров Н. И. Уголовное право. Общая часть. С. 20; Дуюнов В. К. Механизм уголовно-правового воздействия. С. 51; Егоров В. С. Указ. соч. С. 28, 29; Прохоров В. С., Кропачев Н. М., Тарбагаев А. Н. Указ. соч. С. 185; Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. М., 2008. С. 104; Тарбагаев А. Н. Указ. соч. С. 104; Ткачевский Ю. М. Уголовная ответственность. С. 39 и др.

<< 130 >> См.: Ендольцева А. В. Указ. соч. С. 9; Карпушин М. П., Курляндский В. И. Уголовная ответственность и состав преступления. М., 1974. С. 22; Коробов П. В. Указ. соч. С. 148; Уголовное право России. Общая часть / под ред. А. И. Рарога. С. 62–64.

<< 131 >> См., например: Ткачевский Ю. М. Уголовная ответственность. С. 40; Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. М., 2008. С. 101, 104.

<< 132 >> Лобанова Л. В. Освобождение от уголовной ответственности как «комплексный» институт уголовного и уголовно-процессуального права // Предмет уголовного права и его роль в формировании уголовного законодательства Российской Федерации. Научно-практическая конференция, посвященная памяти А. Н. Красикова (25–26 апреля 2002 г.). Саратов, 2002. С. 11.

<< 133 >> См.: Лиховидов К. С. Актуальные проблемы теории юридической ответственности // Юрист. 2002. № 3. С. 13; Миронов А. Н. Уголовные правоотношения // Российский следователь. 1999. № 2. С. 15.

<< 134 >> См.: Лобанова Л. В. Указ. соч. С. 12.

<< 135 >> Необходимо отметить, что понимание предмета права не ограничивается теориями правоотношений. В качестве такового рассматриваются также человек, его воля, поведение, разнообразные правовые блага (см.: Разгильдиев Б. Т. Предмет уголовного права // Предмет уголовного права и его роль в формировании уголовного законодательства Российской Федерации. Научно-практическая конференция, посвященная памяти А. Н. Красикова (25–26 апреля 2002 г.). Саратов, 2002. С. 23; Тенчов Э. С., Борисова О. В. Гуманистическая линия развития предмета и задач уголовного права // Предмет уголовного права и его роль в формировании уголовного законодательства Российской Федерации. Научно-практическая конференция, посвященная памяти А.Н. Красикова (25–26 апреля 2002 г.). Саратов, 2002. С. 26 и др.).

Одним из требований, предъявляемых к категориям, обозначающим предмет регулирования права, является их единство и универсальность. В. Д. Сорокин замечает: «.единый предмет правового регулирования есть основной системообразующий фактор, порождающий целостность права как единого социального регулятора» (Сорокин В. Д. Указ. соч. С. 48).

Однако отмеченные варианты предоставляют ограниченные возможности для деления отраслей, поскольку явления, называемые в качестве предмета, неконкретны и в конечном итоге могут быть сведены к пониманию общественных отношений, раскрывающих сферу взаимодействия лиц или область реализации благ и воли. Теория «предмет – общественные отношения» имеет наибольшее распространение, отражая не только единство, но и дифференциацию права.

<< 136 >> Фефелов П. А. Механизм уголовно-правовой охраны (основные методологические проблемы). М., 1992. С. 53.

<< 137 >> Грачева Ю. В. Предмет уголовно-правового регулирования // Актуальные проблемы российского права. 2008. № 2 (7). С. 172.

<< 138 >> См., напр.: Лопашенко Н. А. Основы уголовно-правового воздействия: уголовное право, уголовный закон, уголовно-правовая политика. СПб., 2004. С. 25, 26.

<< 139 >> См.: Грачева Ю. В. Юридические предпосылки (условия) возникновения регулятивных уголовно-правовых отношений // Актуальные проблемы российского права. 2008. № 2 (7). С. 10, 13.

<< 140 >> См., напр.: Лопашенко Н. А. Указ. соч. С. 29.

<< 141 >> См., напр.: Велиев С. А. Указ. соч. С. 95; Липинский Д. А. О позитивной и негативной уголовной ответственности // Вестник волжского университета им. В.Н. Татищева. Серия «Юриспруденция». Вып. 2. Тольятти. 1998. С. 64–70; Мордовец А. С. Юридическая ответственность и права человека // Правовая политика и правовая жизнь. 2005. № 3. С. 146; Тарбагаев А. Н. Ответственность в уголовном праве // Известия ВУЗов. Правоведение. 1994. № 3. С. 103.

<< 142 >> Велиев С. А. Указ. соч. С. 95.

<< 143 >> См.: Грачева Ю. В. Юридические предпосылки (условия) возникновения регулятивных уголовно-правовых отношений. С. 15.

<< 144 >> См., напр.: Велиев С. А. Указ. соч. С. 95; Липинский Д. А. О позитивной и негативной уголовной ответственности. С. 64–70; Мордовец А. С. Указ. соч. С. 146; Тарбагаев А. Н. Указ. соч. С. 103 и др.

<< 145 >> См., например: Дуюнов В. К. Механизм уголовно-правового воздействия. С. 20–21, 41–48; Мальцев В. В. Социальная ответственность личности, уголовное право и уголовная ответственность // Известия ВУЗов. Правоведение. 2000. № 6. С. 160; Ткачевский Ю. М. Уголовная ответственность. С. 39; Он же. Понятие уголовной ответственности, ее суть и цели. С. 18–19; Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. М., 2008. С. 105–108.

<< 146 >> Пикуров Н. И. Системные свойства предмета уголовного права // Предмет уголовного права и его роль в формировании уголовного законодательства Российской Федерации. Научно-практическая конференция, посвященная памяти А. Н. Красикова (25–26 апреля 2002 г.). Саратов, 2002. С. 20.

<< 147 >> См.: Пикуров Н. И. Указ. соч. С. 22.

<< 148 >> Дуюнов В. К. Механизм уголовно-правового воздействия. С. 44–45.

<< 149 >> См.: Трофимова М. П. О понятии юридической ответственности // Вестник Волжского ун-та. Серия Юриспруденция. Тольятти, 1999. Вып. 4. С. 56.

<< 150 >> См.: Яцеленко Б. В. Сущность уголовного права. Лекция. М., 1995. С. 29.

<< 151 >> См. об этом: Ткачевский Ю. М. Уголовная ответственность. С. 39; Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. М., 2008. С. 107; Мальцев В. В. Социальная ответственность личности, уголовное право и уголовная ответственность. С. 161.

<< 152 >> Ашин А. А., Лошенкова Е. В. Указ. соч. С. 15.

<< 153 >> См.: Мальцев В. В. Социальная ответственность личности, уголовное право и уголовная ответственность. С. 159.

<< 154 >> См.: Ашин А. А., Лошенкова Е. В. Указ. соч. С. 11.

<< 155 >> См.: Ткаченко Ю. /…Методологические вопросы теории правоотношений. М., 1980. С. 107, 115.

<< 156 >> См.: Боронбеков С. Уголовное право: понятие, предмет, метод, система, задачи и функции. Рязань, 2005. С. 15, 44–45.

<< 157 >> См.: там же. С. 45.

<< 158 >> См.: Мальцев В. В. О содержании и структуре предмета уголовного права // Предмет уголовного права и его роль в формировании уголовного законодательства Российской Федерации. Научно-практическая конференция, посвященная памяти А.Н. Красикова (25–26 апреля 2002 г.). Саратов, 2002. С. 18.

<< 159 >> Мальцев В. В. Социальная ответственность личности, уголовное право и уголовная ответственность. С. 163–164.

<< 160 >> См.: Мальцев В. В. О содержании и структуре предмета уголовного права. С. 18.

<< 161 >> Мальцев В. В. Социальная ответственность личности, уголовное право и уголовная ответственность. С. 163.

<< 162 >> См., например: Новоселов Г. П. Указ. соч. С. 133.

<< 163 >> См.: Уголовное право России. Общая часть / под ред. А. И. Рарога. С. 63.

<< 164 >> См., например: Грачева Ю. В. Предмет уголовно-правового регулирования. С. 168.

<< 165 >> См.: Новоселов Г. П. Указ. соч. С. 174–179, 192.

<< 166 >> См.: Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 672.

<< 167 >> См. там же. С. 486, 766.

<< 168 >> Петров Д. Е. Общетеоретические вопросы предмета регулирования уголовного права // Предмет уголовного права и его роль в формировании уголовного законодательства Российской Федерации. Научно-практическая конференция, посвященная памяти А. Н. Красикова (25–26 апреля 2002 г.). Саратов, 2002. С. 74.

<< 169 >> См.: Яцеленко Б. В. Указ. соч. С. 31, 33.

<< 170 >> См.: Сумачев А. В. Уголовное правоотношение. Тюмень, 2001. С. 7, 18–19.

<< 171 >> См.: Сумачев А. В. Указ. соч. С. 8.

<< 172 >> Рарог А. И. Принцип системности права и развитие уголовного законодательства // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 3-й Международной научно-практической конференции 26–27 января 2006 г. М., 2006. С. 3.

<< 173 >> См.: Чучаев А. И. Уголовный закон. Ульяновск. 1995. С. 6.

<< 174 >> Обозначенную точку зрения П. В. Коробов подтверждает институтом давности совершения преступления; уголовно-правовыми нормами, регулирующими освобождение от уголовной ответственности, которое возможно и до вынесения судебного решения и тем более до вступления его в законную силу; а также рядом норм, косвенным образом связывающих уголовную ответственность и момент совершения преступления (см.: Коробов П. В. Указ. соч. С. 151–155).

<< 175 >> Уголовное право России. Общая часть / под ред. А. И. Рарога. М., 2007. С. 64.

<< 176 >> Колмаков П. Понятие и сущность принудительных мер медицинского характера // Уголовное право. 2003. № 3. С. 28.

<< 177 >> См.: Голоднюк М. Н. Содержание принудительных мер медицинского характера // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 248.

<< 178 >> См.: Иногамова-Хегай Л. В. Конкуренция уголовно-правовых норм о погашении судимости // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 238–241.

<< 179 >> См.: Михайлов К. Контрольный срок при условно-досрочном освобождении от отбывания наказания // Уголовное право. 2008. № 6. С. 29.

<< 180 >> Подробнее см.: Зубкова В. И. Уголовное наказание и его социальная роль: теория и практика. М., 2002. С. 32, 33.

<< 181 >> После слома господствующей во всех сферах общественной жизни нашего государства партийной идеологии и утверждения плюрализма мнений, в том числе и в науке, концепция объекта преступления как совокупности общественных отношений утратила свой статус непререкаемости и подвергается вполне обоснованной критике (см.: Зателепин О. К вопросу о понятии объекта преступления в уголовном праве // Уголовное право. 2003. № 1. С. 29–31; Расторопов С. Понятие объекта преступления: история, состояние, перспектива // Уголовное право. 2002. № 1. С. 37–40).

<< 182 >> См.: Васильев А. М. Правовые категории. Методологические аспекты разработки системы категорий теории права. М., 1976. С. 76.

<< 183 >> Сыч К. А. Уголовное наказание и его состав. Теоретико-методологические объекты исследования: дис… д-ра юрид. наук. Рязань, 2001. С. 273.

<< 184 >> См.: Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. В. С. Степина, А. А. Гусейнова, Г. Ю. Семигина и др. Т. 3. М., 2001. С. 136; Философский энциклопедический словарь / под. ред. С. С. Аверинцева, Э. А. Араб-Оглы, Л. Ф. Ильичева и др. С. 437.

<< 185 >> См.: Белов М. В. Философия философии (Самоопределение философии в акте рефлексивного мыследействия). Пермь, 2003. С. 96.

<< 186 >> Подробнее см. там же. С. 28–29.

<< 187 >> См., напр.: Миннуллина Э. Б. Сущность объекта как цель социального познания: дис… канд. филос. наук. Казань, 2003. С. 158–159.

<< 188 >> Подробнее см.: Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. В. С. Степина, А. А. Гусейнова, Г. Ю. Семигина и др. Т. 3. С. 330; Соколов Р. Ю. Социальная деятельность: структура и основные параметры: дис… канд. филос. наук. Ставрополь, 2006. С. 20.

<< 189 >> См.: Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 441.

<< 190 >> См. об этом: Петров В. М. К вопросу о диалектике субъекта и объекта // Научные доклады высшей школы. Философские науки. 1983. № 5. С. 133.

<< 191 >> См.: Кузнецов В. Г., Кузнецова И. Д., Миронов В. В. и др. Философия: учеб. М., 1999. С. 298.

<< 192 >> См., напр.: Всемирная энциклопедия: Философия / под ред. А. А. Грицанова. М., 2001. С. 1032.

<< 193 >> См.: Петров В. М.Указ. соч. С. 133.

<< 194 >> См.: Аршинов В. И., Астафьева О. Н., Безвенко Л. Д. и др. Полилог в кругу проблем субъект объектного единства // Философские науки. 2006. № 9. С. 61.

<< 195 >> Бухалов Ю. Ф. Об общественно-историческом характере объекта // Научные доклады высшей школы. Философские науки. 1984. № 6. С. 30.

<< 196 >> См.: Соколов Р. Ю. Социальная деятельность: структура и основные параметры. С. 22.

<< 197 >> См.: Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 584.

<< 198 >> См.: Загидуллин Р. А. Закон перехода количественных изменений в качественные и содержание понятий «изменение состояния» и «превращение» // Вестник Моск. ун-та. Серия 7. Философия. 1984. № 4. С. 49.

<< 199 >> См. об этом: Маркова Л. А. Переосмысление субъект-предметного отношения // Вопросы философии. 2006. № 8. С. 102.

<< 200 >> См. об этом: Аршинов В. И., Астафьева О. Н., Безвенко Л. Д. и др. Полилог в кругу проблем субъект-объектного единства // Философские науки. 2006. № 11. С. 112.

<< 201 >> Подробнее см.: Маркова Л. А. Указ. соч. С. 108.

<< 202 >> См., например: Ананьев Б. Г. Человек как предмет познания. М., 2000. С. 63, 200; Бухалов Ю.Ф. Указ. соч. С. 25; Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. В. С. Степина, А. А. Гусейнова, Г. Ю. Семигина и др. Т. 3. С. 136.

<< 203 >> См.: Соколов В. В. Субъект-объектная суть философии и ее проявление в цивилизационном и историко-философском процессе // Вестник Моск. ун-та. Серия 7. Философия. 1999. № 3. С. 9.

<< 204 >> См. об этом: Витченко Н. Н. Социально-этические и гуманистические основания научного познания: автореф. дис. д-ра филос. наук. Томск, 2005. С. 17.

<< 205 >> Подробнее см.: Быстрицкий Е. Феномен личности: мировоззрение, культура, бытие / под ред. В. П. Иванова. Киев, 1991. С. 123.

<< 206 >> См.: Хомяков М. Б. Личность как сущность человеческой природы // Личность и мир: филос. – публ. альманах. М., 1999. С. 23.

<< 207 >> См.: Феномен человека: Антология / под ред. П. С. Гуревича. М., 1993. С. 29–33.

<< 208 >> См., напр.: Бухалов Ю. Ф. Указ. соч. С. 28; Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. В. С. Степина, А. А. Гусейнова, Г. Ю. Семигина и др. Т. 3. М., 2001. С. 136.

<< 209 >> См.: Тихонов А. А. Гносеологическое отношение и проблема становления субъекта познания: дис… д-ра филос. наук. Ульяновск, 2005. С. 72.

<< 210 >> Золотухина-Аболина Е. В. Эссе о субъект-объектном отношении // Эпистемология и философия науки. 2006. Т. 9. № 3. С. 166.

<< 211 >> См.: Золотухина-Аболина Е. В. Указ. соч. С. 164.

<< 212 >> Хомяков М. Б. Указ. соч. С. 23.

<< 213 >> Гибадуллина Н. И. Личность как способ человеческой экзистенции. Авто-реф. дис. канд. филос. наук. Чебоксары. 2006. С. 12.

<< 214 >> Аршинов В. И., Астафьева О. Н., Безвенко Л. Д. и др. Полилог в кругу проблем субъект-объектного единства (продолжение) // Философские науки. 2006. № 10. С. 105.

<< 215 >> См., напр.: Петрова Г. Объект уголовно-правового отношения // Уголовное право. 2003. № 2. С. 61.

<< 216 >> См.: Сумачев А. В. Указ. соч. С. 14.

<< 217 >> См.: Миронов А. Н. Уголовные правоотношения // Российский следователь. 1999. № 2. С. 18.

<< 218 >> См. об этом: Прохоров В. С., Кропачев Н. М., Тарбагаев А. Н. Указ. соч. С. 115.

<< 219 >> См.: Хропанюк В. Н. Теория государства и права. С. 313.

<< 220 >> См., напр.: Теория государства и права: учеб. / под ред. В. Д. Перевалова. С. 228.

<< 221 >> Подробнее см.: Беляев А. Указ. соч. С. 18; Чучаев А. И. Конфискация возвращена в Уголовный кодекс, но в другом качестве // Законность. 2006. № 9. С. 13.

<< 222 >> См.: Перминов О. Г. Функции и задачи уголовного наказания в борьбе с преступностью // «Черные дыры» в российском законодательстве. 2002. № 4. С. 16.

<< 223 >> См.: Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. М., 1998. С. 368.

<< 224 >> См.: Биологический энциклопедический словарь / под ред. М. С. Гилярова. М., 1986. С. 709–710.

<< 225 >> См.: Волков Ю. Г., Поликарпов В. С. Человек: энциклопедический словарь. М., 1999. С. 426; Немов Р. С. Психология: словарь-справочник: в 2 ч. Ч. 1. М., 2003. С. 238–239; Психологический словарь / под ред. В. П. Зинченко, Б. Г. Мещерякова. М., 1999. С. 174–175.

<< 226 >> См.: Социологический энциклопедический словарь. На русском, английском, немецком, французском и чешском языках / под ред. Г. В. Осипова. М., 1998. С. 161.

<< 227 >> См.: Полонский В. М. Словарь по образованию и педагогике. М., 2004. С. 32.

<< 228 >> См.: Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. М., 1998. С. 372, 373.

<< 229 >> Подробнее см.: Чучаев А. И., Абдрахманова Е. Р. Указ. соч. С. 21.

<< 230 >> См.: Хропанюк В. Н. Теория государства и права. С. 313.

<< 231 >> См.: Кули Ч. Х. Указ соч. С. 300.

<< 232 >> Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество / пер. с англ., под ред. А. Ю. Согомонова. М., 1992. С. 115.

<< 233 >> Сундуров Ф. Р. Указ. соч. С. 263.

<< 234 >> См.: Мартынов М. Ю. Индивид в условиях дисциплинарной власти. Автореф. дис… канд. филос. наук. Чебоксары. 2004. С. 15.

<< 235 >> См., например: Алексеев С. С. Общая теория права. Т. 2. М., 1982. С. 154; Теория государства и права: учеб. / под ред. В. Д. Перевалова. С. 228; Уголовное право: учебник / под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. М., 2007. С. 203.

<< 236 >> См.: Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 49.

<< 237 >> См.: Сыч К. А. Указ. соч. С. 296–299.

<< 238 >> Там же. С. 300.

<< 239 >> См., напр.: Воеводин Л. ДКонституционные права и обязанности советских граждан. М., 1972. С. 23, 25, 35; Витрук Н. В. Правовой статус личности в СССР. М., 1985. С. 7.

<< 240 >> См.: Курочка Е.В. Объект наказания по уголовному праву России // Следователь. 2002. № 9. С. 2–4; Она же. Наказание в России как государственная мера правоограничения личности // Следователь. 2002. № 5. С. 15–17; Она же. Конституционные права личности как объект уголовного наказания // Мировой судья. 2005. № 3. С. 23–24.

<< 241 >> См.: Курочка Е. В. Объект наказания по уголовному праву России. С. 2.

<< 242 >> См.: Курочка Е. В. Конституционные права личности как объект уголовного наказания. С. 23.

<< 243 >> См.: Курочка Е. В. Объект наказания по уголовному праву России. С. 2, 4.

<< 244 >> См.: Черняков А. А. Право, объект права и объект правового отношения: проблемы теории // Юридическое образование и наука. 2005. № 3. С. 17.

<< 245 >> Черняков А. А. Указ. соч. С. 17.

<< 246 >> См.: Васильев А. М. Указ. соч. С. 60, 70.

<< 247 >> См.: Воеводин Л. Д. Конституционные права и обязанности советских граждан. С. 23, 25, 35; Витрук Н.В. Правовой статус личности в СССР. С. 7.

<< 248 >> См.: Имамов М. М. Виды наказаний и принципы формирования их системы. Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Казань, 2004. С. 15; Сундуров Ф. Р. Указ. соч. С. 11; Чучаев А. И., Абдрахманова Е. Р. Указ. соч. С. 28.

<< 249 >> Мальцев В. В. Указ. соч. С. 169.

<< 250 >> См., напр.: Велиев С. А. Указ. соч. С. 100; Егоров В. С. Указ. соч. С. 23, 41; Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / под ред. В. М. Лебедева. С. 175, 202; Тарбагаев А. Н. Указ. соч. С. 104; Уголовное право Российской Федерации: общая часть: учеб. 2е изд., испр. и доп. / под ред. Л. В. Инногамовой-Хегай. М., 2006. С. 226.

<< 251 >> Новоселов Г. П. Учение об объекте преступления. Методологические аспекты. М., 2001. С. 160.

<< 252 >> Сыч К. А. Указ. соч. С. 305.

<< 253 >> Карасев В. И. Методологическое обеспечение правовых исследований: социально-философский подход к системности современного наукознания // Системность в уголовном праве. Материалы II Российского Конгресса уголовного права. М., 2007. С. 7.

<< 254 >> Подробнее см.: Григорян В. А. Уголовное наказание (исторический анализ) // Следователь. 2003. № 10. С. 60–64.

<< 255 >> Не все историки интерпретируют указанную норму таким образом (см.: Юшков С. В. Русская Правда. Происхождение, источники, ее значение. М., 2002. С. 71, 202).

<< 256 >> См.: Российское законодательство Х – ХХ веков / под ред. О. И. Чистякова. Т. 1. Законодательство Древней Руси. М., 1984. С. 50.

<< 257 >> См.: Российское законодательство Х – ХХ веков / под ред. О. И. Чистякова. Т. 1. Законодательство Древней Руси. С. 87.

<< 258 >> Сергеевич В. И. Древности русского права: в 3 т. Т. 1. Территория и население. М., 2006. С. 152.

<< 259 >> См.: Сергеевич В. И. Указ. соч. С. 91.

<< 260 >> Подробнее см.: Рожнов А. А. Уголовное право Московского Государства (XIV–XVII вв.). Ульяновск, 2007. С. 60.

<< 261 >> См. об этом: Российское законодательство Х – ХХ веков / под ред. О. И. Чистякова. Т. 2. Законодательство периода образования и укрепления Русского централизованного государства. М., 1985. С. 73.

<< 262 >> См.: Сыч К. А. Указ. соч. С. 45.

<< 263 >> См.: Сергеевский Н. Д. Наказание в русском праве ХVII века: исследование / отв. ред. А. И. Чучаев, А. А. Ашин. Владимир, 2008. С. 57.

<< 264 >> Упоров И. В. Пенитенциарная политика России в ХVIII – ХХ вв.: историкоправовой анализ тенденций развития. СПб., 2004. С. 94.

<< 265 >> Подробнее см.: Рожнов А. А. Уголовное право Московского Государства (XIV–XVII вв.). С. 60.

<< 266 >> См.: Сергеевский Н. Д. Наказание в русском праве ХVII века. С. 67.

<< 267 >> См.: Рогов В. А. История уголовного права, террора и репрессий в Русском государстве XV–XVII вв. М., 1995. С. 137–145, 193, 229 и др.

<< 268 >> См.: Сергеевский Н. Д. Наказание в русском праве XVII века. С. 247–249.

<< 269 >> См. об этом: Российское законодательство Х – ХХ веков / под ред. О. И. Чистякова. Т. 5. Законодательство периода расцвета абсолютизма. М., 1987. С. 499.

<< 270 >> См.: Упоров И. В. Указ. соч. С. 146.

<< 271 >> Философия уголовного права / под ред. Ю. В. Голика. СПб., 2004. С. 228.

<< 272 >> Подробнее см.: Сыч К. А. Указ. соч. С. 43.

<< 273 >> См.: Сергеевский Н. Д. Наказание в русском праве ХVII века. С. 75.

<< 274 >> См.: Законодательство Екатерины II: в 2 т. / под ред. О. И. Чистякова, Т. Е. Новицкой. Т. 1. М., 2000. С. 13–14.

<< 275 >> Есипов В. В. Очерк русского уголовного права. Часть общая. Преступление и преступники. Наказание и наказуемые. Варшава, 1894. С. 326.

<< 276 >> См.: Философия уголовного права / под ред. Ю. В. Голика. С. 228.

<< 277 >> Подробнее см.: Алексеев В. И. Институт лишения прав как дополнительное наказание по Уложению о наказаниях 1845 г. // Российский следователь. 2006. № 4. С. 59.

<< 278 >> См.: Фойницкий И. Я. На досуге: сборникюридическ их статей и исследований с 1870 года. Т. 1. СПб., 1898. С. 582–583.

<< 279 >> См.: Калмыков П. Д. Учебник уголовного права. Часть общая. СПб., 1866. С. 53.

<< 280 >> См.: Лохвицкий А. В. Курс русского уголовного права. СПб., 1867. С. 77.

<< 281 >> См.: Фойницкий И. Я. Указ. соч. С. 593.

<< 282 >> См. там же. С. 593.

<< 283 >> См.: Упоров И. В. Указ. соч. С. 220, 232.

<< 284 >> См.: Таганцев Н. С. Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1885 г. СПб., 1889. С. 8–9.

<< 285 >> Продан И. С. Познание и его объект (оправдание здравого смысла). Часть 1. Харьков, 1913. С. XIII.

<< 286 >> См., напр.: Познышев С. В. Основные начала науки уголовного права. М., 1912. С. 36.

<< 287 >> Калмыков П. Д. Указ. соч. С. 145.

<< 288 >> См.: Дриль Д. А. Уголовное право. СПб., 1909. С. 16, 17.

<< 289 >> См.: Фойницкий И. Я. Учение о наказании в связи с тюрьмоведением. М., 2000. С. 46.

<< 290 >> Фойницкий И. Я. Программа русского уголовного права. М., б. г. С. 153.

<< 291 >> См.: Фойницкий И. Я. Учение о наказании в связи с тюрьмоведением. С. 36, 45.

<< 292 >> См.: Сокращенный курс русского уголовного права. Части общая и особенная / сост. группой студентов-юристов по курсам проф.: Сергеевского, Фойницкого, Таганцева, Листа и др. СПб., 1908. С. 81–82.

<< 293 >> См.: Фойницкий И. Я. Программа русского уголовного права. С. 400.

<< 294 >> См. об этом: Фойницкий И. Я. Программа русского уголовного права. С. 158; Он же. Учение о наказании в связи с тюрьмоведением. С. 53.

<< 295 >> См.: Чубинский М. П. Курс уголовной политики. Ярославль, 1909. С. 229.

<< 296 >> Подробнее см.: Есипов В. В. Указ. соч. С. 299; Калмыков П. Д.Указ. соч. С. 147.

<< 297 >> См.: Чубинский М.П.Указ. соч. С. 230–231.

<< 298 >> Дриль Д. А. Указ. соч. С. 174.

<< 299 >> См.: Есипов В. В. Указ. соч. С. 320.

<< 300 >> Фойницкий И. Я. Программа русского уголовного права. С. 401.

<< 301 >> См. там же. С. 147.

<< 302 >> См., напр.: Фойницкий И. Я. Учение о наказании в связи с тюрьмоведением. С. 54–55.

<< 303 >> См., напр.: Есипов В. В. Указ. соч. С. 314, 315.

<< 304 >> См.: Энциклопедический словарь. Репринтное воспроизведение издания Ф. А. Брокгауза – И. А. Ефрона. Т. 39. М., 1992. С. 477.

<< 305 >> Таганцев Н. С. Русское уголовное право: лекция. Часть общая. Т. 2. М., 1994. С. 87.

<< 306 >> См. там же. С. 79.

<< 307 >> См. там же. С. 79, 81.

<< 308 >> Философия уголовного права / под ред. Ю. В. Голика. С. 68–69.

<< 309 >> См., напр.: Белогриц – Котляревский Л. С. Учебник русского уголовного права. Общая и особенная части. Киев, 1903. С. 252.

<< 310 >> См.: Лист Ф. Учебник уголовного права. Общая часть. М., 1903. С. 1.

<< 311 >> Будзинский С. В. Начала уголовного права. Варшава, 1970. С. 246.

<< 312 >> См.: Жижиленко А. А. Наказание. Его понятие и отличие от других правоохранительных средств. Петроград, 1914. С. 29.

<< 313 >> Жижиленко А. А. Указ. соч. С. 28.

<< 314 >> См.: Философия уголовного права / под ред. Ю. В. Голика. С. 227.

<< 315 >> Сергеевский Н. Д. Наказание в русском праве ХVII века. С. 39.

<< 316 >> См.: Сокращенный курс русского уголовного права. Части общая и особенная / сост. группой студентов юристов по курсам проф.: Сергеевского, Фойницкого, Таганцева, Листа и др. С. 84–86.

<< 317 >> См.: Сергеевский Н. Д. Наказание в русском праве ХVII века. С. 58–63, 100–101, 103.

<< 318 >> См.: Сергеевский Н. Д. Наказание в русском праве XVII века. С. 191, 212, 216, 241, 247–249.

<< 319 >> См. там же. С. 241.

<< 320 >> См.: Энциклопедический словарь. Репринтное воспроизведение издания: Ф. А. Брокгауз – И. А. Ефрон. Т. 39. М., 1992. С. 477, 478.

<< 321 >> См.: Будзинский С. В. Указ. соч. С. 252–254.

<< 322 >> См., например: Будзинский С. Указ соч. С. 255; Дриль Д. А. Указ. соч. С. 185–186; Жижиленко А. А. Указ. соч. С. 28, 50; Калмыков П. Д. Указ. соч. С. 53; Фойницкий И. Я. Программа русского уголовного права. С. 401–415; Чубинский М. П. Указ. соч. С. 415, 419, 420.

<< 323 >> См.: Лохвицкий А. Указ. соч. С. 43; Фойницкий И. Я. На досуге: сборник юридических статей и исследований с 1870 года. С. 596.

<< 324 >> См.: Лохвицкий А. Указ. соч. С. 63.

<< 325 >> См., напр.: Будзинский С. В. Указ. соч. С. 267; Фойницкий И.Я. Программа русского уголовного права. С. 409.

<< 326 >> Будзинский С. В. Указ. соч. С. 270.

<< 327 >> См. об этом: Фойницкий И. Я. На досуге: сборник юридических статей и исследований с 1870 года. С. 596.

<< 328 >> См. там же. С. 599.

<< 329 >> Таганцев Н. С. Русское уголовное право. С. 86.

<< 330 >> См.: Сырых В. М. История государства и права России. Советский и современный периоды. М., 1999. С. 62.

<< 331 >> Подробнее см.: Кудрявцев М. А. Равноправие в России: опыт конституционного закрепления // Государство и право. 2005. № 12. С. 44–45.

<< 332 >> См.: Сырых В. М. Указ. соч. С. 108.

<< 333 >> См. там же. С. 108.

<< 334 >> См.: Троценко Т. Смертная казнь // Закон и право. 2000. № 10. С. 56.

<< 335 >> См.: Францифоров Ю. Смертная казнь: должно ли наказание быть равным преступлению? // Правозащитник. 2002. № 4. С. 26.

<< 336 >> См.: Чучаев А. И. Уголовный закон. С. 12.

<< 337 >> См.: Жильцов С. В. Уголовная политика Советского государства в сфере применения смертной казни в 30-х годах // Правовая политика и правовая жизнь. 2001. № 3. С. 112.

<< 338 >> См. об этом: Чучаев А. И. Уголовный закон. С. 13–14.

<< 339 >> См.: Сырых В. М. Указ. соч. С. 234.

<< 340 >> См.: Емелин А. С. Уголовная ответственность по законам военного времени в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. // Вопросы истории уголовного права и уголовной политики: сб. науч. трудов / под ред. Ю. П. Титова. М., 1986. С. 150.

<< 341 >> См.: Курицын В. М. История государства и права России. 1929–1940 гг. М., 1998. С. 104–105.

<< 342 >> См. там же. С. 111.

<< 343 >> См., напр.: Батанов А. Н. Указ. соч. С. 55–56; Курицын В. М. Указ. соч. С. 114–115; Упоров И. В. Указ. соч. С. 392.

<< 344 >> См.: Курицын В. М. Указ. соч. С. 111.

<< 345 >> См.: Комментарий к Уголовному кодексу РСФСР / под ред. Ю. Д. Северина. М., 1984. С. 69.

<< 346 >> См.: Комментарий к Уголовному кодексу РСФСР / под ред. Е. З. Анашкиной, И. М. Гальперина, Н. И. Загородникова. М., 1971. С. 88.

<< 347 >> См.: Комментарий к Уголовному кодексу РСФСР / под ред. Ю. Д. Северина. С. 73.

<< 348 >> См.: Комментарий к Уголовному кодексу РСФСР / под ред. Е. З. Анашкиной, И. М. Гальперина, Н. И. Загородникова. С. 70.

<< 349 >> См.: Комментарий к Уголовному кодексу РСФСР / под ред. Ю. Д. Северина. С. 100.

<< 350 >> См.: Комментарий к Уголовному кодексу РСФСР / под ред. Е. З. Анашкиной, И. М. Гальперина, Н. И. Загородникова. С. 117.

<< 351 >> См.: Комментарий к Уголовному кодексу РСФСР / под ред. Е. З. Анашкиной, И. М. Гальперина, Н. И. Загородникова. С. 63.

<< 352 >> См.: Чучаев А. И. Принудительные меры медицинского и воспитательного характера. Ульяновск, 1995. С. 17.

<< 353 >> См.: Алексеев С. С. Общая теория права. Т. 2. М., 1982. С. 155.

<< 354 >> См.: Беляев Н. А. Цели наказания и средства их достижения в исправительно-трудовых учреждениях. Л., 1963. С. 29.

<< 355 >> См.: Карпец И. И. Наказание. Социальные, правовые и криминологические проблемы. М., 1973. С. 81.

<< 356 >> См.: Шаргородский М. Д. Наказание, его цели и эффективность. Л., 1973. С. 16.

<< 357 >> См.: Чучаев А. И. Цели наказания в советском уголовном праве. М., 1989. С. 11.

<< 358 >> Витрук Н. В. Правовой статус личности в СССР. М., 1985. С. 7.

<< 359 >> См.: Гальперин И. М. Наказание: социальные функции, практика применения. М., 1983. С. 46.

<< 360 >> Подробнее см.: Бузынова С. П.Понятие личности преступника // Актуальные проблемы советской криминологии и исправительно-трудового права: сб. науч. трудов / под. ред. В. Е. Эминова. М., 1989. С. 14–23; Чучаев А. И. Личность преступника и вопросы наказания. М., 1990. С. 7—14.

<< 361 >> Гальперин И. М. Указ. соч. С. 96.

<< 362 >> См.: Исаев И. А. Альтернативы репрессии: о некоторых буржуазных уголовноправовых концепциях начала ХХ в. // Вопросы истории уголовного права и уголовной политики: сб. науч. трудов / под ред. Ю. П. Титова. М., 1986. С. 66.

<< 363 >> См. там же. С. 71.

<< 364 >> Там же. С. 71–72.

<< 365 >> Исаев И. А. Указ. соч. С. 67.

<< 366 >> См. там же. С. 67.

<< 367 >> См., например: Бажанов М.И.Назначение наказания по советскому уголовному праву. Киев, 1980. С. 138, 205.

<< 368 >> См.: Карпец И. И. Указ. соч. С. 11.

<< 369 >> Там же. С. 12.

<< 370 >> См.: Карпец И. И. Указ. соч. С. 15, 18–19.

<< 371 >> Там же. С. 12.

<< 372 >> Хомич В. М. Основы уголовного законодательства и совершенствование системы уголовной ответственности // Право и демократия. Межведомственный сборник научных трудов. Выпуск 1. Минск, 1988. С. 108.

<< 373 >> См. там же. С. 108.

<< 374 >> См.: Большой словарь иностранных слов / под ред. А. Ю. Москвина. М., 2006. С. 627, 628.

<< 375 >> См.: Ожегов С. И., Шведова. Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 764.

<< 376 >> Комаров С. А., Ростовщиков И. В. Личность. Права и свободы. Политическая система. СПб., 2002. С. 21.

<< 377 >> См.: Облиенко С. В. Индивидуальный социально-правовой статус личности и механизм его функционирования: общетеоретический аспект: дис… канд. юрид. наук. М., 1997. С. 85.

<< 378 >> См.: Всемирная энциклопедия: Философия / под ред. А. А. Грицанова. С. 1000.

<< 379 >> См., например: Алексеев С. С. Общая теория права. Т. 2. М., 1982. С. 114.

<< 380 >> См.: Сацкевич Т. К. О понятии и сущности прав человека в контексте взаимосвязи права объективного и субъективного // «Черные дыры» в Российском законодательстве. 2007. № 3. С. 90.

<< 381 >> См.: Мамонтов А.Г. Понятие, структура и принципы основ правового статуса личности. Лекция. М., 2001. С. 3.

<< 382 >> См., например: Мамонтов А. Г. Указ. соч. С. 4; Сацкевич Т. К. Указ. соч. С. 90; Хазов Е. Н. Конституционные гарантии прав и свобод человека и гражданина как элемент правового статуса личности в России // «Черные дыры» в Российском законодательстве. 2004. № 2. С. 40 и др.

<< 383 >> См.: Хазов Е. Н. Указ. соч. С. 44–46.

<< 384 >> См., напр.: Сацкевич Т. К. Указ. соч. С. 90; Чепурнов А. А. Правовой статус личности в РФ: конституционные основы гарантирования. Ростов-на-Дону, 2006. С. 28.

<< 385 >> Мюллерсон Р. А. Права человека: идеи, нормы, реальность. М., 1991. С. 9.

<< 386 >> Можно встретить и иное количество групп, выделяемых по данному основанию. К примеру, ряд ученых ограничиваются указанием четырех областей: социально-экономической, культурной, политической и личной (см.: Витрук Н. В. Правовой статус личности в СССР. М., 1985. С. 84; Воеводин Л.Д. Конституционные права и обязанности советских граждан. М., 1997. С. 249–250). Другие дополнительно отмечают экологические и информационные права и обязанности (см.: Теория государства и права: учеб. для вузов / под. ред. В. Д. Перевалова. М., 2004. С. 309–310). Представляется, что такие разбиения прав, свобод и обязанностей менее удачны, поскольку предлагают либо чрезмерно, либо недостаточно детализированную информацию.

<< 387 >> См.: Воеводин Л. Д. Конституционные права и обязанности советских граждан. С. 234.

<< 388 >> См.: Хазов Е. Н. Указ. соч. С. 30–31.

<< 389 >> См., напр.: Бадирян Г. М. Права личности: исторические и теоретические аспекты обоснования и признания // Государство и право. 2006. № 8. С. 59; Мамонтов А. Г. Указ. соч. С. 6.

<< 390 >> См.: Мамонтов А. Г. Указ. соч. С. 6–7.

<< 391 >> См., напр.: Комаров С. А. Советское общенародное государство и личность: политико-правовые аспекты. Красноярск, 1986. С. 67; Он же. Общая теория государства и права: курс лекций. М., 1996. С. 123–124; Он же. Личность в политической системе российского общества: Политико-правовое исследование. Саранск, 1995. С. 16.

<< 392 >> См.: Витрук Н. В. Правовой статус личности в СССР. С. 11.

<< 393 >> См.: Воеводин Л. Д. Юридический статус личности в России. М., 1997. С. 30, 36.

<< 394 >> См., напр.: Теория государства и права: учеб. для вузов / под ред. В. Д. Перевалова. С. 315.

<< 395 >> См.: Облиенко С. В. Указ. соч. С. 46.

<< 396 >> См., напр.: Матузов Н. И., Малько А. В. Теория государства и права. С. 191.

<< 397 >> См.: Чепурнов А. А. Указ. соч. С. 19.

<< 398 >> Малько А. В., Субочев В. В. Правовая политика в сфере реализации законных интересов // Правовая политика и правовая жизнь. 2007. № 2. С. 8.

<< 399 >> Там же. С. 12.

<< 400 >> См.: Ожегов С. И., Шведова. Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 249.

<< 401 >> См.: Алексеев С. С. Общая теория права. Т. 2. С. 115, 157.

<< 402 >> См.: Субочев В. В. Законные интересы как элемент правового статуса // Юридическая мысль. 2003. № 3 (16). С. 28.

<< 403 >> См.: Хазов Е. Н. Указ. соч. С. 47; Юридические гарантии прав личности в Российской Федерации (по материалам круглого стола) // Государство и право. 2000. № 11. С. 97.

<< 404 >> Фомина С. В. Государственные гарантии как элемент правового статуса государственных служащих // Журнал российского права. 2007. № 4. С. 60.

<< 405 >> См.: Юридические гарантии прав личности в Российской Федерации (по материалам круглого стола) // Государство и право. 2000. № 11. С. 97.

<< 406 >> См.: Бадирян Г.М. Указ. соч. С. 58.

<< 407 >> См.: Чепурнов А. А. Указ. соч. С. 26, 30.

<< 408 >> См.: Алексеев С. С. Общая теория права. Т. 2. С. 141.

<< 409 >> См.: Комаров С. А., Ростовщиков И. В. Личность. Права и свободы. Политическая система. С. 19.

<< 410 >> Якимов А. Ю. Статус субъекта права (теоретические вопросы) // Государство и право. 2003. № 4. С. 9, 10.

<< 411 >> См., например: Головистикова А. И., Грудцына Л. Ю. Толковый словарь юридических терминов. М., 2007. С. 425; Юридический словарь / под ред. А. Н. Азрилияна. М., 2007. С. 497.

<< 412 >> См.: Лаврентьев С. В. Основные принципы конституционного статуса личности. Волгоград, 2007. С. 25.

<< 413 >> См., например: Хазов Е. Н. Указ. соч. С. 30–31.

<< 414 >> См.: Чепурнов А. А. Указ. соч. С. 21.

<< 415 >> Головистикова А. И., Грудцына Л. Ю. Толковый словарь юридических терминов. С. 274.

<< 416 >> Лаврентьев С. В. Указ. соч. С. 8.

<< 417 >> См., напр.: Воеводин Л. Д. Юридический статус личности в России. С. 16, 28; Матузов Н. И., Малько А. В. Теория государства и права. С. 186–187; Облиенко С. В. Указ. соч. С. 48.

<< 418 >> См.: Алексеев С. С. Общая теория права. Т. 2. С. 142–143; Якимов А. Ю. Указ. соч. С. 5—10.

<< 419 >> См.: Ожегов С. И., Шведова. Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 555.

<< 420 >> См., напр.: Матузов Н. И., Малько А. В. Теория государства и права. С. 190; Облиенко С. В. Указ. соч. С. 57.

<< 421 >> См., напр.: Витрук Н. В. Основы теории правового положения личности в социалистическом обществе. М., 1979. С. 29–32; Комаров С. А., Ростовщиков И. В. Личность. Права и свободы. Политическая система. С. 11.

<< 422 >> См.: Комаров С. А. Личность в политической системе российского общества. С. 14.

<< 423 >> См. там же. С. 16.

<< 424 >> Подробнее см.: Комаров С. А. Личность в политической системе российского общества. С. 16, 27–28.

<< 425 >> См. там же. С. 19, 21.

<< 426 >> См. там же. С. 27.

<< 427 >> См. об этом: Кручинин А. С. Проблемы реализации конституционно-правового статуса неграждан в законодательстве Российской Федерации (часть 1) // Представительная власть – XXI век: законодательство, комментарии, проблемы. 2005. № 3 (63). С. 9.

<< 428 >> См.: Якимов А. Ю. Указ. соч. С. 5.

<< 429 >> См.: Якимов А. Ю. Указ. соч. С. 8, 9.

<< 430 >> См.: Дмитриевская И. В. О содержании категорий «единичное», «общее», «особенное» // Научные доклады высшей школы. Философские науки. 1975. № 1. С. 140.

<< 431 >> См.: Якимов А. Ю. Указ. соч. С. 10.

<< 432 >> См., напр.: Патюлин В. А. Субъективные права граждан: основные черты, стадии, гарантии реализации // Советское государство и право. 1971. № 6. С. 28; Ровный В.В. О категории «правовой модус» и ее содержании // Государство и право. 1998. № 4. С. 86–88.

<< 433 >> См.: Якимов А. Ю. Указ. соч. С. 8.

<< 434 >> См.: Большой словарь иностранных слов / под ред. А. Ю. Москвина. М., 2006. С. 414–415.

<< 435 >> См.: Ровный В. В. Указ. соч. С. 86.

<< 436 >> См.: Кабаков А. Идеология «искоренения» // Коммерсант. 2006. № 93. С. 4.

<< 437 >> См.: Дворянсков И. В. Жестокое обращение с заключенными // «Черные дыры» в Российском законодательстве. 2004. № 1. С. 68.

<< 438 >> См., напр.: Вороненков Д. И., Рамазанов А. ЖЛичная свобода и наказания, связанные и не связанные с ее лишением, по УК РФ 1996 г. // Юридическая мысль. 2003. № 6 (19). С. 80–81.

<< 439 >> См.: Чучаев А. И., Абдрахманова Е. Р. Указ. соч. С. 31.

<< 440 >> Михайлова И. А. Право на жизнь: актуальные проблемы законодательства, теории и практики // Российский судья. 2005. № 8. С. 39.

<< 441 >> См. там же. С. 39.

<< 442 >> См.: Вдовин В. А. О международно-правовой обязанности РФ по отмене смертной казни // «Черные дыры» в российском законодательстве. 2006. № 2. С. 149, 152.

<< 443 >> См.: Уголовное право России. Части Общая и Особенная: курс лекций / А. И. Рарог, Г. А. Есаков, А. И. Чучаев, В. П. Степалин; под ред. А. И. Рарога. М., 2007. С. 141.

<< 444 >> См., напр.: Гулиев В. Е. Отмена смертной казни – преступное непротивление злу насилием // Юридический мир. 2002. № 1. С. 5—13.

<< 445 >> См., напр.: Бородин С. В. Еще раз о смертной казни за убийство // Государство и право. 2001. № 4. С. 56–63.

<< 446 >> См.: Гулиев В. Е. Указ. соч. С. 13; Епифанов Б. В. Смертная казнь: «за» или «против». Взгляд на современную проблему с позиции социальной справедливости (история и современность) // История государства и права. 2005. № 2. С. 48; Малько А. В. Смертная казнь в России: проблемы правовой политики // Правовая политика и правовая жизнь. 2002. № 1. С. 147, 149; Решетников Ф. М. Смертная казнь в современном мире // Журнал российского права. 1997. № 6. С. 103.

<< 447 >> См., напр.: Антонян Ю. М. Смертная казнь и ее альтернатива // Уголовный процесс. 2007. № 1. С. 97; Никифоров А. С. О смертной казни // Государство и право. 2001. № 4. С. 64–65.

<< 448 >> См., напр.: Кизилов А. Ю. Смертная казнь: апология. Уголовноправово йочерк. М., 2003. С. 7, 45–46 и др.

<< 449 >> См.: Никифоров А. С. Указ. соч. С. 65.

<< 450 >> См.: Рожнов А. А. Смертная казнь – проблема без решения // Актуальные проблемы правоприменительной деятельности: теория и практика: материалы ежегодной научно-практической конференции. Ульяновск, 2005. С. 356, 359.

<< 451 >> См.: Тирраннен В. А. Применение смертной казни в современном мире // Россия и регионы в XXI в.: проблемы и перспективы развития законодательства и правоприменительной практики. Материалы II международной научно-практической конференции. Казань, 2007. С. 244.

<< 452 >> См.: Нагорный Р. С. Смертная казнь: вопросы законодательства // Российский судья. 2005. № 8. С. 45; Францифоров Ю. Смертная казнь: должно ли наказание быть равным преступлению? // Правозащитник. 2002. № 4. С. 23.

<< 453 >> См., напр.: Авдеенкова М. П., Дмитриев Ю. А. Право на физическую свободу // Государство и право. 2005. № 3. С. 14, 17.

<< 454 >> См.: Редин М. П. Об ограничении законодательной регламентации смертной казни // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 224–228.

<< 455 >> См.: Петрухин И. Л. Еще раз о смертной казни // Юридический мир. 2002. № 4. С. 7.

<< 456 >> См.: Буянский С. Г. Смертная казнь: за и против // Юрист. 1999. № 9. С. 27–28.

<< 457 >> См.: Нагорный Р. С. Указ. соч. С. 45.

<< 458 >> Антонян Ю. М. Указ. соч. С. 100.

<< 459 >> См.: Батанов А. Н. Указ. соч. С. 164–166.

<< 460 >> См.: Материалы круглого стола «Положение в местах лишения свободы признано критическим» // Российская юстиция. 1999. № 2. С. 51; Ширяев В. Ф. Наказание в системе мер уголовно-правового воздействия. С. 103–104.

<< 461 >> См.: Маланкин А. Н. Контроль Европейского суда по правам человека за соблюдением Конвенции о защите прав человека и основных свобод в учреждениях и органах уголовно-исполнительной системы // «Черные дыры» в российском законодательстве. 2007. № 5. С. 223–224.

<< 462 >> Можно встретить также разграничение физического, интеллектуального и нравственного достоинства, что представляется менее удачным (см.: Авдеенкова М. П., Дмитриев Ю. А. Право на физическую свободу // Государство и право. 2005. № 3. С. 18).

<< 463 >> См.: Сыч. К. А. Указ. соч. С. 306.

<< 464 >> Шаргородский М.Д.Указ. соч. С. 53.

<< 465 >> См.: Сыч К. А. Указ. соч. С. 265–266.

<< 466 >> Голубов И. И. Нарушает ли общая конфискация имущества права человека и гражданина? // Следователь. 1998. № 7. С. 25.

<< 467 >> См.: Кузнецова Н. Мнение ученых о реформе УК (или qui prodest?) // Уголовное право. 2004. № 1. С. 26; Скобликов П. Конфискация имущества как наказание: доводы за и против // Уголовное право. 2004. № 2. С. 61.

<< 468 >> См.: Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. С. 354.

<< 469 >> См., напр.: Матузов Н. И., Малько А. В. Теория государства и права. С. 516–518; Теория государства и права: учеб. / под ред. В. Д. Перевалова. С. 157–158; Хропанюк В. Н. Теория государства и права. С. 341–342.

<< 470 >> См.: Алексеев С. С. Проблемы теории права. Т. 1. Свердловск, 1972. С. 153; Он же. Общая теория права. Т. 2. С. 24.

<< 471 >> Малько А. В. Правовые средства: вопросы теории и практики // Журнал российского права. 1998. № 8. С. 69.

<< 472 >> См. там же. С. 70.

<< 473 >> См.: Ленчик В. А. Механизм действия права // Следователь. 2001. № 5. С. 59–62.

<< 474 >> См. там же. С. 59.

<< 475 >> См. там же. С. 60.

<< 476 >> См.: Шундиков К. В. Правовые механизмы: основы теории // Государство и право. 2006. № 12. С. 18, 21.

<< 477 >> Там же. С. 15.

<< 478 >> Ткаченко Ю. Г. Методологические вопросы теории правоотношений. М., 1980. С. 118.

<< 479 >> Там же. С. 124–125.

<< 480 >> См., напр.: Прохоров В. С., Кропачев Н. М., Тарбагаев А. Н. Указ. соч.

<< 481 >> См.: Дуюнов В. К. Механизм уголовно-правового воздействия.

<< 482 >> См.: Уголовное право: учебник/ под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. С. 69.

<< 483 >> См., напр.: Чучаев А. И., Абдрахманова Е. Р. Указ. соч.

<< 484 >> См.: Ломако В. А. Применение условного осуждения. Харьков, 1976. С. 7, 15.

<< 485 >> См.: Кирюшкин М. В. Структурные предпосылки развития уголовноправовой науки // Уголовное право: стратегия развития в ХХI веке. Материалы 5й Международной научнопрактической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 23–24.

<< 486 >> Фефелов П. А. Указ. соч. С. 65.

<< 487 >> См., напр.: Дуюнов В. К.Механизм уголовно-правового воздействия. С. 38; Кондалов А. Н. Указ. соч. С. 14; Уголовное право: учебник / под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. С. 69.

<< 488 >> См.: Смышляев В. В. Уголовно-правовой механизм реализации лишения свободы / под. ред. А. И. Чучаева. Ульяновск, 2000. С. 9—13.

<< 489 >> Коган В. М. Социальный механизм уголовно-правового воздействия. М., 1983. С. 9.

<< 490 >> См.: Коган В. М. Указ. соч. С. 115, 117.

<< 491 >> См. там же. С. 129, 146, 151 и др.

<< 492 >> Там же. С. 64.

<< 493 >> См.: Фефелов П. А. Указ. соч. С. 66.

<< 494 >> Васильченко А. А. Система уголовно-правового регулирования общественных отношений // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 77–78.

<< 495 >> См. там же. С. 80–81.

<< 496 >> См.: Фефелов П. А. Указ. соч. С. 54.

<< 497 >> См.: Прохоров В. С., Кропачев Н. М., Тарбагаев А. Н. Указ. соч. С. 96.

<< 498 >> См.: Кондалов А. Н. Указ. соч. С. 15.

<< 499 >> См.: Дуюнов В. К. Механизм уголовно-правового воздействия. С. 38.

<< 500 >> См. там же. С. 38.

<< 501 >> Подробнее см. там же. С. 54, 56–73.

<< 502 >> См., напр.: Фефелов П. А. Указ. соч. С. 229.

<< 503 >> См.: Фефелов П. А. Указ. соч. С. 67.

<< 504 >> См.: Васильченко А. А. Указ. соч. С. 80–81.

<< 505 >> См.: Кондалов А. Н. Указ. соч. С. 16–17.

<< 506 >> Смышляев В. В. Указ. соч. С. 19–20.

<< 507 >> См. там же. С. 7, 8.

<< 508 >> См.: Васильченко А. А. Указ. соч. С. 87.

<< 509 >> См.: Сорокин В. Д. Указ. соч. С. 115, 117, 120.

<< 510 >> См., напр.: Яцеленко Б. В. Сущность уголовного права. Лекция. М., 1995. С. 34–35.

<< 511 >> См.: Беломестных Л. Л. Ограничение прав человека. М., 2003. С. 9.

<< 512 >> См.: Чучаев А. И., Абдрахманова Е. Р. Указ. соч. С. 43.

<< 513 >> См. об этом: Сундуров Ф. Р. Указ. соч. С. 56.

<< 514 >> См.: Чучаев А. И., Абдрахманова Е. Р. Указ. соч. С. 41–42.

<< 515 >> См. об этом: Чучаев А. И., Абдрахманова Е. Р. Указ. соч. С. 41–42.

<< 516 >> См.: Верин В. П., Толкаченко А. А. Вопросы условно-досрочного освобождения от наказания в судебной практике // Уголовный процесс. 2009. № 4. С. 10.

<< 517 >> См. там же. С. 12.

<< 518 >> См. подробнее: Ашин А. А., Лошенкова Е. В. Указ. соч. С. 107–113.

<< 519 >> См.: Лошенкова Е. В. Функции замены наказания на наказание более строгого вида // Уголовное право: стратегия развития в ХХI веке. Материалы 4-й Международной научнопрактической конференции 25–26 января 2007 г. М., 2007. С. 249.

<< 520 >> См.: Крысин Л. П. Толковый словарь иноязычных слов. М., 1998. С. 667; Современный словарь иностранных слов. М., 1999. С. 581.

<< 521 >> См.: Левченко И. П., Облиенко С. В. Индивидуальный социально-правовой статус личности. М., 2005. С. 57.

<< 522 >> Лустова О. С. К вопросу о структуре поощрительной нормы права // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 57.

<< 523 >> Философия уголовного права / под ред. Ю. В. Голика. С. 29.

<< 524 >> Пятакова Е. В., Сановский Е. В. Институт условно-досрочного освобождения от отбывания наказания: вопросы применения // Уголовный процесс. 2008. № 12. С. 51.

<< 525 >> См.: Левченко И. П., Облиенко С. В. Указ. соч. С. 58.

<< 526 >> См.: Гребеньков А. А. Указ. соч. С. 253, 255.

<< 527 >> См. там же. С. 254–255.

<< 528 >> См., напр.: Абдуллин Э. М. Индивидуализация наказания в процессе его исполнения // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке: материалы 3-й Международной научно-практической конференции. М., 2006. С. 132.

<< 529 >> См.: Шнитенков А. В. Условное осуждение: отмена или продление испытательного срока // Уголовный процесс. 2009. № 1. С. 44.

<< 530 >> См.: Шнитенков А. В. Указ. соч. С. 43.

<< 531 >> См.: Шнитенков А. В. Указ. соч. С. 45.

<< 532 >> См.: Верин В. П., Толкаченко А. А. Указ. соч. С. 14.

<< 533 >> См. там же. С. 15.

<< 534 >> См.: Пятакова Е. В., Сановский Е. В. Указ. соч. С. 51.

<< 535 >> См.: Верин В. П., Толкаченко А. А. Указ. соч. С. 10, 11.

<< 536 >> См. об этом там же. С. 13.

<< 537 >> См.: Михайлов К. Указ. соч. С. 28.

<< 538 >> См.: Лошенкова Е. В. Указ. соч. С. 246.

<< 539 >> См.: Есаков Г. А., Рарог А. И., Чучаев А. И. Указ. соч. С. 140.

<< 540 >> См.: Есаков Г. А., Рарог А. И., Чучаев А. И. Указ. соч. С. 142.

<< 541 >> См. там же. С. 142.

<< 542 >> Пятакова Е. В., Сановский Е. В. Указ. соч. С. 56.

<< 543 >> См.: Абдуллин Э. М. Указ. соч. С. 132.

<< 544 >> См.: Степкина М. В. Гносеологический статус классификации как формы познания: дис… канд. филос. наук. Самара, 2006. С. 17–20.

<< 545 >> См., напр.: Субботин А. Л. Классификация. М., 2001. С. 18–19.

<< 546 >> См.: Степкина М. В. Указ. соч. С. 44.

<< 547 >> См.: Лиховая С. Я. Теоретические проблемы систематизации и классификации в уголовном праве // Системность в уголовном праве. Материалы II Российского конгресса уголовного права. М., 2007. С. 235.

<< 548 >> См., напр.: Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. В. С. Степина, А. А. Гусейнова, Г. Ю. Семигина и др. Т. 2. С. 255; Субботин А. Л. Указ. соч. С. 9; Ойнус М. Э. Логический прием сравнения как элемент различных мыслительных операций и познавательных процедур // Вестник Ленинградского унта. Экономика. Философия. Право. Вып. 1. 1984. № 5. С. 52.

<< 549 >> См., например: Ойнус М. Э. Указ. соч. С. 52.

<< 550 >> См.: Воронин Ю. А. Теория классифицирования и ее приложения. Новосибирск, 1985. С. 37.

<< 551 >> См.: Ойнус М. Э. Указ. работа. С. 53.

<< 552 >> См.: Розова С. С. Классификационная проблема в современной науке. Новосибирск. 1986. С. 13–14.

<< 553 >> См.: Степкина М. В. Указ. соч. С. 52.

<< 554 >> Розова С. С. Классификационная проблема в современной науке. С. 18.

<< 555 >>Подробнее см.: Бочаров В. А., Маркин В. И. Основы логики. М., 2005. С. 235.

<< 556 >> См.: Розова С. С. Классификационная проблема в современной науке. С. 20.

<< 557 >> См.: Дмитриевская И. В. О содержании категорий «единичное», «общее», «особенное» // Научные доклады высшей школы. Философские науки. 1975. № 1. С. 139.

<< 558 >> См. об этом: Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. В. С. Степина, А. А. Гусейнова, Г. Ю. Семигина и др. Т. 3. С. 256.

<< 559 >> См., напр.: Розова С. С. Философское осмысление классификационной проблемы // Вопросы философии. 1980. № 8. С. 163; Она же. Классификационная проблема в современной науке. С. 18, 44; Субботин А. Л. Указ. соч. С. 10, 78.

<< 560 >> См.: Ойнус М. Э. Указ. работа. С. 53.

<< 561 >> Трошин Д. М. Философия и современная наука (методологические проблемы). М., 1985. С. 69–70.

<< 562 >> См. об этом: Новая философская энциклопедия: в 4 т. / под ред. В. С. Степина, А. А. Гусейнова, Г. Ю. Семигина и др. Т. 3. М., 2001. С. 256.

<< 563 >> Подробнее см.: Жог В. И., Леонов В. П. Методологический анализ оснований классификации наук // Философские науки. 1991. № 2. С. 86–93.

<< 564 >> См. там же. С. 86–93.

<< 565 >> См.: Субботин А. Л. Указ. соч. С. 34.

<< 566 >> Подробнее см. там же. С. 24–27.

<< 567 >> Субботин А. Л. Указ. соч. С. 27.

<< 568 >> См.: Дмитриевская И. В. Указ. соч. С. 140.

<< 569 >> См.: Субботин А. Л. Указ. соч. С. 51.

<< 570 >> Воронин Ю. А. Указ. соч. С. 45.

<< 571 >> См.: Розова С. С. Классификационная проблема в современной науке. С. 51.

<< 572 >> См.: Воронин Ю. А. Указ. соч. С. 33–34.

<< 573 >> См.: Степкина М. В. Указ. соч. С. 73.

<< 574 >> Степкина М. В. Указ. соч. С. 69–70.

<< 575 >> См., напр.: Келина С. Г. Указ. соч. С. 284; Пунигов А. С. Иные меры уголовно-правового характера. С. 66.

<< 576 >> Курганов С. И.Указ. соч. С. 59.

<< 577 >> См.: Ровный В. В. Указ. соч. С. 87.

<< 578 >> См.: Кленова Т. В. Проблема конкретизации уголовно-правовых дефиниций // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 60–61.

<< 579 >> Облиенко С. В. Указ. соч. С. 57.

<< 580 >> См.: Комкова Г. Н. Равенство и неравенство: теоретическая и конституционно-правовая основы соотношения // Правовая политика и правовая жизнь. 2005. № 3. С. 55; Облиенко С. В. Указ. соч. С. 59.

<< 581 >> См.: Витрук Н. В. Правовой статус личности в СССР. С. 100.

<< 582 >> Подробнее см.: Облиенко С. В. Указ. соч. С. 59–60.

<< 583 >> См.: Борисова Н. Е. Конституционноправовой статус ребенка – основа формирования ювенального права // Закон и право. 2003. № 6. С. 11.

<< 584 >> Сказанное в полной мере имеет отношение и к лицам, не способным осознавать характер своих действий и руководить ими в силу психического расстройства.

<< 585 >> См.: Фомина С. В. Указ. соч. С. 56.

<< 586 >> Ююкина М. В. Гуманизм как принцип уголовной политики // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 35–36.

<< 587 >> Ююкина М. В. Указ. соч. С. 33–34.

<< 588 >> См. об этом: Ашин А. А. Правовое регулирование применения условного осуждения в отношении несовершеннолетних // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 232.

<< 589 >> Необходимо отметить, что отсутствие в ч. 3 ст. 81 УК РФ указания на освобождение от отбывания наказания в виде ограничения по военной службе в случае заболевания осужденного, делающего его негодным к военной службе, справедливо оценивается учеными как «очевидный пробел в законе», требующий своего устранения на уровне уголовных, а не уголовно-исполнительных (ст. 174 УИК РФ) норм права (см.: Рарог А. И. Некоторые направления совершенствования уголовного законодательства // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке: Материалы 5-й Международной научно-практической конференции. М., 2008. С. 5; Есаков Г. А., Рарог А. И., Чучаев А. И. Указ. соч. С. 141–142).

<< 590 >> См.: Степашин В. М. Амнистия // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 236, 237.

<< 591 >> См.: Рарог А. И. Принцип системности права и развитие уголовного законодательства // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 3-й Международной научно-практической конференции 26–27 января 2006 г. М., 2006. С. 6.

<< 592 >> См.: Ровный В. В. Указ. соч. С. 87.

<< 593 >> Мамонтов А. Г. Указ. соч. С. 5.

<< 594 >> См.: Непомнящая Т. В. Учет судами общих начал назначения наказания // Уголовное право. 2001. № 3. С. 31.

<< 595 >> См.: Непомнящая Т. Указ. соч. С. 31.

<< 596 >> Рарог А. И., Грачева Ю. В. Законодательная техника как средство ограничения судейского усмотрения // Государство и право. 2002. № 11. С. 95.

<< 597 >> Более того, на данном этапе реализации ответственности это может скорее помешать достижению законодательно определенных целей, чем способствовать их достижению. С одной стороны, у судьи, рассматривающего дело, может сложиться предвзятое отношение к подсудимому; с другой – иные участники уголовного судопроизводства, знакомящиеся с приговором, не без оснований сочтут, что все отмеченное судом легло в основу принятого решения. Представляется, что следование данной точке зрения практически приведет к нарушению конституционных прав личности (ст. 49, 50 Конституции РФ) и несоблюдению основных принципов правосудия (ст. 7, 11, 14, 17 УПК РФ и др.). Информация подобного рода может приниматься в расчет лишь в процессе осуществления уголовно-исполнительной практики для построения психологического портрета осужденного, налаживания с ним психологического контакта и общения.

<< 598 >> См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Ю. В. Грачева, Л. Д. Ермакова [и др.]; под ред. А. И. Рарога. 5-е изд., перераб. и доп. М., 2008. С. 152.

<< 599 >> См.: Номоконов В. А. Современная российская уголовная политика: желаемое и действительное // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 4-й Международной научно-практической конференции 25–26 января 2007 г. М., 2007. С. 24.

<< 600 >> См.: Кленова Т. В. Условное осуждение как средство разрешения задач уголовной политики в России. С. 99.

<< 601 >> Коган В. М. Указ. соч. С. 108–109.

<< 602 >> Там же. С. 109.

<< 603 >> См., напр.: Дерендяев В. Н. Система и виды наказаний по уголовному праву Российской Федерации. Курск, 2001. С. 55; Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. М., 2008. С. 370; Уголовное право: учебник / под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. С. 211–212.

<< 604 >> См.: Уголовное право Российской Федерации: Общая часть: учеб. / под ред. Л. В. Инногамовой-Хегай. С. 233.

<< 605 >> См.: Уголовное право: учебник / под ред. Н. И. Ветрова, Ю. И. Ляпунова. С. 212.

<< 606 >> См.: Уголовное право России. Общая часть: учеб. / под ред. А. Н. Игнатова, Ю. А. Красикова. М., 2008. С. 370–371.

<< 607 >> См.: Дерендяев В. Н. Указ. соч. С. 53.

<< 608 >> См.: Дуюнов В. К. Проблемы уголовного наказания в теории, законодательстве и судебной практике. Курск, 2000. С. 134–333.

<< 609 >> См.: Курченко В. Н. Применение принудительных мер воспитательного воздействия // Уголовный процесс. 2009. № 2. С. 29.

<< 610 >> См.: Лопашенко Н. А. Указ. соч. С. 309, 317.

<< 611 >> См.: Зубкова В. И. Указ. соч. С. 192.

<< 612 >> См., напр.: Уголовно-правовая политика Российской Федерации и ее социальные последствия // Уголовный процесс. 2008. № 12. С. 57; Ююкина М. В. Противоречия принципу гуманизма при назначении наказания // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 4-й Международной научно-практической конференции 25–26 января 2007 г. М., 2007. С. 228–232.

<< 613 >> См.: Лень В. В., Книга М. М. К вопросу об оптимизации видов принудительных мер медицинского характера // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 251, 252.

<< 614 >> См. об этом: Батанов А. Н. Указ. соч. С. 148–153.

<< 615 >> См.: Курченко В. Н. Указ. соч. С. 29–31.

<< 616 >> Степашин В. М., Фролов А. С. Толкование Пленумом Верховного Суда РФ законодательства о назначении наказания // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке. Материалы 5-й Международной научно-практической конференции 24–25 января 2008 г. М., 2008. С. 221.

<< 617 >> См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Ю. В. Грачева, Л. Д. Ермакова [и др.]; под ред. А. И. Рарога. С. 24.

<< 618 >> См. об этом: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Ю. В. Грачева, Л. Д. Ермакова [и др.]; под ред. А. И. Рарога. С. 24.

<< 619 >> См.: Наумов А. В. Практика применения Уголовного кодекса Российской Федерации: коммент. судеб. практики и доктрин. толкование. М., 2005. С. 45.

<< 620 >> См.: Крысин Л. П. Толковый словарь иноязычных слов. С. 769; Современный словарь иностранных слов. С. 668.

<< 621 >> См. об этом: Уголовное право России. Общая часть / под ред. А. И. Рарога. М., 2007. С. 86.

<< 622 >> См.: Наумов А. В. Указ. соч. С. 139.

<< 623 >> См.: Батанов А. Н. Указ. соч. С. 134, 138, 143.

<< 624 >> См.: Коробеев А. И. Некоторые тенденции развития уголовного законодательства России в сфере пенализации // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке: материалы 4-й Международной научно-практической конференции. М., 2008. С. 40; Коробеев А. И., Кулешов Ю. Будет ли восстановлена ст. 312 УК РФ после восстановления института конфискации имущества? // Уголовное право. 2007. № 2. С. 55; Матвеева А. А. Указ. соч. С. 270.

<< 625 >> См.: Сундуров Ф. Р. Указ. соч. С. 223.

<< 626 >> См.: Селивановская Ю. И.Виды наказаний, назначаемые за преступления в сфере финансовой деятельности // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке: материалы 3-й Международной научно-практической конференции. М., 2006. С. 127.

<< 627 >> Ученые-юристы неоднократно обращали внимание на «неадекватность» отражения санкциями отечественных уголовно-правовых норм характера и степени общественной опасности деяния (см.: Коробеев А. И. Советская уголовно-правовая политика: Проблемы криминализации и пенализации. Владивосток, 1987. С. 144; Лопашенко Н. А. Указ. соч. С. 310. 314).

<< 628 >> Селивановская Ю. И. Указ. соч. С. 127.

<< 629 >> См. там же. С. 128.

<< 630 >> См.: Верин В. П., Толкаченко А. А. Указ соч. С. 13.

<< 631 >> Лопашенко Н. А. Указ. соч. С. 319.

Table of Contents

А. И. Чучаев, А. П. Фирсова Уголовно-правовое воздействие: понятие, объект, механизм, классификация Монография

ВВЕДЕНИЕ

Глава I ПОНЯТИЕ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 1. СУЩНОСТЬ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 2. СОДЕРЖАНИЕ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 3. ВРЕМЕННЫЕ РАМКИ РЕАЛИЗАЦИИ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Глава II ОБЪЕКТ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ: ПОНЯТИЕ, ИСТОРИЧЕСКИЕ КОРНИ

§ 1. ТЕОРИИ ОБЪЕКТА УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 2. ОБЪЕКТ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ В ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПЕРИОД

§ 3. ОБЪЕКТ ВОЗДЕЙСТВИЯ В СОВЕТСКОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

Глава III ПРАВОВОЙ СТАТУС ЛИЧНОСТИ КАК ОБЪЕКТ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 1. СУЩНОСТЬ И СОДЕРЖАНИЕ ПРАВОВОГО СТАТУСА ЛИЧНОСТИ

§ 2. ПРЕДЕЛЫ ОГРАНИЧЕНИЯ ПРАВОВОГО СТАТУСА ЛИЧНОСТИ

Глава IV МЕХАНИЗМ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 1. ПОНЯТИЕ МЕХАНИЗМА УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 2. ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ В ПРОЦЕССЕ ЕГО РЕАЛИЗАЦИИ

Глава V КЛАССИФИКАЦИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 1. ПРОБЛЕМЫ КЛАССИФИКАЦИИ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

§ 2. КЛАССИФИКАЦИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ ПО ОБЪЕКТУ

§ 3. КЛАССИФИКАЦИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ ПО ХАРАКТЕРУ ПРЕДМЕТА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания