Annotation

В монографии рассматриваются проблемы становления и развития консервативной и либеральной политико-правовых идеологий в России, их концептуальной сущности, содержания и форм выражения. Имеет место сравнительно-правовой анализ политической и юридической составляющей этих ведущих доктрин второй половины XIX – начала ХХ в. Кроме того, предпринята попытка объяснения закономерного исторического фиаско этих двух политических партий, считавшихся демиургами политического процесса дореволюционной России. По вполне очевидным причинам дискуссии между консерваторами и либералами сфокусированы на институте государства, ибо любая политическая борьба имеет одну цель – завоевать государство и посредством законов навязывать свою политическую волю. Современная Россия находится в состоянии политической, а если смотреть шире – исторической неопределенности. Взаимное отчуждение общества и государства достигло опасных пределов. Представляется, что уверенности, а вместе с ней относительной социальной гармонии в обществе наша страна достигнет лишь в том случае, если будет найдена отвечающая исключительно нашим российским реалиям пропорция консервативных, либеральных и социалистических начал, как, собственно, это имеет место в других странах. В силу этого обстоятельства автор по тексту нередко обращается к современности. Книга окажется полезной тем, кто интересуется проблемами истории и теории государства и права, политической теории, истории политических и правовых учений, философии права.

- Государство и право в контексте консервативной и либеральной идеологии: опыт ретроспективного анализа

- Информация о книге

- Введение

- Глава I

- § 1. Возникновение и развитие консервативных и либеральных идей

- § 2. Концептуальная сущность консерватизма и либерализма

- § 3. Эволюция консервативных и либеральных воззрений в России

- Глава II

- § 1. Понятие, сущность и признаки государства

- § 2. Теория правового государства

- § 3. Идея этатизма и ее теоретическое обоснование

- § 4. Функции и границы государственной власти

- Глава III

- § 1. Общая характеристика правопонимания в дореволюционной России

- § 2. Идеи естественного права и социологическая школа

- § 3. Юридический позитивизм и нормативная теория

- § 4. Учения о правах личности и роль государства и права в их обеспечении

- Глава IV

- § 1. Развитие теоретических представлений

- § 2. Полицейское государство: теория и практика

- § 3. Эволюция, правовые основы и функции полиции

- Заключение

- Список использованной литературы

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

- 258

- 259

- 260

- 261

- 262

- 263

- 264

- 265

- 266

- 267

- 268

- 269

- 270

- 271

- 272

- 273

- 274

- 275

- 276

- 277

- 278

- 279

- 280

- 281

- 282

- 283

- 284

- 285

- 286

- 287

- 288

- 289

- 290

- 291

- 292

- 293

- 294

- 295

- 296

- 297

- 298

- 299

- 300

- 301

- 302

- 303

- 304

- 305

- 306

- 307

- 308

- 309

- 310

- 311

- 312

- 313

- 314

- 315

- 316

- 317

- 318

- 319

- 320

- 321

- 322

- 323

- 324

- 325

- 326

- 327

- 328

- 329

- 330

- 331

- 332

- 333

- 334

- 335

- 336

- 337

- 338

- 339

- 341

- 342

- 343

- 344

- 345

- 346

- 347

- 348

- 349

- 350

- 351

- 352

- 353

- 354

- 355

- 356

- 357

- 358

- 359

- 360

- 361

- 362

- 363

- 364

- 365

- 366

- 367

- 368

- 369

- 370

- 371

- 372

- 373

- 374

- 375

- 376

- 377

- 378

- 379

- 380

- 381

- 382

- 383

- 384

- 385

- 386

- 387

- 388

- 389

- 390

- 391

- 392

- 393

- 394

- 395

- 396

- 397

- 398

- 399

- 400

- 401

- 402

- 403

- 404

- 405

- 406

- 407

- 408

- 409

- 410

- 411

- 412

- 413

- 414

- 415

- 416

- 417

- 418

- 419

- 420

- 421

- 422

- 423

- 424

- 425

- 426

- 427

- 428

- 429

- 430

- 431

- 432

- 433

- 434

- 435

- 436

- 437

- 438

- 439

- 440

- 441

- 442

- 443

- 444

- 445

- 446

- 447

- 448

- 449

- 450

- 451

- 452

- 453

- 454

- 455

- 456

- 457

- 458

- 459

- 460

- 461

- 462

- 463

- 464

- 465

- 466

- 467

- 468

- 469

- 470

- 471

- 472

- 473

- 474

- 475

- 476

- 477

- 478

- 479

- 480

- 481

- 482

- 483

- 484

- 485

- 486

- 487

- 488

- 489

- 490

- 491

- 492

- 493

- 494

- 495

- 496

- 497

- 498

- 499

- 500

- 501

- 502

- 503

- 504

- 505

- 506

- 507

- 508

- 509

- 510

- 511

- 512

- 513

- 514

- 515

- 516

- 517

- 518

- 519

- 520

- 521

- 522

- 523

- 524

- 525

- 526

- 527

- 528

- 529

- 530

- 531

- 532

- 533

- 534

- 535

- 536

- 537

- 538

- 539

- 540

- 541

- 542

- 543

- 544

- 545

- 546

- 547

- 548

- 549

- 550

- 551

- 552

- 553

- 554

- 555

- 556

- 557

- 558

- 559

- 560

- 561

- 562

- 563

- 564

- 565

- 566

- 567

- 568

- 569

- 570

- 571

- 572

- 573

- 574

- 575

- 576

- 577

- 578

- 579

- 580

- 581

- 582

- 583

- 584

- 585

- 586

- 587

- 588

- 589

- 590

- 591

- 592

- 593

- 594

- 595

- 596

- 597

- 598

- 599

- 600

- 601

- 602

- 603

- 604

- 605

- 606

- 607

- 608

- 609

- 610

- 611

- 612

- 613

- 614

- 615

- 616

- 617

- 618

- 619

- 620

- 621

- 622

- 623

- 624

- 625

Государство и право в контексте консервативной и либеральной идеологии: опыт ретроспективного анализа

Аркадий Владимирович Корнев

Монография

[битая ссылка] ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340(075.8)

ББК 67.0я73

К67

Автор:

Корнев А. В., д-р юрид. наук, проф.

Рецензенты:

В. В. Лазарев, доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации;

В. В. Барис, доктор политических наук, профессор.

В монографии рассматриваются проблемы становления и развития консервативной и либеральной политико-правовых идеологий в России, их концептуальной сущности, содержания и форм выражения. Имеет место сравнительно-правовой анализ политической и юридической составляющей этих ведущих доктрин второй половины XIX – начала ХХ в. Кроме того, предпринята попытка объяснения закономерного исторического фиаско этих двух политических партий, считавшихся демиургами политического процесса дореволюционной России. По вполне очевидным причинам дискуссии между консерваторами и либералами сфокусированы на институте государства, ибо любая политическая борьба имеет одну цель – завоевать государство и посредством законов навязывать свою политическую волю. Современная Россия находится в состоянии политической, а если смотреть шире – исторической неопределенности. Взаимное отчуждение общества и государства достигло опасных пределов. Представляется, что уверенности, а вместе с ней относительной социальной гармонии в обществе наша страна достигнет лишь в том случае, если будет найдена отвечающая исключительно нашим российским реалиям пропорция консервативных, либеральных и социалистических начал, как, собственно, это имеет место в других странах. В силу этого обстоятельства автор по тексту нередко обращается к современности.

Книга окажется полезной тем, кто интересуется проблемами истории и теории государства и права, политической теории, истории политических и правовых учений, философии права.

УДК 340(075.8)

ББК 67.0я73

© А. В. Корнев, 2013

© ООО «Проспект», 2013

Введение

Изучение любых аспектов отечественной истории всегда было и будет интересным не только с чисто познавательных позиций. Настоящее любой страны своими корнями уходит в прошлое и связано с ним тысячами невидимых нитей. Всякое движение, в том числе и в области государственно-правового строительства, есть путь от прошлого к будущему через современность.

Российская государственность, законодательство, политическая, экономическая, правовая системы за последние 20 лет претерпели значительные, даже радикальные изменения. К сожалению, отдельные из них оказывались настолько губительными, что уместно говорить скорее о потерях, чем о полезных приобретениях. Сегодня понятной является истина, высказанная более 100 лет назад публицистом консервативного направления М. Н. Катковым: «Слово реформа понимают в смысле улучшения существующего порядка. Тем не менее, произвести реформу и действительно улучшить положение дел совсем не одно и то же».[1]

Почему последствия радикальных преобразований столь разрушительны? Отчасти это объясняется тем, что российское общество не потрудилось оценить возможные плюсы и минусы определенных идеологических схем, лежащих в основе государственных преобразований. «Идеи правят миром» – постулат настолько убедительный, насколько и спорный. Тем не менее идея, мысль материализуются в поступок, действие, определенную программу. Хочется это кому-либо признавать или нет, но итоги отдельно взятых реформ дают серьезные основания сомневаться в том, что либеральной парадигме нет альтернативы, будь то сфера экономики, права или политики.

Частная собственность, парламентаризм, демократия, права абстрактного человека приобретают настолько фетишизированный характер, что за всем этим потерялась конкретная личность. Выдающемуся поэту А. Вознесенскому принадлежит очень глубокая фраза: «Все прогрессы реакционны, если разрушается человек». Сегодня десятки миллионов людей могут считать себя потерпевшими от «либеральных» преобразований.

Собственно говоря, в либерализме нет ничего плохого, но только при определенных обстоятельствах и факторах. Вопрос заключается в том, насколько он необходим в стране с традиционно консервативным мышлением и ментальностью. Либеральная риторика изобилует лишь на официальном уровне, но в быту слова «либерал» и «демократ» употребляются скорее как ругательства. Иногда это явление объясняют тем, что демократию и либерализм скомпрометировали люди, которым они были нужны для обретения собственности и власти. Но это только лишний раз доказывает, что у нас нет широкой социальной основы для реализации либеральной парадигмы.

Нельзя ничего монополизировать, либерализм в том числе. Большая часть человечества представляет собой традиционалистские сообщества. Россия – евразийская держава, в силу чего она не может придерживаться только либерализма или только консерватизма. Древние недаром так высоко ценили чувство меры, а также дихотомию, т. е. двойственность. Изрядная доля консерватизма совсем не помешает нынешней России, в том числе и в государственно-правовой сфере. Между тем нет уверенности в том, что люди, выбравшие развитие России в сторону либерализма, имели полное представление о его позитивных или негативных сторонах в сопоставлении с противоположным ему консервативным направлением.

Очевидные истины не так просты, как кажутся на первый взгляд. В обстановке увлечения всем зарубежным мы как-то забываем, что правовые, экономические, политические модели, сложившиеся в рамках другой политической культуры, с одной стороны, могут оказаться просто несостоятельными на российской почве. С другой стороны, нельзя бесконечно эксплуатировать нашу «самобытность», замыкаться только на своем собственном опыте. Можно выбрать нечто среднее, и это не следует расценивать как эклектику. Одно не подлежит сомнению – мы слишком плохо знаем свою историю и тех российских мыслителей, которые ее не только творили, но, что еще важнее, оценивали. Пусть их мнения порой были субъективны, ошибочны, но они смотрели на Россию изнутри, а не со стороны. У нас сложилась какая-то ненормальная практика разрешать наши проблемы по зарубежным рецептам и инструкциям. Но неужели профессор какого-нибудь заштатного иностранного университета знает Россию лучше, чем знали ее Н. М. Карамзин, Б. Н. Чичерин или П. Б. Струве? Чего стоит фраза последнего: «Российские консерваторы преимущественно строили русское государство, а российские революционисты (либералы) его только разрушали»?! А ведь Струве считается одним из столпов российского либерализма. Уже одна эта идея актуализирует тему российского консерватизма и либерализма. Мысль П. Б. Струве к нашей современности применима еще в большей степени, чем к событиям рубежа XIX–XX вв. Российский консерватизм выступал не просто против либерализма как определенного мировоззрения, а против его крайних, радикальных форм.

Консерватор противится переменам не потому, что они новы, а в силу того, что могут нести разрушение некоторых устоев, которые являются основой общества и его институтов. Одним словом, консерватизм во все времена выступал некоторым сдерживающим началом, если угодно – противовесом скоропалительным, необдуманным шагам.

В основе государственно-правовых преобразований лежат какие-то идеи, ценности. В идеале их надо исследовать до начала реформ, а не после, когда необходима работа над ошибками. Любое рациональное реформирование предполагает сравнение теоретических моделей в целях изучения их отрицательных и положительных моментов. Современные реалии уже позволяют оценивать все плюсы и минусы реализации той или иной идеологической концепции и сделать определенные выводы.

Консерватизм, либерализм и социализм за последние 200 лет были самыми заметными политическими теориями. В дооктябрьский период российской истории консерваторы боролись с либералами, и наоборот, до тех пор, пока не были сметены с исторической арены большевиками, которые стали проводить в жизнь социалистические идеи и за короткий исторический период сумели построить современное индустриальное общество. Под лозунгом борьбы с привилегиями партийных и советских работников, а также сырьевой направленностью экономики к власти пришли либералы, отбросившие страну далеко назад. На этом фоне консерватизм сегодня опять приобрел респектабельность. Одно время даже «партия власти» примеряла на себя консервативные одежды, а известный кинорежиссер и актер Н. С. Михалков опубликовал «Манифест просвещенного консерватизма». Что ж, сейчас многие говорят о традициях, патриотизме, государственности. Видимо, пора прекратить движение по кругу, выбрав из этих теорий все то, что отвечает нашим национальным российским интересам.

Русская гуманитарная наука – явление уникальное в своем роде. С одной стороны, русские дореволюционные мыслители внесли неоценимый вклад в развитие европейской и мировой общегуманитарной культуры. С другой – не будет большим преувеличением сказать, что сегодня, когда сняты все препоны для изучения дореволюционного российского гуманитарного наследия, остается актуальным выявление неизвестных страниц, оригинальных идей и конструкций. И конечно же, просчетов и откровенных фантазий.

По образному выражению И. Л. Солоневича, русская общественная мысль шатается из стороны в сторону так, как не шатается никакая общественная мысль в мире. Она представляет собой «кооператив изобретателей, наперебой предлагающих русскому народу украденные у нерусской философии патенты полного переустройства и перевоспитания тысячелетней государственности».[2]

Солоневич прав и не прав одновременно. На то и существует общественная наука, чтобы исследовать закономерности развития общества. Волей или неволей она всегда выражала интересы или общества в целом, или его небольшой части. Общественная наука не может быть в стороне от борьбы политических сил и теорий. Не все ученые-обществоведы могут позволить себе искренне выражать собственное мнение. Именно поэтому ученые-гуманитарии у нас, к сожалению, не свободны, как видимо, и везде. Рыночные отношения действительно сильно повлияли на все сферы жизни общества, но унификации мышления, к счастью, пока не произошло.

Если сравнивать этимологию слов «либерализм» и «консерватизм», то первое, что бросается в глаза, – это их абсолютная противоположность. На деле все значительно сложней, чем представляется на первый взгляд. Именно поэтому в данном исследовании взгляды консерваторов и либералов подаются в сравнении по тому или иному вопросу государственно-правовой действительности. Нельзя отдельно рассмотреть, скажем, консервативную теорию права или государства, а затем сравнить ее с либеральной, поскольку одних и тех же авторов, политиков и ученых можно назвать и консерваторами, и либералами одновременно. Политическая идентификация П. Б. Струве, Б. Н. Чичерина, Г. Ф. Шершеневича, В. С. Соловьева и многих других очень затруднительна и зачастую зависит только от субъективного мнения тех, кто о них пишет. Если всякая классификация условна, то разделение российских мыслителей на консерваторов и либералов условно вдвойне. Принято считать Н. М. Карамзина, А. С. Пушкина, Н. Я. Данилевского, Л. А. Тихомирова, М. Н. Каткова, К. Н. Леонтьева, К. П. Победоносцева консерваторами, а некоторых из них еще и реакционерами. Однако они порой высказывали такие идеи, что оказывались впереди либералов. В силу этих соображений в настоящей работе рассматриваются взгляды российских дореволюционных авторов на вопросы, обозначенные не по отдельности, а вместе, принимая во внимание классификационные условности.

Основная гипотеза исследования состоит в том, что государственно-правовое развитие отражает борьбу различных теорий и попыток их реализации. Существуют закономерности эволюции, смены и сочетания определенных теоретических конструкций, каждая из которых и их своеобразный синтез определяют вектор общественного развития.

Теоретической основой настоящей работы послужили фундаментальные труды дореволюционных авторов: В. М. Гессена, Б. А. Кистяковского, П. И. Новгородцева, С. А. Муромцева, Н. Я. Данилевского, К. П. Победоносцева, К. Н. Леонтьева, Л. А. Тихомирова и многих других.

На этой теоретической основе в работе предпринята попытка обосновать следующие тезисы.

1. Консервативная и либеральная теории в России являлись исторически подвижными и динамичными. В зависимости от объективных условий они претерпевали существенные изменения в довольно широком диапазоне – от изоляции и борьбы друг с другом до синтеза и сотрудничества.

2. Идентификация политических и правовых теорий строится на принципе моделирования. В итоге абстрактные модели, в частности, консерватизма и либерализма порой очень далеки от эмпирической действительности. Консерватизм и либерализм в виде теоретических моделей обладают вполне конкретными квалифицирующими признаками. Однако если рассматривать их в качестве типа мышления, общественно-политической мысли, программы или практики, то эта определенность исчезает. Как следствие, одну и ту же идею, как впрочем, и ее носителя, можно квалифицировать по-разному, например консервативно-либеральной или либерально-консервативной.

3. Принимая некоторую условность квалификации политико-правовой теории в качестве консервативной или либеральной, в своих сущностных характеристиках они все-таки противоположны. Классический консерватизм – это прежде всего сознательный традиционализм, сопротивление прогрессизму (но не прогрессу. – А. В.) и сохранение устоявшихся порядков. Классический либерализм – это свобода, рациональные инновации и стремление к прогрессу. В России и та и другая теории носили скорее не классический, а персонифицированный характер.

4. Консерватизм и либерализм продуцированы различными типами цивилизаций. Либерализм в дореволюционной России имел европейское происхождение. Консерватизм соответствовал институциональным особенностям российского общества: соборности, державности, патриотизму и т. д. В этой связи либерализм оставался оппозиционным движением, направленным против базисных ценностей российской этнокультурной общности. Социальная основа либерализма была ничтожно малой для того, чтобы претендовать на ведущую политическую силу в конце XIX – начале XX в. Такое положение сохранилось и сегодня.

5. В Европе некогда социальной основой либерализма являлась буржуазия и отчасти средний класс. В России же либеральную парадигму исповедовали в основном представители интеллигенции, равноудаленные как и от правительства, т. е. власти, так и от народа. Российские же консерваторы, как и на Западе, не имели четко артикулированной социальной базы. Консерватором мог быть и министр, и архиерей, и крестьянин, даже несмотря на огромную разницу между их культурным и образовательным уровнем.

6. Политическим идеалом большинства российских либералов, как и западных, было светское правовое государство. Консерваторы оставались верными монархии – самодержавной, как М. Н. Катков, Н. М. Карамзин, Л. А. Тихомиров, К. П. Победоносцев, или соборной (народной), как И. Л. Солоневич. В этом смысле российские консерваторы не совпадали во взглядах со своими западными коллегами, как правило, политически индифферентными.

7. Среди представителей российской интеллигенции, придерживающихся либеральных взглядов, преобладали представители юридических профессий: профессора, доценты, адвокаты, судебные деятели. Многие из них учились, стажировались, а некоторые преподавали в зарубежных университетах. В силу этого, а отчасти и по другим причинам правопонимание либералов базировалось на естественно-правовых и социологических теориях. Консерваторы, среди которых также было немало юристов, симпатизировали юридическому позитивизму, исторической школе права, а некоторые из них видели основу права в этике, воле монарха, интересах русского народа.

8. Либералы в своих интерпретациях власти исходили из рационалистических европейских традиций, заложенных Дж. Локком и Ш. Л. Монтескье. Консерваторы нередко следовали в этом вопросе теологическим (библейским) постулатам. Если либералы выступали за разделение власти на законодательную, исполнительную и судебную, то консерваторы допускали возможность относительно независимого существования власти Государства (Императора), Церкви и Земли (местного самоуправления).

9. Историю России, а также государственные и правовые институты либералы рассматривали в основном с юридических позиций. Консерваторы предпочитали давать им более широкую, т. е. религиозную, а где-то и нравственную оценку. Отсюда проистекает несовпадение взглядов между ними на прошлое, настоящее и будущее страны, а также трудности в осуществлении сравнительно-правового анализа консервативных и либеральных теорий.

10. Любой вариант либерализма, и российский не является здесь исключением, космополитичен по своей сути. Консерватизм, в том числе и российский, имеет свою специфику, поскольку ментальность, традиции, устои общества всегда национально окрашены. В этом смысле либерализм стремится к всеобщей унификации политических и правовых институтов. Консерватизм отстаивает право на национальную идентичность в самых различных смыслах этого слова.

11. Теоретический багаж российского консерватизма значительно скромнее либерального. Объясняется это вовсе не интеллектуальным преимуществом либералов над консерваторами, а скорее «разделением труда». В то время, когда либералы штудировали западных авторов и на основе этого создавали свои теоретические конструкции, консерваторы преимущественно занимались конкретными проблемами государственно-правового строительства. Консерваторы в этом смысле более состоятельны как управленцы-государственники, но выглядят заметно скромнее как теоретики. Либералы же, наоборот, больше проявляли себя на теоретической ниве, и практически никогда им не удавалась роль государственных деятелей или, как принято сейчас говорить, эффективных государственных менеджеров.

12. Есть все основания полагать, что роль тех или иных идей очень важна в контексте эволюции общества, а особенно в период реформ. В тех странах, где реформы проведены более или менее удачно, найдена нужная пропорция между консерватизмом, либерализмом и социализмом. В этих странах практически нет никакой однобокости, монополии той или иной идеологии. Там же, где она есть, например в современной России, итоги «реформ» настолько неоднозначны, что есть сомнения квалифицировать их именно в этом качестве.

Изучение консервативных и либеральных воззрений на политико-правовые институты существенно обогащает как теорию государства, так и теорию права. Знакомство с взглядами крупнейших дореволюционных правоведов расширяет возможности для изучения основополагающих проблем юридической науки в целом, и прежде всего понимания сущности государства и права. Интерпретация функций государства и права, эволюция государственно-правовых институтов, закономерности соотношения личности, общества и государства, теоретические представления о государственном устройстве, мнения и взгляды о развитии местного самоуправления, место и роль исполнительной, законодательной и судебной власти – эти и другие вопросы имеют не только познавательное, историческое, но и современное значение. В Российской Федерации сегодня осуществляются крупномасштабные преобразования, в том числе правовая реформа и реформа системы управления. Реформирование должно опираться на солидное методологическое и научное обеспечение. В этом смысле точки зрения крупнейших наших ученых и мыслителей могут быть очень кстати, тем более что рациональная, теоретическая сторона реформ в России традиционно отстает от практики, эмпирики и как следствие – неверные шаги, за которые затем расплачивается все общество в целом.

Глава I

История и теория консерватизма и либерализма

§ 1. Возникновение и развитие консервативных и либеральных идей

Начало политической истории консервативной мысли обычно связывают с именем английского мыслителя Эд. Берка (1727–1797 гг.), который выразил свое отношение к эпохе в «Размышлении о революции во Франции…» Историки политических идей считают эту книгу энциклопедией консерватизма. Но не стоит забывать, что консерватизм в различных странах и в разные исторические эпохи принимал самые неожиданные черты.

«Люди проходят как тени, но вечно общее благо» – эта мысль Берка является одной из важнейших в понимании сути консерватизма и его исторического развития. Политическая теория Берка базируется на трех принципах: истории, интерпретации общества и преемственности. Берк считал, что человечество может реализовать себя только в истории и только через институты, выдержавшие проверку временем. Традиция – собранная история обычаев, предрассудков и мудрости – единственно разумное средство достижения справедливости. Берк не понимал, как человек может довести себя до такого уровня самонаде-янности, чтобы рассматривать собственную страну как чистый лист бумаги, на котором можно писать все что угодно. Только преемственность, наследие прошлого, как индивидуальное, так и коллективное, остаются стабилизирующими факторами в обществе. Для него идея наследия предопределяет принцип консервации, сохранения, а также принцип трансмиссии, отнюдь не исключая принципа совершенствования.[3]

Берк упрекал французских революционеров за желание разрушить «старый порядок» только потому, что это «старый порядок». Наоборот, именно возраст института есть основание для его сохранения, ибо сама действительность его существования показывает его полезность.

Отдавая приоритет социального над индивидуальным, Берк вместе с тем не заигрывает с общественным мнением. Что такое народ? Толпа случайно сошедшихся личностей. Сосчитанная поголовно, она не сделается умнее от того, что ее сосчитали. В чем проявляется народный суверенитет? Говорят, в воле большинства. Но воля большинства есть в высшей степени искусственная фикция, так как составление единой совокупности личности из многих людей – первая фикция, возможность этой совокупности и действовать как одно лицо – другая фикция.

Отцы-основатели консерватизма, пишет К. С. Гаджиев, противопоставили выдвинутым европейским Просвещением и Великой французской революцией идеям индивидуализма, прогресса, рационализма взгляд на общество как на органическую и целостную систему. Реализация этих идей, утверждали они, предполагает обесценивание унаследованных от предков традиций и бессмысленное разрушение моральных и материальных ценностей общества. У консервативных мыслителей так или иначе присутствует идея некоего жизненного начала всего реального мира. У некоторых русских мыслителей, например у В. Соловьева, в качестве такого жизненного начала выступала София – Душа мира, Премудрость Божия. Предполагалось, что человек в силу ограниченности своего разума не вправе бездумно браться за переустройство мира, поскольку тем самым он рискует задеть заключенную в этом мире духовность, или жизненное начало.

Характеризуя общество как амальгаму институтов, норм, моральных убеждений, традиций, обычаев, восходящих своими корнями глубоко в историю, сам по себе факт их взаимосвязанности и единства консерваторы рассматривали как чудо истории, поскольку этот факт невозможно объяснить рациональными доводами. Существующим институтам, по их мнению, следует отдать предпочтение перед любой теоретической схемой, какой бы совершенной она ни показалась с рациональной точки зрения. Поскольку все формы моральной и политической приверженности зиждятся на ассоциациях и поскольку ассоциации нельзя искусственно создать за короткое время, то разрушение унаследованных институтов является крайне безответственным делом. Как считали основатели консерватизма, политические принципы следует приспосабливать к обычаям, национальным традициям, установившимся общественно-политическим институтам. В их конструкциях естественным и законным считалось лишь общество, основанное на иерархической структуре, отдельные части которой обеспечивают жизнеспособность и целостность общественного организма, подобно тому, как отдельные органы человеческого тела – жизнеспособность и целостность всего организма.

Как тип общественно-политической мысли и идейно-политического течения консерватизм отражает идеи, идеалы, установки, ориентации, ценностные нормы тех классов, фракций и социальных групп, положению которых угрожают объективные тенденции общественно-исторического и социально-экономического развития, тех привилегированных социальных группировок, которые испытывают всевозрастающие трудности и давление со стороны не только демократических сил, но и наиболее динамичных фракций имущих слоев населения.[4]

В истории консерватизм нередко был защитной реакцией каких-то слоев населения, чаще всего дворянства, духовенства, мелких предпринимателей, а и иногда и крестьянства. Принимая существующее положение вещей, консерватизм делает ударение на необходимости сохранения традиционных правил, норм, иерархий и ценностей, социальных и политических институтов, власти. Существующий мир консерватор рассматривает как лучший из миров.

В литературе, посвященной истории консервативной мысли, общим местом считается тот факт, что возникновение и развитие консерватизма начинается со времен Великой французской революции конца XVIII в., бросившей вызов самим основам старого порядка, всем традиционным силам, всем формам господства аристократии. Именно с этого времени берут начало две классические традиции консерватизма. Первая восходит к французским мыслителям де Местру и де Бональду, вторая – к английскому мыслителю Берку. Если в англосаксонских странах в основном утвердился берковский вариант консерватизма, то в странах континентальной Европы – своеобразный синтез идей, ценностей и установок обеих традиций, которые, естественно, в каждой конкретной стране, особенно в современных условиях, проявляются в национально-специфических формах.[5]

Этих мыслителей без преувеличений можно назвать «классиками» консервативного направления. Основная функция консерватизма состоит в сохранении существующего политического строя и развитии охранительного мировоззрения.

Итак, классический консерватизм характеризуется тем, что:

1) исходил из примата общества как «продукта» истории, регулируемого традициями. В его рамках все естественные права человека ограничивались только «историческим правом», т. е. необходимостью жить в данном обществе и взаимодействовать с ним;

2) проявлял истинное внимание к конкретному опыту и одновременно скептицизм по отношению к политическим теориям, жестко формулирующим идеалы и цели;

3) в отличие от либерализма, особенно от социализма, оптимистически относящихся к природе человека и рассматривающих присущее ему «зло» во многом как результат несправедливого общественного устройства, консерватизм считает человека несовершенным по своей натуре. Государственное регулирование, с этой точки зрения, и должно предохранять общество от проявлений не самых лучших качеств человека, ибо «государство – это средство совершенствования добродетелей»;

4) главная задача классического консерватизма тесно связана с его охранительной, «женской» функцией, и вся его идеологическая и политическая деятельность направлена на предупреждение революций, гражданских войн, крутых исторических перемен.

Общей чертой консерватизма и консервативной революции является «ностальгия» по прошлому и попытка перенесения исторических образцов в будущее политическое устройство общества.[6]

Консервативную «волну», вне всякого сомнения, всколыхнули бурные потоки французской революции с ее лозунгами равноправия, свободы, братства. Носители государственной идеи феодального общества, прежде всего земельная аристократия, духовенство, всерьез опасались социальных катаклизмов, в результате которых падет монархия, а стало быть, их привилегированное положение. Америка была где-то далеко, а вот Франция лежала на перекрестке торговых, экономических, политических артерий европейского континента. Так что консерваторам было что терять и они, как могли, противодействовали распространению либеральных идей.

История распространения консервативной идеологемы будет неполной без упоминания имени французского писателя Шатобриана, который впервые употребил термин «консерватизм». Консерватизм означал идеологию феодальной аристократической реакции периода французской буржуазной революции конца XVIII в., критику идей Просвещения «справа», апологию феодальных устоев и дворянско-клерикальных привилегий. Так характеризует консерватизм одно из справочных изданий.[7]

Идеи консервативных мыслителей XVIII – начала XIX в. занимают особое место в истории политической и правовой мысли. Де Местр, де Бональд, Галлер звали к восстановлению прежнего, феодального строя; идеалы консервативных мыслителей относились не столько к прошлому, сколько к той части настоящего, которая несет на себе наибольшие отпечатки, пережитки прошлого.

Рационалистическим идеям Просвещения Берк и теоретики исторической школы права противопоставляли историзм и традиционализм, убеждение в неодолимости хода истории, не зависящего от человеческого произвола. Идеи консерватизма направлялись против легисломании французских философов и революционеров, их надежд на возможности быстрого преобразования всей общественной жизни при помощи законов. Еще резче правовой волюнтаризм французских радикалов критиковали де Местр, де Бональд и другие мыслители реакционного толка. Они основательно критиковали априоризм теоретиков естественного права, полагавших, что все принципы права могут быть чисто логически выведены из природы человека вообще. В этой критике заслуживает внимания положение о зависимости права каждого из народов от исторического развития, условий жизни, особенности бытовых, производственных, религиозных, нравственных отношений. Данное положение обосновал еще Монтескье, но более глубоко оно развито в трудах Берка и исторической школы права. Определенным достижением правоведения были также их мысли о границах деятельности законодателя, который всегда создает право не на пустом месте, а для конкретного народа, и потому вынужден и должен считаться с традициями, нравами, историческим наследием. Помимо прочего подход к праву, признающий объективность разнообразия и изменчивости правовых систем, создавал теоретические основы для создания и развития сравнительного правоведения.

Шагом вперед в развитии правовой науки были попытки обнаружить закономерности истории права, рассмотреть эту историю как объективный процесс, не во всем и не всегда зависящий от воли законодателя. Верны и выводы Берка, де Местра, де Бональда, теоретиков исторической школы права в том, что право в целом создается объективным процессом жизни народа, а не кабинетным теоретическим творчеством и не устанавливается каждым поколением людей всякий раз заново и произвольно. Наконец, они правильно замечали, что революция, как и всякий общественно-политический катаклизм, не способствовала укреплению правовых начал, а напротив, вела во многом к неоправданному разрушению правового здания, создаваемого веками, к ломке традиционной правовой культуры, к правовому нигилизму и разгулу террора.

Консервативные идеологи были правы и в том, что законодательство каждого народа должно соответствовать условиям его жизни, а не абстрактным представлениям о человеке вообще. Но критика этих абстрактных представлений подчинялась предвзятой идеологической цели – сохранить униженное положение человека, свойственное феодализму. Однако гуманизм Просвещения вовсе не призывал к нивелированию людей и народов. Представления о правах человека многих теоретиков разнообразны, противоречивы и порой произвольны, но провозглашенная Французской революцией Декларация прав человека и гражданина содержала главные для той эпохи общечеловеческие ценности и принципы нового права. Абстрактность определения прав человека делала их применимыми к другим народам, поскольку давала возможность конкретизировать с учетом национальных особенностей. Именно это больше всего возмущало де Местра, де Бональда и других идеологов, не способных смириться с мыслью о всеобщем правовом равенстве и свободе как зависимости только от закона.[8]

Авторы предисловия к третьему тому «Антологии мировой правовой мысли» отметили ряд положений либеральной теории и более широко – идеологии Просвещения. Это касалось преемственности в правовом развитии каждого народа, самобытности его культуры, в том числе правовой, индивидуальных особенностей исторического развития каждого народа. Одновременно с этим они упрекают классиков консервативной мысли в том, что они не захотели принять «общечеловеческие ценности», которые закрепляла французская Декларация прав человека и гражданина. Налицо явное противоречие, объяснить которое не составляет труда. Эвфемизм «общечеловеческие ценности» является порождением атлантической, западной цивилизации и к остальному миру, который территориально и количественно (имеется в виду население. – А. К.) имеет самое отдаленное отношение. Сопротивление глобализации есть не что иное, как попытка сохранить свое лицо, а не раствориться среди двойников, если это вообще возможно в условиях агрессивной культурной экспансии атлантической цивилизации. Да, консерваторы отстаивали «феодальное» неравенство, но разве буржуазные революции обеспечивали людям равное положение? Они принесли еще большие неравенства, чем это имело место раньше. Достаточно почитать классиков западной литературы, и начинаешь понимать, что представляло собой становление нового, более «прогрессивного» буржуазного государства. Да и собственно «права человека» во всех эпохальных историко-правовых документах – это права только мужчины, только белого европейца и только христианина. Все другие, включая женщин, в это понятие не входили. Точно такое же значение имеет и понятие «народ» в исторической ретроспективе. Это редко кому сегодня приходит в голову, но это именно так.

Трудно сохранить объективность при анализе противоположных направлений общественно-политической мысли. Вопреки распространенному мнению П. А. Сорокин говорил, что только современники событий могут давать им адекватную оценку. В этой связи лучше всего обращаться к мнениям очевидцев событий. Эдмунд Берк – английский политический деятель, публицист и философ, родился в семье адвоката, несколько раз избирался в парламент, где примыкал к партии новых вигов. В своей книге «Размышления о революции во Франции» Берк писал, что начиная с Великой хартии до Декларации прав наша конституция следовала четкой тенденции отстаивания свобод, которые являются нашим наследством, полученным от праотцов и переданным потомкам как достояние народа, и без каких-либо ссылок на другие более общие приоритетные права. Такое политическое устройство представляется мне плодом следования мудрым законам природы. Дух новшеств присущ характерам эгоистическим, с ограниченными взглядами. Английский народ прекрасно понимает, что идея наследования обеспечивает верный принцип сохранения и передачи и не исключает принципа усовершенствования. Дух свободы, часто провоцирующий беспорядки и эксцессы, действуя как бы в присутствии канонизированных предков, умеряется благодаря глубокому уважению и благоговению. Идея свободы, полученная людьми вместе с врожденным чувством достоинства, защищает поколения от неизбежной наглости выскочек. Вот почему наша свобода – это благородная свобода. Она значительна и величественна. У нее есть родословная, своя портретная галерея предков, ей принадлежат подписи на монументах, документы, свидетельства, титулы и права.[9]

«Поверьте мне, сэр, – пишет Эд. Берк, – те, кто покушается на ранги, никогда не обретают равенства. Во всех обществах, состоящих из разных категорий граждан, одна должна доминировать. Уравнитель только искажает естественный порядок вещей; возводя общественное здание, они подвешивают в воздухе конструкции, которые должны быть положены в его основу».[10]

Рассуждая о правах человека, Эд. Берк говорил, что и на практике и в теории он готов принять право человека на жизнь, свободу, достоинство, право добывать себе благополучие и т. д. Но что касается прав на раздел власти, руководство государственными делами, то он готов утверждать, что они лишь формально входят в число прямых и основных прав человека в гражданском обществе. Один из первых мотивов гражданского общества, который стал его основополагающей нормой, – утверждение, что «ни один человек не может быть судьей в собственном деле». Уже одно это лишает человека его естественного права, которое принадлежит ему вне зависимости от договора, т. е. самому судить и отстаивать свои интересы. Человек должен отказаться даже от самозащиты – этого первого закона природы. Люди не могут одновременно пользоваться правами цивилизованного государства и государства нецивилизованного. Чтобы сохранить свободу, они должны полностью отдать ее на общее хранение.

Правительство создается не для защиты естественных прав человека, которые могут существовать и существуют независимо от него. Государство – мудрое изобретение человечества, предназначенное для обеспечения человеческих желаний. Люди имеют право на то, чтобы эта мудрость была направлена на удовлетворение их потребностей. Но государство требует, чтобы они сдерживали свои страсти и желания. В этом смысле ограничения, так же как и свобода, должны быть включены в права человека.

Высказывания Берка о правах человека очень современны. Он спрашивает, какая польза от дискуссий о правах человека, если она не обеспечивает его ни пищей, ни медицинской помощью? Права, о которых толкуют теоретики, – это крайность. В той мере, в какой они метафизически правильны, они фальшивы с точки зрения политики и морали. Права людей в государстве – это преимущества, к которым они стремятся. Некоторые софистически смешивают права людей с их возможностями, и пока возможности и права – одно и то же, они вместе несовместимы с благоразумием.

Наши современные российские либералы, которые уже более двадцати лет стоят у власти, оказались неспособными удовлетворить самые жизненно необходимые права огромного числа людей, которые просто выживают, но вовсе не живут. Более того, общество оказалось отброшенным далеко назад. Но они с видимым удовольствием любят порассуждать о свободах и правах, что уже даже не смешно.

Берк говорит, что в Англии, рыцарство и духовенство сохраняли обычаи предков, а государство, опираясь на них, крепло и развивалось. Он пророчески подчеркивал, что оправдание убийств и злодейств, совершенных во имя общественного блага, скоро приведут к тому, что общественное благо станет предлогом, а злодейство и убийство – целью. С этого момента разбой, обман, мщение и страх, более отвратительный, чем мщение, станут обыденностью. Они потребуются для удовлетворения ненасытных аппетитов правителей. Таковы будут неизбежные последствия великолепного триумфа прав человека, которые смешают все естественные представления о добре и зле.

Эд. Берк с неприкрытой гордостью и менторством пишет своему адресату: «Мы в Англии не доверяли политикам, подобно Вашим. Благодаря нашему упрямому сопротивлению нововведениям и присущей национальному характеру холодности и медлительности мы до сих пор продолжаем традиции наших праотцов. Мы не утратили благородства и достоинства мысли четырнадцатого столетия и не превратились в дикарей. Руссо не обратил нас в свою веру; мы не стали учениками Вольтера; Гельвеций не способствовал нашему развитию. Атеисты не стали нашими пастырями; безумцы – законодателями. Нас еще не выпотрошили и подобно музейным чучелам не набили соломой, тряпками и злобными и грязными бумагами о правах человека».[11]

Мы в Англии, признается Берк, нежно любим наши предрассудки именно потому, что они предрассудки, которые полезны, поскольку в них сконцентрированы вечные истины и добро. Наша Конституция создавалась под эгидой благочестия и религии. Францией скоро будут править биржевики и спекулянты, которые составят бесчестную олигархию, которые похоронят все грезы о равенстве и правах человека.

Собственно говоря, так скоро и случилось. Именно поэтому итоги французской революции напугали многих тех, кто первоначально симпатизировал ей. Взять хотя бы Фихте, Канта, Гегеля и многих других.

Местр Жозеф Мари де (1753–1821 гг.) – публицист, политический деятель и консервативный мыслитель, родился в графской семье. Воспитывался иезуитами, изучал право в Туринском университете. Отрицательно относился к естественно-правовой теории, надеялся на восстановление монархии во Франции, отстаивал тезис о непрочности писаных конституций.

Человек, с его точки зрения, может много изменить, но он ничего не создает. Как же при этом он вообразил, что обладает властью создать конституцию? Иногда конституции появляются исподволь, благодаря стечению многих факторов, иногда у них один творец, который появляется как чудо природы и заставляет повиноваться себе. Отношение к конституциям основано на том, что:

– никакая конституция не следует из обсуждения, права народов никогда не бывают писаными, или, по крайней мере, писаные учредительные акты или основные законы всегда суть лишь документы, объявляющие о предшествующих правах, о которых можно сказать лишь то, что они существуют;

– поскольку Бог не счел своевременным употребить в этом деле сверхъестественные средства, он, по крайней мере, ограничивает человеческие деяния, с тем чтобы при образовании конституций обстоятельства были всем, а люди являлись только обстоятельствами;

– права народа в собственном смысле довольно часто вытекают из пожалований суверенов;

– чем больше пишется, тем более учреждение оказывается слабым. Причина этого ясна. Законы являются лишь заявлениями о правах, а права заявляются лишь тогда, когда на них наступают; так что множество писаных конституционных законов свидетельствуют о множестве потрясений и об опасности распада. Вот почему самым прочным учреждением непросвещенной античности оказалось утверждение Лакедемонии, где ничего не записали;

– ни одна нация не может даровать себе свободу, если она ее не имеет. Человеческое влияние не простирается за пределы развития существующих прав, которые, однако, недооценивались или оспаривались; если люди неблагоразумные преступают эти границы безрассудными реформами, то нация теряет то, что она имела, не достигая того, чего она желает. Отсюда вытекает необходимость лишь крайне редкого обновления, всегда проводимого с умеренностью и трепетом;

– свобода всегда была в каком-то смысле даром королей, ибо все свободные нации образованы были королями.

Де Местр говорит, что «конституция, которая создана для всех наций, для общечеловека, – как он выражается, – не годится ни для одной. Это чистая абстракция, схоластическое произведение, выполненное для упражнения ума согласно идеальной гипотезе»[12]. Далее он смело отстаивал мысль о том, что ни одна конституция не возникла в результате зрелого размышления, что права человека или нации лучше не выражать в письменном виде, но если уж закреплять их на бумаге, то они должны быть транскрипцией неписаных, извечно существовавших прав, нащупываемых метафизически, ибо все, становящееся текстом, теряет силу.[13] Незадолго до смерти он написал: «Я умираю вместе с Европой. Приятная компания».

Бональд Луи Габриэль Амбураз (1754–1840 гг.) – французский философ-идеалист, политический деятель, публицист. Учился в колледже ораторианцев. Являлся членом Французской академии. Выступил одним из основателей газеты «Консерватор». Он не принимал идей Просвещения, критиковал договорную теорию происхождения государства, поддерживал божественную теорию власти. Политическим идеалом Бональда являлась сословно-представительная монархия при сохранении привилегированного положения духовенства. В 1804 г. он выступал против Гражданского кодекса, который, по его мнению, основан индивидуалистической психологией. «Бог – автор всех совершенных законов», поэтому всевозможные Декларации прав человека были для него пустым звуком.

Любой закон есть божественная воля и человеческое правило. Божественная воля выражается в первоначальном, общем, основном законе: первоначальном, что касается времени; общем, что касается существ; основном, что касается общества; закон-принцип – то, что обычно называется естественным законом. Он опосредован в частных, вторичных, местных законах, которые называют позитивными законами и которые можно было бы назвать законами-следствиями, поскольку они должны быть естественным следствием основных законов. Легитимность человеческих действий заключается в их соответствии общему закону, а их легальность – в их соответствии местным законам. Легитимность есть совершенство, абсолютное добро, необходимость; легальность есть благопристойность, относительное добро, полезность.[14]

Консервативную линию в юриспруденции развивала так называемая историческая школа права, которая оформилась в первой трети XIX в. в Германии. Наиболее выдающимися ее представителями являлись Густав Гуго (1764–1844 гг.), профессор Геттингенского университета; Пухта Георг Фридрих (1798–1846 гг.), профессор Берлинского и других германских университетов; Савиньи Фридрих Карл (1779–1861 гг.), декан юридического факультета Берлинского университета, а впоследствии министр юстиции Пруссии.

Естественно-правовую доктрину и вытекавшие из нее демократические и революционные выводы историческая школа права избрала главной мишенью для своей критики. Теоретики исторической школы права выдвинули тезис о позитивном праве как об искусственной конструкции, создаваемой нормотворческой деятельностью законодателя. Позитивное право является лишь дополнением к праву обычаев, которые возникают стихийно из недр «национального духа», глубин «народного сознания». Представители исторической школы права не воспринимали метафизическую трактовку генезиса и бытия права, которую предлагала естественно-правовая доктрина. Эволюция права, как полагал основатель школы Гуго, совершается объективно, приноравливаясь к потребностям и запросам времени, поэтому лучше держаться обычаев и традиций, которые существуют веками и проверены временем. Большая часть правовых норм, действующих у данного народа, возникли стихийно, подобно тому, как возникли язык и нравы этого народа, или, скорее всего, являясь частью того и другого, возникли в результате привычки.[15]

Г. Пухта полагал, что нельзя искусственно конструировать и предлагать людям ту или иную правовую систему. Созданная отдельно от жизни народного духа, она не будет принята этим обществом.

Юристы исторической школы права видели назначение действующих в государстве юридических институтов в том, чтобы служить опорой внешнего порядка, каким бы консервативным этот порядок ни был (Г. Гуго). Положительные законы, утверждали они, бессильны бороться со злом, встречающимся в жизни. В лучшем случае они способны помочь упорядочению обычного права и политической структуры, которые формируются естественным путем под влиянием происходящих в народном «духе» необъяснимых мутаций (К. Савиньи). Законодатель должен стараться максимально точно выражать «общее убеждение нации», при этом условии правовые нормы будут обладать ценностью божественного и потому приобретут самодовлеющее значение (Г. Пухта).[16]

Видными западными консерваторами были А. Гамильтон, Дизраэли, Бисмарк, Дж. Адамс и др. Но это была уже совсем другая регенерация консервативной волны. Эпоха окончательной победы капитализма многое изменила в консерватизме как особом стиле мышления и определенной идеологии.

После Второй мировой войны, особенно после кризиса «левых» партий, консерватизм вновь стал популярным, однако в названиях консервативных по сути партий не присутствовало слово «консервативная». Еще слишком свежи были воспоминания о неисчислимых жертвах, поэтому консервативные политики опасались, что с этим словом будут возникать нехорошие ассоциации, подозрения в реакции и т. д. Однако в 70-х гг. XX в. в Европе стали возникать консервативные партии практически во всех государствах. В их названиях было, как правило, два прилагательных: «консервативно-народная», «-демократическая», «-христианская», «-прогрессивная» и т. д. Тори в Великобритании, республиканцы в Соединенных Штатах, голлисты во Франции и христианские демократы в полудюжине европейских стран являются консервативными партиями в полном смысле этого слова. Современные «неоконсерваторы» – это, как правило, бывшие либералы или даже социал-демократы. Они «увели» государство из экономики так далеко, что превзошли в этом даже либералов радикального толка.

Объективную основу распространения консервативных идей в России, как правильно отмечает А. Н. Медушевский, составляет ряд фундаментальных особенностей социального и политического строя данной страны и ее исторического опыта. Это традиционализм крестьянского образа жизни, и экономического уклада, и социальной психологии, приверженность монархической власти как гарантии от внешней и внутренней нестабильности, специфический порядок управления. Путем огромных усилий выработался и долгое время оправдывал себя определенный механизм социального регулирования, позволявший держать в определенном равновесии проявление таких разнородных факторов, как географический (огромность территории и постоянное воздействие на социальный процесс колонизации); демографический и национальный (сосуществование этносов и культур поразительного разнообразия); социальный (противоречия и взаимное переплетение различных общественных укладов); политический (постоянная напряженность внутри- и внешнеполитических отношений).

Общество обращается к консерватизму всякий раз, когда оно устает от радикализма, слишком крутых перемен, нестабильности, когда ему хочется иметь страну «предсказуемого завтра», что не всегда гарантируется либералами. Впрочем, в этом можно упрекнуть и других.

Сам термин «либерализм» – от латинского liberalis, французского liberte′, вошел в европейский политический лексикон в начале XIX в. Первоначально это слово использовалось в Испании, где в 1812 г. «либералами» называли одну из групп делегатов-националистов в испанском парламенте, заседавших в Кадиссе. Затем оно вошло во все крупные европейские языки и особенно активно стало использоваться во второй половине XIX столетия.

Своими корнями либеральное мировоззрение восходит к Ренессансу, Реформации, ньютоновской научной революции. У его истоков были идеи таких разных авторов, как Дж. Локк, Ш.-Л. Монтескье, И. Кант, А. Смит, В. Гумбольдт, Т. Джефферсон, Дж. Мэдисон, Б. Констан, А. де Токвиль и др. На протяжении всего XIX в. эти идеи были развиты И. Бентамом, Дж. С. Миллем, Т. Х. Грином, Л. Хобхаузом, Б. Бзанкетом и другими представителями западной политической мысли. Несомненный вклад в формирование либерального мировоззрения внесли деятели европейского и американского просвещения, французские физиократы, приверженцы манчестерской школы, представители немецкой классической философии, в частности И. Кант. Классический либерализм исходил из идеи индивидуальной свободы, и на этой основе выдвигалась проблема взаимоотношений государства и отдельного человека, а более широко – проблема вмешательства государства в дела индивида. Сфера индивидуальной свободы рассматривалась как реализация принципов естественного права и естественной свободы. В догосударственном состоянии каждый человек был наделен некоторыми естественными правами, руководствуясь которыми, люди определяли формы и принципы взаимоотношений друг с другом.

Исходя из этого постулата были сформулированы политэкономическая, государственно-политическая концепция и правовая система, в которых право было превращено в инструмент гарантирования отдельному индивиду свободы выбора моральных ценностей, форм деятельности и создания условий для претворения в жизнь этого выбора. Эти идеи воплотились в принципах free trade (свободного рынка), свободной, ничем не ограниченной конкуренции. В политической сфере они нашли выражение в идеях государства – «ночного сторожа» и правового государства, демократии и парламентаризма.[17]

Эволюция либерализма – это история учений о свободе. Так думает большинство исследователей, посвятивших себя изучению либерализма. Но есть и другие точки зрения. Р. Пайпс, например, считает, что история либеральных идей есть развитие взглядов общества на собственность. Не свобода, а собственность, вернее, свобода собственности является стволом древа либерализма, а права человека, законность в общественной и государственной жизни, выборность власти, ее ответственность перед обществом и т. д. являются ее ветвями. Надо сказать, что подобная точка зрения имеет все права на существование и достойна рассмотрения. Следовательно, привычная схема развития либерального мировоззрения должна быть скорректирована. Эрнест Ренан, например, считал, что все французские конституции имели один и тот же философский фундамент – «сделать каждого француза сторожем своего кармана».

Трудно категорично утверждать – индивидуалистическая психология породила собственность или, наоборот, собственность породила индивидуализм. В основе всех споров о собственности лежат моральный или прагматический подходы к делу. Древнегреческий реформатор Солон еще в VI в. до нашей эры провел свои знаменитые реформы, «силу с правом сочетав». Едва ли не главным итогом этой реформаторской деятельности является создание легитимного института собственности, над которым ни у кого нет власти, кроме ее владельца. Для западной культуры это было событием, которое трудно переоценить. Совсем не случайно сформировалось мнение, что западная и восточная цивилизации оформились как принципиально разные именно тогда. В этом и состоял прагматизм великого реформатора. Более того, согласно одному из законов, которые он провел, сын мог отказать престарелому отцу в содержании, если тот не научил его какому-нибудь ремеслу или не оставил какой-нибудь собственности. Так что у либерализма уже на ранних стадиях сформировались свои представления о добре и зле, нравственном и безнравственном и т. д.

Однако сразу после легитимации института собственности возник вопрос: обладание вещью относится к естественным правам или она все-таки результат договора между людьми? Во втором случае ее просто можно отменить. Начало этому спору положили Платон и Аристотель. Последний, как известно, выбрав истину, а не дружбу, отнес собственность к естественным и неотъемлемым правам человека. Более того, он полагал, что чувство собственности является врожденным. Трудно выразить словами, писал Аристотель, сколько наслаждения в сознании того, что нечто принадлежит тебе, ведь свойственное каждому чувство любви к самому себе не случайно, но внедрено в нас самой природой. Если это так, полагает Аристотель, то суть свободы состоит в том, чтобы жить в соответствии с законами природы. Иными словами, признавать собственность необходимо в контексте целостного восприятия действительности.

Древние греки дали философское обоснование собственности, но они не касались ее юридических аспектов, может быть, главным образом потому, что их культура была художественной, а не политической, как у римлян, и не религиозной, как у древних евреев.

Доказательства в пользу собственнической психологии идеологи либерализма искали и ищут в областях, которые, казалось бы, далеки от предмета исследования. В том, что дети являются еще большими собственниками, чем взрослые, убедительно доказал З. Фрейд. Этология, сравнительно новая наука о поведении диких животных, утверждает, что тяга к обладанию территорией присуща почти всем животным – от простейших одноклеточных до самых высокоорганизованных приматов. Последний оплот противников частной собственности – первобытное общество – либеральные ученые характеризуют по-своему. Первобытный коммунизм они объявляют мифом. Первобытное общество, по их мнению, знает две формы собственности: родовую (племенную или семейную) и личную. Если основу родовой собственности составляет земля, на которой они охотились, ловили рыбу, выращивали съедобные культуры, то основой личного имущества были одежда, оружие, орудия труда, равно как и невещественные объекты: песни, гимны, заклинания, мифы, молитвы, одним словом – все то, что сегодня называют интеллектуальной собственностью.

Римляне внесли свое представление о собственности, главным образом не в области философии, а права. Римские юристы впервые ввели в оборот отсутствовавшее у греков слово dominium, что означало понятие абсолютной частной собственности. Право частной собственности предполагало законность приобретения, исключительность, абсолютность и постоянство.

Может быть, основу либеральной политико-правовой мысли следовало бы осветить и без столь подробного анализа проблем собственности, но это только на первый взгляд. Наиболее последовательные либералы считают, что если собственность может существовать без свободы, то свобода без собственности – никогда. Эд. Берк писал, что свобода обитает в каком-нибудь конкретном предмете, и каждый народ находит для себя некий излюбленный предмет, который ввиду его важности становится для этого народа мерилом счастья. С древнейших времен в Англии великие сражения за свободу развертывались главным образом вокруг вопроса о налогообложении.

Ни одна страна и ни одна другая культура не сделали для становления либерализма столько, сколько сделала Англия. Здесь впервые в европейской истории возникло национальное государство. Англия – не только родной дом парламентской демократии, но и родина капитализма. Все свои революционные потрясения она перенесла легче всех, в том числе последствия «великой депрессии», только потому, что институт собственности никогда не подвергался опасным колебаниям. Недаром говорят, что конституционное развитие Англии шло под гром барабанов ее финансовой истории.

Англичане в буквальном смысле покупали себе свободу за деньги. Уже в Великой хартии вольностей (1215 г.) король Иоанн взял на себя обязательство не вводить дополнительных налогов без согласия страны, т. е. парламента. Следовательно, в Англии с XIII в. парламент контролировал исполнительную власть во главе с королем. С этого же момента английские крестьяне, обрабатывающие землю, смотрели на нее как на товар. В XV в. законодательный акт вступал в силу, если имелось согласие и Палаты лордов, и Палаты общин. Обычно буржуазные революции начинаются с выступления против короля. В Англии же все было наоборот. Карл I выступил против парламента, поскольку тот не давал ему денег, в том числе на содержание кораблей (так называемые корабельные деньги) и на подавление религиозного мятежа в Шотландии, который, кстати, поддерживал парламент. Последующие английские короли Карл II и Яков II приносили клятву «никогда не посягать на собственность своих подданных».

В становлении английского либерализма огромную роль сыграли юристы – сэр Джон Фортескью, главный судья Королевской скамьи, сэр Эдвард Кук, судья и член парламента, автор «Петиции о праве». Нигде эксперты-правоведы не оказывали такого воздействия на политику, как в Англии. Профессия светского законника появилась там в XIII в. К 1300 г. Англия обзавелась постоянными юридическими школами («inns of court»). Их выпускники становились не академическими теоретиками – эти оседали в университетах, где преподавали каноническое и римское гражданское право, – а юрисконсультами-практиками, разбиравшими дела на основе обычного права и имевшими ту же профессиональную подготовку, что и судьи, перед которыми они выступали. Поскольку обычное право, как и английская политика, коренилось в исторических прецедентах, юристы, признанные знатоки прошлого, приобрели видную роль в толковании конституции. Им приписывается заслуга в отмене крепостничества (виллендажа) и в утверждении принципа, согласно которому «никто не может быть заточен в тюрьму без законных на то оснований».

Чрезвычайно большая роль права и правоведов в Англии и во всем англоязычном мире в изрядной степени объясняется тем, что там рано образовалась собственность, ибо собственность предполагает, что притязания не должны принудительно поддерживаться законным порядком, право является ее непременным спутником.[18]

Принято считать, что английский мыслитель Джон Локк (1632–1704 гг.) впервые в истории разработал принципы либерализма – идейной платформы буржуазии. Действительно, Англия дала Европе не только примеры демократического строительства государства, которыми восторгались Вольтер и Монтескье, но и оригинальных, глубоких мыслителей, к которым, безусловно, относится Локк, родившийся в семье юриста, закончивший колледж Св. Петра в Лондоне, а затем продолживший свое образование в Оксфорде. Основное его философское учение «О человеческом разуме» стало Евангелием нового европейского эмпиризма и сенсуализма. Он написал два политических трактата: один – направленный против патриархальной теории монархической власти, учившей о ее происхождении от власти первого человека – Адама; другой – выступивший на защиту демократии и прирожденных прав человека. Исходной точкой политической теории Локка является учение о естественном праве. В «естественном состоянии» каждый обязан заботиться о собственной жизни, но в то же время, когда жизнь эта вне опасности, каждый должен стремиться к сохранению жизни всех других людей. В естественном состоянии люди, не прося не от кого разрешения и не завися от воли других людей, могут делать все, что им угодно, могут располагать всем, в чем у них нужда, могут располагать собой как хотят, предполагая, однако, что они не выходят за границы, поставленные им законами природы. Естественное состояние есть также состояние равенства, в котором нет никаких социальных и политических различий и нет никакого подчинения одного человека другому.

Естественное состояние в тех чертах, в каких оно изображается Локком, близко стоит к земному раю. Локк не считал естественное состояние продуктом фантазии, он верил, что оно некогда существовало и даже теперь существует там, где люди живут еще вне государственных связей. Законы, действующие в естественном состоянии, суть предписания разума, диктующие человеку, что никто не должен вредить другому, его жизни, здоровью, свободе и имуществу.[19]

При всей серьезности аргументации Дж. Локк не совсем ясно объясняет своим читателям, каким образом люди перешли от «земного рая», т. е. естественного состояния, к государству, указывал только причины этого перехода. Он полагал, что недостатки догосударственного общества выражались в том, что «в естественном состоянии каждый человек является судьей в своем собственном деле, что не гарантирует общественного порядка и может привести к хаосу и борьбе. Это первая причина. Вторая заключается в постепенной утрате способности понимать естественные законы существования, поскольку люди погружаются в свои житейские проблемы и им уже не до «высоких материй». Третья причина состоит в том, что в естественном состоянии права и свободы человека недостаточно защищены. Не ограждена частная собственность человека и его жизнь».

Наиболее глубоким моментом акта учреждения государства нужно считать то, что посредством него образуется, как говорил Локк, некоторое «новое тело» с присущими ему новыми правами, которые превосходят отдельные права, принадлежащие отдельным людям. Такое «тело» образуется добровольным согласием всех и каждого, однако, когда оно уже установлено, то все действия отдельных лиц считаются происходящими не из их частной воли, а из воли большинства. Политическое тело, говорит Локк, не установлено с той целью, с которой люди ходят в театр, т. е. с намерением в конце концов из него выйти. Раз люди согласились образовать такое новое «тело», то каждый отдельный человек становится обязанным сообразовывать свои действия с тем, чего хочет большая часть его членов.[20]

Дж. Локка почитают и за его обоснование категории собственности, хотя в XX в. отдельные либералы не вполне стали соглашаться с локковской позицией по поводу возникновения института собственности. Локк обосновал значение труда как основы неприкосновенности права собственности. Человек имеет право лишь на то, что он произвел своими собственными руками. Бог дал землю в собственность только людям трудолюбивым, прилежным и разумным, а не всяким лентяям и захватчикам. Размер земельной собственности определяется возможностями человека его обрабатывать. Если кто-либо не способен обработать больше, чем может, то на эту землю он не имеет никакого права. Одним словом, все, что не создается личным трудом, не может быть частной собственностью.

Сегодня, когда материализация собственности сильно изменилась (акции, облигации, паи и т. д.), эту локковскую посылку современные либералы весьма жестко критикуют.

Власть общества, пишет Локк, или созданного людьми законодательного ранга никогда не сможет простираться далее, нежели это необходимо для общего блага. И кто бы ни обладал законодательной или верховной властью в любом государстве, он обязан править согласно установленным постоянным законам, провозглашенным народом и известным народу, а не путем импровизированных указов; править при помощи беспристрастных и справедливых судей, которые должны разрешать споры посредством этих законов.[21]

Локк проводил в своих работах идею разделения власти на законодательную, исполнительную, судебную и федеративную, которая проявляется в отношениях с другими государствами. Первостепенное значение он отдавал законодательной власти. Она должна действовать при соблюдении следующих условий. Во-первых, она не может быть деспотической, и ограничена общим благом. Она не имеет иной цели, кроме сохранения общества. Во-вторых, законодательная, или высшая власть, не может повелевать посредством деспотических указов, наоборот, она обязана отправлять правосудие и определять права подданного посредством провозглашенных постоянных законов и известных уполномоченных на то судей. В-третьих, верховная власть не может лишить какого-либо человека какой-либо части его собственности без его согласия. Ибо сохранение собственности является целью правительства, и именно ради этого люди вступают в общество. В-четвертых, законодательный орган не может передавать право издавать законы в чьи-либо другие руки. Ведь это право, которое ему доверил народ.[22]

Политическим идеалом Локка, констатирует Н. Н. Алексеев, является тот вид демократии, который можно назвать либеральным. Охрана прирожденных естественных прав личности является главной его целью. В политической доктрине Локка нужно искать истоки тех законодательных актов, которые носят имя Деклараций прав человека и гражданина (американская Декларация независимости 1776 г. и французская Декларация прав человека и гражданина 1789 г.).[23]

Идеи Дж. Локка получили распространение и в России благодаря В. Т. Золотницкому и А. Н. Радищеву, которые популяризовали его взгляды.

Видным деятелем английского либерализма являлся Джон Стюарт Милль. Свои взгляды он изложил в «Основах политической экономии» (1848 г.) и в своем самом известном труде «О свободе» (1859 г.). У современных бескомпромиссных либералов он все-таки находится под большим подозрением, поскольку частную собственность считал не гарантией свободы, а фактором, способствующим росту производительности труда. Его идеи стимулировали появление в Англии идеи «нового либерализма», сильно приправленные «социалистическими принципами».

Известным идеологом английского либерализма был Иеремия Бентам (1748–1832 гг.). В своих самых известных произведениях – «Принципы законодательства», «Деонтология», «Руководящие начала конституционного кодекса для всех государств» – он разработал так называемую теорию утилитаризма, краткая формула которой имеет следующий вид: «Наибольшее счастье для наибольшего количества людей». Цель человеческой жизни по Бентаму – искать удовольствия и избегать страданий, поэтому человек в его теории выступает как цель, а государство – как средство.

И. Бентам не побоялся выступить против концепции естественного права и Декларации прав человека и гражданина. Естественны в человеке его чувства, способности, дарования, а естественные права всего лишь фикция, опасное заблуждение, которое может быть использовано фанатиками и революционерами. С этой точки зрения, право есть установленная законом возможность и гарантия дозволенных поступков. Бентам – один из немногих, кто понимал диалектическую связь права и собственности. «Собственность и закон вместе родятся, – писал он, – вместе и умирают. Пока не было законов, не было и собственности. Уничтожьте законы, исчезнет и собственность».[24]

Бентам привнес в либерализм категорию пользы, и это очень важно для понимания его эволюции. Как совершенно беспристрастно замечает современный французский юрист Жан-Луи Бержель, «в сфере прав человека семантический и понятийный анализ текстов и споров, связанных с принятием Декларации 1789 г., порожденной, как известно, идеологией естественного права, показывает абсолютное преобладание идеи пользы над идеей справедливости».[25]

В конце XVIII в. эпицентр активной политической жизни Европы перемещается во Францию. Встать в один ряд с «передовыми» странами Европы ей мешает феодализм, который ассоциируется прежде всего с абсолютной монархией и католической церковью. Идеи французского либерализма развивали такие представители Просвещения, как Д. Дидро, П. А. Гольбах, Ж. К. Гельвеций, Ф. Вольтер, Ш. Л. Монтескье, Б. Констан.

Вольтер (Франсуа Мари Аруэ) (1694–1778 гг.) может быть охарактеризован как олицетворение либерализма, помня о том, что его идеалом является свобода, а демократии – равенство. «Дирижер» Просвещения был довольно циничным, не совсем порядочным ученым и не очень удобным собеседником. Он прямо говорил, что свой разум и перо он посвящает служению высшим кругам общества. Удачливый предприниматель и талантливый публицист, сформулировавший правило «Я категорически не согласен с Вами, но я готов отдать жизнь только за то, чтобы Вы имели возможность это говорить», – на практике никогда не придерживался этой формулы. Единственным критерием всех существующих институтов он объявил разум. Последовательно отстаивал такой тип общественного устройства, в основе которого бы лежали принципы равенства, свободы и неограниченной частной собственности. Равенство уместно лишь в области частного права, а в политической оно вредно и не нужно, поскольку «власть всегда принадлежит тем, кто имеет деньги». Свобода, по его мнению, состоит в том, чтобы зависеть только от законов.

Шарль Луи Монтескье (1685–1755 гг.) был выдающимся политическим мыслителем и правоведом французского Просвещения. Во Франции он был первым, кто разрабатывал светскую систему правовых взглядов, отвечающих идеалам Просвещения. Мыслитель видел в праве общечеловеческую ценность, находя его цель в свободе, равенстве, безопасности и счастье всех людей. Придерживался теории общественного договора. Люди объединились в государство, по его мнению, для того, чтобы исключить вражду и соединить единичные силы и волю в одну общую волю государства. Главная цель государства, согласно теории Монтескье, примирить возникшие противоречия между людьми в обществе и направить их в правовое русло.

Ш. Л. Монтескье много взял у Дж. Локка относительно условий существования политической свободы. «В государстве, т. е. в обществе, – пишет он, – свобода может заключаться лишь в том, чтобы иметь возможность делать то, чего должно хотеть, и не быть принуждаемым делать то, чего не должно хотеть… Свобода есть право делать все, что дозволено законами».[26]

Разработка модели будущего государства – одна из основных тем Просвещения. По мнению французского просветителя, это государство должно базироваться на концепции разделения властей, цель которой – гарантировать безопасность граждан от произвола и злоупотребления власти, обеспечить их политическую свободу, сделать право подлинным регулятором отношений между правительством и гражданами.

Монтескье различал свободу естественную и политическую. Первая имеет место в догосударственном состоянии, вторая получает развитие в государственно организованном обществе. В государстве свобода защищается правом, которое выступает мерой свободы.

Законодательная власть есть не что иное, как выражение «общей воли». Ее основное назначение – формировать право в виде положительных законов. Исполнительная власть организует выполнение законов, принятых законодательной властью. Власть может осуществлять король или другие назначенные лица, но только не члены законодательного собрания. В противном случае политическая свобода будет утрачена.

Судебная власть «карает преступников и разрешает столкновения частных лиц». Судебную власть Монтескье предлагал передать народу, представители которого будут собираться по мере необходимости для отправления правосудия.

В рамках теории естественного права Монтескье различал право и закон, стремясь при помощи понятия «дух законов» объяснить их соотношение. Он создал историко-фактологическое направление в юридической науке, создав хороший фундамент для социологии права и сравнительного правоведения. Н. И. Кареев, видный русский социолог, вообще считал Монтескье основателем социологии.

«Закон, говоря вообще, – пишет Монтескье, – есть человеческий разум, поскольку он управляет всеми народами земли, а политические и гражданские законы каждого народа должны быть не более как частными случаями приложения этого разума. Эти законы должны находиться в таком тесном соответствии со свойствами народа, для которого они установлены, что только в чрезвычайно редких случаях законы одного народа могут оказаться пригодными и для другого народа».[27]

Видеть в законе воплощение разума есть одна из характерных черт европейского, либерального рационализма. Если консерваторы с большим подозрением относились к разуму человека, то либералы, наоборот, верили в его безграничные возможности. Монтескье объединяет с консерваторами неуверенность в создании законов, которыми могли бы пользоваться все народы.

Бенжамен Констан (1767–1830 гг.) был видным идеологом буржуазного либерализма во Франции первой половины XIX в. Получил образование в Эдинбургском университете. Его мировоззрение сформировалось под влиянием английских политических традиций и парламентаризма, французских мыслителей эпох Реформации и Просвещения. Отстаивал права и свободы, либеральный политический режим, невмешательство государства в экономику, разделение властей и конституционную монархию как политическую форму компромисса между буржуазией и дворянством.

Б. Констан, занимаясь проблемами свободы, отметил, что если у древних народов наличествовала политическая свобода, то у современных она имеет форму личной свободы. Он спрашивает, какой смысл в наши дни вкладывает в понятие свободы англичанин, француз или житель Соединенных Штатов Америки? (Избирательный подход говорит сам за себя. – А. К.). Это право каждого подчиняться одним только законам, не быть подвергнутым ни дурному обращению, ни аресту, ни заключению, ни смертной казни вследствие произвола одного или нескольких индивидов. Это право каждого: высказывать свое мнение; выбирать себе дело и заниматься им; распоряжаться своей собственностью, даже злоупотребляя ею; не испрашивать разрешения для своих передвижений и не отчитываться ни перед кем в мотивах своих поступков. Это право объединяться с другими индивидами либо для обсуждения своих интересов, либо для отправления культа, избранного им и его единомышленниками, и либо просто для того, чтобы заполнить свои часы соответственно своим склонностям и фантазиям. Наконец, это право каждого влиять на осуществление правления либо путем назначения всех или некоторых чиновников, либо посредством представительства, петиций, запросов, которые власть в той или иной мере принуждена учитывать.[28]

Для Констана подлинная, «современная» свобода ассоциируется с личной свободой, т. е. свободой от государственного вмешательства. «Я установил, – пишет Б. Констан, – что индивиды имеют права и что эти права не зависят от общественной власти, которая не может на них посягать, не становясь виновной в их узурпации». Всем ли законам необходимо подчиняться, спрашивает Констан. Ответ сводился к тому, что подчинение закону – это обязанность, но, как и всякая другая обязанность, не является абсолютной – она относительна, основывается на предположении, что закон исходит из легитимного источника и имеет справедливые границы. Эта обязанность не прекращается, когда закон лишь в каком-то отношении не соответствует данному предположению.[29]

Взгляды Б. Констана – это измышления отнюдь не кабинетного ученого. Он пережил все перипетии Великой французской революции – восторг, террор, деспотизм и т. д. Известно, что Наполеон Бонапарт больше всех ненавидел Жермену де Сталь и Бенжамена Констана за независимость суждений. Всегда и везде, по его словам, он отстаивал свободу, которая есть не что иное, «как торжество личности над властью». Он предвосхитил «негативное» понимание свободы, которое получило распространение в конце XIX – начале XX в.

Гениальный философ и политический мыслитель Иммануил Кант (1724–1804 гг.) был в Германии первым, кто систематизировал либеральные идеи. Гегель говорил, что от философии Канта он ожидает революции. Теперь уже трудно понять, что хотел сказать этой фразой Гегель, известный своей осторожностью и неприятием резких скачков общественного развития. Скорее всего, здесь имелось в виду революция в познании, в технологии оценки существующей реальности, которую предложил Кант, возвеличивая разум человека и его способность изменять окружающую действительность.

Однако революции не случилось, а известность Канта шагнула далеко за пределы его страны. Кант поправил Локка в том, что признавал за человеком только одно естественное право – право быть свободным. Все другие права вытекают из него. Надо сразу оговориться. Кант не был романтически настроенным либералом. Его идеал, так, впрочем, нигде и не обозначенный – конституционная монархия. Он признавал власть мужа над женой и детьми, домовладыки над слугами, очень критически относился к теории разделения властей французского просветителя Монтескье.

Люди в своей жизни должны руководствоваться нравственным, категорическим императивом, неким априорным законом, который имел несколько форм своего выражения. Например, «Никогда не относись к человеку как средству, а только как к цели». Право, с точки зрения Канта, это «совокупность условий, при помощи которых свободу одного человека можно совместить со свободой другого по общим законам свободы». Люди не всегда руководствуются этим правилом, поэтому есть необходимость в государстве, которое «представляет множество людей, подчиненных правовым законам».

Чрезвычайно любопытны рассуждения И. Канта относительно того, что «разум творит для себя идеальный порядок и стремится изменить реальность в соответствии с ним». Замечательная формула, воплощение рационализма в его наиболее совершенном виде. Свободу должно предполагать как свойство воли всех разумных существ. «Я утверждаю, – писал Кант, – что каждому разумному существу, обладающему волей, мы необходимо должны приписать также идею свободы и что оно действует, только руководствуясь этой идеей».[30]

Идеология либерализма получила свое нормативное закрепление в Декларации независимости США 1776 г., Конституции США 1787 г., Декларации прав человека и гражданина 1789 г. Все они построены на естественно-правовой доктрине и договорной теории происхождения государства.

«Мы считаем самоочевидными истинами, – говорится в Декларации независимости США, – что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, среди которых жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются государственные власти, черпающие свои законные полномочия из согласия подвластных. В случае если какая-нибудь государственная форма государственной власти становится губительной в отношении этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новую государственную власть, основываясь на таких принципах и организуя ее полномочия в такой форме, которая, как ему представляется, будет наилучшим образом обеспечивать его безопасность и благоденствие».

Декларация прав и свобод человека и гражданина 1789 г. закрепила, что:

1) люди рождаются свободными и остаются свободными и равными в правах. Общественные отличия могут основываться лишь на соображениях личной пользы;

2) цель каждого государственного союза составляет обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека. Таковы свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.

В Соединенных Штатах Америки либеральные идеи развивали Т. Джефферсон – автор Декларации независимости, Дж. Мэдисон – «отец» американской Конституции, Т. Пейн, который считал «права человека принципом всякого республиканского правления».

Экономические, социальные, политические, правовые, религиозные составляющие новой «светской религии» – либерализма, обеспечили тем странам, где он получил наибольшее распространение, более быстрое экономическое развитие. В период первоначального накопления капитала либералы категорически запрещали государству вмешиваться в экономику. Оно и не вмешивалось. В результате наиболее промышленно развитые страны вплотную столкнулись с угрозой социальной революции. Юридическим лозунгом этой эпохи стал «принцип свободы договора». Частное и публичное были разведены по разные стороны и по сути никак не соприкасались. В результате господства «либерального фундаментализма» в обществе стали нарастать протестные настроения и получили популярность социалистические идеи. Надо было как-то спасаться, поэтому «классический либерализм» претерпел значительные изменения. Большую роль в существенном обновлении либерализма сыграли такие мыслители, как Дж. Гоббсон, Л. Хобхауз, Б. Кроче, Дж. Кроули, Ч. Бирд, Дж. Роулс и др. Леон Дюги и вовсе замахнулся на самое святое. Он заявил: «Собственник-капиталист облечен определенной функцией. Я отрицаю его субъективное право собственности, но утверждаю его социальный долг. Пока капиталистический класс будет выполнять назначенную ему миссию, он будет жить. В тот день, когда он пренебрежет этой миссией, он исчезнет, как исчезло в 1789 г. дворянство и духовенство». Проницательные западные политики намек поняли правильно, в результате чего во второй половине XX в. появляется «социальный либерализм», сначала в Швеции, Германии, а затем и в других странах. Отдельные либералы, вроде Ф. Хайека, которые никогда не шли ни на какие компромиссы, охарактеризовали это как «покушение на чужую собственность».

При всей своей условности в либерализме выделяют англосаксонскую и континентально-европейскую традиции. Первая ассоциировалась со свободной торговлей, конституционализмом, парламентаризмом и укреплением демократических ценностей. Что касается континентальной европейской традиции, то основной упор делался на процессы национальной консолидации (Италия, Германия), отказе от всех форм авторитаризма. В либеральной идеологеме высоко ценится роль закона, цель которого «личная свобода и существование без насилия».[31]

Развиваясь фактически параллельно, консерватизм и либерализм взаимно обогащали друг друга. Мир развивается через противоречия, и общество, безусловно, выиграло от оппонирования друг другу двух величайших политико-правовых идеологий. Нередко консерватизм и либерализм обращались и к третьей величайшей политической доктрине – социализму, хотя традиционно этого никогда явно не признавали, за некоторым исключением. Одним словом, ни одна политическая доктрина не сохранила свою «чистоту», и консерватизм с либерализмом не были здесь исключением, в чем можно убедиться в ходе дальнейшего изложения развития этих, казалось бы, абсолютно противоположных политических теорий.

§ 2. Концептуальная сущность консерватизма и либерализма

Политические и правовые идеи оказывают существенное влияние на практику государственно-правового строительства в любой стране. «Идеи правят миром» – тезис, который М. Вебер практически доказал, и довольно убедительно. Если П. А. Гольбах выдвинул только предложение, Наполеон Бонапарт как человек дела поддержал его, то М. Вебер подвел под это мощный методологический фундамент.

В. О. Ключевский заметил, что общества, свободного от идей, никогда не было. Само общество – это уже идея, потому что общество начинает существовать с той минуты, как люди, его составляющие, начинают сознавать, что они общество. Личные убеждения, становясь господствующими в обществе, входят в общее сознание, в нравы, право, становятся правилами, обязательными для тех, кто их не разделяет.[32]

Консерватизм, либерализм и социализм являются самыми заметными и влиятельными политическими доктринами за последние 200–300 лет. Их борьба и взаимовлияние – очень интересная тема для исследователя.

Клинтон Росситер совершенно справедливо заметил, что «консерватизм» – это слово, которое обычно вызывает раздражение и вводит в заблуждение. Но поскольку оно означает реальные и устойчивые способы мышления и деятельности, и маловероятно, что будет найдена какая-нибудь общепризнанная замена термину консерватизм, ему суждена долгая жизнь в качестве удобного, хотя и опасного понятия общественной науки. На исследователях, которые употребляют этот термин, лежит тяжелая обязанность проявлять максимальную точность в использовании слов, отягощенных печатью традиций и налетов эмоций.[33]

Некогда В. Вильсон произнес: «Консерватор – это человек, который сидит и думает, но чаще сидит». Интрига оправдывает себя ровно наполовину. Консерваторы никогда не стремились к политическим спекуляциям и созданию стройных убедительных доктрин. Чаще всего они занимались конкретным делом, отвечая работой на возвышенные фантазии либералов.

Писать о консерватизме как явлении и консерваторах как о людях с определенным стилем мышления – довольно проблематичная задача. Как здесь не согласиться с И. Б. Сокольской, которая пишет о том, какой сложной научной проблемой стала идентификация ранее вполне определенных теорий, представленных теми или иными национальными научными школами. Информационные потоки, ускорение ритма жизни порождает синдром «Вавилонской башни», когда терминологически невнятный язык порой мешает ученым понимать друг друга. Все чаще научные споры заходят в тупик, так как в их ходе неизбежно возникает вопрос: «А что Вы понимаете под социализмом, коммунизмом, консерватизмом, современностью и т. д.?»[34]

И. Б. Сокольская предлагает свою методику классификации явлений:

1) вспомнить все известные нам виды этих предметов (явлений) и перейти к работе с их обобщенными образами и свойствами;

2) выделить перечень наиболее отличающих их свойств;

3) выявить ближайшие в системной шкале общие свойства;

4) найденные общие свойства утвердить в качестве названия, объединяющего выбранные предметы (явления) в один класс;

5) объединяющие свойства не должны противоречить другим свойствам систематизируемых предметов.[35]

Представляется, что данная методика позволит избежать заблуждений и грубых ошибок, хотя при характеристике общественно-политического явления очень трудно оставаться объективным. А. Н. Боханов совершенно прав в том, что само намерение выработать теорию консерватизма в общем-то является не свойственным консерватизму побуждением. Осуществление этого намерения уводит консерватора слишком далеко от инстинктивного благоговения по отношению к устоявшимся обычаям.[36]

С этим мнением имеет смысл согласиться. М. Н. Катков, в «консервативной репутации» которого не приходится сомневаться, в одной из своих передовиц пишет о том, что в числе особенно часто употребляемых в наше время понятий применительно к политическим предметам находятся консерватизм и либерализм. Если речь идет о государстве, которого мы граждане, о народе, которого мы дети, о деле, которому мы служим, об общем интересе, которому мы призваны способствовать, то вопрос отнюдь не в том, либералы мы или консерваторы. Весь вопрос о том, хорошо ли мы служим, полезна ли принимаемая или предлагаемая нами мера делу нашего служения, а не в том, либерального она пошиба или консервативного. Мы – русские люди, наше отечество – Россия. Делайте же нам то, что требуется для пользы нашей страны, что может послужить во благо нашему народу. Если вы честные люди и не хотите быть в дураках, не думайте ни о консервативных мерах, ни о либеральных учреждениях, а заботьтесь только о том, что по искреннему зрелому убеждению вашему соответствует действительным потребностям страны в данное время. Только политически незрелые люди делят у нас партии на либеральные и консервативные.[37]

Что ж, мысль М. Н. Каткова подкупает, если бы он оставался ей верен. Спустя некоторое время он напишет, «что они зовут либерализмом и что по-русски зовется звонким именем «измена» своему народу, а затем, волей или неволей, и всему остальному…»[38] Своих политических оппонентов известный публицист не отказал в удовольствии охарактеризовать совершенно недвусмысленным образом. Таким образом, если сами консерваторы не стремятся определиться с тем, что есть консерватизм, то это за них должны сделать другие.

Попытка дать характеристику тому или иному идеологическому течению чаще всего приводит к заимствованию соответствующего материала из каких-либо словарей, справочников, энциклопедий. Видимо, это самый легкий из путей. Но может ли он привести нас к истине? Вряд ли. Так что лучше не поддаваться искушению, и тому есть несколько причин. Во-первых, любое общественное явление, и консерватизм здесь не является исключением, не укладывается в заранее определенные схемы. По сути все классификации, в том числе деление политических партий и людей на консерваторов или либералов, весьма условны. Есть некий «идеальный тип» (М. Вебер), который не всегда и не во всем совпадает с жизненной реальностью. Во-вторых, общественное явление, процессы не стоят на месте, они постоянно находятся в движении в силу законов внутреннего развития, помноженных на внешние обстоятельства. Одним словом, консерватизм никогда не являлся застывшей категорией. Он постоянно развивался, принимая все новые и новые черты. Но в целом, в своей основе, консерватизм сохранил то, что отличает его от всех других идеологий. Учитывая эти обстоятельства, следует весьма осторожно относиться к существующим определениям. Для иллюстрации приведем один пример. Так, философский энциклопедический словарь консерватизм (от лат. conservator – охраняю, сохраняю) квалифицирует как идейно-политические течения, противостоящие прогрессивным тенденциям социального развития. Носителями идеологии консерватизма выступают различные общественные классы и слои, заинтересованные в сохранении существующих общественных порядков. Характерные особенности консерватизма – враждебность и противодействие прогрессу, приверженность традиционному и устаревшему.[39]

Если бы консерватизм действительно был бы таким, каким его представили авторы словаря, то консерватизм давно являлся исключительно исторической категорией. В действительности же консерватизм переживает свое второе рождение. Люди просто устали от бесконечных перемен, поэтому хочется стабильности, надежности, предсказуемости. На этом, собственно говоря, и держится консервативное политико-правовое направление, поэтому консерватизм – явление постоянное, присущее человеческому обществу, своеобразный противовес буржуазной вере в прогресс и нигилистическому отрицанию традиционной культуры. Уже потому в основе его лежит преимущественно защитная функция.[40]

К. Мангейм, авторитетный специалист в теории и истории консервативной мысли, замечает, что определения «консервативный» и «либеральный» в нашей терминологии есть нечто большее, чем политические цели. Они предполагают собой родство с определенными философиями и, следовательно, совершенно различные способы мышления. Таким образом, понятие «консерватор» означает, так сказать, всю обширную структуру мира и социологическое определение этого слова (неизбежно более богатое, чем политико-историческое определение) также должно учитывать историческую конфигурацию, которая породила новое определение как показатель нового факта.

Одна из наиболее характерных черт консервативного способа жизни и мышления – стремление придерживаться того, что непосредственно дано, действительно и конкретно. В результате мы получаем совершенно новое, очень выразительное ощущение конкретности, отражаемое в использовании определения «конкретность» с антиреволюционным подтекстом. Переживать и мыслить конкретно … значит условное отвержение всего, что попахивает спекуляцией и гипотезой.[41]

В определенном смысле консерватизм вырос из традиционализма: в сущности, это прежде всего сознательный традиционализм. Тем не менее это не синонимы, поскольку традиционализм проявляет специфически консервативные черты только тогда, когда становится выражением определенного, цельно и последовательно реализованного способа жизни и мышления, формирующегося с самого начала в противостоянии революционным позициям, и когда он функционирует как таковой, как относительно автономное движение в рамках общественного прогресса.[42]

Итак, консерватизм, как, впрочем, и либерализм, представляет собой определенный тип мышления, который и создает свое представление об окружающем мире и человеке в нем. «Мы слепо не замечаем существования стилей мышления, – говорит К. Мангейм, – поскольку наши философы стараются нас убедить, что мысль не развивается как интегральная часть исторического процесса, а снисходит на человека как абсолют…»[43]

По утверждению К. Мангейма, наиболее обещающий способ проникнуть в структуру консервативной мысли состоит в том, чтобы сравнить отношение консерватизма к методологическим постулатам доктрины, основанной на естественном праве, т. е. либерализму.

Но прежде всего надо иметь в виду, что консерваторы ставили под сомнение идею естественного состояния, общественного договора, принципы суверенности народа и прав человека. Идейное противостояние с либерализмом было основано на том, что:

1) консерваторы заменяли разум такими понятиями, как История, Жизнь и Нация. Таким образом, возникли философские проблемы, доминировавшие в течение всей эпохи. Большинство школ, ставящих «бытие» прежде «мышления», происходит из идеологического противостояния романтизму, особенно из опыта, связанного с контрреволюцией;

2) дедуктивным наклонностям школы естественного права консерватор противопоставляет иррационализм действительности;

3) в ответ на либеральные постулаты всеобщего значения для всех консерватор ставит проблему индивидуума радикальным образом;

4) понятие общественного организма было введено консерваторами для противопоставления либерально-буржуазному убеждению, что все политические и социальные инновации имеют универсальное применение. Это понятие имеет особое значение, поскольку вытекает из естественного для консерваторов стремления остановить распространение французской революции, указав на невозможность переноса политических институтов одной нации на другую. Столь характерное для консервативной мысли подчеркивание качественных характеристик также происходит от этого импульса;

5) противостоящий конструированию коллективного целого из изолированных институтов и факторов, консерватизм выдвигает тип мышления, который исходит из понятий целого, которое не является простой суммой его частей. Государство и нация должны пониматься как сумма их индивидуальных членов, напротив, индивидуум должен пониматься только как часть более широкого целого. Консерватор мыслит категорией «Мы», в то время как либерал – категорией «Я». Либерал анализирует и изолирует различные культурные ценности: Закон, Правительство, Экономику, консерватор стремится к обобщающему и синтетическому взгляду.

Характеристику консерватизма, которую дает Мангейм, уместно усилить свидетельствами самих консерваторов. «В России государственную партию, – писал М. Н. Катков, – составляет весь русский народ. Гнилой либерализм и гнилой консерватизм оказываются только в нашем гнилом космополитическом и поверхностном образовании… Неужели не пора исчезнуть всяким партиям на Руси, кроме той, которая едина с русским народом?»;[44]

6) одно из главных логических возражений против стиля мышления, основанного на естественном праве, – это динамическая концепция Разума. Сначала консерватор противопоставляет жесткости статической теории Разума движение «Жизни» и истории. Позднее, однако, он находит значительно более радикальный метод отделаться от вечных норм Просвещения. Вместо того чтобы рассматривать мир как вечно меняющийся, в отличие от статичного разума, он представляет сам разум и его нормы как меняющиеся и находящиеся в движении.[45]

Характеризуя консерватизм, исследователи не всегда обращают должное внимание на его антропологическую составляющую. Для консерватора, перефразируя М. Горького: «Человек – не звучит гордо». Может быть даже, сам человек не является лучшим творением природы. Он есть сосредоточение пороков, греха, страстей. В нем сидит потенциал разрушителя и вандала. Человек подвержен огромному влиянию сил Добра и Зла. Эти силы скрыты в нем самом. Он уничтожает природу, стремится подчинить себе других людей, человек всегда и во всем руководствуется своим собственным эгоистическим интересом. Можно ли абсолютно доверять человеку? Консерватор дает отрицательный ответ на этот вопрос.

Жозеф де Местр, один из родоначальников консервативной политической мысли, признавался, что «Конституция 1795 г., как и ее предшественницы, были созданы для человека. Но ничего подобного человеку в мире нет. За свою жизнь я повидал французов, итальянцев, русских и других; благодаря Монтескье я знаю также, что “можно быть персианином”. Что же до человека, то я заявляю, что никогда в жизни его не встречал; ежели он в жизни и существует, то мне он остался неизвестен».[46]

Все это очень сильно напоминает эпизод из жизни киника Диогена, который, по преданию, жил в бочке и имел, мягко говоря, весьма оригинальные представления об обществе и самом человеке. Диоген Лаэртский описал один случай из жизни нетривиального греческого мыслителя. Однажды якобы он вылез из бочки и громко закричал: «Люди! Люди! Скорее ко мне!» Большая толпа откликнулась на призыв мудреца. Окруженный толпой, он взял палку и, замахнувшись, сказал: «Пошли прочь! Я звал людей, а не скотов». Что уж говорить о его странствиях с фонарем в руках при палящих лучах солнца, когда он на недоуменные вопросы сограждан отвечал, что ищет человека.

Трактат Ж. Ж. Руссо «Об общественном договоре» начинается, как известно, со слов: «Человек рожден свободным, а везде он в цепях». Ж. де Местр без церемоний называет это безумством. С его точки зрения люди слишком порочны, и потому с них нельзя снять оковы сразу после их появления на свет, рожденные в грехе, они могут стать приемлемыми только при помощи общества и государства, которые подавляют искажения личных суждений, не знающих границ.

В животном мире, говорит он, царит взаимоистребление. Над всеми бесчисленными видами животных стоит сам человек, чья смертоносная рука не щадит ничего: он убивает, чтобы доставить себе пропитание, убивает, чтобы раздобыть себе одежду, убивает, чтобы облечь себя в украшения, убивает, когда нападает, убивает, когда защищается, убивает ради науки, убивает ради забавы, – он убивает, чтобы убивать! Гордый и грозный повелитель, он требует всего, и ничто не в силах ему противиться. Человек требует всего и сразу: у человека – внутренности, чтобы звонко играла арфа, у волка – смертоносные клыки, чтобы полировать легкие произведения искусства, у слона – бивни для игрушек ребенку, а обеденный стол весь покрыт трупами. Но какое же существо станет истреблять того, кто истребляет всех? Он сам: именно человеку предписано убивать человека. Так неуклонно исполняется великий закон насильственного истребления живых существ. И земля, непрерывно орошаемая кровью, есть лишь громадный алтарь, где все живущее должно приноситься в жертву, – без передышки, без отдыха, без меры, вплоть до скончания веков, вплоть до полного исчезновения зла, вплоть до смерти самой смерти.

По глубокому убеждению Ж. де Местра, человека можно спасти, лишь сковав его ужасом перед властью. В этой связи правительство для Ж. де Местра – настоящая религия. Оно имеет свои догматы, свои таинства, своих священнослужителей. Позволить каждому обсуждать правительство – значит разрушить его. Первейшая потребность человека состоит в том, чтобы его растущий рассудок оказался под двойным ярмом – государства и церкви. Рассудок, разум следует уничтожить, он должен затеряться в разуме нации таким образом, чтобы из личного существования он преобразился в иное, общественное создание, подобно тому, как река впадает в океан. И вообще, нет ничего более гибельного для истинной мудрости, чем научно обоснованные принципы.[47]

В самостоятельности человека сомневается и Константин Леонтьев. «Если бы идею личной свободы, – рассуждает он, – довести до всех крайних выводов, то она могла бы, через посредство крайней анархии, довести до крайне деспотического коммунизма, до юридического постоянного насилия всех над каждым или, с другой стороны, до личного рабства. Дайте право людям везде продавать себя в вечный пожизненный наем из-за спокойствия, пропитания, за долги и т. п., и вы увидите, сколько и в наше время нашлось бы крепостных рабов или полурабов, по воле».[48]

Не заигрывает с человеком и К. П. Победоносцев: «Всякий человек есть ложь, и всякое слово его, от себя сказанное, есть праздное слово самообольщения».[49]

Если либералы исходили из совершенной природы человека, то консерваторы, наоборот, с этим всячески не соглашались. Надо менять не общественные институты, тем более если они прошли проверку временем, а природу самого человека, прежде всего воспитывать в нем совестливость, нравственность, чувство долга.

В самом общем виде консерватизм характеризуется защитой устоявшихся ценностей. В силу своей психологии консерваторы категорически против любых заимствований, особенно из-за рубежа.

Порой позиции русских консерваторов принимают гротескный характер. И. Солоневич, например, писал: «И если Европа “была проклятием России”, точка зрения, на которой стою я, – то путь нашего спасения лежит прежде всего в нашем спасении и от того, что она нам с собой принесла».[50]

Н. Я. Данилевский о представителях западнического крыла русской интеллигенции писал, что все они одинаково черпают свои идеи не внутри русской жизни, а вне ее; не стараются отыскать сохранившееся еще зерно истинно русской жизни и развить его в самобытное самостоятельное целое. У всех этих направлений один идеал – Европа. Этот идеал одни видят, правда, в отживших уже или отживающих формах: в английской аристократии или даже в мекленбургском юнкерстве. Другие, так сказать, нормальные либералы и западники – в том, что составляет современную жизнь Европы, в ее конституционализме, промышленном движении, крайнем развитии личности и т. д. Третьи, наконец, видят этот идеал в явлениях, продуктах и деятелях начавшегося разложения европейской жизни: в разных социальных системах или в революционной организации и пропаганде. Как ни различны эти три категории предметов поклонения, они все-таки явления одной и той же цивилизации, одного и того же культурного типа, который всеми ими принимается за единственно возможный, общечеловеческий, и потому все эти несамостоятельные направления мысли и жизни в России одинаково подводятся под общее родовое определение западничества, или европейничанья.[51]

Консерваторы всегда выступали против унификации – государств, законодательств, культур, образов жизни и т. д. «Всеми своими побуждениями, – писал Н. Я. Данилевский, – я придерживаюсь этого последнего учения, потому что самобытность политическая, культурная, промышленная составляет тот идеал, к которому должен стремиться каждый исторический народ, а где недостижима самобытность, там, по крайней мере, должно охранять независимость».[52]

В подобном русле рассуждает и К. П. Победоносцев. Он полагает, что с водворением новых начал (либерализм. – А. К.) мир превратится в царство пустоты и скуки. На все и на порок наравне с добродетелью ляжет бледная, бесцветная краска, всякое глубокое чувство и радости и печали утратит живость и силу, и полноту звука в общей гармонии. Не будет контрастов, не будет разнообразия, не найдется возвышенной мысли для философа, сатирик лишится юмора и остроумия, у всех и у каждого утратится то, что давало силу всему, возбуждающее начало.[53]

Всякая история доказывает, – отмечает Данилевский, – что цивилизация не передается от одного культурно-исторического типа другому. Те, кто мечтает об одной общечеловеческой цивилизации, объективно должны прийти к мысли об уничтожении других народов, которые служат этому препятствием. Н. Я. Данилевский без всякой дипломатии заявляет, что потаенной мечтой романо-германской цивилизации является уничтожение России как оплота славянства на пути к военной, политической, культурной гегемонии Запада. Отечественные либералы только помогают этому делу, вольно или невольно прикрывая свои дела рассуждениями об общечеловеческих интересах, которые на самом деле являются всего лишь средством унификации, а следовательно, порабощения романо-германским миром других культурно-исторических типов.

Консерватор, в противовес либерализму с его правами и свободами, отдает приоритет обществу, государству, религии, семье, нравственности, обязанности. Недаром Н. А. Бердяев писал о консерватизме не как о политическом направлении и политической партии, а как об одном из вечных религиозных и онтологических начал человеческого общества. Консервативно мыслящие люди, как правило, религиозны, среди них практически нет атеистов. Более того, безбожие они считают опасным для общества и государства. Консервативно мыслящий писатель устами своего героя спрашивает: «Если Бога нет, значит, все дозволено». Князь Мещерский, видный российский консерватор, редактор «Гражданина», в своих дневниках писал: «Я не видел на своем веку более полного консерватора, не видел более убежденного и преданного своему знамени монархиста, не видел более фанатичного приверженца самодержавия, чем Достоевский».[54] К. Леонтьев вопрошает: «Семья? Но что ж такое семья без религии? Что такое русская семья без христианства?»[55] Сам характер вопросов предполагает определенный вариант ответа. Как говорил Победоносцев, «жизнь есть великий долг, налагаемый Богом на человека».

Жозеф де Местр поучал: «Людям должно быть ясно: именно то, что безбожники ненавидят, то, что приводит их в исступление, то, на что они всегда и везде яростно нападают, – и есть истина». А на что, собственно говоря, нападают безбожники (читай, либералы. – А. К.)? К. Леонтьев дал совершенно прямой ответ – на государство, на церковь, на семью, на нравственность, на общество, т. е. на все то, что пока не дает развернуться человеческому эгоизму.

Ну что ж, семьи на Западе уже практически не осталось, церковь настолько модернизировали, что она уже никому не мешает. Как совсем недавно заявил один очень известный американский журналист, «Бог – это хороший парень, с которым всегда можно договориться». О нравственности и говорить не приходится. Одним словом, консерваторы в каком-то смысле оказались пророками.

С легкой руки английского короля Георга III консерватизм называют «философией джентльменов». В этом есть изрядная доля правды, поскольку консерватизм имеет серьезные претензии на аристократичность, прежде всего аристократичность Духа. Недаром Сократ и Цицерон, а еще раньше Конфуций говорили, что «править государством должны знающие».

Консерваторам всех времен и народов всегда был близок идеал древнегреческих мудрецов – мера, золотая середина, отсутствие крайностей. Вообще, консерватор не мыслит себе мира без ограничений. Именно ограничения и могут противостоять миру хаоса, беспорядка, всяким радикальным новациям. В этом смысле консерватор проявляет себя как последовательный законник, сторонник правового подхода, ибо право для него и есть система ограничений, запретов, сдерживающих необузданные порывы эгоистичных индивидуумов. Источник права для консерватора кроется не в неких отвлеченных принципах или естественных правах, а в обычаях, традициях предков, веками доказавших свою жизненность. Эти обычаи, традиции определенным правовым образом сформулированы культурной элитой нации в качестве универсального регулятора общественных отношений. «Законность и порядок» выступают юридическим лозунгом консервативного направления.[56]

Консерваторы выступают за законность, но сами законы и право они не выводят из общественного договора или естественного состояния человека. И здесь, т. е. при подходе к праву у консерваторов, проявляется иррационализм. Любая власть, считает Ж. де Местр, основанная на определенных законах, исходит из узурпации законодательных прерогатив всевышнего. Следовательно, всякая конституция как таковая плоха. По его мнению, у истоков веры в демократию стоит заблуждение жалких, обмороченных, исполненных самомнения существ. Обманчивое чувство собственной мудрости и силы, слепое нежелание признать превосходство одних людей над другими ведет к смехотворным декларациям о правах человека и трескучей болтовне о свободе.

Константин Леонтьев выдвинул тезис, к которому трудно найти адекватное отношение. «Я осмелюсь, даже не колеблясь сказать, – написал он в своей знаменитой работе «Византизм и славянство», – что никакое польское восстание и никакая пугачевщина не могут повредить России так, как могла бы ей повредить очень мирная, очень законная демократическая конституция»[57]. Так и хочется произнести: «Ведь предупреждали же!»

В своих мемуарах К. Леонтьев приводит один разговор с очень образованным и влиятельным турком. «Верьте мне, говорит турок, Россия будет сильна до тех пор, пока у вас не будет Конституции. Я боюсь России, и от всего сердца желал бы, что в России все-таки сделали Конституцию, но опасаюсь, что у вас государственные люди всегда как-то очень умны».

В противовес либералам консерваторы чаще всего говорят об обязанностях человека, чем о его правах. Только тогда, когда человек следует своим обязанностям перед обществом, государством, церковью, семьей, можно говорить о его правах. Консерваторы не принимают лозунга о равенстве всех людей, начертанном на знамени Великой французской революции, хотя, впрочем, для них она не более чем «зигзаг истории». Поэтому консерваторы выступают за четкую социальную стратификацию и индивидуальные социальные статусы. Им непонятен термин «средний класс», для них существуют пахари, ученые, воины, торговцы и т. д. Консерваторы, как правило, выступают и за четкое половозрастное различие. Гегель, например, считал, что сфера мужчин – это наука, а также общественная и государственная жизнь, в то время как женщины должны посвящать себя семье и церкви. Так же считал и Ф. М. Достоевский.

Если не брать современный период консервативной идеологии, то мы увидим, что консерватор отдает предпочтение общественному и государственному интересу. В политической сфере он выступает за сильное централизованное государство или уж, во всяком случае, за последовательное унитарное начало. Именно такую доктрину отстаивал один из отцов-основателей США А. Гамильтон. В то же время консерватор отметает всякие покушения на частную собственность даже со стороны государства. Семья, основа общества, должна иметь сферу индивидуальной свободы, которую трудно себе представить без обособленного имущества.

В отличие от других теорий консерватизм сложно политически идентифицировать с каким-либо классом или с социальной группой. Консерватором в одинаковой степени могут быть и банкир, и крестьянин. Другим отличительным признаком консервативной идеологии является отсутствие сколько-нибудь очерченного политического идеала. Если подвести под общий знаменатель, то консерватизм выражается в том, что:

– признается существование некоего универсального порядка, объективированного в религии;

– защищается гибельность радикальных преобразований, недоверие к прогрессу, если он порывает с национальными корнями;

– отстаивается неравенство людей, прежде всего в умственном и физическом развитии;

– констатируется ограниченность человеческого разума, следовательно, отдается предпочтение интуиции, традиции, ритуалам, символам;

– недвусмысленно выражается несовершенная природа человека, у которого под маской внешней благопристойности часто скрываются греховность и разрушительный потенциал;

– отстаивается незыблемость частной собственности как основы экономического благосостояния семьи и социального порядка;

– подтверждается приверженность социальной стратификации общества и резкое неприятие уравнять всех при помощи закона;

– обнаруживаются симпатии к элитизму (элитарности), к тому, чтобы «лучшие» управляли государством.

Российским консерваторам присущи все те черты, которые характерны для консерватизма вообще. Тем не менее, полагает В. Я. Гросул, русский консерватизм был ориентирован прежде всего на сохранение существующих социальной, политической и в меньшей степени экономической систем. Зарубежное влияние на русский консерватизм имело место, но «… в общем, отечественный политический консерватизм – это явление доморощенное, глубоко укорененное в России. У русского консерватизма существовало свое лицо; среди отстаиваемых им ценностей важнейшими были патриотизм, традиционная русская мораль и религия. Отечественный консерватизм декларировал свой путь, но он был, однако, лишь повторением того, что происходило в Европе столетием ранее».[58]

По образному выражению А. Н. Боханова, русские консерваторы были людьми «Веры, Традиции и Порядка».

На «круглом столе», посвященном русскому консерватизму, Д. М. Володихин высказал интересную мысль, а именно – интуитивно или по опыту многие сегодня признают мощь отечественного консерватизма. Его изучение может оказаться чрезвычайно перспективным, если принять во внимание и тот факт, что в западной науке распространятся концепция «сумерек Просвещения», т. е. ментального и политического «износа» просвещенческой идеологической парадигмы в постмодернистском обществе. В этом смысле консерватизм становится претендентом на роль стержнеобразующей идеологии современности. Изучение консервативного наследия уже переходит из области научных разработок в область прикладной политологии.[59]

Полагаю, что у консерватизма есть мощная юридическая составляющая. И вообще идеология русского консерватизма, как, впрочем, и либерализма, в основном выработана юристами.

Обоснованно считается, что либерализм является прямой противоположностью консерватизму, хотя в настоящее время оснований для таких мнений остается все меньше и меньше. Один умный человек, пожелавший остаться неизвестным, однажды сказал: «Никто не знает, что такое либерализм, зато все знают, как его надо ругать».

В самом общем виде либерализм – политический, экономический, юридический в качестве фундаментальной ценности почитает свободу, самую возвышенную и химерическую вещь одновременно. О свободе, а следовательно, о либерализме написано очень много литературы. В отличие от консерватизма либерализм имеет четкие социальные идеалы в различных сферах жизни общества и свою социальную основу. Либерализм – идейное кредо набиравшей политический вес буржуазии, которая написала на своем знамени удивительно красивый и одновременно алогичный лозунг – Свобода, Равенство, Братство. Категория «свобода» занимала воображение еще древних греков, но в условиях античной цивилизации она носила совершенно другой подтекст, чем в Новейшее время – время просвещения, науки, мануфактурного производства, юридического мировоззрения. Либерализм подготовил и стал символом новой эпохи, в которой на авансцену истории выходит творчески активная личность.

Либерализм, так же как и консерватизм, может быть охарактеризован как особый тип мышления, но если первый выделяется тем, что мир воспринимается человеком как некая система ограничений, то второй не представляет себе никаких рамок, за исключением тех, которые способны оградить индивида от вмешательства кого бы то ни было в его дела. Революционный либерализм понимал свободу как явление из экономической сферы, состоящее в освобождении индивидуума от средневековой зависимости от государства и цехов. В политической сфере свобода понималась как право личности поступать по собственной воле и прежде всего право в полной мере пользоваться неотъемлемыми правами человека. По этой концепции индивидуум встречает ограничение лишь тогда, когда вторгается в сферу свободы ближних. Равенство выступает, таким образом, логическим дополнением этого типа свободы – поскольку оно не имеет смысла без принципа политического равенства всех людей. В действительности революционный либерализм никогда не думал о равенстве иначе как о постулате. Он определенно никогда не трактовал равенство как эмпирический факт и на практике никогда не требовал равенства для всех людей, исключая периоды политической и экономической борьбы.[60]

Итак, либерализм, как следует из мнений авторитетных исследователей, отстаивает доктрину равенства только тогда, когда ему это выгодно. Проще сказать – представители либеральной идеологемы просто мимикрируют в зависимости от складывающихся политических и экономических факторов. Иными словами, о равенстве, как правило, говорят только тогда, когда нужно устранить роялистов с политического олимпа или под флагом борьбы с привилегиями оттеснить государствообразующую партию от управления страной. Либералы, как правило, захватив власть, начинают проповедовать совсем другую философию, т. е. люди никак не могут быть равными ни в каких смыслах этого слова, может быть, за исключением юридического.

Характеризуя либеральный тип мышления, К. Мангейм пришел к выводу, что в его основе лежит естественно-правовой подход к проблеме: общество – государство – человек.

А. Содержание мысли, основанной на естественном праве:

1) доктрина естественного состояния;

2) доктрина общественного договора;

3) доктрина суверенитета народа;

4) доктрина неотъемлемых прав человека (жизнь, свобода, собственность, право сопротивляться тирании и т. д.).

Б. Методологические черты мысли, основанной на естественном праве:

1) рационализм как метод решения проблем;

2) дедуктивное следование от одного общего принципа к конкретным случаям;

3) постулат всеобщей правомочности для каждого индивидуума;

4) постулат универсальной применимости всех законов для всех исторических и общественных общностей;

5) атомизм и механизм: составные целостности (государство, право и т. д.) конструируются из изолированных индивидуумов или факторов;

6) статическое мышление (правильное понимание считается самодостаточной, автономной сферой, независимой от влияния истории).[61]

Либерализм как идеология, практика, программа, стиль мышления имеет свои особенности как в историческом, так и в этнокультурном, а также в идейно-политических измерениях. В интерпретации фундаментальных вопросов, касающихся отношений общества, человека и государства, он представляет собой сложное социальное явление. Проявляется в самых разных своих оттенках, отличающихся как внутри отдельных стран, так и на межстрановом уровне.[62] Либерализм как система воззрений, тип сознания и комплекс установок при всей своей многовариантности имеет некие общие корни и исходные методологические позиции, свою систему принципов и идеалов, которые в сумме делают его особым типом общественной мысли.

В психологическом плане либерализм придерживается ярко выраженного индивидуализма, идеи о самодостаточности человеческой личности, которая сама по себе имеет право выбирать тот образ жизни, который более всего отвечает ее интересам. Кто-то из консерваторов упрекал либералов за то, что они рассматривают жизнь как служанку, наступив на горло которой, можно требовать от нее что угодно. Человек наделен сознанием и волей, и никто не имеет право диктовать ему, как жить, думать, поступать в тех или иных ситуациях. Как верно отмечает К. С. Гаджиев, в целом либеральное мировоззрение с самого начала тяготело к признанию идеала индивидуальной свободы в качестве универсальной цели. Более того, гносеологической предпосылкой либерального мировоззрения является вычленение человеческой индивидуальности, осознание ответственности отдельного человека за свои действия как перед самим собой, так и перед обществом, утверждения представления о равенстве всех людей в своем врожденном, естественном праве на самореализацию. Поэтому неудивительно, что на первоначальном этапе комплекс ценностей и идей, составляющих сущность либерализма, включал индивидуальную свободу, достоинство человеческой личности, терпимость.[63] Индивидуализм развивался, рука об руку с гуманизмом, идеями самоценности человека и человеческой свободы, плюрализма мнений и убеждений, он стимулировал их, стал как бы их основанием. По сути дела, индивидуализм превратился в источник творческих потенций Запада. Индивидуализм – тип мировоззрения, сутью которого является абсолютизация позиции отдельного человека по отношению к обществу и миру в целом.[64]

В политическом плане либерализм выступает за концепцию разделения властей, контроле общества за государством, выборности органов власти и ее ответственности перед народом. С формированием и утверждением идеи индивидуальной свободы все более отчетливо вычленялись проблема отношений государства и отдельного человека и собственно проблема пределов вмешательства государства в дела индивида.[65]

Юридическая составляющая либерализма выражается в естественно-правовой доктрине и концепции правового государства. С точки зрения либералов, человек в силу самого факта рождения имеет некие прирожденные права, которые никто не имеет права нарушать – ни другой человек, ни общество, ни государство. Эти права являются границей власти. Правовое государство представляет собой особый тип власти, которая реализуется на основе ее разделения в правовых формах и границах, определенных правом. Одна из основных обязанностей государства состоит в том, чтобы оно охраняло свободу и права человека. Следует согласиться с тем, что сфера индивидуальной активности человека, не подлежащей вмешательству со стороны внешних сил, рассматривалась как сфера реализации естественной свободы и, стало быть, естественного права. Поскольку это право призвано защищать отдельного человека от неправомочного вмешательства в его личную жизнь со стороны государства или церкви, оно является формой «юридического протестантизма». Адепты естественного права исходили из идеи, согласно которой человек появился на свет раньше общества и государства. Уже в дообщественном, догосударственном, «естественном» состоянии он был наделен некоторыми неотчуждаемыми правами, руководствуясь которым каждый получал то, что заслуживал.[66]

В гуманитарной, духовной сфере либерализм почитает человека как высшую, а где-то даже и абсолютную ценность. Либерализм постарался освободить сознание человека от многих догм, и религиозных в том числе. Он наделил его правом строить рай на земле, а не страдать, надеясь на компенсацию в загробной жизни. Гуманистическая (в другом варианте – эгоистическая) доктрина либерализма выражается в учении о самодостаточности человека.

В социальном плане либерализм находит свое воплощение в концепции гражданского общества, контуры которого были заложены английским экономистом А. Смитом, а затем развиты Гегелем. Гражданское общество – это юридический союз свободных граждан, в котором каждый имеет право преследовать свой экономический интерес. Гражданское общество состоит из граждан, свобода которых зиждется прежде всего на экономической самостоятельности, которая дает обладание собственностью. Государство в данном случае является слугой общества, содержится на его налоги и обязано охранять правопорядок, обеспечивать безопасность личности, устанавливать цивилизованные формы конкурентной борьбы. Классический либерализм объявил потерявшими силу все формы наследственной власти и сословных привилегий, поставив на первое место свободу и естественные надобности отдельного индивида как самостоятельного разумного существа.

В экономическом плане либерализм придерживался идей рыночной экономики, свободного производства и товарообмена, конкуренции между товаропроизводителями, свободы собственности.

Для либералов аксиомой является отсутствие фундаментального согласия о природе человека, о человеческой личности, а следовательно, и об общем благе, будь то личное, политическое или социальное благо. Поэтому они видят цель политической организации и власти не столько в реализации в сфере политики одной какой-то концепции человеческого совершенства, а скорее, в задаче создания безопасных рамок, в которых люди могут стремиться к самостоятельно избранным вариантам блага, каким бы оно ни было, до тех пор, пока это не приходит в конфликт со стремлениями других людей. Таким образом, для определения фундаментальных целей политической жизни и институтов много зависит от аргументов в отношении природы человека.[67]

Либерализм породил колоссальные изменения во всех сферах жизни общества: политической, социальной, правовой, экономической. В нем заложен очень мощный юридический аспект. При помощи права он отвоевывал все новые и новые сферы своего приложения. Любопытно, но идея о том, что право является самым эффективным регулятором общественных отношений, утвердилась в Европе уже в XIII в. Старая немецкая поговорка, гласившая «Юристы – плохие христиане», не рекомендовала обращаться к судьям в случае спора, а идти к пастору, со временем перестала быть актуальной.

Либерализм делал основной упор на защиту и обоснование «гражданской свободы», понимаемой как свобода частной инициативы, предпринимательства; договоров, свободы совести, мнений и печати. Государство согласно этой концепции должно лишь обеспечивать безопасность личности, частной собственности, охранять общество, основанное на «гражданской свободе». Особенно настойчиво либерализм отстаивал невмешательство государства в экономическую жизнь. Распространение либерализма было обусловлено боязнью усиления государственного вмешательства в дела общества.[68]

Свобода – идейное кредо либерализма. Однако в понимании природы свободы, ее границ, соотношения с обязанностями по отношению к обществу и государству никогда не было единства мнений. Нет его и до сих пор. Исайя Берлин в своей работе «Два понимания свободы» справедливо отмечает, что почти каждый моралист в человеческой истории воспел свободу. Подобно счастью и добродетели, природе и реальности, это слово настолько рыхло, что подлежит любой интерпретации. На самом деле понимание свободы содержится в ответе на два вопроса: «Велико ли пространство, в рамках которого человек или группа людей может делать, что угодно или быть таким, каким хочет быть?» Второй вопрос выглядит так: «Где источник давления или вмешательства, которое заставит кого-то делать то, а не это или быть таким, а не другим?» Вопросы эти различны, хотя ответы могут частично и совпадать. Ответ на первый вопрос дает нам «негативное» понимание свободы, ответ на второй – «позитивное».[69]

Понятие «негативная свобода» заключается в том, что быть свободным – значит не испытывать чужого вмешательства. Именно это имели в виду классики английской политической экономии. Тем не менее они считали, что такая свобода не может быть безграничной, ибо тогда все непрерывно сталкивались бы друг с другом и естественная свобода привела бы к социальному хаосу. Но при этом должно существовать минимальное пространство личной свободы, вторгаться в которое нельзя ни при каких условиях. Если же его нарушить, то человек утрачивает возможность того минимального развития своих естественных свойств, которые позволяют ему исполнять или просто ставить разные цели и задачи, которые он считает благими, правильными или священными. От произвольного вторжения должны быть защищены по крайней мере религия, свобода слова и собственность. Но какими бы ни были принципы, на основе которых определяется сфера невмешательства, будь то естественный закон, естественное право, полезность, категорический императив, священность общественного договора или какая-нибудь иная доктрина, с помощью которой люди пытались прояснить и оправдать свои убеждения, свобода в этом контексте означает свободу «от», отсутствие вмешательства в пределах по разному определяемых, но всегда различимых границ.[70]

«Позитивный» смысл понятия «свобода» появляется тогда, когда мы пытаемся ответить на вопрос: «Кто мной правит?» «Позитивный» смысл слова «свобода» проистекает из желания быть хозяином самому себе. Я хочу, чтобы моя жизнь и мои решения зависели от меня, а не от каких-то внешних сил. Я хочу быть орудием действия, а не подчиняться чужой воле. Я хочу быть субъектом, а не объектом, следовать собственным соображениям и сознательным целям, а не делать что-то под воздействием внешних причин.[71]

Свобода (от лат. liberalis) это вовсе не аналог русскому слову «воля». Свобода означает прежде всего ответственность за разумно выбранный образ жизни, поведения. Как правовые, так и политические, экономические, социальные составляющие либерализма, рассматриваются по жестким критериям рационализма, теории, согласно которой по крайней мере часть нашего знания имеет своим источником разум, лишенный поддержки чувственных данных, и потому мы можем знать о вещах то, что недоступно органам чувства, и можем знать это с гораздо большей достоверностью, чем это позволяют нам органы чувств.

И. Берлин дает развернутое понимание рационализма. С его точки зрения, знание освобождает нас не тем, что представляет больше возможностей, а тем, что предохраняет от разочарований, которыми чреваты попытки совершить невозможное. Желая, чтобы непреложные законы были не тем, что они есть, мы становимся жертвами иррационального стремления к тому, чтобы что-то было Х и не Х одновременно. Пойти дальше и считать, что законы эти – другие, чем то, что они из себя по необходимости представляют, может только безумец. Такова метафизическая сердцевина рационализма. Заложенное в нем понимание свободы – не «негативное» представление о пространстве без препятствий (в идеале), о вакууме, где ничто не загораживает мне путь, а представление о самоконтроле и самосостоянии. Я делаю все по собственной воле. Я – разумное существо; если я убедился, что то или иное не может быть другим в разумном обществе, т. е. в обществе, которое разумные люди направляют к целям, какие и должны ставить, я не захочу устранять их со своего пути. Я приму их, впитаю как законы логики, математики, физики, искусства – словом принципы, управляющие всем, что я понимаю и потому принимаю, и разумные цели, которые никогда не помешают мне, поскольку я не хочу, чтобы они стали другими. В этом и состоит позитивная доктрина освобождения человека через разум.[72]

Критики рационализма – мыслители консервативного направления, говорят, что либералы «очеловечили» все, даже Бога. В каком-то смысле так оно и есть. Однако российскому человеку, особенно если он имеет склонность иногда задумываться, хочется немножко рациональности хотя бы потому, чтобы уйти от нашего прогнозируемого сценария «хотели как лучше, а получилось как всегда». Одна из особенностей нашей жизни состоит в том, что мы увлекаемся идеями, повсеместно уже отвергнутыми. И в этой связи разумность вовсе не повредит.

Идеи естественного права, общественного договора, прав и свобод человека являются юридическим фундаментом либерализма. Всем этим категориям либеральные теоретики придали строго рациональный характер. Как справедливо указывает А. М. Величко, требование рационального осмысления и рационального «оправдания» прав как характерная черта западного правосознания является объективной предпосылкой обоснования принципа индивидуализма.[73]

С точки зрения либерализма, не всякий закон личность должна воспринимать как право. Если этот закон противоречит разуму, «естественным» правам, то его вовсе необязательно выполнять. Оправдание этих посылок может заключаться только в признании человека абсолютной ценностью, причем в таком аспекте, что его индивидуальная свобода представляет собой единственную нравственную ценность, которая не сопоставима с другими. Конечно, сам факт образования государства играет объективную роль, независимую от воли человека, но последующая политическая деятельность становится немыслимой без воли лица, без его политического участия. Не случайно на заре развития естественно-правовой доктрины именно договорная теория образования государства получает невиданный успех: это, на наш взгляд, совершенно последовательное восприятие мира «через человека и для человека», совершенно органично для данной доктрины, и если в последующем от данной идеи пришлось отказаться, то не в связи с методологическими трудностями доказывания, а исключительно по причинам ее абсурдности и несоответствия многочисленным историческим фактам, которые не дают примеров «антропоцентрического» построения социального мира.[74]

Не все сторонники договорной теории происхождения государства свято верили, что такое соглашение как исторический факт имело место. Они прекрасно понимали, что это всего лишь красивая сказка, в которой скрыт мощный прагматический позитив. Ценность договорной теории происхождения государства состоит вовсе не в том, что с него, собственно говоря, и начинается государственная история человечества, а в том, что договор служит юридическим основанием отношений общества и власти. Еще Эразм Роттердамский напоминал правителям, что они «правят свободными людьми и с их согласия». Если общество устраивает эта власть, то оно пролонгирует с ней отношения, если нет, то наймет себе новых правителей. В этом смысле идея договора представляет собой какую-то социальную ценность, что бы там ни говорили об ее абсурдности.

С чем действительно стоит согласиться, так это с тем, что понимание хода общественного развития, появление основных политико-правовых идей в Западной Европе обусловлено жестким противостоянием между духовной властью римского первосвященника и светской властью, в результате чего западноевропейская правовая наука полностью исключает идею духовности верховной власти, обмирщает ее. Нет сомнений, что данная тенденция носит основополагающий характер для всех политико-правовых исследований либерально-демократического направления.[75]

Либерализм как мощное идеологическое течение формировался постепенно. Со временем пришло понимание того, что государство должно быть светским. Его можно было сделать таковым только ценой отпадения от католицизма, что и произошло. Жан Боден, профессор университета в Тулузе, обосновал теорию государственного суверенитета. Власть Папы и власть короля – это разные вещи, у них своя сфера приложения. Этот тезис получил юридическую аргументацию в его работе «Шесть книг о республике». В центре теории государственного суверенитета находится мысль о неделимой, единой, постоянной, стоящей над законом государственной власти. Протестантские мыслители, в свою очередь, постарались внести существенные корректировки в основные догматы веры. Таким образом, совместными усилиями произошло обмирщение государства и власти, которая его олицетворяет.

Либерализм, существующий еще как нечто аморфное, стал приобретать осязаемые черты тогда, когда были сделаны первые удачные попытки интерпретации прогресса как главного критерия эволюции общества. Есть довольно много показателей прогрессивности общества, весьма и весьма спорных. Имеют место и разные оценки самого явления прогресса, например, позитивистский, историко-культурный и т. д. Любопытно, что сама идея прогресса была чужда греческой философии, которая так и не смогла выработать философского понятия истории и склонялась к идее вечного круговорота, периодически повторяющегося в мире. Точно так же понимают историю и китайцы, для которых всякое движение есть движение по кругу. И только в Западной Европе сложилось вполне определенное понимание прогресса в виде восходящей прямолинейной черты. К. П. Победоносцев в одной из своих работ цитирует Дж. Стюарта Милля, одного из столпов либерализма: «Зимою 1821 г., когда мне довелось в первый раз прочесть Бентама, у меня явилось то, что можно назвать целью жизни; цель эта – быть преобразователем мира. Все остальное показалось неважно, точно цветы, которые путешественник срывает по дороге».[76]

Сама идея прогресса имела строго религиозную трактовку до начала того момента, который мы называем Реформацией и Возрождением. Понимание исторического процесса приобретает все более выраженный характер, где речь уже идет не о Царствии Божьем, а о земном государстве, где социально-политический аспект получает доминирующее значение. Пламенная вера в прогресс основывается на идее торжества разума над суевериями вообще и религиозными в частности. Дальнейший процесс интеллектуального развития приводит к отрицанию каких-либо религиозных начал как независимых от человека. Характеризуя либералов, Победоносцев писал: «Знания служат им для разрушения веры… они обещают нам заменить веру посредством того же знания… Они изъяли из жизни небесное счастье и хотят заменить его счастьем земным».[77] В западном обществе появляется мысль о замещении веры «некоей гражданской религией». Такая попытка наблюдается уже у Руссо. Видный русский юрист С. А. Котляревский выдвинул предположение о том, что «гражданская религия» Руссо еще не отрицает христианства, но уже рассматривается им в качестве переходного состояния. Институт гражданской религии предполагает иной характер связи между человеком, обществом и государством, поскольку христианство подчинило себе светскую власть. Задача состояла в том, чтобы найти новые формы взаимоотношений с церковью. Французы буквально поняли вольтеровский лозунг «Раздавите гадину!», и во время революции 1789 г. ликующая толпа ввела обнаруженную блудницу в один из главных парижских храмов, указав тем самым место церкви. Другие европейские народы поступили более гибко. Они рационализировали свои религиозные верования, приспособив их к эпохе мануфактурного производства, частной собственности, парламентаризму, избирательным правам и т. д. Уже М. Лютер и Ж. Кальвин расценивали богатство как проявление божьей милости. Образ рая, взятый из Откровения Иоанна Богослова, стал символом переустройства общества. Со временем строится особая ценностная система, базирующаяся на интересе, а не на идеале. По мнению писателя Валентина Непомнящего, в основе «рождественского миропонимания» лежит убеждение: «Христос родился (и умер) для того, чтобы я жил лучше. В “пасхальном” понимании Христос умер (для того и родился), чтобы я был лучше».

Макс Вебер в своей работе «Протестантская этика и дух капитализма» приводит мысль о том, что идеи – это не рефлексия материальных, экономических интересов, как полагал Маркс. Наоборот, идеи – самостоятельная, автономная сила, способная влиять на экономику. Он сформулировал свой взгляд на индивида в традициях моральной философии протестантизма и либерализма, экономического индивидуализма неоклассических экономистов XIX в. Для М. Вебера фраза Ницше «Бог умер!» воспринималась как утрата влияния во всемогущую трансцендентную силу, которая могла придать смысл и цель жизни. Индивиды все больше понимают, что должны принять на себя ответственность за собственные моральные ценности и выбор. Капитализм получил большое распространение на Западе благодаря его религиозным верованиям, и опять же по этим причинам он «пробуксовывает» в других регионах. «В отличие от протестантизма, – правильно отмечает Т. А. Алексеева, – конфуцианство и индуизм не создали духовных предпосылок для эндогенного капитализма. Индуизм призывал к уходу от мира, конфуцианство – к приспособлению к миру. И только протестантизм признал ценность рациональных инноваций».[78]

Протестантская этика затронула и преобразовала глубинные пласты западного общества. В литературе на смену средневековому рыцарю, поклоняющемуся прекрасной даме, пришел делец, буржуа. Фраза Бенджамина Франклина «Время – деньги» становится символом новой эпохи. Был сформулирован и принцип буржуазного общества – человек должен быть всем обязан самому себе. Цель жизни становится неактуальной темой, поскольку все говорят о качестве жизни.

Борьба за религиозную свободу, воплотившаяся в принципе «свободной совести» как права свободного вероисповедания, данного человеку от рождения, постепенно приобретает очертания борьбы с религией. Даже Б. Н. Чичерин, трепетно относившийся к церкви и религии как истинно русский человек в самом хорошем смысле этого слова, во всех своих произведениях отстаивал один и единственно возможный способ познания – рационализм: «Разум один и законы его всегда одни и те же».[79]

В этом смысле Чичерин ничем не отличался от своих западных коллег-либералов.

Таковы в общих чертах сущностные признаки либерализма. Надо иметь в виду, что русские консерваторы и русские либералы второй половины XIX – начала XX в. заметно отличаются друг от друга, как, впрочем, и от своих западных и, возможно, восточных коллег. Современный консерватизм и современный либерализм настолько претерпели изменения, что порой затруднительно проводить какие-либо параллели. Отдельные составляющие консервативной парадигмы проникли в либерализм, и наоборот. Скажем, национальное, национализм – свойства, присущие консерватизму. А. А. Френкин утверждает: «Для либералов в принципе характерно нейтральное отношение к национальному сознанию и негативное отношение к национализму».[80] С позиций общепринятых представлений о либерализме с этим можно согласиться. Но как быть с Й. Хайдером, провозгласившим «Австрия – для белых!» Хайдер был осужден, забыт и погиб странной смертью. Но совсем недавно Н. Саркози, А. Меркель и Д. Кэмерон констатировали провал политики мультикультурности. Что дальше? И вообще, мы становимся свидетелями возрастающей волны белого национализма в Европе, когда либерально мыслящие политики проводят откровенно националистические лозунги. Так что и консерватизм, и либерализм, возможно, будут принимать такие очертания, которые не укладываются в традиционные мнения о них. В этом смысле «Идеальный тип» – «интерес эпохи», представленный в виде теоретической конструкции, не извлекается из эмпирической действительности, а конструируется как теоретическая схема. Именно поэтому М. Вебер называет идеальный тип «утопией».[81]

§ 3. Эволюция консервативных и либеральных воззрений в России

Развитие консервативных и либеральных воззрений в России происходило под флагом давнего спора о ее цивилизационной принадлежности. Либерализм – явление европейской культуры, что бы там ни говорили. Находясь на стыке двух цивилизаций, Россия вольно или невольно воспринимала черты и той и другой теории. Здесь уместно вспомнить стихи А. Блока, который писал:

Мы как послушные холопы

Держали щит меж двух

Враждебных рас —

монголов и Европы.

К великому сожалению, консерватизм и либерализм складывались в России не как взаимообогащающие идеологические и политико-правовые конструкции, а почти всегда как антагонистические течения общественно-политической мысли. Пикантность ситуации отягощалось еще и двумя очень важными обстоятельствами, которые никак нельзя сбрасывать со счетов. Примерно со времен Петра Великого, считал П. Струве, в России сложились «антиобщественное государство» и «антигосударственное общество». Для России это представляет серьезную опасность, ибо в ней государство – нечто большее, чем в других странах. Кстати, такое положение продолжает иметь место между прочим и сегодня. Власть проводит мероприятия, не очень-то надеясь на толерантность общества, а часто просто не обращая на него внимания. Общество платит государству той же монетой. Второе обстоятельство заключается в том, что правительство в России, а уж интеллектуальная часть общества вне всякого сомнения, тайно или явно хотели принадлежать Европе, брать с нее пример, восхищаться ее «цивилизованностью», в то время как общество в целом оставалось довольно консервативным, к тому же обладало восточной ментальностью. Думаю, что мы до сих пор не вполне осознаем глубочайшую пропасть, которая лежала между декабристами и тем народом, которого они хотели освободить. Вряд ли бы он нашел слова благодарности для них, несмотря на их жертвенность, перед которой есть основание склонить голову. Культура в России всегда была европейской в элитарном смысле этого слова, а вот отношения власть – общество обладали восточным колоритом. «Исторически Россия, конечно, не Азия, – писал В. О. Ключевский, – но географически она совсем и не Европа. Это переходная страна, посредница между двумя мирами. Культура неразрывно связала ее с Европой; но природа положила на нее особенность и влияние, которое всегда влекли ее к Азии или в нее влекли Азию».[82]

Картина появления консервативных и либеральных воззрений будет неполной, если не принимать во внимание исторические факторы их появления. Евразийские народы, писал Л. Н. Гумилев, строили общую государственность исходя из принципа первичности прав каждого народа на определенный образ жизни. На Руси этот принцип воплотился в концепции соборности и соблюдался совершенно неукоснительно. Таким образом, обеспечивались и права отдельного человека. Исторический опыт показал, что пока за каждым народом сохранялось право быть самим собой, объединенная Евразия успешно сдерживала натиск и Западной Европы, и Китая, и мусульман. К сожалению, в ХХ в. мы отказались от этой здравой традиционной для нашей страны политики и начали руководствоваться европейскими принципами – пытались всех сделать одинаковыми. А кому хочется быть похожим на другого? Механический перенос в условия России западноевропейских традиций поведения мало дал хорошего, и это неудивительно. Ведь российский суперэтнос сложился на 500 лет позже. Как бы мы ни изучали европейский опыт, мы не сможем сейчас добиться благосостояния и нравов, характерных для Европы. Наш возраст, наш уровень пассионарности предполагает совсем иные императивы поведения.

Это вовсе не означает, считает Гумилев, что нужно с порога отметать все чужое. Изучать иной опыт можно и должно, но стоит помнить, что все это чужой опыт. Так называемые цивилизованные страны относятся к иному суперэтносу – западноевропейскому миру, который ранее назывался «христианским миром». Возник он в IX в. и за тысячелетие пришел к естественному финалу своей этнической истории. Именно поэтому мы видим у западноевропейцев высокоразвитую технику, налаженный быт, господство порядка, опирающегося на право. Все это – итог длительного исторического развития. Конечно, можно попытаться «войти в круг цивилизованных народов», т. е. в чужой суперэтнос. Но, к сожалению, ничто не дается даром. Надо осознавать, что ценой интеграции России с Западной Европой в любом случае будет полный отказ от отечественных традиций и последующая ассимиляция.[83]

Религия всегда выступала мощным государствообразующим фактором. Владимир, распространив свою власть на все славяно-русские земли, неизбежно должен был придерживаться какой-то, как сказали бы сегодня, «общенациональной политической программы», которая по условиям того времени выражалась в религиозной форме. Важным оказалось и то, что православие не проповедовало идеи предопределения. Крещение дало нашим предкам высшую свободу – свободу выбора между добром и злом, а победа православия подарила Руси тысячелетнюю историю. В XI в. Польша сблизилась с католическим Западом. Граница двух различных культур пролегла по славянским народам. Сей факт важен для нас потому, что на протяжении всей дальнейшей истории в Древней Руси, а впоследствии и в России постоянно шла борьба двух политических течений: «западнического (проевропейского)» и «почвеннического», выражавшегося в стремлении держаться своих традиций.[84]

На этом фоне понятны нападки на православную церковь, продолжающиеся и в настоящее время. Причина состоит в том, что она была не просто институтом общества, а фундаментом государства. Как справедливо замечает один из иерархов Русской православной церкви, «русская государственность всегда мыслила себя, всегда строилась и действовала как государственность христианская, черпая в православном вероучении идеалы и смысл своего существования».[85] Величайшее значение православия и Церкви отмечал в своих работах И. Солоневич: «Я утверждаю, что хранителем православия является русский народ или, иначе, что православие является национальной религией русского народа».[86] Д. А. Хомяков, сам того не подозревая, выдвинул идею, которая станет затем символом российского консерватизма: «Русский народ в области веры живет православием; в области государственной – держится самодержавия, а в области быта крепок своей народностью».[87] Если говорить о консерватизме как о государственной идеологии, то приходится признать, что государственную идеологию Русского государства значительный период его истории вырабатывали православные мыслители. Такой версии придерживается и, надо сказать, справедливо, известный специалист по истории России, американский профессор Ричард Пайпс. Митрополит Иларион, Иосиф Волоцкий, Нил Сорский, Филофей, автор политической доктрины «Москва – третий Рим», созидали идеологию Русского государства, которое на завершающей стадии своего развития превратилась в огромную империю. В сфере права консерватизм придерживался идеациональной концепции права, по терминологии Питирима Сорокина, которой пришла на смену чувственная. Эту перемену российский консерватизм принять не мог, хотя ей трудно было сопротивляться. С течением времени пропасть, разделяющая эти две цивилизации (европейскую и российскую. – А. К.), пишет митрополит Иоанн, становилась все глубже, а начиная приблизительно с XVI в., когда новая, чувственная, а по своей сути богоборческая культура победила в Европе окончательно, святая Русь и Запад стали не просто разными мирами, но мирами-антиподами, мирами-антагонистами, исповедующими полярные, не совместимые друг с другом системы мировоззренческих ценностей. Формальным правовым актом, зримо закрепившим позиции России в этом противостоянии миров, стало знаменитое Уложение царя Алексея Михайловича, соборно утвержденное в 1649 г. Уложение накладывало обязанность с почитанием относиться к Русской православной церкви. Но, к сожалению, отмечает митрополит Иоанн, эпоха торжества духовной русской культуры стала одновременно и переломным этапом в развитии российского общества: до XVIII столетия монолитное и духовно единое – после петровских реформ оно раскололось на две неравные части с различными культурными архетипами и несхожими идеалами жизни. «Прорубив окно в Европу» Петр I сделал это столь грубо и неаккуратно, что существенно повредил защитные механизмы православной России. В результате на протяжении XVIII–XIX вв. на Руси постепенно складывались две культуры, две цивилизации – традиционная, соборная цивилизация православного большинства и модернистская, индивидуалистическая культура «просвещенного», безбожного меньшинства. Непримиримая борьба между ними в конечном счете и определила трагедию русской судьбы в XX в.[88]

Нельзя не заметить категоричность суждений митрополита Иоанна. Но он не одинок в своих оценках. Такой же точки зрения придерживался и консервативно мыслящий Ф. М. Достоевский. В «Дневнике писателя», в романе «Бесы» он отметил факт «отпадения от Бога» либеральной русской интеллигенции. И вообще, Достоевский считал, что западное образование приведет русского человека к преступлению. Действительно, борьба между российским консерватизмом и российским либерализмом основательно ослабили государственный корабль, результатом чего явилась цепь революций, которые в конечном счете погубили Российскую империю.

К. Мангейм определил ряд исторических фактов, вызывающих появление консерватизма:

«1. Уклад историко-общественных сил должен перестать быть статичным. Он должен быть динамичным процессом направленных изменений. Отдельные события должны во все большей степени указывать в каждой сфере на ключевые проблемы развития общественной ткани.

2. Далее, динамика этого процесса должна во все большей степени вытекать из социальной дифференциации. Должны появиться разные классы («горизонтальные» социальные группы, реагирующие на события более или менее однородно). Некоторые будут стремиться к подталкиванию общественного развития, другие – к тому, чтобы его задержать или даже сознательно повернуть вспять.

3. Затем, идеи также нужно различать по сходным принципам. Главные мыслительные тенденции, несмотря на то, какие смеси и синтезы возникнут, должны соответствовать общим чертам этой общественной дифференциации.

4. Отметим, наконец, что эта социальная дифференциация (на группы с разной функцией по отношению к общественному прогрессу – ускоряющей или сдерживающей) должна становиться все более политической, а позднее даже чисто экономической. Политический фактор должен быть автономен и должен стать ядром, вокруг которого кристаллизируются новые группировки».[89]

Если обобщить все сказанное, то консервативная волна появляется тогда, когда возникает реальная угроза существующим политическим, правовым, более широко – социальным институтам.

Надо признать, что единой концепции консерватизма в России так и не сложилось. И это несмотря на мощнейший интеллектуальный потенциал. Убежденными консерваторами были Н. М. Карамзин, П. А. Вяземский, А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, Ф. И. Тютчев, Ф. М. Достоевский, славянофилы, которых на западе часто называют «романтически настроенными националистами». Вроде бы ничего особенного, но как сразу смещаются акценты. О политиках консервативного крыла и говорить нечего. «Имя им – легион». У консерватизма много лиц. Можно говорить о темпераменте, стиле, юридическом консерватизме, о научном и бытовом и т. д. Из этой мозаики можно слепить более-менее целостную картину российского консерватизма, который был основан на базовых постулатах.

1. Россия должна развиваться по собственному политическому и духовно-нравственному пути, отличному от западного. Из этого следовало признание доминирующей роли государства и незыблемости самодержавной власти в России. Впрочем, консерваторы допускали и возможность проведения умеренных реформ при сохранении основ существующей политической системы.

2. Стержнем всех консервативных концепций являлась религиозная константа, обусловленная идеократическим взглядом на мир, сакрализацией церковной власти и основных явлений государственной жизни.

3. Для русских консерваторов было характерно стремление к сохранению общественной иерархии, традиционного сословного строя.

4. Консерваторы очень осторожно относились к бурному развитию капитализма в России и требовали учитывать специфику оте-чественной экономики, в частности общинный уклад российской деревни.

5. Неотъемлемой чертой консерватизма была последовательная и острая критика либерализма, парламентаризма и социализма.[90]

Освещение эволюции российского консерватизма ориентирует на взгляды, так сказать, людей пишущих. Вместе с тем практически консервативные идеи воплощали граф Алексей Аракчеев (1796–1834 гг.), граф Александр Бенкендорф (1783–1844 гг.), граф Сергей Уваров (1786–1855 гг.), граф Петр Валуев (1815–1890 гг.), граф Петр Шувалов (1827–1889 гг.), граф Дмитрий Толстой (1823–1889 гг.), Вячеслав фон Плеве (1846–1904 гг.), Великий князь Сергей Александрович (1857–1905 гг.).

Если вести речь о консерватизме как политико-правовом направлении, то первым консервативно-мыслящим интеллектуалом был, по всей видимости, князь М. М. Щербатов. Хотя нетрудно предвидеть и возможные возражения против этого заявления. Михаил Михайлович Щербатов был выдающимся историком, публицистом и государственным деятелем, автором множества работ на историческую и политико-правовую проблему. Выступив против реформаторской деятельности Екатерины Великой, Щербатов обосновал свою позицию тем, что государство только тогда будет прочным, когда оно основано на «знатных и достаточных фамилиях». Он выступил категоричным противником равенства людей, сторонником крепостничества и сильной государственной власти. В 1784 г. он издает утопический роман «Путешествие в страну Офирскую», где описал свой идеал государства, опирающегося исключительно на дворянство, государства явно полицейского, которое экономически держалось на труде самых настоящих рабов. В лице Щербатова мы имеем дело с зарождающимся российским консерватизмом патриотического толка, в котором доминировала установка на соблюдение традиций предков и неприятие разных «заморских премудростей». С этой целью он и написал свою знаменитую работу «О повреждении нравов в России».

Большой вклад в развитие русского консерватизма внес Николай Михайлович Карамзин (1766–1826 гг.) – выдающийся историк, писатель, публицист. Как и многие передовые люди своего времени, он во многом симпатизировал политическому и экономическому быту передовых европейских государств. С восторгом встретил французскую революцию 1789 г., однако затем разочаровался в ней и очень страшился распространения идей европейского Просвещения в России. В свои 24 года удививший познаниями самого Канта, просветитель и масон, совершает решительные шаги в своей жизни – он пересматривает свои воззрения.[91] Получив заказ от Александра I на написание истории России в 1803 г., Карамзин был приближен к императору и отчасти к его семье, в которой едва ли не главную роль играла княгиня Екатерина Павловна. Войдя в ее ближайший круг, Николай Михайлович вольно или невольно оказался в роли оппонента М. М. Сперанскому, «локомотиву» либеральных преобразований в России. Консервативная партия явно нуждалась в одаренном «вожде» мысли, и она его получила в лице Карамзина. Еще в «Письмах русского путешественника» Карамзин выдвинул гипотезу о том, что каждому народу объективно присуще свое индивидуальное государственное устройство в соответствии с его культурными, историческими, правовыми, политическими традициями.

Категорично пресекая возможные возражения, историк утверждает, что «самодержавие есть палладиум России, ее счастье». Из этого следует, что государь – единственный источник власти. Следовательно, европейская теория разделения властей для России бесплодна, а может быть, даже и вредна. Он вообще советовал Александру I быть более осторожным в своих преобразованиях.

Как и его коллеги по консервативному лагерю российского общества, Карамзина более всего заботит не преобразование государственных институтов, а нравственное здоровье народа. Недостаточно для России дать ей хороших губернаторов, ей потребны и хорошие священники. А без прочего можно обойтись, и нет оснований завидовать Европе. Что же касается его взглядов на социальную структуру российского общества, то она укладывается в знаменитую формулу «народ работает, купцы торгуют, дворяне служат». Это очень типично для консервативно мыслящих людей, т. е. статусная стратификация.

В России государь есть живой закон. Не бояться государя – не бояться и закона! В монархе российском соединяются все власти. Наше правление, пишет историк, есть отеческое, патриархальное.[92] Дворянство и духовенство, Сенат и Синод – хранилище законов. Над всеми – государь, единственный законодатель и источник власти. Это и составляет, по его мнению, основу российской монархии.

К видным российским консерваторам принадлежал и А. С. Шишков, который поддерживал политические идеи Карамзина, но категорично выступал против его реформаторской деятельности в области языка. В 1803 г. он публикует свою книгу «Рассуждение о старом и новом слоге русского языка». Через год выходят в свет «Рассуждения о любви к отечеству». Обе эти книги имели широкий общественный резонанс. А. С. Шишков был знаком с Жозефом де Местром. Последний, как известно, считал, что деградация нации, общества, культуры начинается с деградации языка. Мысль между прочим здравая и для нынешнего времени. Своим друзьям-консерваторам, в том числе и А. С. Шишкову, де Местр назвал три основных источника подрыва стабильности российского государства. Во-первых, это дух скептического вопрошания, подпитываемый изучением естественных наук. Во-вторых, протестантизм, полагающий, что все люди рождаются свободными и равными, а власть опирается на народ, и называющий сопротивление власти естественным правом. В-третьих, требование немедленного освобождения крестьян.

На заре великой катастрофы Вольтер изрек: «Все это от книг». Де Местр старался как мог объяснить роль книги, которая, как потом пишет Л. А. Тихомиров, «приобрела совершенно ненормальную силу». С. С. Уваров, попечитель Петербургского учебного округа, в 1811 г. запретил преподавание философии, политической экономии, эстетики и основ коммерции в подведомственных ему школах.

Победа России в Отечественной войне 1812 г. дала новый импульс развитию консервативной идеологии в России, поскольку она расценивалась как торжество русского традиционализма и охранительства. В сфере образования консервативная партия в лице М. А. Балугьянского, а особенно М. Л. Магницкого, попечителя Казанского учебного округа, провела такие «реформы», что они до сих пор глядят курьезом. Прежде всего Магницкий подверг аракчеевской экзекуции профессуру университета, изгнав одиннадцать «неблагонадежных» ученых и заменив их десятью «благонадежными» неучами, а затем издал руководство, которое унифицировало задачи преподавания каждой учебной дисциплины, как говорил сам попечитель, «на началах Священного союза». К примеру, смысл предмета всеобщей истории сводился к тому, чтобы разъяснять студентам, «как от одной пары все человечество развелось», причем новейшая история – «вместилище всех смут» – исключалась из преподавания. Математики должны были высчитывать неоспоримость «священных истин», вроде следующей: «Как числа без единицы быть не может, так и вселенная, яко множество, без единого владыки существовать не может». Старые, языческие определения и формулы Магницкий заменил новыми, христианскими. Например, гипотенузу стали определять так: «Гипотенуза в прямоугольном треугольнике есть символ сретения мира и правды, правосудии и любви, чрез ходатая Бога и человеков, соединившего горнее с дольним, небесное с земным».[93]

Деятельность Магницкого стала примером для подражания другим представителям консервативного направления, как, например, попечителя Петербургского учебного округа Д. П. Рунича, директора Петербургского педагогического института Д. А. Кавелина, инспектора университетского пансиона Я. В. Толмачева.

В разработке теории официальной народности значительна роль талантливого педагога и ученого М. П. Погодина и поэта, литературного критика С. П. Шевырева. Общественная роль их неоднозначна. Своей профессорской и публицистической деятельностью они содействовали распространению знаний, повышению культурного уровня русского общества, росту в нем национального самосознания. Но в силу своей консервативной общественно-политической позиции Шевырев и Погодин оказались на стороне устаревшего режима и во вражде с теми, кто пропагандировал «европейские идеи», т. е. либеральные, демократические, просветительские.[94]

Да, консерваторы тормозили перемены, которые назрели и фактически были необходимостью. Но они желали блага для своей страны. Граф А. Х. Бенкендорф имеет репутацию сатрапа, но разве не он высказал идею о том, что «крестьян лучше освободить сверху, чем ждать, пока они освободят себя снизу». С. С. Уваров однажды в близком кругу сказал: «Мы, т. е. люди девятнадцатого века, в затруднительном положении: мы живем среди бурь и волнений политических. Народы изменяют свой быт, обновляются, идут вперед. Никто здесь не может предписывать своих законов. Но Россия еще юна, девственна и не должна вкусить, по крайней мере теперь еще, сих кровавых тревог. Надобно продлить ее юность и тем временем воспитать ее. Вот моя политическая система… Если мне удастся отодвинуть Россию на пятьдесят лет от того, что готовят ей теории, то я исполню мой долг и умру спокойно».[95] За шестнадцать лет своей министерской деятельности Уваров завершил формирование учебных программ на основе классического образования, создал централизованную систему управления учебными округами с ограниченной университетской автономией, ввел обязательные заграничные стажировки за казенный счет для выпускников, предназначенных к преподаванию в высших учебных заведениях.[96]

Революционная волна в Европе 1848 г. также способствовала росту консервативных настроений в России. В. А. Жуковский, автор государственного гимна России «Боже, Царя храни», в котором две строфы написаны А. С. Пушкиным, считал самодержавие воплощением «слова евангельского» перед хартиями, которые написаны человеческой рукой. Революцию 1848 г. он называл «отвратительным детищем эгоизма». Ф. И. Тютчев направил Николаю I записку «Революция и Россия», в которой отстаивал тезис о том, что революция – враг христианства! Антихристианское настроение есть дух революции. Россия – прежде всего «христианская империя». Само существование России – залог будущего всего человечества.

Царствование Николая I сказалось самым печальным образом на судьбе русского консерватизма, поскольку в этот период наметилось серьезное расхождение между самодержавной властью и образованной частью общества, что в конце концов привело к трагическим событиям.

Крымская война (1853–1856 гг.) с очевидностью поставила проблему необходимости проведения реформ, в том числе отмены крепостного права. Этот вопрос и был тем оселком, который позволял определить степень прогрессивности того или иного человека. Консерваторы вынуждены были менять свои позиции, несмотря на то что делать им это было очень трудно хотя бы по «техническим причинам». Весь вопрос в том, что практически все печатные издания плотно контролировались либералами и консервативных мыслителей просто не печатали. В этих условиях консерватизм уже более не отстаивал незыблемость существующего строя, а медленно стал трансформироваться в теорию изменений. И тем не менее консерватизм не сдавался. В 1864 г. в журнале «Эпоха» выходят «Записки из подполья» Ф. М. Достоевского, прямо направленные против Н. Г. Чернышевского – кумира молодежи. Достоевский выступал также против распространения идей европейского просветительства. Федор Михайлович мечтал об обращении государства в церковь, за строй, основанный на моральном совершенстве личности, за «русский социализм».

В пореформенное время символом российского консерватизма становятся М. Н. Катков и К. П. Победоносцев. К этому времени они располагали и солидными информационными возможностями. К их услугам были газеты «Московские новости», «Русь», «Гражданин», а также некоторые журналы. На страницах «Московских ведомостей» М. Н. Катков изложил свое кредо: «Говорят, что Россия лишена политической свободы; говорят, что хотя русским подданным и предоставлена законная гражданская свобода, но они не имеют прав политических. Русские подданные имеют нечто более, чем права политические; они имеют политические обязанности. Каждый из русских обязан стоять на страже прав Верховной Власти и заботиться о пользах государства. Каждый не то что имеет только право принимать участие в государственной жизни и заботиться о ее пользе, но призывается к тому долгом верноподданного. Вот наша Конституция».[97] Главный порок российской жизни Катков видел в независимости судов и самостоятельности земских учреждений. М. Н. Катков был блестящим публицистом, передовыми статьями которого зачитывались даже его оппоненты. Существовала даже расхожая поговорка «В России два императора – Александр II и Катков».

Константин Петрович Победоносцев (1827–1907 гг.) считается символом российского консерватизма, фигурой столь противоречивой, которая и поныне вызывает ожесточенные споры. О степени его влияния лучше всего говорят стихи А. Блока:

В те годы дальние, глухие

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла,

И не было ни дня, ни ночи,

А только – тень огромных крыл,

Он дивным кругом очертил

Россию, заглянув ей в очи

Стеклянным взором колдуна.

В отечественной поэзии вообще нет образа русского государственного деятеля, соизмеримого по изобразительной мощи с блоковским Победоносцевым.[98] Для Победоносцева было характерно глубочайшее недоверие к несовершенной, испорченной человеческой природе. Только государство, построенное на религиозных началах, способно удержать человечество от гибельного хаоса. В «Московском сборнике» он яростно атакует одни за другими фетиши европейской демократии, будь то система отделения государства от церкви, суд присяжных, «идея правового государства», «свободная пресса», но главной мишенью обер-прокурора Священного Синода станет «священная корова» Запада – парламентаризм.[99]

Видной фигурой российского консерватизма являлся Константин Николаевич Леонтьев (1831–1891 гг.) – философ, религиозный мыслитель. Общество, особенно под влиянием идей французских просветителей и революционных демократов, а затем и используя опыт наиболее преуспевающих государств, выработало безусловную шкалу понятий развитого социального организма «прогресс, равенство, свобода, всеобщая образованность, передовая наука, техника». Все эти понятия как раз подверг беспощадной критике К. Леонтьев, потому-то не могло быть более одинокого мыслителя, странным образом выпавшего из колеи общепринятых, безусловных представлений.[100]

Наиболее часто повторяемое Леонтьевым словосочетание – эгалитарный (т. е. уравнительный) процесс, который смешивает многоцветие жизни и несет с собой усредненность, однообразие вкусов и потребностей. К. Леонтьева страшит, что западные общества, а за ними и Россия начинают все более походить друг на друга. Он даже написал работу по этому поводу «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения». К. Леонтьев как бы знает возраст смерти национальных культур, но не желает принять его в отношении к России. Он уговаривает соотечественников одуматься, противодействовать гниению, уравнительности, демократизации, уже поразившими европейскую цивилизацию. Вслед за уравнительным разложением Европы лопнут и славяне во все разрушительной буржуазности. Идея демократизма, нарушающего естественный порядок гражданского устройства, особенно опасна для России, в которой из-за полного отсутствия даже малейших демократических традиций обоснование иллюзии политического равенства есть приглашение к мужицким мятежам и бунтам. Русский демократизм, по Леонтьеву, имеет явно выраженную склонность к подстрекательству и народным волнениям, которые при условии приобретения ими массового характера могут стать причиной национальной катастрофы.[101]

К плеяде выдающихся российских консерваторов принадлежит и Лев Александрович Тихомиров (1852–1923 гг.). Тихомиров справедливо причислен к разряду наиболее вдумчивых, образованных и убежденных консерваторов. Мотивы разрыва с либеральными идеями содержатся в его известной работе «Почему я перестал быть революционером?». Мысли о революционных разрушениях составляют, по Тихомирову, религию нашей демократической интеллигенции. А все потому, что в российском способе мышления, особенно образованной части общества, присутствует увлечение гипотезами, идеями, которое сочетается с полным игнорированием фактов. Его консерватизм окрашен в национальные, державные интересы. Тихомиров отмечает, что «особенно часто истинно враждебное чувство к Великороссии. Это натурально, потому что в конце концов только гением Великороссии создана Россия действительная. И не будь Великороссии, особенно Москвы, все наши окраинные русские области представляли бы ту же картину обезличенной раздробленности, как весь остальной славянский мир. Из всех славянских племен одна великорусская раса обладает великими государственными инстинктами. Поэтому она возбуждала особенную ненависть в том, кому противно в обществе все историческое, органическое, не случайное, не произвольное, а необходимое».[102] Парламентаризм, демократия, псевдорелигиозность – эти и другие явления ничего не несут России, кроме разрушения и смуты. Интеллигенция и пролетариат стали соответственно носителями двух разрушительных теорий – демократии либеральной и демократии социальной. А вообще, «демократия – это тот разрушительный яд, действующий более или менее быстро, в зависимости от присутствия или отсутствия в государстве психологического противоядия – сильно развитого национального сознания».

Русский консерватизм XIX – начала XX столетия никогда не был однородным. Нельзя поставить знака равенства между К. Леонтьевым и М. Катковым. Он постоянно развивался во времени. На него оказывали существенное влияние как объективные факторы, так и личные пристрастия отдельных его представителей. Иногда взгляды консерваторов сближались с позициями либералов, и наоборот. Отсюда появились термины «консервативный либерал», «либеральный консерватор» и другие вариации. Как и консерваторы, А. Градовский, профессор С.-Петербургского университета, в статье «Что такое консерватизм?» обратил внимание на абсурдность противопоставления терминов «консерватор» – «либерал». Но различия между ними все-таки были, и очень существенные. И те и другие желали добра своей Родине. Надо всегда помнить, что люди практически никогда не спорят о целях, а только о средствах.

Р. Пайпс считает, что эволюция консервативной идеологии в России прошла четыре фазы, и каждая фаза ознаменовалась созданием теории, выражающей идеи определенной социальной группы, а именно: духовенства, дворянства, интеллигенции и чиновничества. Эти четыре типа консервативной идеологии в России известны под названием церковного, дворянского, интеллигентского и бюрократического консерватизма.

Церковный консерватизм оправдывал московский абсолютизм. В середине XV–XVI вв. церковные теоретики легко сформировали и внушили московским князьям идею самодержавия. Церковь, которая владела значительными земельными угодьями и боролась с еретиками, нуждалась в поддержке государства. Теория самодержавия формировалась школой Иосифа Волоцкого. Попытка Никона поставить церковь над государством стала гибельной. Таким образом, церковь оказалась скомпрометированной в глазах монархии. Воспитанники Киевской Академии – Симеон Полоцкий, Стефан Яворский, Феофан Прокопович стали насаждать в России идею государственных интересов. При Петре I монархия стала секуляризованной. Дворянство отказалось от власти политической взамен абсолютной власти над крестьянами. Пайпс полагает, и не без оснований, что дворянский консерватизм наиболее ясно сформулирован Щербатовым и Карамзиным, к которым в последние годы примкнул Пушкин.

Дворянский консерватизм по вступлении на престол Петра I пошел на убыль по двум причинам. Пайпс утверждает, что русская монархия, опять же от Запада, воспринимает идею о нации и отказывается от концепции законного разделения государства на классы. Власть начинает накладывать первые ограничения на власть дворян над крепостными, прекращает раздавать крестьян в частное владение. Кроме того, великое предательство монархии в 1825 г. сильно подорвало авторитет дворянства.

На смену дворянскому консерватизму приходит интеллигентский в лице И. Аксакова, Данилевского, Достоевского, Каткова, Аполлона Григорьева, Леонтьева, Победоносцева, Самарина. Он перестал быть идеологией элиты, его идеалом стало единство самодержавия и народа вместо единства самодержавия и дворянства. Помимо этого консерватизм стал сугубо националистическим.

И наконец, бюрократический консерватизм с его крайне скудным идеологическим содержанием. Он характеризуется подозрительностью, основанной на убеждении, что свобода повлечет за собой бунт и разрушения. Бюрократический консерватизм – это идеология государственных деятелей, рассматривающих любое проявление общественной инициативы как «неповиновение», которое необходимо подавить, а если это невозможно, то хотя бы подорвать.[103]

Характерным представителем бюрократического консерватизма является фон Плеве, который пытался насадить в России полицейское государство.

Периодизация эволюции российского консерватизма, предложенная Р. Пайпсом, не вызывает особых возражений, но вместе с тем его характеристика «видов» консерватизма не всегда удовлетворяет. Консерватизм по своей природе не может быть космополитичным, в отличие от либерализма он всегда национально ориентирован, поэтому здесь никаких особенностей именно русского консерватизма нет. Против квалификации «интеллигентский» консерватизм и вовсе хочется протестовать. То, что консервативные идеи исповедовали пишущие люди, не дает оснований его так характеризовать. Назвать Достоевского интеллигентом можно только с одной целью – бесконечно унизить его. То же самое можно сказать и в отношении Каткова или Победоносцева, что добавляет ситуации и вовсе гротесковый характер. С интеллигенцией и ее порождением – нигилизмом как раз и боролись российские консерваторы, прежде всего Достоевский. Великий писатель полагал, что под цивилизованной внешностью человека скрываются иррациональные, разрушительные инстинкты. Человека удерживает от убийства только вера в бессмертие души и страх перед наказанием после смерти.

Интеллигенция в сознании русских консерваторов прочно ассоциировалась с либерализмом. Взять хотя бы И. Солоневича: «В числе прочих противоречий и контрастов, которыми так обильна русская жизнь, есть и такой: между тремя последовательными и последовательно консервативными факторами русской жизни – Монархией, Церковью и Народом – затесалась русская интеллигенция, самый неустойчивый и самый непоследовательный социальный слой, какой только существовал в мировой истории. Слой в одинаковой степени беспочвенный и бестолковый – бестолковый именно потому, что беспочвенный.[104]

Против пассажей интеллигента Печорина:

Как сладостно отчизну ненавидеть!

И жадно ждать ее уничтоженья.

Пророчески были направлены стихи Пушкина:

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды чистый свет увидел

И нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел.

Третий период российского консерватизма можно было бы назвать почвенническим, а не интеллигентским. Именно почвенники так болезненно относились к Петру I, который, с их точки зрения, уничтожил старую московскую Русь, в которой царь считал себя Нацией и Церковью, Церковь считала себя Нацией и Государством, Нация считала себя Церковью и Государством. Это положение вещей, считал И. Солоневич, не вписывается ни в какое государственное право.[105] «Петр I, – писал М. Н. Катков, – научил нас только пользоваться плодами чужого труда».[106]

В мыслях консерваторов есть и правда, и утопизм одновременно. Действительно, с усилением Петербурга растет влияние всего западного. Петр I, как считают консерваторы, установил на Руси шляхетство, т. е. систему отношений, при которых крестьяне стали рабами, по сути скотом. Тем самым было разрушено самодержавие, и вместо него возник абсолютизм. Консерваторы вообще подозревали Петра I в симпатиях к протестантизму.

Определить время возникновения либеральных воззрений в России – задача не из легких. Тем не менее за точку отсчета обычно берут правление Екатерины Великой и Александра I. Но сразу возникает закономерный вопрос: «Неужели это и есть либерализм?» Конечно же, нет. Впрочем, в России были либеральные идеи, но никогда не было либерализма как особого политического режима. И у тех, кто управлял государством, и у тех, кто в тиши кабинетов выстраивал свои теории, можно наблюдать синтез либеральных и консервативных взглядов. Это нормальное и обычное явление, поскольку редко кому удавалось сохранить свои мировоззренческие ориентиры до конца жизни. Меняются внешние условия существования общества и человека, соответственно развиваются его подходы к тем или иным проблемам. Тем не менее, как полагают некоторые авторы, в отечественной традиции также есть элементы, способные эволюционировать в либеральную политическую культуру, на которой может быть основан демократический режим. Российская политическая система еще в XIX в., особенно после реформ Александра II, была довольно либеральной, а с 1905 г. – до известной степени плюралистической.[107]

При освещении эволюции российского либерализма возникает один вопрос: «Возможны ли какие-то либеральные новации в монархическом государстве, причем абсолютистского толка?» Первое, что хочется ответить, – нет. На самом деле это довольно распространенное заблуждение. «В историографии нового времени стран, считающихся либеральными, – утверждает профессор университета Алабамы Х. Рэгсдейл, – монархия представляется крайне консервативным институтом. Между тем на протяжении почти трех столетий раннего периода новой истории монархия являлась институтом прогрессивным, сознательным проводником перемен …»[108]

Объективно в России буржуазии как мощного, сплоченного, имеющего политический вес и традиции, инновационного класса никогда не существовало. В таких условиях локомотивом перемен выступала монархия.

Если возникает необходимость в кратком рабочем определении просвещенного абсолютизма как распространенной формы правления во второй половине XVIII – начале XIX в., то оно может быть, по мнению Рэгсдейла, следующим. Это сочетание лучших черт «правового», «сословного» и «полицейского» государства с особым акцентом на социальную справедливость и общественное благосостояние, которые к тому же способствуют величию и мощи государства. Три русских монарха, царствования которых приходятся на конец XVIII – начала XIX в., олицетворяют совершенно разные элементы данного определения. Стиль Екатерины стал примером показных действий, в том числе и в области экономической. Павла тревожило чувство долга, он был занят поисками равновесия, но главным образом постоянства. Александр представлял собой некоего общественного деятеля в императорском обличье, мотивы действий которого утопичны.[109]

Точка зрения Х. Рэгсдейла не лишена некоторых крайностей, но в основном она правильна. В условиях России институт монархии являлся единственно возможным реформатором, особенно если русские самодержцы заботились о своем образе и репутации в европейских прежде кругах.

По мнению известного историка российского либерализма В. В. Леонтовича, метод либерализма – «не творческая деятельность, не созидание, а устранение». Хотя суть либерализма в России, по его мнению, была совершенно тождественна с сутью западного либерализма, он должен был преодолеть абсолютистское и бюрократическое полицейское государство и прийти ему на смену, все же необходимо ясно отдавать себе отчет в том, что у русского либерализма не было важнейших исторических корней. И идеологически, и практически русский либерализм, в общем, был склонен к тому, чтобы получать и перенимать от других, т. е. извне. К этому надо еще добавить, что русский образец полицейского государства, воплощенный в крепостничестве, еще более резко противоречил принципам либерального государства, чем западноевропейское полицейское государство, в области как политического, так и общественного устройства государства.[110]

Идеи либерализма стали приобретать значение в России во времена Екатерины II. Поскольку для либералов категория собственности имеет первостепенное значение, они с удовлетворением отмечают, что права собственности дворян на землю были формально подтверждены Екатериной II в «Грамоте на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства». Грамота признавала за дворянами полную собственность на землю, к тому же гарантировала им гражданские права. При Екатерине «собственность» проникла в словарь официальных документов. Императрица увлекалась идеями физиократов, которые относили частную собственность к разряду главнейших естественных прав, а сельское хозяйство считали основным источником богатства. На международном конкурсе, который по ее инициативе был проведен Санкт-Петербургским Вольным экономическим обществом, за лучший ответ на вопрос о том, следует ли крестьянину быть собственником обрабатываемой им земли, первый приз был присужден французу Беарду Л’Аббе, ответившему «Да!» на том основании, что сотня крестьян-собственников способна произвести продукции больше, чем две тысячи крепостных.

Согласно «Жалованной» грамоте 1785 г. дворяне не могли быть лишены жизни, звания или имущества не иначе, как по приговору равных себе по сословию. Они были освобождены от телесных наказаний, и им разрешалось выезжать за границу, равно как и поступать на службу иностранных государств. Первые тридцать шесть статей Жалованной грамоты дворянству поистине представляли собой закон о правах, который впервые создавал в России класс людей, пользовавшихся гарантиями на жизнь, личную свободу и собственность.

Р. Пайпс при самом восторженном отношении к Екатерине прежде всего потому, что она была иностранка, отмечает: «Частная собственность в России послужила выражением не только свободы и прав для некоторых, но и усилившейся зависимости для многих. Для крепостных частная собственность становилась чем угодно, только не силой освобождения, и этот исторический факт негативно повлиял на отношение к собственности в России».[111]

Привилегии отдельным людям или отдельным местностям обычно не рассматриваются в западной научной литературе как совершенно откровенные нарушения прав других людей. Наоборот, считается, что существование привилегий выступает дополнительным стимулом для предприимчивых людей, которые имеют положительный мотив войти в круг «избранных». Конечно, из любого положения можно найти выход. Но есть одно существенное замечание. К сожалению, в России никогда не существовало цивилизованной культуры собственности. Нет ее и сейчас, может быть, потому, что ее история была очень короткой, может быть, и по другим причинам. Но тем не менее это факт, от которого нельзя просто так отмахнуться.

С точки зрения Екатерины II «Россия есть Европейская держава». Из всех «просвещенных» монархов Европы она, пожалуй, была самая внимательная читательница «О духе законов» Ш. Л. Монтескье. В одном из своих частных писем она призналась, что если бы она была римским папой, то сделала его святым – настолько под большим впечатлением от его идей она находилась. Известно, что западным корреспондентам она писала более открыто, а идеи для «внутреннего потребления» были несколько сдержаннее и почти лишены либерального лоска. Поскольку Россия представляет собой огромное государство, государь должен быть самодержавным, и никакая другая, соединенная в его особе власть не может управлять такой территорией. Предпосылки самодержавного правления заключаются не в том, чтобы отнять у людей их естественную вольность, а в том, чтобы их действия направить к получению самого большого добра и обеспечить подчинение законам под одним господином. Законы должны воплощать меру «во благом», так как «умеренность управляет людьми, а не выступление из меры». Взгляды Екатерины II на судебную власть, ее место, функции, задачи находятся в полном соответствии с тем, что уже утвердилось в США, Англии, некоторых других европейских государствах. Вместе с тем никто пока убедительно не опроверг версии, согласно которой либерализм Екатерины II с самого начала был лишь демагогической попыткой добыть себе симпатию и поддержку западной общественности. Все законодательство Екатерины ставило себе целью не создание условий для политической свободы, а признание и обеспечение гражданских свобод, да и то исключительно для дворянства. Тем не менее хотя бы какие-то ростки либеральных воззрений у нее все-таки присутствовали, что и отразилось на проводимой ею политике.

Следующая страничка истории либерализма в России связана с именем Александра I, любимого внука Екатерины II, на воспитание которого она не щадила ни времени, ни сил. В становлении мировоззрения будущего российского императора сыграл большую роль и его воспитатель – Фредерик Лагарп, не скрывавший от императрицы своих республиканских убеждений, но тем самым лишь подчеркнувший в ее глазах те свои качества (прямоту, честность), которых так недоставало при царском дворе и которые Екатерина хотела бы привить внуку. Разумеется, она и не помышляла делать Александра республиканцем, но ей хотелось, чтобы внук был честен, благороден, эрудирован, интересовался бы не только охранительными, но и либеральными идеями, подобно тому, как ее, самодержавную владычицу, интересовало общение с просветителями Д. Дидро и Ф. Вольтером.[112]

Жизнь показала, что Екатерина Великая во многом просчиталась. Лагарп действительно начал внушать Александру идеи свободы и равенства. Но с 1789 г., когда грянула французская революция, это уже выглядело откровенной крамолой.

Консерватор М. Н. Карамзин сетовал, что Петр I, «худо воспитанный» женевцем Лефортом, «хотел сделать Россию Голландией». Получается, что и здесь не обошлось без иностранного влияния. Правители России почему-то сознательно обрекают себя в ученики Запада, между прочим и до сей поры. Это только еще раз серьезно доказывает сильное влияние «иностранного элемента» на судьбы российской государственности.

Как бы там ни было, прекрасно образованный и воспитанный на идеях Просвещения, чему кроме учителей в немалой степени способствовала его высокопросвещенная бабка, умно и тонко внедрявшая в сознание цесаревича либеральные взгляды, Александр I к моменту вступления на трон, несмотря на свою молодость (ему было всего 24 года), имел уже достаточно четкие представления о том, какие сферы государственной жизни должны быть в первую очередь реформированы. Его питала надежда на то, что ему удастся кардинально реорганизовать всю систему управления страной, серьезно заняться законотворческой работой, упорядочением законов и упразднить крепостное право. Причины внутренних неурядиц и бед император видел в том, что даже верховная власть не подает примера строгого следования законам.

Взгляды на реформирование России Александр I разрабатывал вместе и под сильным влиянием друзей его юности, занявших впоследствии высокие государственные посты. Среди них были такие высокообразованные передовые для своего времени люди, как граф А. П. Строганов, князь А. Чарторыйский, Н. Н. Новосильцев, В. П. Кочубей. Император в шутку называл их «Комитетом общественного спасения», а в обществе их именовали якобинцами. Позднее к ним присоединился М. М. Сперанский, превосходивший всех умом, ясностью и глубиной понимания российской действительности.[113]

Летом 1801 г. Негласный комитет обсуждал «Жалованную грамоту Российскому народу», которую предполагалось обнародовать в день коронации Александра I. Грамота провозглашала неприкосновенность личности, краеугольный принцип буржуазного права, впервые сформулированный в английском Habeas corpus act, а также право Россиян «пользоваться невозбранно свободою мысли, веры и исповедания, богослужения, слова и речи, письма и деяния». Главным автором этого документа был канцлер А. Р. Воронцов (убежденный англоман), а в числе соавторов – освобожденный из Сибири еще при императоре Павле А. Н. Радищев. Первый русский революционер попытался было включить в грамоту запись о крестьянских правах, но Воронцов не позволил. В итоге Александр I выразил «неблаговоление» к ней, положил ее под сукно и короновался 15 сентября 1801 г. без Грамоты.[114]

Вместе с тем либеральные преобразования были, что называется, налицо. Правительство Александра I за 1802–1805 гг. переустроило всю систему образования в стране и открыло в дополнение к Московскому 4 новых университета: в Дерпте, Вильне, Харькове, Казани. Университетский устав 1804 г. впервые предоставил всем российским университетам автономию. Совет университета стал отныне высшей инстанцией «по делам учебным и делам судебным». Он избирал ректора и профессоров, распоряжался учебной, научной и хозяйственной жизнью университета, осуществлял цензурные функции.

В 1804 г. был принят новый цензурный устав – самый мягкий за всю историю России. Он гласил, что цензура служит «не для стеснения свободы мыслить и писать, а единственно для принятия достойных мер против злоупотребления оною». Отменен был Павловский запрет на ввоз литературы из-за границы и началось – впервые в России издание переведенных на русский язык конституций США и Англии, сочинений Ф. Вольтера, Ж. Ж. Руссо, Д. Дидро, Ш. Монтескье, Г. Рейналя, которыми зачитывались будущие декабристы.[115]

Либеральные начинания Александра I во многом были инициированы М. М. Сперанским. Выдающийся ученый, реформатор, оригинальный мыслитель, Сперанский оценивается как крупнейший государственный деятель, внесший значительный вклад в развитие институтов Российского государства. Всего лишь сам факт кодификации российского законодательства обеспечил ему почетное место на скрижалях отечественной истории.

Проводя свои реформы, М. М. Сперанский основывался на собственной методологии и практике преобразований. По его мнению, главным орудием реформ должен быть законный государь. Но он не считал, что ему можно доверять настолько, чтобы вообще исключить вопрос о гарантиях соблюдения им конституций и законов. Этот вопрос Сперанский назвал «наиважнейшим предметом размышления всех добрых государей, упражнением наилучших умов, общею мыслию всех, кто истинно любит отечество и не потерял еще надежды видеть его счастливым». Решению этого вопроса он посвятил одну из самых больших своих записок «О коренных законах государства». Он понимал, что силу может ограничить только сила. Поэтому средство ограничения власти правительства, гарантию соблюдения им законов искал в народе, который, по его мнению, всегда имеет в самом себе достаточно веса, чтобы уравновесить силу правительства, – «не правительство рождает силы народа, но народ составляет силы его. Правительство всемощно, когда народ таковым быть ему попускает». Однако, для того чтобы народ мог успешно противостоять правительству в случае посягательства последнего на установленные законы и конституцию, его необходимо соответствующим образом организовать.[116]

Оценивая вклад Сперанского в преобразование существующих устоев российской действительности, важно помнить, что он оставался сыном своего времени. Либеральные преобразования Александра I некоторым образом всколыхнули общественно-политическую жизнь России. Многочисленные зарубежные контакты российского императора, его обширные связи, готовность, скорее всего на словах, идти на некоторые либеральные уступки питали надежду лучшей части российского общества на скорые перемены. Не избежал таких иллюзий и Сперанский, что и подтвердилось дальнейшим ходом его политической карьеры. Прекрасно отдавая себе отчет в том, в какой стране он живет, М. М. Сперанский, естественно, придерживался компромиссных позиций. С одной стороны, он понимал необходимость глубоких преобразований в обществе и государстве, с другой – явно не хотел никаких радикальных шагов, которые могли бы поколебать желание императора вообще идти на какие-либо либеральные меры.

Политическим идеалом М. М. Сперанского была конституционная монархия, что вполне отвечало его политическим взглядам. В конституционной монархии власть должна быть основана на твердых законах и при этом разделена в соответствии с профессиональной специализацией. Явно находясь под влиянием идей французского просветителя Ш. Л. Монтескье, реформатор интерпретировал гражданскую свободу как такое состояние общества, когда подданные зависят не от прихоти власти, а от закона.

М. М. Сперанский вплотную подошел к необходимости перехода России на основы конституционного строя, и в Конституции, основанной на разделении властей, он видел очевидный фактор поступательного, эволюционного развития России.

Вместе с тем деятельность Сперанского до сих пор вызывает множество противоречивых оценок. Есть основания считать, что у Сперанского были какие-то «прожекты», которые он по разным причинам не хотел делать достоянием общественности. Это прибавляет к его фигуре некий элемент загадочности.

Совсем недавно был отмечен двухсотлетний юбилей Царскосельского императорского лицея. В торжественных мероприятиях были замечены руководители государства. О лицее и лицеистах написано очень много. Лицей в российском общественном сознании до сих пор воспринимается посредством пушкинских строк о «прекрасном союзе» и «златых днях». Так вот, идея создания этого уникального учебного заведения принадлежала Михаилу Михайловичу Сперанскому. Законовед и просветитель, второе лицо в государстве, сторонник «просвещенного мистицизма», он уже при жизни был окружен ореолом славы, легенд и загадок. Ни много ни мало, Сперанский мечтает превратить Россию в государство европейского типа. Хорошо это или плохо – Бог весть? Он лично составляет план создания учебного заведения, которое учреждается с «целью образования юношества, особенно предназначенного к важным частям государственной службы». Царскосельский императорский лицей в правах и преимуществах уравнивается с российскими университетами.

Естественно, возникает вопрос: из кого готовить будущих преобразователей России? Либо из тактических, либо искренних мотивов он предлагает готовить реформаторов из великих князей и отпрысков знатнейших фамилий, но получает отказ. Вероятнее всего, именно на него и надеялся Сперанский. Он прекрасно осведомлен о настороженном к себе отношении среди людей, окружавших российский трон. В итоге двери экспериментального учебного заведения были чуточку приоткрыты, и туда попал, правда, не без протекции, «солнце русской поэзии».

Учебный план, как и персональный состав преподавателей, формировался Сперанским лично. Сам будучи масоном, Сперанский на должности профессоров приглашал исключительно масонов. Этому факту не стоит придавать особое, тем более конспирологическое, значение. Важно другое. Среди множества дисциплин, которые изучали лицеисты, не нашлось места… закону Божьему. Удивительно, но факт остается фактом. Лицей – единственное учебное заведение, где не было никакого намека на православие. Вместо него – «оригинальное нравственное развитие».

Лицей был абсолютно закрытым учебным заведением. Туда принимались дети в возрасте десяти-двенадцати лет. В течение шести лет они должны были вести определенный образ жизни, ходить в форме, подчиняться распорядку дня, выполнять определенные ритуалы. Даже на время каникул, которые длились всего лишь месяц, лицеисты не имели права покидать стены лицея. Общались только друг с другом и со своими преподавателями. Это создавало особую атмосферу корпоративности и, если угодно, некоторой таинственности. Что же из всего этого получилось? А получилось из этого декабрьское восстание 1825 г. Декабристы хотели создать временное правительство, поставив во главе… Сперанского. Дальнейшее известно. А. С. Пушкин, с его собственных слов, тоже направлялся на Сенатскую площадь, но дорогу ему перебежал заяц. Он счел это знаком и повернул обратно.

План государственных преобразований, разработанный Сперанским и одобренный Александром I, содержал немало превосходных и достаточно смелых по тому времени идей, реализация которых позволила бы в исторически короткие сроки кардинально изменить политический облик России, вывести ее на качественно иной уровень общественного развития. Вместе с тем история реформ в России свидетельствует, что никому из ее государственных деятелей так и не удавалось пройти до конца весь длинный и сложный путь преобразований, оставаясь верными провозглашенным ими же самими целям и задачам. Авторитарная власть, приверженцами которой по духу и сути оставались все российские самодержцы, не позволяла им уклоняться слишком далеко от тех правил и канонов, которые составляли их плоть и кровь. Не стал исключением и Александр I. К концу его царствования задуманные им реформы начали заметно пробуксовывать, терять темпы, их все глубже засасывала атмосфера вялотекущей российской жизни.[117]

Как глава Священного союза, Александр I понимал, что страна нуждается в послаблениях. Весной 1814 г. на вечере в Париже у мадам Ж. де Сталь он информировал революционного маркиза Ж. Лафайета, что «с божьей помощью крепостное право будет уничтожено еще в мое царствование». Император получил массу записок об освобождении крестьян, даже от А. А. Аракчеева, но ни одна из них не была допущена к официальному рассмотрению. Кроме абсолютно прогнозируемого неудовольствия помещиков на разум и волю царя подействовал революционный вал 1820–1821 гг., который и заставил отбросить все либеральны иллюзии. Александр I и его эпоху неплохо охарактеризовал К. П. Победоносцев: «…Его воспитание не дало Ему возможности узнать ни историю страны Своей, ни народ Свой. Он родился в такое время, когда простой народ слыл под общим названием подлых людей, и сверху мало кто различал в нем облик достоинства; когда западная культура, перенесенная на русскую почву, выражалась лишь во внешних формах чуждого нам быта… не зная натуры народа и его потребностей, мечтал о представительном правлении… русская история, русская действительность была Ему закрыта и представлялась чистым полем, на котором можно строить что угодно».[118]

Время правления Николая I обычно именуют периодом реакции. Но есть и другие соображения. Все, что было сделано в направлении к либерализму при Екатерине и Александре I, предохранено было от уничтожения, что в конечном счете должно было привести к возникновению в России либерального строя. Николай I признавал принцип частной собственности. Иногда возникает закономерный вопрос: «Почему в России так затянулось крепостное право?» Все европейские государства или практически все прошли через прикрепление крестьян к земле. Все дело в том, что в Европе раньше, чем в России, установили крепостное право, и соответственно раньше его отменили. В этой связи не совсем понятны претендующие на оригинальность сентенции типа «В России отменили рабство, в то время как в Англии пустили метро». В США рабство отменили еще позже. Ну и что? Все российские самодержцы, которые могли бы отменить крепостное право, не сделали этого еще и потому, что они уже были «заражены» западным пониманием собственности и законности. Если освободить крестьян с землей, то тем самым были бы нарушены права помещиков на землю, т. е. на частную собственность, а она, как известно, священна и неприкосновенна. Об этом очень хорошо говорили иностранные воспитатели наших будущих государей. Если «отпускать» крестьян без земли, значит – обречь их на голодную смерть. Эта дилемма никак не могла разрешиться в течение нескольких десятилетий. Слишком много интересов было вовлечено в эти процессы. На смертном одре Николай I взял слово со своего сына, будущего императора Александра II, найти решение крестьянской проблемы.

И она была решена Манифестом 1861 г. Либеральные тенденции восторжествовали. Чтобы обеспечить экономически существование крестьян, помещиков обязали передавать им в пользование определенные участки земель. Статус крестьян был статусом свободных деревенских жителей. И здесь еще раз проявился привычный парадокс русского исторического развития: носителем либеральной программы стала не общественность, а бюрократия.

Из наиболее удачных реформ 60-х гг. XIX в., кроме, естественно, отмены крепостного права, можно назвать земскую и судебную реформы. Первая привела к оживлению самостоятельности и инициативы российских регионов, вторая создала независимый от администрации суд. Недаром видный консерватор князь В. П. Мещерский главную опасность государству видел в независимости суда.

Убийство царя-«освободителя» Александра II коренным образом отразилось на эволюции либеральных идей в России. 29 апреля 1881 г. Александр III издал знаменитый манифест, в котором выразил свою веру в принцип самодержавия и свою твердую решимость защищать его от любых покушений. Главные представители либерального направления в правительстве Лорис-Меликов и Абаза сделали из этого надлежащие выводы и попросили об отставке. Антилиберальный абсолютизм Александра III возобладал над либеральным абсолютизмом Александра II. С этого момента стала расширяться пропасть между общественностью и государственной властью, что в конечном счете привело к революции 1905 г., а затем к октябрю 1917 г.

Угроза революции заставили следующего русского самодержца Николая II провозгласить Манифест от 17 октября 1905 г. Манифест содержал три пункта. Во-первых, он обещал дать свободы (слова, собраний и т. д.); во-вторых, он объявлял о предстоящей демократизации выборов в Государственную думу; в-третьих, он придавал Государственной думе характер законодательного учреждения. Еще раньше законами от 6 августа 1905 г. было предусмотрено создание народного представительства как постоянного учреждения и предоставление этому представительству права отклонять законопроекты.

Основные законы от 23 апреля 1906 г., которые некоторые авторы называют конституцией, устанавливали принцип разделения властей. Но на практике, как признается видный либеральный деятель В. А. Маклаков, это привело к тому, что самодержавие монарха было заменено самодержавием большинства Государственной думы.

Последней попыткой привить либерализм на российской почве, было желание провести Учредительное собрание в октябре 1917 г., но к чему это привело, хорошо известно. Россия отторгала либерализм. Сожалеть не стоит. За социалистов различных оттенков проголосовали 83 % избирателей, а за демократов, т. е. кадетов и еще более правых, всего 17 %.[119] Так распорядился электорат, как теперь принято говорить.

Либерализм взращивался «прогрессивной интеллигенцией», государственной бюрократией, но совершенно не воспринимался российским обществом, патриархальным и православным по своей сути. Православие и либерализм – вещи абсолютно несовместимые. Пока православие удерживало прочные позиции, для либерализма в России объективно не существовало почвы для развития. Как только православная церковь стала сдавать, а вместе с ней и самодержавие, либерализм прогрессировал. Любопытный факт. В России в начале XX в. действовало около 100 политических партий, из которых 50 были наиболее крупными. Из них 43 – консервативного и либерального направления.[120] Насколько либералы были далеки от народа, свидетельствует один из них, М. О. Гершензон: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом – бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».[121] Сознание неадекватности традиционно либеральной программы запросам времени, интенсивные поиски нового политического лица находили отражение и в неудовлетворительности многих либералов собственным политическим именем, которые их оппоненты «справа» и «слева» часто использовали как ярлык, синоним «господчины», «эксплуатации» и т. п. Примечательно, что ни одна из либеральных партий России не включило это определение в собственное официальное название. Наиболее влиятельные из либеральных партий стали называться конституционными демократами.[122] Членами партии кадетов являлись: В. И. Вернадский, М. М. Винавер, В. М. Гессен, И. В. Гессен, Н. А. Гредескул, А. А. Кизеветтер, Ф. Ф. Кокошкин, С. А. Котляревский, В. А. Маклаков, П. Н. Милюков, П. И. Новгородцев, Л. И. Петражицкий, Б. П. Струве, Г. Ф. Шершеневич. Интеллектуалами кадетской партии в основном являлись юристы и отчасти историки. Партия кадетов финансово поддерживалась Азовско-Донским, Международным и Санкт-Петербургским коммерческими банками, а также крупнейшим еврейским финансовым капиталом.[123]

Думская деятельность для многих из них явилась хорошим коммерческим предприятием, гораздо более выгодным, чем преподавание. Естественно, что капитал вкладывал деньги в либералов не из альтруизма, а по чисто прагматическим соображениям. Как и сегодня, либералы требовали «ухода» государства из экономики. С. Ю. Витте не раз говорил либералам, что их интересуют не столько проблемы русской промышленности, сколько собственные капиталы. Что ж, кто платит, тот и заказывает музыку. Даже Р. Пайпс, «советолог» со стажем, удивляется тому, что Россия смогла продержаться так долго до своего краха, несмотря на то что делали и говорили российские либералы, пользуясь депутатской неприкосновенностью.

История российского либерального реформаторства насчитывает более 100 лет. Тем не менее, отмечает А. А. Искендеров, возникает ряд вопросов. Первый из них – это столь странная судьба российских реформ, из которых ни одна, в сущности, не была доведена до логического завершения, а большинство терпели неудачу уже на полпути или же оставались на стадии проекта, так и не получив даже попыток практической реализации. Второй вопрос – это насколько цели и задачи либеральных реформ отвечали национальным интересам России, действительным взглядам и намерениям ее правящей верхушки, судя по всему, искренне веровавшей в особый, исключительный путь развития для России, в ее мессианское всемирно-историческое предназначение. Третий вопрос заключается в причинах необычайной жизнестойкости монархической идеи, имевшей глубокие и прочные корни в российском обществе.[124]

На эти вопросы можно попытаться дать ответ. По-моему, неудачи российского реформаторства объясняются тем, что реформы в России идут «сверху», т. е. без широкого участия общества. И тем не менее эту реформу власть практически насильно навязывает, но общество этому если активно и не сопротивляется, то, во всяком случае, не спешит следовать указаниям власти. Отсюда вытекает пробуксовка всех проводимых реформ, включая современные. Отвечали ли либеральные реформы национальным интересам России? На это трудно давать однозначные ответы. Если и отвечали, то всего лишь в малой степени. Полагаю, что Россия может сохранить свою идентичность и самостоятельность только в форме империи – царской, советской или какой-то другой. Про современность говорить легче, поскольку либерализм, если брать социальные завоевания в прошлом, отбросил страну на несколько десятилетий назад. В ряде сфер жизни общества урон сродни последствиям большой войны. Здесь уместно вспомнить Салтыкова-Щедрина: «Просвещение вводить постепенно, по возможности избегая кровопролития». Так видимо и с либерализмом. И наконец, третий вопрос, касающийся живучести монархической идеи. Полагаю, что это миф. Если бы в сознании русского общества действительно была сильна монархическая идея, то никакие социальные катаклизмы и революции в России были бы невозможны. Последний русский император Николай II своей безвольностью, недальновидностью, слабостью характера, сомнительным окружением в лице Г. Распутина и других дискредитировал монархию. В России правитель должен быть умным, жестким, а может быть даже жестоким. Огромная территория, полиэтничность, поликонфессиональность требуют именно этих качеств. Но, как говорится, все в меру. Государство должно быть в меру правовым, в меру полицейским, в меру социальным. Равновесие достигается гибкой политической линией.

Эволюция либеральных идей в России была бы неполной без характеристики видов либерализма. Либерал-классик Б. Н. Чичерин посвятил этому специальную работу. По его мнению, низшую ступень занимает первый вид либерализма – уличный, это, скорее, извращение, нежели проявление свободы. Уличный либерал не хочет знать ничего, кроме собственного своеволия. Он жадно сторожит каждое буйство, он хлопает всякому беззаконию, ибо само слово «закон» ему ненавистно.

Второй вид либерализма можно назвать либерализмом оппозиционным, который понимает свободу с чисто отрицательной стороны. Отменить, разрешить, уничтожить – вот вся его система. Чисто отрицательное отношение к правительству. Систематическая оппозиция – признак детства политической мысли. Свобода не является среди людей, которые делают из нее предлог для шума и орудие интриг.

Третий вид либерализма – охранительный, к которому и принадлежал Б. Н. Чичерин. Его суть состоит в примирении начала свободы с началами власти и закона. В политической жизни его лозунгом являются слова: либеральные меры и сильная власть.[125]

Политический период русского либерализма завершился в 1922 г., когда пароход «Обер-бургомистр Хакен» увез и последних либералов, и саму идею.

Любопытную характеристику политических партий приводит на страницах своей книги «Народная монархия» И. Солоневич. Он полагал, что в России сформировались три крупнейшие политические партии (группы).

Первую он называет утопической. Ее основные положения сводятся к обобществлению средств производства в различных вариантах. В любом случае это будет диктатурой бюрократии. Эта самая сильная группа среди русской интеллигенции. Ее социальный состав – от князей и миллионеров до уголовников. По самому существу эта группа должна быть объектом психиатрии.

Оставим на совести Солоневича такие оценки. Пациенты психиатрических клиник не в состоянии подготовить и осуществить социальную революцию, предоставив вынужденную возможность консерваторам и либералам писать свои мемуары за границей.

Вторая группа – либерально-буржуазная партия. Основная задача – перенесение в Россию парламентарного образа правления, уже «проверенного опытом передовых государств». Социальный состав: профессора и приват-доценты, которые провели всю жизнь над зубрежкой этого опыта, и страдающие клинической степенью близорукости. Философские корни – позитивизм Огюста Конта. Политический идеал – буржуазная республика неизвестного типа. Это самая слабая группа. Кроме эрудиции она не имеет ничего.

Солоневич, видимо, тяготеет не к социологическим, а к медицинским оценкам своих оппонентов, хотя и изучал юриспруденцию. Однако за либералами действительно мало что было, кроме теорий и эрудиции.

И наконец, третья, правая, консервативная, условно монархическая группа. Она более всего оперирует термином «русскости» и представляет собой слой, наиболее удаленный от интересов русского народа. Ее социальный состав – дворянство и служилый слой. Ее философские корни – никакие. Ее историческое происхождение – заимствованное непосредственно из Польши крепостное право, период которого группа считает периодом Величайшего «расцвета России». Отсюда Петр и Екатерина, прозванные Великими. Александр II отличия у них не получил. Она «признает» монархию и выполняет монархические обряды. Но если и можно будет обойтись без монархии, при помощи, например, военной диктатуры, она постарается обойтись.[126]

Что касается характеристики консервативной партии или группы, то Солоневич не связывает себя деталями, демонстрируя несколько упрощенный подход. Скорее всего, для этого были основания, поскольку в конце XIX – начале XX в., видимо имел место синтез дворянского и бюрократического консерватизма, которые в конце концов не смогли спасти монархию от нападок со стороны либералов и социалистов. Сама его идея «Народной монархии» насквозь пропитана консерватизмом с явно проступающими утопическими элементами.

Итак, три политические силы, три идеологии в начале XX в. боролись друг с другом и за будущее России так, как они его понимали. «В контексте поисков выхода из системного кризиса, в котором оказалась Россия в начале XX в., – пишет В. В. Шелохаев, – можно выделить три основные направления: традиционалистское, либеральное и социалистическое. В рамках этих трех ведущих направлений общественной мысли российские интеллектуалы и разрабатывали различные модели переустройства страны, вели поиск путей их реализации».[127]

В каждой стране доминирует какая-то одна из этих моделей, которая более всего подходит к ней в силу самых разных причин. Поэтому нельзя не согласиться с А. В. Репниковым, который обоснованно считает, что необходимо не противопоставление, а синтез консервативной, либеральной и социалистической составляющих на основе идеи сохранения российской государственности и территориальной целостности.[128]

Там, где удалось синтезировать эти идеи в соответствующих пропорциях, там и имели место успешные модернизации. Это нужно учитывать при проведении любых преобразований, тем более что консерватизм и либерализм имеют много точек соприкосновения, несмотря на свои концептуальные различия. И та и другая идеологемы эволюционировали во времени, видоизменялись, оказывали влияние друг на друга, что бы при этом сами их представители ни говорили.

Прав Репников, когда говорит, что необходим четкий анализ, а не стремление навесить ярлык и на этом остановиться.[129]

Как ни боролись консерватизм с либерализмом, а победила третья сила. В 1917 г. Россия отказалась от капитализма в пользу социализма, а в 1991 г. – от социализма в пользу капитализма, который заменили эвфемизмом «рыночная экономика». Однако не покидает ощущение, что опять перепутали цели и средства, как это было не раз в российской истории.

Глава II

Консервативная и либеральная теории государства

§ 1. Понятие, сущность и признаки государства

Изучение консервативных и либеральных идей предполагает исследование самого феномена государства, его природы, сущности, задач и роли в общественной жизни. Пожалуй, нет в общественных науках более дискуссионного вопроса, чем вопрос о государстве, поскольку никакая другая корпорация не может конкурировать многопредметностью своей деятельности с ним. Самое трудное и самое спорное, по мнению В. М. Гессена, это вопрос о существенных признаках государственного союза и уже долгое время «…определение государства продолжает служить источником многочисленных контроверз».[130]

Дореволюционная юридическая мысль не претендовала на монополию учения о государстве. Наоборот, достаточно распространенным было мнение о том, что юриспруденция изучает лишь его правовые аспекты, его «юридическую конструкцию». «Полное» же знание этого предмета она может получить лишь в союзе с философией, экономикой, социологией, психологией, историей и другими науками. «Как социальная наука, – пишет В. М. Гессен, – общее учение о государстве, разумеется, выходит за пределы юридической науки вообще. Такие вопросы, как сущность государства, его цели, возникновение, развитие и т. п., по самому существу своему имеют в значительной степени метаюридический характер».[131] Поэтому, считает он, изучая государство как социальное явление, общее учение о государстве исследует вместе с тем и юридическую структуру государства как юридического института. Учение о нем как о правовом явлении составляет интегральную часть общего, т. е. социального учения о государстве. Следовательно, подытоживает он, «приступая к изучению общего учения о государстве, необходимо сначала указать те вопросы, которые разрабатываются этой дисциплиной. Сюда относятся: определение государства как такового, учение об элементах государства, т. е. учение о территории, населении и государственной власти и, наконец, учение о формах государственного устройства».[132] Любопытно, что тогда, рассуждая о государстве, далеко не все считали суверенитет свойством государственной власти, хотя ранее эта точка зрения была весьма распространенной. Отсюда государство, говорит В. М. Гессен, определялось как территориальный союз, власть которого суверенна. Но в то же время, замечает он, античности неизвестно это понятие. По Аристотелю, отличительным признаком государства являлась автаркия, она сама находила в себе силы для своего существования. Суверенитет не категория схоластики, это боевой принцип, родившийся не в монастырской келье, а в королевском совете, в противоборстве с папством, с феодальной раздробленностью. Суверенитет уже перестал быть понятием силы, он давно является понятием права, суверенная или независимая власть есть власть, пользующаяся исключительным правом самоопределения. Но, уточняет Гессен, суверенитет является свойством не государственной власти вообще, а одного из органов, высшего в государстве.[133]

Итак, как же определяли государство дореволюционные правоведы? По мнению Е. Н. Трубецкого, «…государство есть союз людей, властвующих самостоятельно и исключительно в пределах определенной территории. В соответствии с этим понятием в состав государства входят три элемента: 1) власть с признаками самостоятельности и исключительности; 2) совокупность лиц, т. е. народ, подчиненный власти, и 3) территория.[134] И. А. Ильин мыслил государство как союз людей, организованный на началах права, объединенный господством над единой территорией и подчиненный единой власти. Причем государство, как и право, есть нечто устанавливаемое людьми и для людей. Имеющий фундаментальную философскую подготовку, он видел государство, как «…множество людей, связанное единым правом, единой властью и единой территорией в союзе, государство есть множество в виде единства».[135]

Б. Н. Чичерин писал, что жизнь человека протекает в четырех союзах: а) семейном, основанном на крови и любви; б) церковном, основанном на вере; в) общественном юридическом союзе, основанном на праве, г) государственном союзе, имеющем своим основанием общее благо. Элементами всякого союза являются власть, закон, свобода, цель. В этой связи государство представлялось ему «не как простое собрание лиц, а организованное целое, облеченное полновластием над членами. Связью этого целого служит закон, устанавливающий отношения власти и подчинения во имя… общего блага. Законом устанавливаются и самые органы власти, которые могут иметь разнообразные строения…».[136]

Упоминая Гегеля, он соглашается с ним в том, что государство объединяет два элемента: нравственный и юридический. Но, говорит Чичерин, государство явление не физическое, а духовное, и те, кто отрицает метафизику, не в состоянии понять государство, его природу. Даже власть действует во имя этого метаюридического начала, она является представительницей идеального целого. Организованность, структурность, цельность и отличают государство от других союзов, и прежде всего от общества, потому что государство есть союз народа, связанного законом в одно юридическое целое, управляемое верховной властью для общего блага. Следовательно, «государство как единое целое есть реальное явление; общество как единое целое есть фикция».[137]

Среди всех союзов, корпораций Б. Н. Чичерин отдавал приоритет именно государству, потому что ему подчинены все частичные сферы деятельности и все частичные отношения, существующие в его пределах. Однако, говорит он, государство их вовсе не поглощает, оно ведает совокупными интересами, которым подчиняются частные, но последние сохраняют свою относительную самостоятельность. Люди, входящие в государство, остаются свободными лицами, преследующими свои частные интересы и имеющими права совершенно независимо от тех прав, которые принадлежат им в качестве граждан. Но в то же время «государство есть союз абсолютный, представляющий высшее сочетание противоположных начал общежития личного и общественного».[138] Столь высокое положение государства Чичерин объясняет следующим: «Чтобы сохранилась гармония в целом, необходимо, чтобы частные цели подчинялись общей, поэтому государство должно властвовать над другими союзами. В этом именно состоит его отличительный признак. Государство есть союз, облеченный верховной властью». Государство есть союз единый, союз постоянный, союз самостоятельный. Государство юридически нераздельно.[139]

Известный юрист А. С. Ященко выступает против конструирования государства как юридического лица, так как из этого вытекает, что оно само создает для себя правовые основы своего существования. Его позиция была продиктована тем, что право представлялось ему гетерономным началом, следовательно, такое понимание государства противоречит понятию права. Он также не соглашался ни с концепцией государства как юридического отношения, ни с пониманием его как известного правопорядка. С его точки зрения, «государство может быть определено как союз людей, объединенных суверенной властью, являющийся вовне единым субъектом права (юридической личностью) и внутри единым синтезом отношений властвования и подчинения».[140] В этом определении, заключал он, присутствует гармония индивидуального принципа личной воли (юридического лица), общего принципа порядка, социального установления.[141]

Рассуждая о природе государства, дореволюционные теоретики всячески подчеркивали цементирующую роль права в конструкции государства. Н. И. Палиенко писал, что государство – это лишь известная организация общества, известная форма общественного союза. Важнейшей же силой, организующей сожительство людей в обществе, по его мнению, является право. В результате длительной эволюции правовая организация принимает ту общественную форму, которую мы, в отличие от всех прочих, называем государством, оно представляет собой известную правовую организацию входящих в него элементов: населения, территории, власти. Последняя понималась им не просто как фактическое отношение господства, а правовое, известным образом организованное властвование.[142]

В. С. Соловьев, в свою очередь, определил государство как «общественное тело с определенною границей, заключающее в себе полноту положительного права или единую верховную власть…»[143] Он полагал, что государство есть средняя общественная сфера между церковью, с одной стороны, и материальным обществом – с другой, поэтому оно входит в нравственную область и становится, по его выражению, «организованной жалостью».

Совсем лаконичное определение государства дает Н. Н. Алексеев: «Государством мы называем союз людей, обладающих верховной властью и живущих на определенной территории».[144] А Н. И. Палиенко определял государство как общество людей, представляющее собой народ, живущий на определенном пространстве земли под господством и управлением верховной власти.

Интересную позицию по вопросу о государстве занимал профессор В. А. Савальский. Хотя государство, писал он, состоит из различных элементов, но оно, собственно, состоит не из них, а из связи этих элементов. В существо государства он как бы привносил некоторый «динамический» оттенок психофизиологического характера. В этой связи он писал, что «мы понимаем государство как некоторый процесс, т. е. как нечто непрерывно созидаемое в психическом мире людей. Государство не есть вещь, тело, оно психический процесс».[145] Он определял государство как совместную деятельность людей в общественном интересе, урегулированную законом свободы, т. е. нормами, притязающими на всеобщее значение для всех лиц, населяющих данную территорию. Государство существует, потому что люди – нравственно-разумные существа, и оно следует с необходимостью (как следствие из причины) из нравственно-разумной человеческой природы. Не разделяя позиции многих представителей интеллигенции, он называл государство венцом и сосредоточением культуры, «Оно есть обнаружение, выявление “откровения” человеческой природы: оно не только необходимое следствие из этой последней; оно, кроме того, наилучшее средство для ее культуры, т. е. для наилучшей цели».[146]

Понимание природы государства через его цель характерно и для П. И. Новгородцева, который рассматривал государство как самостоятельное телеологическое единство, наделенное особыми силами и средствами для достижения своих целей. Свои силы и средства оно черпает из недр общества, говорит он, но оно дает им особое применение, в соответствии с той особой целью или с той особой комбинацией целей, которая вызывает его к жизни.[147]

Толкование природы государства через его цель было присуще и некоторым консервативным мыслителям. Например, И. Солоневич считал, что в России нет класса, который отражал бы реальные убеждения, интересы русских изб, а не воздушные замки. По сути интересы русского народа заменены, с одной стороны, интересами творцов и последователей утопических теорий, а с другой – они заменены интересами правящего сословия. Солоневич приводит слова Троцкого о том, что «если бы белогвардейцы догадались выбросить лозунг “Кулацкого царя”, то мы (т. е. большевики) не продержались бы и двух недель…» С сожалением Солоневич констатирует, что «…русский народ не имеет адекватного ему национального, культурного и политического оформления, потерянного в XVIII веке».[148]

Соображения И. Солоневича, к сожалению, имеют под собой основания. Они не утратили значения и сегодня. Если по отношению к другим странам уместно применять дихотомию власть – общество, то в России эта схема добавляется третьим элементом – народом. Представители «общества» почти всегда равноудалены как от правительства, по отношению к которому они выступают организованной фрондой, так и по отношению к народу, который они рассматривают с миссионерских позиций.

По мнению М. Н. Каткова, одной из целей государства является поддержка Церкви. Государство должно высоко держать знамя Церкви, блюсти ее честь и величие повсюду.[149]

Н. А. Бердяев, творчество которого носило на себе некоторую печать мистики, и при освещении сущности государства, власти оставался верен себе. Начало власти, на его взгляд, совершенно иррациональное начало, да и в государстве есть мистическая основа, поэтому, заключал он, «бытие государства есть факт мистического порядка. Государство невыводимо ни из каких человеческих интересов и расчетов…»[150]

Объяснение причин возникновения государства в различных теориях мало чем отличается от сегодняшних точек зрения. Но вместе с тем многие юристы полагают, что право старше государства, что они возникли совершенно независимо друг от друга и известное время, как указывал Б. А. Кистяковский, вели «обособленное существование. Однако постепенно государство стало признавать одной из своих ближайших и важнейших обязанностей заботу о праве»[151]. Начав с охраны права, оно затем сделалось основным судьей в том, что считать правом. Таким образом, государство превратилось как бы в его создателя. С течением времени, говорил он, отмена старого права и установление нового «стали исключительной прерогативой и монополией государства».[152] Б. А. Кистяковский признавал, что в основе создания государства лежат неправовые факты, однако правовое государство в силу самой своей природы, претворяя все свои отношения в правовые, постепенно всецело проникается правом и со временем превращается в чисто правовое явление.

В продолжение этой темы С. А. Котляревский в полемике с Ф. Энгельсом писал, что «как ни разнообразны причины, ускоряющие образование государства, всюду оно слагается в стихии внешнего или внутреннего насилия, в стихии, которая чужда традиционному праву, которая легко мыслится ему противоположной, и прежде чем государство станет силой правообразующей, оно является по преимуществу “силой праворазрушающей”.[153] Об этом, говорил Котляревский, хорошо написал Августин.

Анализ работ дореволюционных юристов свидетельствует о том, что одним из важнейших признаков государства они считали власть. Вопрос о природе власти, так же как и государства, является в какой-то мере «вечным вопросом», дискуссионным для всякого времени. Единства здесь вряд ли можно достигнуть, тем более что речь идет об очень сложном явлении. «Когда мы вдумаемся в эту проблему, – справедливо полагал Б. А. Кистяковский, – нас прежде всего поражают необыкновенная сложность, многообразие и многосторонность тех явлений, которые мы называем властью».[154] Он говорил, что власть необходимо изучать и с социально-политических, и с социально-психологических позиций. В обществе межличностные отношения как бы получают свою независимость, а вот отношения «господства-подчинения» устанавливаются во имя каких-то «высших начал». Эти начала «освещаются» социально-экономическим строем, религией или правом. И здесь реалист Кистяковский солидаризируется с Н. А. Бердяевым в том, что в отношениях «господства-подчинения» есть что-то мистическое. «Не подлежит сомнению, – уверенно заявлял он, – что социально-психические явления господства и подчинения составляют общие основания всякого властвования».[155] Первоначально, по мнению Б. А. Кистяковского, власть питали социально-психические причины (авторитет, престиж, господство), затем исторические и политические условия (борьба рас, государств, классов), закончившиеся победой наиболее прогрессивного класса, и наконец, отношения «господства-подчинения» утверждаются и укрепляются благодаря идейному их оправданию. История политико-правовой и философской мысли знает множество примеров борьбы с тиранией государственной власти, а то и практических попыток освободиться от нее. Но, увы, этим мечтам в ближайшем будущем не суждено сбыться, потому что «ни одно общество не может существовать без власти, так как большие массы людей в своем совместном существовании всегда будут нуждаться в той или иной форме государственной организации».[156]

А. С. Ященко в понимании власти тоже не покидал психологической почвы. С его точки зрения, власть есть психическая сила, связующая общество в политическое целое. Эта психическая сила состоит, с одной стороны, из воли к господству, а с другой – из сознания зависимости и воли к подчинению. Следовательно, государственное властвование – не односторонние, а двухсторонние отношения. Вообще, он определял власть как «синтетическое образование: синтез этот получается из совпадения коррелятивных переживаний; когда этого совпадения нет, нет и политического целого…»[157]

Не претендуя на какую-либо научность, М. Н. Катков констатирует: «Люди ищут власти, люди борются за власть, соблазняемые силой и почестями, с ней сопряженными. Увы! Власть есть тяжкое бремя; она возлагается на избранных как служба, тем более обязательная, чем выше власть. Нет службы более тяжкой, как верховная власть над народами».[158]

Теоретики государства совершенно естественно не допускали мысли о том, что власти не найдется места в будущем государстве. Сторонник естественно-правовой теории П. И. Новгородцев, споря с К. Марксом, писал: «Теория правового государства принципиально исключает утопию безгосударственного состояния; она учит, что государство, правильно организованное, может стать воплощением начал справедливости, что в идеальном государственном порядке справедливость находит для себя твердую опору, и таким образом, теория эта не только не разделяет, а категорически устраняет вражду к идее государства».[159] Государство, а соответственно, и власть не исчезнут никогда только потому, что они являются не только классовым господством, как это полагали социалисты (правда, не все. – А. К.), но это прежде всего публично-правовое регулирование частной и общественной жизни, и в этом смысле оно «вечно», поскольку эти отношения останутся с исчезновением классовых различий, поэтому всякое государство, заключал П. И. Новгородцев, это прежде всего властвование и подчинение, это дисциплина и узда внешнего закона. «Если бы государство утратило эти черты, – прогнозировал он, – если бы оно стало внутренним законом, написанным в сердцах, добровольно исполняемое всеми, без органов власти и принуждения, тогда действительно осуществилось бы “царство духов”, но только это не было бы уже государство».[160]

В. М. Гессен, так же как и многие, считал, что власть является основным признаком государства, но он в своем понимании ее природы дистанцировался от тех исследователей, которые не шли дальше чисто психологических основ властвования. В этой связи он критиковал профессора Н. М. Коркунова, для которого власть есть сила, обусловленная сознанием зависимости подвластного. «Как бы то ни было, – писал проф. Гессен, – вопрос о психических основаниях власти лежит вне пределов науки права, является метаюридическим вопросом в самом безусловном смысле этого слова».[161] Утверждая, что государственная власть есть воля, мы не хотим сказать, что государство живет психической жизнью и что в психике государства складываются волевые акты так же, как и в живом организме. С нашей точки зрения, не органы государственной власти, а само государство как таковое является субъектом власти, и что наши публично-правовые обязанности закреплены не за органами государства, а за ним самим. Механизм власти В. М. Гессен видел в том, что государство, слагая индивидуальные воли граждан, создавая компромисс между ними, конструирует одну новую равнодействующую волю, которая, не будучи ничьей конкретно, именно потому и является волей самого государственного общения. «Процесс образования из многих индивидуальных воль одной коллективной, – заключает он, – происходит в большом масштабе и, вследствие этого с большей ясностью в государстве. История развития государственных учреждений есть не что иное, как история постепенного усовершенствования этого процесса».[162]

Несмотря на энергичные протесты В. М. Гессена, психологическую природу властвования разделяли, кроме уже упоминавшихся, и многие другие. Например, проф. Н. И. Палиенко утверждал, что весь комплекс явлений, в которых проявляется государственная власть, имеет своим основанием психику образующих общественный союз и находящихся во взаимном общении индивидов. В итоге он заключает, что «власть государственная в основе своей есть явление коллективно-психологического характера».[163] Государственная власть есть сила, которая не только обусловлена «сознанием зависимости» от государства подвластных, но и признанием последними ее повелительных норм. В предреволюционной России хорошо себе представляли те негативные последствия, которые неизбежно могут наступить, если рассматривать проблему власти в отрыве от права, нравственности, справедливости. По верному замечанию Н. А. Бердяева, власть есть средство для осуществления блага государства, нации, цивилизации, человечества, но всякая власть имеет тенденцию превратиться в цель и подменить собой все другие цели. По мнению проф. В. А. Савальского, источник государственной власти находится «в юридической норме, действующей юридической норме, т. е. мотивирующей волю участников государственного общения к поведению, поскольку эта воля стремится к удовлетворению потребностей человеческой природы».[164] Более кратко он определял власть как субъективное право на общественный интерес. И. А. Ильин акцентировал внимание на том, что в понятии власти скрывается несомненная методологическая двуликость: «Под властью в правоведении мыслится нечто причастное, с одной стороны, правовому полномочию, с другой – силе. Конечно, власть может и не иметь правовой санкции, но именно постольку она не будет категорией правоведения. Власть есть сила, санкционированная правом; это как бы объективировавшаяся и застывшая правовая сила – par excellence».[165]

Н. И. Палиенко считал, что суверенная власть не есть власть безграничная, голая, всепоглощающая сила или ничем не регулируемая воля властителя, она имеет публично-правовой характер и осуществляет свою деятельность в соответствии с правом. Всякое властное лицо в государстве имеет столько власти, насколько в силу правового порядка оно наделено правом приказывать и принуждать к исполнению своих предписаний. Такой порядок вещей предусматривает за подвластными целый ряд прав не только в области частных отношений, но и в публично-правовой сфере. Воля государства как юридической личности, полагает он, властвует над гражданами и союзами в пределах своей территории, но властвует небезгранично. Государство как субъект прав властвования, как властвующая юридическая личность, противопоставленная логически всем другим физическим и юридическим личностям, «является непременно результатом известной правовой организации… поэтому оно не может властвовать иначе как в форме и пределах права».[166] Невозможно отрицать, полагал проф. Б. П. Вышеславцев, что власть и право всегда стоят перед судом правды и справедливости, пока правда и справедливость есть основные религиозно-этические идеи. Он писал, что организация власти и права обусловлена сверху религией и этикой, но она обусловлена и снизу материальными потребностями человека, природой его органической и психологической жизни.[167]

Б. Н. Чичерин, представитель так называемого «охранительного либерализма», отдавая должное роли и значению власти во всяком государственно-организованном обществе, писал, что сила власти, составляющая первую потребность всякого порядка, заключается не в одних физических средствах действия, а прежде всего в нравственном влиянии правительства на общество. Где нет свободы, считал он, там не может быть субъективного права, а где отсутствует закон, там нет объективного права. Но к этим двум началам он привносил и третий элемент, в роль которого входят охрана закона и сдерживание свободы. Этим третьим элементом является власть. Она составляет необходимое центральное звено всякого общественного порядка. Важно, говорил Чичерин, чтобы сама власть следовала предписаниям нравственного закона. Требуя от подчиненных уважения к установлениям властей, нравственный закон требует, в свою очередь, от управляющих добросовестного исполнения своих обязанностей не в личных своих интересах, а «в видах общего блага, воздавая каждому должное, уважая права подвластных и устраняя произвол и притеснения».[168] Как глубоко верующий человек, Чичерин был убежден в том, что абсолютное начало государственной власти заключается в том, что она проистекает от Бога. Это, с его точки зрения, является более верным, чем договорная теория происхождения государства. Но вместе с тем он замечает, что государство не есть нравственный союз, в отличие от церкви, «а союз принудительный, коренное же начало, на котором зиждется всякая принудительная организация, есть не самопожертвование, которое по существу своему добровольно, а право».[169]

Б. А. Кистяковский не соглашался с теми, кто утверждал, что власть теряет свою первоначальную физически-принудительную природу и становится психически воздействующей. Не правы и те, говорил он, кто отождествляет власть и силу, хотя на многих языках часто эти термины выражают одни и те же понятия. В последние столетия материальная сила побеждала тогда, когда за ней стояла «одухотворяющая идея, или нравственное оправдание государственной власти…»[170], поэтому, заключал он, нравственное оправдание государственной власти становится наиболее важным ее признаком. С формально-юридической стороны, государственная власть – это взаимодействие двух воль: государства и личности. Но государство, в отличие от последней, не может иметь свою волю, поэтому Кистяковский подчеркивал, что власть безлична. Эта точка зрения разделялась и Н. А. Алексеевым, который говорил, что «подобно прямой демократии власть правового государства есть безличная власть закона. Основным его принципом является господство права».[171]

Л. И. Петражицкий, основатель психологической школы права, определял государственную власть как социально-служебную. Она не есть воля, могущая делать все что угодно, опираясь на силу, а представляет собой «приписываемое известным лицам правовою психикой этих лиц и других общее право повелений и иных воздействий на подвластных для исполнения долга, заботы об общем благе».[172] В целом же он видел государство как явление правовой, императивно-атрибутивной психики.

С нашей точки зрения, неоднозначное толкование юридических пределов власти никоим образом не может свидетельствовать, что в данном случае мы имеем дело с тоталитарным политическим союзом, хотя это и расходится с традиционным европейским юридическим мировоззрением. Если рамки власти поставлены правом естественным, религиозными нормами, либо традициями, или национальной философией (например, идеи Конфуция в Китае), которые, предположим, пустили бы глубокие корни в какой-либо стране и в какой-либо исторический отрезок времени, то эти социальные регуляторы имели бы не меньшую общественную ценность, чем право. В конечном счете только государство решает вопрос о том, что следует считать правом, а государство, как показывает жизнь, является механизмом в руках какого-либо класса, социальной группы, элиты и т. д. В современных демократических режимах государство осуществляет синтез интересов всех слоев общества, однако интерес более могущественного класса оказывается все-таки «более защищенным», чем интересы других. Другое дело, что в правовом государстве ни религия, ни традиции, ни национальная философия не являлись и не являются всеобъемлющими факторами социального регулирования, следовательно, право, даже в отдаленной исторической перспективе будет оставаться единственно возможным социально регулирующим феноменом.

Другим не менее важным признаком государства либеральные теоретики считали народ. В представлении Б. Чичерина, государство – живое единство народа, поскольку граждане – это живые члены единого целого духовного и свободного организма, который связывает между собой не только существующих в данное время людей, но и давно минувшие поколения. Применительно к государству, говорил он, «народ» имеет два значения: этнографическое и юридическое.[173] А проф. В. М. Гессен призывал не путать два смежных, но не тождественных понятия: «народ» и «нация». Под народом в противоположность нации, в интерпретации В. М. Гессена, следует понимать организованную группу людей, объединенную и обособленную от смежных групп государством. Государство является, таким образом, индивидуализирующим моментом в понятии народа. Под нацией же, писал проф. Гессен, мы понимаем совокупность людей, сближенных сознанием общности душевного, умственного и отчасти физического склада, общности исторически выработанной и ставшей наследственной. Полную противоположность этих понятий он подчеркивал в следующем: «Конститутивным началом народа является внешний объективный момент – государственная связь. Конститутивным началом нации является момент внутренний, субъективный – национальное самосознание».[174] Из этого проистекает полная определенность понятия «народ» и крайняя неопределенность понятия «нация». Следовательно, «народ понятие юридическое, в отличие от народа, нация культурное понятие».[175]

И наконец, еще одним, наиболее часто упоминаемым признаком государства является территория. Раскрытие этого термина, с нашей точки зрения, не представляет насущной необходимости ввиду его самоочевидного смысла. Важно лишь подчеркнуть, что в России далеко не все разделяли взгляды немецкой государственно-правовой доктрины на территорию как на объект публично-правовой собственности. «Истинной природе современного государства, – писал В. М. Гессен, – соответствует сравнительно новая теория, рассматривающая государственную территорию как сферу господства государственной власти, а не как объект его».[176] В этой связи, говорит он, господство в пределах своей территории является не только полным, но и исключительным.

Задачи и основные направления деятельности государства являются настолько необъятными, что даже приблизительно их как-то очертить представляется довольно сложным делом. Профессор В. М. Гессен полагал, что власть государства имеет потенциально неопределенный характер, а М. Вебер обозначал всю проблематичность этой задачи в следующем: «Ведь государство нельзя социологически определить исходя из содержания его деятельности. Почти нет таких задач, выполнение которых политический союз не брал бы в свои руки то здесь, то там; с другой стороны, нет такой задачи, о которой можно было бы сказать, что она во всякое время полностью, т. е. исключительно, присуща тем союзам, которые называют «политическими», т. е. в наши дни государствами или союзами, которые исторически предшествовали современному государству».[177]

Исходя из этих соображений крайне затруднительно дать исчерпывающий перечень задач, целей и сфер деятельности государства. Но вместе с тем государствоведы не обходили вниманием эти вопросы, они лишь намечали направления деятельности государства, а не пытались подробнейшим образом ее раскрывать. Государство, по мнению Б. Н. Чичерина, с одной стороны, вводит в жизнь абсолютные начала, с другой – удовлетворяет частным человеческим потребностям и стремлениям. Идеальное сочетание противоположностей есть цель, к которой стремятся человеческие сообщества. Он полагал, что установление безопасности – первая цель государства. Вторая же состоит в том, чтобы определить и затем охранять права лиц. Развитие свободы политической, с его точки зрения, составляет заботу государства. В сферу его деятельности входит также и содействие нравственному порядку, поскольку в государственной жизни нравственные требования сочетаются с материальными интересами, а «совокупность тех и других составляет общественное благо, которое и есть высшая и конечная цель государства, заключая в себе все остальные».[178] Исходя из сочетаний личного и общественного, целью государства становится гармоничное сочетание свободы и порядка. По самой своей природе, говорил он, государство призвано соблюдать равновесие между различными общественными элементами и приводить их к высшему согласию. «Цель государства, – констатирует он, – есть общее благо. Благо союза заключается в полноте и согласном развитии всех его элементов. В этом состоит истинная природа государства, его идея, поэтому можно сказать, что цель государства состоит в развитии его идеи».[179] Истинный прогресс, писал В. С. Соловьев, состоит в том, чтобы государство как можно меньше стесняло внутренний мир человека, предоставляя его свободному духовному действию церкви, и вместе с тем как можно вернее и шире обеспечивало внешние условия для достойного существования и совершенствовании людей. Он считал, что «…собственною целью государства является не интерес как таковой, составляющий собственную цель отдельных лиц и партий, а разграничение этих интересов».[180]

Применительно к экономической сфере, утверждал Б. Н. Чичерин, задача правительства заключается в том, чтобы оно строго наблюдало за тем, чтобы не дозволять одним посягать на свободу других, следовательно, «непоколебимым началом промышленной деятельности должно бесспорно остаться то, которое было провозглашено экономистами, – свобода, а не государственная регламентация».[181] Поэтому, с большим уважением относясь к В. С. Соловьеву, Чичерин называл его позицию относительно права каждого на достойное существование попыткой построить вечный двигатель. Свобода и законность были жизненным девизом для Б. Н. Чичерина. Из-за этого так высоко он ценил те блага, которые они несут человеку, но свобода содержит и определенные издержки, поэтому Н. А. Бердяевым была подмечена логическая несовместимость лозунга «Свобода, Равенство, Братство…», так как свобода как раз и предполагает право на неравенство, на индивидуальность. Коль скоро абсолютная свобода недостижима и она требует каких-то рамок, то как ее совместить с общим благом? Поэтому, писал Чичерин, в общественной жизни должна быть найдена разумная мера регламентации и самодеятельности, если «первая действует сверху, по общему плану, подводя все разнообразие жизни к одному условию и сглаживая по возможности все неравенства; вторая же идет снизу, действует по собственной инициативе, сообразно с нарождающимися потребностями, причем сохраняется все разнообразие жизненных условий и отношений».[182]

Конечно, говорил Чичерин, регламентация имеет свои преимущества, однако громадные недостатки этой системы ведут к необходимости, в видах общественного благоустройства, предоставить широкий простор самодеятельности в управлении. А ведь известно, напоминает он, что деспотизм большинства является одним из самых несправедливых и невыносимых. Отстаивая свободу человека, его возможность самостоятельно реализовывать самые разные интересы, дореволюционные авторы не стремились обязать государственный союз заботиться о «всех пяти чувствах» граждан. Даже В. Соловьев признавал, что личность – динамический элемент эволюции, в то время как общество – ее статическое начало. И если человек постоянно будет в рамках опеки, то развитие затормозится.

Ретроспективный взгляд на историческое развитие убеждает в том, что этот факт не требует особых доказательств, да и практика наших дней подтверждает истинность этого тезиса, поэтому правовое государство, как писал Б. А. Кистяковский, создает лишь известную для всех сферу свободы, а В. М. Гессен, дополняя его, утверждал, что «задача государства не в создании благополучия индивида, а в создании тех условий, которые для такого благополучия необходимы. Государство создает социальные условия, необходимые для саморазвития самодеятельного индивида».[183]

Государство современной эпохи отказывается от роли провидения, ведущего к благу слепой народ. Задача его заключается совсем в другом, а именно в создании необходимых условий для саморазвития, для разумного и прогрессивного существования личности и устранения препятствий, неизбежно возникающих на этом пути. Государство содействует индивиду, заключал В. М. Гессен, а не действует за него. Прежде всего, писал он, государство помещает индивида в атмосферу правовой жизни, т. е. в ту ауру, в которой свобода только и может жить и вне которой она задыхается. Затем оно устраняет те тяжелые реалии общественной жизни, которые не могут быть устранены усилиями индивидуальных воль или даже общественных союзов. И наконец, оно создает те положительные социальные условия, которые соответствуют прогрессу индивидуальной жизни. Да и Б. Н. Чичерин, предостерегая от гипертрофированного ожидания от государства всяческих благ, писал, что «государство не в состоянии сделать все; но оно может сделать многое, способствуя свободному движению сил, от которого окончательно зависит благосостояние человеческих обществ, и решая возникающие в этой области вопросы».[184]

С. А. Котляревский писал о том, что родственный дух веет в произведениях А. Смита и в «Опыте о пределах государственной деятельности» В. Гумбольдта. «Государство, – констатировал он, – должно руководствоваться принципом необходимого, а не полезного: первый может быть прилагаем вполне объективно и для всех убедительно, второй допускает всяческие различия в степени. Была психическая неизбежность в том, что, освобождаясь от традиций полицейского государства старого порядка, необходимо было пройти через полосу такого неограниченного доверия к личной независимости и личной ответственности; с другой стороны, отсюда естественно вытекает обесценение культурных возможностей государства».[185]

В чем, однако, состоит «глобальная» цель государственного союза? В этой связи Б. А. Кистяковский говорил, что в настоящее время государство не вызывает положительных эмоций у современного человека, ибо последнее представляется ему в виде некоторого чудовища, которое только тем и занимается, что без конца истязает своих подданных. Примерно так представляли себе государство и некоторые выдающиеся мыслители: Ницше, Гоббс, Л. Н. Толстой, мнения которых приводит ученый. Но в этом ли истинное предназначение государства, задается вопросом Б. А. Кистяковский, и дает отрицательный ответ. В том-то и дело, что древние, прежде всего Аристотель, Цицерон, во многом полнее представляли себе его роль, – целью государства является гармония общественных интересов и справедливость. Не в насилии смысл и предназначение государства. Безусловно, заключал он, в истории человечества существовали политические союзы, которые держались главным образом на принуждении и которые в известной степени можно охарактеризовать как политико-юридическое воплощение абсолютного зла. Разделяя взгляды Аристотеля и Л. Дюги, Б. А. Кистяковский пришел к выводу, что задачи государства заключаются «в осуществлении солидарных интересов людей. При помощи государства осуществляется то, что нужно, дорого и ценно всем людям. Государство само по себе есть пространственно самая обширная и внутренне наиболее всеобъемлющая форма вполне организованной солидарности между людьми».[186]

Найти эту солидарность применительно к государственно-правовой сфере очень трудно. Интересы личности, общества, государства, народа не всегда совпадают и, я полагаю, не будут совпадать в абсолютном значении этого слова никогда. Но такую меру искать необходимо.

М. Н. Катков полагал, что общественная свобода есть самое охранительное в мире начало, особенно для нас, русских, должно быть это ясно. Мы знаем из нашей истории, что общественные силы были всегда у нас силами хранения и упора и что, напротив, сила движения исходила от государственной власти. В общем ходе нашей истории государство было постоянно силой разлагающей, движущей, перестанавливающей обычай. Народ и общественные силы действовали всегда оборонительно и упирались, чтобы жизнь не потеряла своих основ, без которых не имеет смысла никакое движение. Силы движения и упора никогда не были у нас в равновесии, и всегда они действовали порознь. От того-то наши преобразования были так малоплодотворны, наши общественные силы были так малопроизводительны.[187]

Интересные соображения по поводу природы государства высказал К. Н. Леонтьев. На примере внушительного исторического материала он выдвигает гипотезу следующего характера: в начале развития государства доминирует аристократическое начало, к середине государственной жизни формируется единовластие, а в конце, т. е. к старости и смерти, воцаряется демократическое, эгалитарное и либеральное начало. Сила наша, утверждает философ, дисциплина, история просвещения, поэзия, одним словом, все живое у нас сопряжено органически с родовой Монархией нашей, освященной православием.[188]

Другой русский консерватор, Л. А. Тихомиров, полагал, что государственная форма у каждой нации, у каждого общества своя, она в главной основе неизменна до гроба исторического, но меняется быстрее или медленнее в частностях, от начала до конца. Политические, правовые, а в целом социальные взгляды Л. А. Тихомирова выражены в его фундаментальной работе «Монархическая государственность», изданной в 1904 г. В предисловии к ней он выражал надежду, что она (монархия) «даст нечто для расширения русской политической сознательности». Он полемизировал с Б. Н. Чичериным, для которого история есть не что иное, как повествование об общих ошибках правителей. Л. А. Тихомиров высказывал гипотезу следующего содержания: «История есть повествование о крайне малой человеческой сознательности в деле устроения своего политического строя».[189] Это значит, что многие народы, и в первую очередь русский, строят свою государственность «вслепую», принимая на веру занесенные извне образцы. Отсюда тенденция в сторону анархии и хаоса. Очевидно, здесь Л. А. Тихомиров прав. До своего адекватного политического строя народ должен либо «дозреть», либо он получает его каким-то иным способом. Но в этом случае возникают проблемы во взаимоотношениях между государством и обществом. Как, например, это имеет место в современной России.

Законы общественности или, более современно, общества, «подпитываются» из психического источника. Это несомненно, до полной очевидности, полагал мыслитель, так же как и власть, направляющая сила в основе своей та же. Свобода как состояние нашей независимости играет большую роль в личной жизни. Свобода для общества нужна, собственно, потому, что без нее не будет высокой личности. Власть и подчинение, наоборот, по преимуществу есть состояния общественные. Именно на них строится общество, полагал Л. А. Тихомиров. С нашей точки зрения, мысль выражена предельно четко и без всяких двусмысленностей.

Порядок есть первая, наиболее насущная потребность рождающегося общества. Если каждый будет руководствоваться своей волей и своими интересами, то никакая общественная жизнь невозможна. Поэтому, заключал Тихомиров, власть есть категория необходимая. Обычай, который регулирует отношения людей в обществе, закрепляет то, что есть, а не то, что должно быть. Искание более положительных и разумных норм порядка и есть начало зарождения государственной идеи. Искание такого всеобъемлющего порядка приводит к появлению верховной власти, способной быть выше всех специальных интересов.

Л. А. Тихомиров цитировал Победоносцева, для которого власть основана на идее правды. Хотя это и выглядит не очень убедительно и где-то идеалистично, но это по сути своей есть глубокое наблюдение. Человек инстинктивно ищет правды, но искусственно отдален от своего источника, своей высшей правды, к которой он стремится. Мы становимся свободными только тогда, когда становимся рабами Божьими. Подчиняясь источнику правды, человек подчиняется своему более высокому «Я». Правда есть то, что «действительно есть, что составляет реальность в противовес гипотезе и иллюзии».[190]

Такие логические построения трудно понять, но попытаться все-таки можно. Реальность чаще всего мы воспринимаем как силу, материальная ли она или физическая. Но нравственный закон, который живет внутри человека, позволяет возводить его в высшую реальность и сообразно с ней строить свои политические и правовые институты.

«Сознательная» история человечества протекает в пределах государственных форм, а сама идея государства выводится из глубины человеческого сознания. Л. А. Тихомиров следует формуле Б. Н. Чичерина: «Государство есть высшая форма общежития», но если для Чичерина «государство представляет организацию народной жизни», то для Тихомирова «государство есть организация национальной жизни». Казалось бы, несущественная поправка, но это только на первый взгляд. Полное определение государства выглядит следующим образом: «Мы можем определить государство как союз членов социальных групп, основанный на общечеловеческом принципе справедливости, под соответствующей ему верховной властью».[191]

«Приземляет» подходы к государству и М. Н. Катков: «Русское государство есть государство русского народа. Всякая действующая власть среди народа, всякое право, соединенное с обязанностями для других, все вынужденное и обязательное (и, стало быть, всякое управление) должно восходить к одной верховной власти, к одному государственному началу, ему подчиняться и от него иметь силу. Обеспечивая существование народа среди других народов, государство имеет своей дальнейшей задачей обеспечение личной свободы. Государство исполняет свое назначение, когда каждому предоставляет свободу во всем, что касается его лично, и не только предоставляет, но могущественно ограждает личную свободу».[192]

Из этой позиции следует, что Катков в своем понимании объединяет его внешние и внутренние задачи. Внешняя задача государства состоит в том, чтобы интересы русского народа оставались хорошо защищенными от притязаний других народов. Внутренняя задача состоит в ограждении личного интереса.

В развитие своих взглядов Тихомиров предостерегает от смешения верховной власти с правительством, поскольку «верховная власть есть проявление принципа, идеи, а правительство есть создание практических условий, условий места и времени». Члены государственного союза есть подданные только в отношении к верховной власти, а в отношении к правительству они есть граждане, ибо имеют свои права и обязанности, точно так же как свои права и обязанности имеет правительство. Но и те и другие права и обязанности определяются верховной властью. Элементы «национально-государственного тела» таковы:

1. Нация, ее отдельные члены суть подданные по отношению к верховной власти и граждане по отношению к правительству.

2. Верховная власть, которая в совокупности с подданными организует:

а) государство;

б) правительство, подчиненное верховной власти и ею организуемое в целях государственного управления.

Такая конструкция поражает своей неожиданностью. Консерватор, и вдруг на первое место ставит Нацию, на второе Верховную Власть, которая в совокупности с подданными учреждает государство и правительство. В позиции Тихомирова антиэтатизма больше, чем во всех либеральных трактатах, вместе взятых.

Верховная власть, полагал Л. А. Тихомиров, может быть основана на каком-либо одном простом принципе. Все зависит от политического гения различных народов, и в разные эпохи он выбирает иногда аристократическую, демократическую или монархическую, но всегда одну основу. Сочетание нескольких основ власти лишило бы верховную власть единства идеи, т. е. нарушило бы самую цель учреждения государства.[193] Поэтому верховная власть основана на одном принципе, поставленном выше всех остальных. Это не только требование логики, но и исторический факт. Другие принципы также присутствуют, но являются подчиненными.

Как известно, еще Аристотель говорил о несовершенстве «чистых», классических форм правления, поэтому он и предложил принцип сочетания наиболее лучших форм в своей Политии. По всей видимости, Аристотель имел в виду диалектическое сочетание, а не доминирование какой-либо формы, как это предлагает Л. А. Тихомиров.

Верховная власть основана не только на едином принципе, но она и неделима в своих проявлениях: законодательном, судебном, исполнительном. Совершенно очевидно, писал Тихомиров, что эти проявления власти выражают работу одной и той же силы. Если бы мы представили себе государство, в котором существуют три независимых власти, из которых одна устанавливает законы, но бессильна заставить суд и администрацию придерживаться их, а другая судить как ей вздумается, но бессильна отражать свой опыт на законодательстве, и также бессильна заставить администрацию привести в исполнение свои постановления – то мы получили бы картину сумасшедшего дома. Законодательная, исполнительная и судебная власть имеют смысл как проявление одной и той же силы, которая в законодательстве устанавливает одну общую норму, а в суде и администрации применяет ее к частным случаям и приводит в исполнение. Законодательная, судебная, исполнительная власть независимы друг от друга в силу своей специализации, но все они одинаково подчинены верховной власти.

Несколько иное представление о «разделении» власти имел И. Л. Солоневич. Он выделял Царскую, Церковную и Земскую власть. Все три власти ограничивают сами себя, и ни одна из них не вторгается в соседнюю область. «Мы не хотим, – писал Солоневич, – чтобы монархия вторгалась в дела земства, чтобы Церковь вторгалась в область светской власти, чтобы светская власть вторгалась в область религии, мы не хотим ничего того, что так типично для Запада».[194]

Таким образом, Солоневич конструирует свою Соборную монархию. Но в любом случае источник власти, имеется в виду законодательной, исполнительной, судебной для консерватора – Монарх.

Как и К. П. Победоносцев, Л. А. Тихомиров не жаловал представительство, которое он интерпретирует как форму передаточной власти, т. е. делегированной. Свою власть могут передавать и монарх, и аристократия, и народ. После вековой практики уже практически никто не сомневается, что в парламентарных странах воля народа не является законом для правительства. Роль народа практически сводится лишь к тому, чтобы выбрать своих повелителей.

В целом же, что касается представительства, то у консерваторов в этом вопросе имелись разногласия. Например, К. П. Победоносцев был категорическим противником парламентаризма. Впрочем, против парламентаризма выступали все консерваторы, однако тональность этих выступлений была различной.

М. Катков утверждал, что между конституцией и представительством нет более разницы, чем между ломкой и крушением. Это шаг более или менее широкий на пути ослабления власти. Что такое представительство, которое нам с разных сторон навязывают? В каких бы размерах, силе и форме не замышлять его, оно всегда окажется искусственным и поддельным произведением и всегда будет более закрывать собой, нежели открывать народ с его нуждами. Оно будет выражением не народа, а чуждых ему партий и неизбежно станет орудием их игры, которой так легко овладевает всякого рода интрига. Боже, избавь нас от партий и очисти от игры наши правительственные сферы… Правительство, свободное от духа партий и достойное самодержавной власти Русского царя, покрывающий народ в его целостности, – вот что было бы нашим первым и истинным прогрессом.[195]

И. Солоневич не столь категоричен. Он утверждает: «Народная монархия без народного представительства технически невозможна. Но это народное представительство должно быть «собором», а не «парламентом», т. е. рабочей организацией, а не балаганом.[196] Парламент, по его мнению, есть скопище более или менее честолюбивых неудачников… Трудно представить себе на парламентской трибуне Л. Толстого, Д. Менделеева, И. Павлова, Ф. Достоевского, И. Мечникова и др. Единственным умом «первого сорта», считает Солоневич, был в Государственной думе профессор Петражицкий, да и тот плюнул и ушел. Я знаю, что никакой толковый врач, инженер или адвокат, промышленник, писатель и пр. в парламент не пойдет, потому что: 1) ему там нечего делать, и 2) у него есть свое дело.[197]

Эмоционально окрашенная мысль Солоневича состоит в том, что: «Нам нужно народное представительство, но такое, чтобы царь его контролировал, а не оно бы контролировало царя. А всяких Милюковых, которые пытаются воссоздать конституционную монархию, надо просто повесить».[198]

Настоящее народное представительство, полагал Солоневич, будет состоять из комбинации территориального (области, земства, города) и корпоративного (научные, инженерные, рабочие и прочие профессиональные организации) представительства с непременным представительством всех признанных в России Церквей, конечно, с преобладающей ролью православной Церкви.[199]

На вопрос, почему в качестве верховной власти выдвигается то монархия, то аристократия, то демократия, консерваторы, в частности Тихомиров, отвечали, что это обусловливается известным психологическим состоянием нации, национальной психологией. В той или иной форме в верховной власти выражается дух народа, его верования и идеалы, то, что он внутренне сознает как высший принцип. Демократия выражает доверие к количественной силе, аристократия к опыту, авторитету, т. е. к разумности силы. Монархия же основывается на нравственности. Явно не замечая очевидных фактов даже для своего времени, Тихомиров считал, что существует три главные формы Монархии:

1. Монархия истинная, составляющая Верховенство народной веры и духа в лице Монарха. Это монархия Самодержавная.

2. Монархия деспотическая, самовластная, дающая монарху власть Верховную, но без обязательного для него и народа известного содержания.

3. Монархия абсолютная, в которой Монарх по существу только представляет все власти управления, но не имеет Верховной власти, остающейся у народа.

В действительности, эти формы монархической власти смешиваются в различных комбинациях. Потускнение религиозно-нравственных идеалов может превращать монархию самодержавную в деспотическую или, наоборот, просветление религиозных идей может возвысить деспотию до истинного самодержавия.

Русская монархия, по мнению Л. А. Тихомирова, до 1861 г. представляла собой один из величайших типов монархии, если не самый великий. Она родилась вместе с нацией, жила с нею, возвеличивалась, падала, находила пути общего воскресения и во всех исторических периодах стояла неизменно во главе национальной жизни. Но с 1861 г. начинается новый период, для оценки которого трудно сохранить справедливость.

Политическая сущность бытия русского народа состоит в том, что он создал свою особую концепцию государственности, которая ставит выше всего, выше юридических отношений этическое начало. Этим создана русская монархия как верховенство национального, нравственного идеала. Все народы, которые строили свое государство на юридических началах, опередили ее. Следовательно, если взять за основу обычную, римскую идею государства (юридическую), то это автоматически приведет к банкротству русской идеи, и на пространстве Русской Империи кто-нибудь другой будет строить государство, а русские должны будут уйти в сторону и уступить место тем, кто оказался умней и порасторопней. Такова историческая дилемма, и все русские это прекрасно понимают, считал Тихомиров.

Похоже, что сейчас никакой дилеммы уже нет, и свершилось то, что должно было свершиться.

Как правило, консерваторы всегда идеализировали прошлое. В унисон с Л. А. Тихомировым И. Солоневич утверждает, что русская монархия была только одним из результатов построения государства не на юридических, не на экономических, а чисто моральных основах. С европейской монархией ее объединяет только общность внешней формы. По его мнению, республиканская форма правления совершенно автоматически приведет к диктатуре бюрократии, а эта бюрократия в интересах своей стабилизации выдвинет очередного диктатора.[200]

Петровскими реформами, считает И. Солоневич, были упразднены и самостоятельность Церкви, и народное представительство, и суд присяжных, и гарантия неприкосновенности личности, и русское искусство, и даже русская техника (!). Старая московская, национальная, демократическая Русь, политически стоявшая безмерно выше всех современных государств мира, Петровскими реформами была разгромлена до конца. Русский демос, как выражается Солоневич, никогда не поднимался против монархии. В Московской монархии опорой трона был московский люд. Для того чтобы оторвать монархию от народа, столица была перенесена в Петербург. Престол оказался изолированным от массы и очутился во власти гвардейской казармы.[201]

В массе своей консерваторы считали, что усиление Петербурга означало усиление западного влияния, так называемого европеизма, и власти бюрократии. «Известно, – писал М. Н. Катков, – что Петербург есть город по преимуществу административный, и семена, которые развиваются в нашей литературе, заносятся в нее по преимуществу из канцелярий… Бюрократия есть везде, но у нас бюрократия есть все».[202]

Мнение М. Н. Каткова особенно актуально для современной России, в которой утвердился бюрократический капитализм, т. е. еще более уродливая форма, чем капитализм олигархический.

По мнению Л. А. Тихомирова, грядущие бедствия России были предопределены тогда, когда бюрократия как мощнейшая, реальная сила оттеснила дворянство от верховной власти. Это было роковое обстоятельство, которое разъединило царя и народ. Процессы, о которых говорил Тихомиров, начались еще со времен Петра I и затем были усилены в период царствования Александра I, который называл себя «республиканцем по убеждению». Для монархической власти нет ничего страшнее перейти в «бюрократическое правление». Бюрократия работала за русскую нацию и приучила ее полагаться во всем «на начальство». По сути, полагает Тихомиров, Россия после 1861 г. превратилась в полицейское государство, где широкие массы народа опекались огромной армией чиновников, взрослые люди превратились в детей, а нация постепенно трансформировалась в «толпу», а в толпе непременно возобладают демократические понятия. Это лишь вопрос времени.

Интересные психологические этюды довольно часто встречаются в академических трудах Л. А. Тихомирова. Психологический тип нации определяет принцип верховной власти. Современные русские, констатировал писатель, настолько крайне развращены, что об их «этике» и стыдно говорить. Русский сбился с пути, вот почему он так деморализован. Но этическое начало в этом развратном человеке остается все-таки единственным, которое в глубине своего сердца он тем не менее уважает. Но пока душа русского такова, он не может искренне подчиниться какой-либо верховной власти, основанной не на этическом начале, а потому он не способен признать над собой власть ни аристократии, ни демократии.

Русский по характеру своей души может быть только монархистом или анархистом. Если он почему-то утратил веру в монархию, то делается политическим индифферентистом или анархистом.[203] Запутанные отношения власти и нации под силу выстроить только властью русского самодержца.

Все это очень спорно, кроме одного – русский человек скорее будет голосовать не за умную и компетентную власть, а за честную, т. е. как всегда сердцем.

Итак, принцип верховной власти предполагает соответствующую организацию нации и государства. Любое государство проводит ту или иную политику, которую Л. А. Тихомиров понимал как науку и как искусство, однако правильное с его точки зрения понимание политики сводится к тому, чтобы расценивать политику как учение об обязанностях государства в отношении общества и личности.

Честно сказать, далеко не во всех либеральных идеях можно встретиться с такой интерпретацией политики, какая имеет место в рассуждениях известного российского консерватора. Один из главных вопросов политики состоит в том, чтобы правильно определить компетенцию государства и те границы, через которые оно не имеет права переступать. Компетенция государства определяется обязанностью служить личности и обществу как самостоятельным силам, делать то, что личности и обществу нужно, и не делать ничего, что уничтожает и душит их самостоятельность.

Институт монархии для консерваторов являлся единственно возможным из всех существующих форм правления. О русской монархии они почти всегда писали с экзальтацией и умилением. Профессор-юрист Н. А. Захаров считал, что поземельные отношения всегда и везде в значительной мере определяли характер власти: в Иудее – теократию, в Спарте – коммунитарную военную республику, феодализм на Западе, самодержавие в России. Россия – патриархальная страна. Земские соборы имели своей целью не ограничение власти царя, а необходимость прийти ему на помощь в трудную минуту государственной жизни. На Западе экономически независимая аристократия создала законодательные учреждения – парламенты. В России же высший слой назначался царем, экономически от него зависимым. На западе феодалы – неограниченные собственники земли, на Руси – служилый человек – это государственный работник, которому государь давал за его труды право вечной, наследственной или пожизненной аренды. До конца XVI столетия Москва прошла характер вотчины, а с XVII столетия она стала государством.[204]

Сравнивая позиции консерваторов и либералов по вопросам государства, необходимо иметь в виду, что государство для первых – это монархия, а для вторых – политический и правовой институт, который можно и нужно рассматривать через призму формальной юрис-пруденции или государствоведения. Вот почему академическим рассуждениям либералов приходится противопоставлять эмоциональные сентенции консерваторов. Для либерала государство – это власть, которую можно разделить на законодательную, исполнительную и судебную, правда, с некоторыми оговорками. Эту точку зрения они подкрепляют соответствующими цитатами из «классических» трудов, сопровождая своими комментариями. Консерваторы не обременяют себя академической респектабельностью. Н. А. Захаров полагает, что «…самодержавие есть объединение всех стихий властвования в лице одного наследственного русского царя, олицетворяющего собой единую нераздельную Россию, охраняющего все ее исторические национальные традиции и подчиненного в осуществлении своей суверенной власти нормам государственной этики и созданию целесообразности для народного блага принимаемых им мероприятий. Такого рода власть основывается на свободном, самостоятельном главенстве монарха в области законодательства, управления и суда».[205]

Вот такие результаты и дает сравнение позиций консерваторов и либералов. Это основной вывод. Действительно, определенный тип мышления продуцирует разные правовые и политические модели. Либералы стремились подстроить государство под те принципы, которые имели место в «передовых» странах. Консерваторы ностальгировали по самодержавию, старому московскому самодержавию, который Петр I заменил абсолютизмом, который в конце концов и привел Россию к драме. Старая Московская Русь для консерваторов своего рода Китеж, затонувший в мутных, губительных потоках абсолютизма.

§ 2. Теория правового государства

Приступая к изложению характеристики правового государства, получившей основательную разработку в трудах либеральных русских юристов, необходимо отметить, что единой точки зрения на существо государства, права, власти и по другим вопросам в предреволюционной России не было, что вполне объясняется богатством русской правовой мысли и оригинальностью взглядов наиболее выдающихся ее представителей. Тем не менее при большом разбросе мнений контуры правового государства очерчены достаточно ясно, и это дает право говорить о разработанности проблемы, тем более что «для общей теории права важны правильная постановка и верное освещение основных принципов, а не удачное решение частных вопросов».[206]

Б. Н. Чичерин, касаясь гносеологических проблем всякого познания, писал: «Понимать, значит возводить в понятие…»[207] Обширное теоретическое наследие отечественной гуманитарной мысли содержит множество толкований термина «правовое государство», которые, не претендуя на исчерпывающую полноту, отражают те или иные признаки этого политико-юридического института. По мнению проф. Ф. В. Тарановского, «государство, в котором для проявления власти установлены правовые формы и правовые пределы, принято называть в государствоведении и правоведении правовым государством».[208] Он полагает, что существенное значение для правового государства имеет вопрос не о том, на что направляется деятельность государства, а как она осуществляется, или, иначе говоря, вопрос о том, как государство правит. Расширяя свое понимание правового государства, он заключает, что оно обусловливается некоторыми факторами, например, «законность правления и система субъективных публичных прав взаимно дополняют друг друга и в своей совокупности обеспечивают полное осуществление идеи правового государства. Законность правления создает правовые формы для проявлений государственной власти, система субъективных публичных прав устанавливает правовые пределы проявлений государственной власти».[209]

Несколько иное понимание сущности правового государства встречается у проф. В. М. Гессена. Он полагал, что правовым можно назвать государство, в котором правительственная и судебная власти подчинены законодательной.[210] По существу эта же мысль содержится и в ранее вышедшей его работе. По мнению автора, «правовым называется государство, в котором правительственная власть ограничивается единственной функцией поддержания правопорядка, в котором правительственная власть, осуществляя самые разнообразные функции, остается подзаконной, подчиненной законодательной власти». Поэтому, коль скоро есть более или менее ясное понимание существа правового государства, он делает следующие выводы. Первый из них состоит в том, что государство в лице правительственной власти, подчиняясь в своей деятельности закону, является не просто субъектом власти, а правовым субъектом, субъектом обязанностей и прав. Следующий вывод состоит в том, что таким же правовым субъектом является гражданин в отношении к государству в лице правительственной власти. Требованиям последней он может противопоставить приобретенное на основании закона субъективное публичное право. Причем закон является источником не только публичных обязанностей, но и публичных прав гражданина. Третий заключается в том, что публичное право, в интерпретации Гессена, может быть обозначено как совокупность норм, регулирующих правоотношение между индивидом и государством, и оно точно в таком же смысле является правом, как и гражданское право, регулирующее правоотношения между индивидами. И наконец, четвертый вывод состоит в том, что публичное право, как и всякое другое, нуждается в судебной охране и наряду с уголовной и гражданской юстицией в правовом государстве необходимо существует административная юстиция, последняя по своей природе является функцией судебной, а не административной власти.[211] Позже в одной из своих работ В. М. Гессен дополняет свое определение, предположив, что «правовым мы называем государство, которое в своей деятельности, в осуществлении правительственных и судебных функций ограничено и связано положительным правом, стоит под правом, а не вне и над ним. Необходимым предположением правового государства является начало обособления властей».[212]

Дальнейшее изложение материала требует некоторых уточнений. Дело в том, что либеральная политико-правовая мысль в качестве антитезы абсолютному (полицейскому) государству противопоставляла правовое или конституционное государство. Одни авторы, в частности В. М. Гессен, С. А. Котляревский, считали, что эти понятия не тождественны, другие же, как, например, Б. А. Кистяковский, не делали существенной разницы между ними. Представляется, эти различия носят условный характер, так как В. М. Гессен конституционным государством называет такое, в котором народ или народное представительство принимает решающее участие в осуществлении законодательной и учредительной власти.[213] Исходя из этого есть все основания поставить между ними знак равенства. Дополнительно в качестве доказательств в пользу этого тезиса можно привести слова Б. А. Кистяковского, который полагал, что конституционные государства не совпадают в своих признаках вполне, однако «именно потому, что эти черты составляют необходимое и неотъемлемое свойство каждого конституционного государства, мы имеем право говорить, что мы изучаем правовое или конституционное государство вообще».[214] Снова возвращаясь к этой проблеме, он конкретизирует: «…с нашей точки зрения правовое государство есть вполне и последовательно» развитое конституционное государство».[215]

Так, наиболее общий обзор позиций некоторых теоретиков позволяет сделать выводы о том, что правовое государство основано на некоторых относительно устойчивых принципах. Например, в качестве основного признака правового государства Б. А. Кистяковский называет ограниченность власти. По его словам, «в правовом государстве власти положены известные пределы, которых она не должна и правовым образом не может переступать».[216] Причем ограниченность власти, по мнению Кистяковского, не единственный ее критерий. В правовом государстве устройство власти предполагает ее единение с народом. Правда, при этом он замечает, что это единство государственного целого в современном государстве имеет значение скорее девиза, принципа или идеальной цели, чем вполне реального и осуществленного факта. Уже то, говорит Кистяковский, что в современном конституционном государстве есть господствующие и подчиненные, даже социально угнетенные элементы, не позволяет осуществиться такому единству.[217] Рассуждая о правовом государстве, Кистяковский не избегает «извечной» проблемы: соотношения личности и государства. На его взгляд, «правовое государство является наиболее совершенным типом государственного бытия. Оно создает те условия, при которых возможна гармония между общественным целым (т. е. государством. – А. К.) и личностью. Здесь государственная индивидуальность не подавляет индивидуальности отдельного лица. Напротив, здесь в каждом человеке представлена и воплощена определенная культурная цель как нечто жизненное и личное».[218]

В отношении к правовому государству в дореволюционной России интересную и весьма своеобразную позицию занимал С. А. Котляревский, много сделавший для популяризации этой идеи. Так же как и В. М. Гессен, он разделял «правовое» и «конституционное» государство, причем использовал при этом аналогичные аргументы. Юридически конституционным, говорил Котляревский, следует признать всякое государство, где народное представительство участвует в осуществлении законодательной власти, т. е. где законом в формальном смысле признается лишь акт, изданный с согласия народного представительства. Иными словами, в конституционном государстве всей совокупности народа в той или иной мере принадлежит «политическое самоопределение», т. е. возможность активно влиять на ход политической жизни, возможность, определенная законом.[219] Причем одну из основных предпосылок правового государства он видит в «относительной независимости права от государства».[220]

Своеобразие взглядов С. А. Котляревского состоит в том, что проблема правового «государства ведет в область метаюридическую». Ему казалось, что правовой прогресс государства в пределах истории является одним из многочисленных примеров «дурной бесконечности Гегеля». В конце концов, писал Котляревский, правовое государство выражает только известный уклон, устремление, запечатлевшееся в государственном строении и деятельности. Правовое государство относится к миру идей «но идеи, неизменно осуществляющихся и преобразующих факты: смысл его совершенно метаюридический…»[221] По его мнению, юрист-догматик, начиная размышлять о правовом государстве, оказывается в подозрительной для него близости к моралисту, философу, историку и уж во всяком случае за пределами строгой юриспруденции. Следовательно, для Котляревского правовое государство – понятие метаюридическое, а конституционное вполне умещается в рамках юридического анализа. Изучение его работ позволяет сделать вывод о том, что это вполне выверенная позиция.

Несколько ранее он писал, что правовое государство «характеризуется лишь некоторым уклоном, так сказать, лишь господством известной тенденции, и потому вполне допускает различие по степени. В этом смысле нельзя поставить и знака равенства между ним и государством конституционным. Можно только доказывать, что предпосылкой для осуществления этой государственно-правовой тенденции в сколько-нибудь серьезных пределах является в современную эпоху наличность конституционного строя. Поэтому же нельзя провести и точной границы, где кончается государство полицейское и начинается правовое».[222] Хотя в интерпретации С. А. Котляревского правовое государство выступает как начало метаюридическое, в нем тем не менее заключаются элементы, пребывающие и изменчивые, и его проблема охватывает и средства, и цели. Каковы же пребывающие (т. е. постоянные. – А. К.) начала правового государства?

Ответ С. А. Котляревского состоит в следующем: «…в самом правовом государстве, как задании, есть нечто неизменное. К существующей организации властвования и подчинения прилагается мерило такого властвования и такого подчинения, которое оправдывается неизменной основой сменяющихся правовых воззрений, оправдывается справедливостью. Государство должно быть правовым, потому что оно должно быть справедливым. Это требование не есть отрицание ни власти, ни силы, ибо справедливость не призывает вообще забывать окружающую нас, данную нам физическую и социальную действительность: это требование ведет к их преобразованию».[223] У справедливости, рассуждает Котляревский, как и у естественного права, есть «меняющееся содержание», т. е. тот исторический материал, к которому она прилагается не только в смысле объективных возможностей экономических, технических и т. п., но и в смысле облигающих данную эпоху идей, чувств и стремлений. Теперь, как и в Древних Афинах, – заключал он, – искание правового государства приводит нас к справедливости; если призрачна последняя, то нет смысла и в первом.[224]

Безусловно, столь краткий анализ понятий правового государства не претендует на глубину освещения этого института в политико-правовой литературе дореволюционной России, хотя, по нашему мнению, дает достаточное представление о нем. Дальнейшее изложение будет направлено на более подробное освещение признаков правовой государственности и конкретных форм ее проявлений, учитывая, что «современная наука не может принимать каких-либо бездоказательных априорных положений».[225] Прежде всего либеральные теоретики отстаивали тезис о том, что в правовом и социальном государстве господствует право.

Конечно, эта мысль не представляет из себя какой-то новеллы ни для сегодняшней теоретической мысли, ни для дореволюционной. Ее может оспаривать кто угодно, только не юрист, поскольку для него «принцип господства права представляется столь же необходимым, сколь и достаточным основанием его системы».[226] Изучение отечественной политико-правовой мысли наглядно иллюстрирует, что и тогда эта проблема имела не меньшую полемическую заостренность. Безусловно, прав был Н. И. Палиенко, когда утверждал, что «занимая центральное место в учении об отношении права к государству, вопрос об основах и характере связанности государственной власти ею же установленными нормами права является наиболее спорным в юриспруденции».[227]

Однако дискуссионность такой формы связанности разделяли далеко не все. Например, проф. Ф. В. Тарановский утверждал, что если право есть норма социального поведения и государственная организация является одним из элементов общежития, то подчинение государственной власти праву, на его взгляд, не вызывает решительно никаких затруднений.[228] Не видит здесь логического противоречия и В. А. Савальский, который утверждал, что общество, впрочем, как и государство, есть не что иное, как совокупность правовых явлений. Ход его дальнейших рассуждений приводит к убеждению, что «вне нормативной связанности элементов общества, т. е. вне права государство вовсе и не существует; право и государство есть один и тот же предмет, именно известный правопорядок, спрашивать же о том, связан ли правопорядок правом, не имеет смысла».[229] Конечно, эта позиция была и остается достаточно уязвимой для критики, поскольку отожествляет различные по сути вещи.

Любопытно, что некоторые юристы в качестве аргумента в пользу связанности государства правом утверждают, что право появилось раньше государства, следовательно, оно имеет приоритет над ним, так сказать, по «старшинству». К этому следует добавить, что дореволюционная российская юридическая мысль испытывала на себе сильное влияние немецкой юриспруденции, в частности исторической школы права. Впрочем, обратимся к фактам. Профессор А. С. Алексеев утверждал, что право не создано законодателем, оно зарождается с первыми зачатками общественности. Более того, право не является чьей-либо волей, чьим-либо предписанием, не основывает свой авторитет не чьей-либо власти «а всегда имеет своим источником правосознание народа и только в солидарности с ним черпает свою силу».[230] Подчиняясь закону, мы подчиняемся не власти, а праву, которое, по его мнению, дает силу закону. Его позиция получила сочувственный отклик и у видного русского юриста П. Г. Виноградова. «Не в одной силе дело, – пишет он, – а в праве, и в известном смысле само государство для того и существует, чтобы провозглашать и проводить в жизнь право».[231]

Право и государство, либеральные теоретики мыслили как нечто неразрывное, поэтому сама постановка вопроса о том, что государство может игнорировать собственное право, по их мнению, совершенно искажало его истинную природу и смысл. Без преувеличения выдающийся юрист И. А. Ильин совершенно недвусмысленно утверждал, что «государство есть правовой союз, которому дана правовая власть для того, чтобы поддерживать право и служить праву».[232] Для него право вполне уместно сравнивать с воздухом, которым дышит государство. Развивая свою мысль, И. А. Ильин заключал, что государство, властвуя на основании полномочий (по праву), осуществляя свою власть посредством правовых велений и правомерной деятельности своих органов (через право), имеет своей первой задачей водворение на земле как в своих пределах, так и в международных отношениях, правового порядка (ради права), т. е. борьбу с произволом и господством грубой силы.

Профессор И. А. Покровский, по-видимому, разделяя позиции некоторых авторов «Вех» в отношении раскольнической роли русской интеллигенции, призывает понимать под государством «общее дело», осознать, наконец, что государство не является институтом, навязанным обществу откуда-то извне, что государство, условно говоря, это мы все, и коль скоро это так, оно должно взять на себя некоторые задачи. «Среди них на первом месте обязанность перед правом и нравственностью».[233] И. А. Покровский совсем не случайно говорит именно об обязательствах не только перед правом, но и перед нравственностью, не отделяя их, а наоборот, подчеркивая их генетическую связь. Почему? Для этого требуется более обстоятельный ответ. Но в данном случае проблема заключается в том, что почти всеми признавалось – государство одновременно не только творит право, но и руководствуется им. Оно «не только охраняет, но и творит право».[234] Другими словами, возможно ли, чтобы государство было связано своим собственным правом? И здесь порой юридических аргументов не хватало, и доказательства черпались за пределами строгой юриспруденции. П. И. Новгородцев, к примеру, говорил, сколько бы ни прославляли государство, но и над ним стоит аксиома морали, потому «что государство есть союз лиц и что над ним, как над созданием людей, стоит идеал высшей правды».[235]

Русский философ Н. А. Бердяев утверждал, что государство не дышит и не движется ни пафосом свободы, ни пафосом добра, ни пафосом человеческой личности, хотя оно и имеет ко всему этому отношение. Оно движется пафосом порядка, власти, мощи. «Государство, – здесь, видимо, Бердяев следует Илариону, – стоит под «знаком закона, а не благодати». Он полагал, что от слов Христа «воздайте Кесарю Кесарево, а Божье Богу» началась новая эра в истории государств в мире, поэтому власть государства имеет божественный, онтологический источник. Пределы государственной власти чисто религиозные, духовные. В первооснове своей, говорит он, это не есть ограничение государства обществом и общественными группами, требующими тех или иных конституционных гарантий, это есть прежде всего ограничение государства церковью и душой человеческой.[236]

По сути, ту же мысль высказывал и С. Н. Булгаков. По его словам, «…всяческая власть должна быть христианским служением».[237] Другой религиозный философ В. С. Соловьев, которого П. И. Новгородцев считал блестящим представителем философии права, писал, что «только в государстве право находит все условия для своего действительного осуществления, и с этой стороны государство есть воплощенное право».[238] Не будет преувеличением оказать, что русские юристы строго стояли за соблюдение законности, справедливости, полагая, что если «…законности в государстве нет или она слаба, то горе такому государству и гражданам».[239] В свете сказанного Б. Н. Чичерин считал, что власть составляет первый и главный элемент государственного управления, а закон есть второй не менее существенный признак, тот, который дает самой власти высшую силу и значение.

Безусловно, вопрос о связанности государства правом, а главное, о «механизме» этого связывания всегда был сложным и дискуссионным, хотя авторы, в той или иной мере по-разному смотревшие на эти вещи, сходились в единстве, если, скажем, речь шла о соблюдении закона должностными лицами или органами государственной власти и управления. Более того, считалось, что государство вообще не может нарушать свое право, поскольку нарушает не само правящее государство, а только субъекты властвования, и если быть более точным, то конкретные лица, выполняющие по долгу службы те или иные государственные функции. Безусловно, здесь ответ однозначен: должностные лица и государственные органы не имеют права нарушать закон. А вот связан ли правом суверен, законодатель? Здесь единодушия не было. Например, В. М. Гессен писал, что «совершенно неубедительны попытки Еллинека доказать, что положительное право, и в частности закон, связывает и обязывает самого законодателя».[240] Несомненно, что влияние науки государственного права Германии было очень сильным в России, как и идей Канта. Но еще более сильные позиции здесь имела историческая школа права. Для доказательства есть необходимость хотя бы кратко осветить влияние на русских теоретиков «решение» проблемы связанности государства правом немецкими учеными.

У Р. Иеринга право выступает как двухсторонне связывающая сила, при этом государство не только обязывает подчиненных ему людей, но и само подчиняется установленному закону. Суд и правительственная власть стоят под законом, в свою очередь законодательная власть стоит над законом. Таким образом, над государством стоит лишь нравственный закон. Фактически такие же аргументы и у Еллинека. Государство, на его взгляд, подвержено юридическому самоограничению, самообязыванию. Выходит, что нарушение государством своего права есть не более чем дело его «совести».

Рем Иеринга придерживался несколько иных позиций. Он полагал, что право, законы есть не просто продукты государственной воли, а являются выражением правовой идеи и имеют своим основанием психику индивидов, которая не подвластна государству. Надо полагать, что В. М. Гессен с такими доводами не согласен, и он видит разрешение проблемы лишь в том, что «господство права в государственной жизни страны предполагает и требует последовательного и строгого осуществления начала подзаконности правительственной власти».[241] По-видимому, это правило распространяется и на судебные органы. Представляется, что такая позиция не отвечала духу и принципам правового государства, коль скоро над законодателем нет никакого авторитета, кроме нравственного, и с такой посылкой совершенно не согласен тот же Н. Н. Алексеев. Он писал, что «если верховная власть не может быть ограничена другой, вне ее стоящей властью, то из этого не следует, что она не может ограничить самое себя».[242]

С точки зрения Б. А. Кистяковского, для законодательной деятельности государства действительно существуют известные границы, которые нельзя объяснить из действующего права и которые, следовательно, не являются юридическими. Г. Еллинек, говорил Кистяковский, назвал эти границы метаюридическими. Но положительное право не может служить творческим началом, оно постоянно видоизменяется государством. Нормы права, имеющие свое бытие в правосознании народа, объективируются благодаря законодательной деятельности государства, поэтому Б. А. Кистяковский считал, что «под связанностью государства правом и следует подразумевать связанность не только позитивным правом, т. е. не только тем правом, которое само государство устанавливает своей законодательной деятельностью, но и тем правом, которое живет лишь в сознании народа и нигде пока не получило точного выражения в нормах официально признанного права. В таком понимании принцип самообязывания или связанности государства правом не может вызывать возражений».[243]

С. А. Котляревский и в этот вопрос привносил проблему справедливости. По его мнению, верховенство закона есть одно из условий воплощения правового государства. Однако смысл это верховенство получает лишь при том предположении, что закон справедлив и способ его создания есть в то же время возможное при недостатках человеческой природы обеспечение этой справедливости.[244]

Иллюстрация позиций русских юристов в контексте связанности государства правом требует одного вывода уточняющего характера. Признавая связанность законодателя правом в различной интерпретации, они тем не менее были едины в том, что право принять или отменить закон является прерогативой государства и только.

Связанность государства правом тесно переплетается с проблемой власти в правовом государстве, взаимодействием государства и права. Возвращаясь к Б. А. Кистяковскому, находим, что правовое государство основано только на праве и в нем, по его мнению, должно осуществляться безусловное господство права. Право и государство есть не что иное, как различные выражения одной и той же совокупности явлений, и даже, что «право и есть то начало, из которого состоит государство».[245] Существо конституционной власти он понимал в верховенстве или суверенитете права. В конституционном государстве власть перестает быть фактическим господством людей и становится господством правовых норм. Иными словами, власть в конституционном государстве становится безличной.[246]

В другой работе у Б. А. Кистяковского есть и более концептуальное обоснование своей позиции. На этот раз он считал, что господство права или верховенство закона выражается в трех элементах. Эти элементы заключаются в том, что, во-первых, деятельность высших органов власти подчинена конституции, во-вторых, за личностью признаются так называемые права человека и гражданина, ограничивающие власть, и в-третьих, законодательство в современном государстве должно быть согласовано с народным правосознанием, а для этого органом законодательства в нем служит народное представительство.[247]

Исследованием проблемы взаимоотношений государства и права уделял много внимания и Н. И. Палиенко. Прежде всего он пытался выяснить, чем является право для государства – внешней, безусловно, обязательной нормой, юридической нормой или какой-то другой, которой следует подчиняться из-за убеждений, например, нравственных. Если закон есть выражение авторитетной воли государства, направленной на регулирование общественных отношений, то на чем основана обязательная его сила для самого государства? Предварительный его вывод состоял в том, что «право не возвышается над государством, но и не подчиняется ему».[248] Он считал, что никакого противоположения между государством и правом не может быть, потому что собственное право государства не есть нечто внешне противопоставленное государству для удержания его воли в известных формальных границах. По его мнению, право является внутренним элементом государства. Следовательно, оно есть не что иное, как юридически организованный общественный союз властвования или властвующая корпорация. Если это так, рассуждал он, то государство всегда выражает свою волю, обязательную для подчиненных ей лиц, лишь согласно с правом, его организующим.[249] Соглашаясь со многими позициями других авторов, изучавших этот вопрос, он высказывал обоснованное предположение, что «господствующим принципом государственной организации является и должно быть право (идея правового государства), что деятельность государства как юридически организованного общественного целого необходимо должно осуществляться лишь в правовых формах и согласно с правом».[250]

Н. И. Палиенко был решительно не согласен с теми, кто утверждал, что правом связаны исполнительная и судебная власти, а на законодательную это не распространяется. А в том, что таковые имелись, мы убедились, когда анализировали работы В. М. Гессена. Да, впрочем, и у С. А. Котляревского находим, что «юридическая незащищенность конституционных норм возмещается моральным их авторитетом для самого парламента.[251] Конечно, подобные «гарантии» выглядят достаточно проблематичными, особенно при столкновении с жизнью, поэтому «такое утверждение, могущее найти себе опору лишь в идеях абсолютного государства, совершенно противоречит не только идее правового государства, но и положительному праву современного конституционного государства… Органы законодательной власти являются адресатами законодательных предписаний, определяющих их компетенцию, содержание и форму их деятельности».[252] Точно так же, говорил Палиенко, и органы с учредительными функциями, имеющие право подвергать пересмотру конституционные законы и изменять их, могут быть связаны правовыми ограничениями не только в форме своей деятельности, но и материально, в самих ее объектах.

Что предлагал Н. И. Палиенко? Во-первых, переориентировать поиски связанности государства правом, искать ее не в государстве, а в нормативном сознании той массы лиц, которую в конструкции государственных отношений противопоставляют государству как подданных и граждан и с которыми государство как субъект властвования, мыслится состоящим в юридических отношениях. Во-вторых, сами нормы (законы) следует считать внешне императивными и для суверена. Следовательно, «обязательность их для самого государства зиждется не на государственной лишь власти или конструируемой юристами воле государства, но обусловливается тем психологическим фактором, который в огромной мере обусловливает и самую силу государства, его власть, признанием со стороны подданных».[253] Поэтому, заключает он, мы имеем тут не нравственное, свободное самоопределение властителя, а правовое, внешнеимперативное его определение нормативными убеждениями подвластных.

Изучение работ Н. И. Палиенко наталкивает на мысль, что его взгляды несут на себе сильный отпечаток психологических концепций, коль скоро он утверждает, что «современной юриспруденции после того, как коллективно-психологическая основа права, действующего в государстве, достаточно выяснена, следует оставить понимание этого права лишь как волеизъявления субъекта государственной власти и конструирования одностороннего обязывания самого себя».[254]

Такая интерпретация связанности государства правом русскими юристами служит достаточным основанием для некоторых выводов. Мы полагаем, что в отличие от западной концепции теории правового государства, которая по большему счету находится в русле естественного права и считает границей власти естественные права человека, русские юристы кроме них видели ее рамки в правосознании подданных, которым она (власть) адресует свои предписания. Такая концепция солидарна с исторической школой права, реакционной, отрицавшей естественное право, по Марксу. Там, где предписания власти находят сочувствие у граждан, там обеспечивается действительное господство права, коль скоро власть и гражданин совместно вырабатывает нормы, носящие ярко выраженный конвенциональный характер.

Таким образом, в русле естественно-правовой доктрины власть как бы в одностороннем порядке принимает на себя императив соблюдения прав человека, в интерпретации русских юристов господство закона обеспечивается двусторонне обязывающим механизмом согласования государственной и частных воль. И там, где такого согласования нет, любой закон, хороший или плохой, будет мертв, поэтому государство должно постоянно об этом помнить, если оно заинтересовано в том, чтобы его законы работали.

Анализ работ дореволюционных юристов и философов позволяет сделать вывод о том, что независимо от огромного политического значения, как писал Н. И. Палиенко, вопрос о правовой связанности государства, об обязательной силе права для субъектов государственной власти, является важнейшим вопросом теории права. Безусловно, с этим утверждением можно вполне согласиться, как, впрочем, и с другим, что идеализировать государство вовсе не стоит и «лишь в известных пределах может в нем воплотиться верховенство права, в меньших господство справедливости, а еще меньших справедливости высшей, расширенной до благости».[255]

Принято считать, что одним из основных признаков правового государства является разделение власти на законодательную, исполнительную и судебную. Эта теоретическая конструкция в политико-правовой литературе обычно связывается с именем Ш. Л. Монтескье, который, изучая теоретические труды английских философов, прежде всего Локка и практику английского парламентаризма, пришел к выводу о том, что в государстве возможно исключить концентрацию власти в одних руках и вытекающую из этого опасность произвола, создав лишь известную систему сдержек и противовесов. Монтескье справедливо снискал себе славу великого ученого, но тем не менее Б. Н. Чичерин был прав, когда писал о том, что это учение возникло не в Англии. Мы находим его в древности у Полибия и Цицерона. На начале разделения властей было основано все государственное устройство величайшего в мире политического народа – Римской республики.[256]

Конечно, вряд ли кто бы то ни было взялся оспаривать значение теории разделения властей для подлинно демократического государства. Однако нельзя не видеть и другого, а именно того, что получившая большой кредит доверия в борьбе с абсолютизмом, идейно питающая буржуазно-демократические преобразования в Европе, эта теоретическая конструкция в последующем все чаще стала вызывать более сдержанные оценки, а то и полное отрицание. Б. А. Кистяковский взял на себя смелость утверждать, и надо сказать, оказался в этом отнюдь не одиноким, что в большинстве стран отношение к этой теории отрицательное. В Германии, по его словам, она отрицалась совершенно, за исключением отдельных ученых. Против нее выступали Лабанд, фон Моль, Еллинек (интересно, что последних принято считать теоретиками правового или юридического государства. – А. К.). Даже, говорил Кистяковский, большинство эту теорию отрицают и в Америке. Во Франции против этой теории выступает Дюги, а ее сторонник Эсмен признавал «относительное разделение». В России ее поддержали А. Д. Градовский, Н. И. Лазаревский, В. М. Гессен. Н. К. Коркунов выдвинул любопытную в свете современности теорию «совместного властвования». По всей видимости, в отношении В. М. Гессена Кистяковский ошибался, поскольку изучение его работ никоим образом не подтверждает эту точку зрения.

Возникает вопрос, почему так произошло, почему теория разделения власти встретила ожесточенную критику? На наш взгляд, оппонирующая позиция ведущих ученых Германии в области государственного или конституционного права была продиктована теми несостоятельными, по их мнению, аргументами, которые не выдерживали своей истинности при соприкосновении с реальной действительностью устройства и функционирования государственной власти. Здесь, видимо, имеет смысл заметить, что Германию по праву можно назвать «родиной» науки государственного права, и вряд ли кто-то кроме немцев тогда мог претендовать на более или менее верное освещение природы государственной власти, даже несмотря на всю категоричность данного суждения.

Можно с достаточной уверенностью утверждать, что теория разделения властей вызвала большой поток критики потому, что, во-первых, не замечала единого источника всякой государственной власти, а, во-вторых, полагала «ветви» власти равновеликими. Конечно, так думали далеко не все, но все-таки проблема существовала и существует. Не без оснований Б. Н. Чичерин заметил, что «сосредоточенная власть рождает произвол, разделенная власть ведет к борьбе. Между этими источниками зла вращается всякое государственное устройство, выйти из этой дилеммы нет возможности».[257] Тем более что всякая власть, с его точки зрения, по своей природе стремится увеличить свое значение, расширить свои права.

Но, несмотря на критику, теория разделения властей оказала огромную услугу человечеству. Даже тот факт, что исторически без этой теории суд в известном смысле отделился от администрации даже в абсолютистских государствах, говорит о ее жизненности. Конечно, новой страницей в ней стала идея об отделении законодательной функции от исполнительной. Недаром Н. Н. Алексеев говорит о том, что система разделения властей является одним из главных рычагов системы властвования в государстве конституционного типа и «через разделение властей правовое начало в государстве достигает своего максимального воплощения».[258]

Обозначив некоторые исходные моменты, попытаемся выяснить, какие интерпретации получила эта теория в трудах либеральных юристов. Вначале обратимся к В. М. Гессену. «Правильно понимаемое разделение властей, – говорит он, – ничего общего с разделением власти не имеет. Для того чтобы избегать недоразумений, лучше бы говорить, как это делает и сам Монтескье (гл. 20 кн. 12), не о разделении, а распределении трех властей, т. е. трех функций одной и той же власти. Такое разделение властей, или точнее распределение функций, требует отделения правительственной и судебной власти от законодательной не для того, чтобы поставить их рядом, а для того, чтобы подчинить их ей, она требует подзаконности правительственной и судебной власти».[259] Впрочем, в другом месте В. М. Гессен высказывается более определенней. По его словам, «несостоятельность этой теории может считаться доказанной».[260] Хотя В. М. Гессен и считал Монтескье родоначальником современной теории правового государства, но он сделал, по его мнению, все-таки две ошибки. Одной из них является отстаивание смешанной формы правления (компромисс старого и нового). Вторая заключается в сближении теории обособления властей с теорией уравновешивания или их координации. «А между тем, – говорил он, – не подлежит сомнению, что обособление властей, понимаемое как их уравновешивание, находится в прямом противоречии с принципом единства государственной власти».[261]

Аналогичные позиции занимал и Б. А. Кистяковский. Он говорил, что практика государственных учреждений в современных конституционных государствах и теоретическая мысль представителей науки государственного права одинаково приводят нас к тому, что теория разделения властей неправильна. Как государство есть нечто целое, единое и неделимое, так и власть неделима. По его мнению, власть принадлежит государству в его целом и в нем не несколько властей, а только одна единственная власть, поэтому она не может быть гарантией конституционного строя, прав личности и т. д. Эти гарантии нужно искать в других принципах и в других основах современного конституционного права. Вместе с тем он указывает, что в этой теории есть положительные моменты, такие «как, например, требование, чтобы законодательная власть принадлежала народному представительству…»[262] Он полагал, что это очень способствовало развитию конституционных идей. Профессор Палиенко фактически придерживался таких же позиций, считал, что теория разделения властей не дает оснований к столь резкому разграничению государственной власти. К тому же, подчеркивал он, эта теория для объяснения юридической обязанности государства прибегает к формальному раздроблению единого субъекта государственного властвования. Даже религиозный философ В. С. Соловьев, положительно отзывающийся о разделении властей, говорил, что они (власти) не могут быть разобщены, поскольку у них одна общая цель – «правомерное служение общему делу».[263]

В чем дореволюционные юристы видели источник государственной власти? Ведь именно правильное понимание этого вопроса могло, по их мнению, оградить от заблуждений, от верхоглядства в выяснении существа проблемы, поэтому проф. В. М. Гессен говорил, что «юридически понять и правильно конструировать государственную власть можно только, понимая ее как волю государства. Единство государственной власти проявляется прежде всего в организации ее».[264] С его точки зрения, это единство в пространстве выражается в том, что государственная власть одна господствует над всей территорией. Единство власти во времени проявляется в ее безусловной непрерывности. «Государственная власть, – конкретизирует он, – есть воля государства, отличающаяся потенциальной неопределенностью своей компетенции».[265] С. А. Котляревский также полагал, что власть в государстве по своему источнику едина. Но для него самоочевидным фактом было и то, что она может быть распределена двояко: и по органам, и по функциям.

После того как взгляды представителей русской дореволюционной либеральной юридической науки по теории разделения властей нами обозначены, можно сделать некоторые выводы. Во-первых, они считали невозможным смотреть на законодательную, исполнительную и судебную власти как на равновеликие, без существования известной субординации между ними, следовательно, в этой связи можно говорить лишь о различной компетенции представительных, судебных и исполнительных органов единой государственной власти. Во-вторых, источником этой власти они считали государство как единственно властвующего субъекта, обладающего государственной волей. Вместе с тем в их трудах получала основательную разработку каждая из перечисленных властей, являющихся частями целого, и если быть последовательными, то необходимо учесть, как советовал Б. Н. Чичерин, что «всякое исследование, даже всякое мышление о каком-либо предмете непременно предполагает отвлечение, ибо предмет, для того чтобы быть мыслимым, должен быть отделен от других…».[266]

Итак, какое место занимает в ней верховная, законодательная власть? Если согласиться с тем, писал В. М. Гессен, что государственная власть едина, то из этого следует, что в государстве всегда и необходимо существует верховная власть, воля которой, именуемая законом, определяет организацию и деятельность остальных властей, так как она стоит выше их всех. В этом видел Гессен краеугольный камень западноевропейского конституционализма. «Отделение правительственной власти от законодательной, а также судебной от той и другой, – заключал он, – является необходимым условием подзаконности, как правительственной, так и судебной власти, именно потому обособление властей является основным принципом правового государства».[267] Он отстаивал приоритет законодательной власти перед другими. Единство государственной власти обеспечивается господством народного представительства. Обособление же властей проявляется в подзаконности управления и суда. В итоге государство законодательствует свободно, управляя, оно подчинено издаваемому им же самим праву. Несколько ранее он писал, что во всяком государстве необходим верховный суверенный орган власти, являющийся решающей инстанцией по отношению ко всем остальным. «Без верховного органа, – констатировал он, – государство невозможно и немыслимо».[268]

По сути те же мысли высказывал Б. Н. Чичерин. Для него верховная власть по существу своему едина, поскольку, образуя единое тело, государство управляется единою волею, имеет одну общую цель. Он полагал, что «единство и сила власти составляет первую потребность политической жизни».[269] Чичерин не допускает и мысли, чтобы власти были в равном положении, поскольку «…какая-нибудь власть должна первенствовать, без этого общественный порядок немыслим».[270]

Б. А. Кистяковский отстаивал приоритет народного представительства, прибегая к несколько другим аргументам. В России был достаточно распространен взгляд о том, что ближайшим источником, питающим процесс правообразования, является правосознание граждан государства. В развитие этой точки зрения он писал, что «в конституционном государстве главным органом законодательства потому и является народное представительство, что признается необходимым, чтобы законодательство соответствовало народному правосознанию».[271]

Впрочем, и Б. Н. Чичерин высказывал подобные взгляды: «Представительное начало есть господство общественного мнения посредством перенесения воли граждан на выборные лица».[272] По его мнению, верховная власть является руководителем народа (высшим судьей его требований и его интересов), а также органом всемирного его призвания.

Интересную и, на наш взгляд, более реалистичную позицию в отношении народного представительства занимал П. И. Новгородцев. Он говорил, что мнение о том, что представительство везде и всюду абсолютно верно отражает желание народа, нужно оставить по причине полной несостоятельности. Представительное правление является достоянием всех «культурных государств», оно является общим и необходимым элементом организации правового государства. Принцип народовластия, замечал Новгородцев, состоит не в том, чтобы народ все решал и все делал сам, что невозможно, а в том, чтобы юридически все от него исходило, и по существу «не будучи законодателем фактическим, он все же был, согласно известному выражению, тем “дремлющим законодателем”, за которым сохраняются юридический суверенитет и юридическая возможность проявить свои верховные права через органы своей воли».[273] Реально смотря на вещи, он говорил, что народ сам не сможет готовить законопроекты, поскольку искусство юридической техники и обладание юридическими познаниями всегда было уделом немногих. «Но если представительство признается недостаточно выражающим народную волю, то при отсутствии его и это недостаточное выражение является недостижимым…».[274]

Верховенство права, отмечает А. С. Алексеев, требует в государстве народного представительства, но не в том смысле, чтобы оно заменяло собой все власти, а в том, чтобы юридически все от него исходило.[275] Профессор В. А. Савальский считал, что «народное представительство есть одно из средств осуществления свободы… нет свободы, если закон поведения мне дан, извне навязан, а не создан мной и при моем участии».[276] В свою очередь, проф. Ф. В. Тарановский полагал, что народное представительство является лучшим средством для установления соответствия между содержанием законов и потребностями общества и, таким образом, служит надежным инструментом для укрепления законности правления.[277] С. А. Котляревский кроме общей констатации верховного положения законодательных органов попытался обозначить их функции. По его мнению, таковых может быть три: 1) законодательствование; 2) бюджетная функция; 3) контроль за управлением.[278]

Приступая к изложению сущности и места исполнительной власти, или правительственной, как мы ее еще называем, следует принять во внимание, что управление, по мнению теоретиков правового государства, должно носить подзаконный характер. Однако сам термин «исполнительная власть» несколько суживает, как некоторые считали, истинное назначение правительства, оставляя его в узких рамках закона. Это ни в коей мере не подчеркивает «инструментальную» (служебную) функцию правительства. Еще тогда было замечено, что управление государством принимает все более сложный и творческий характер, и поэтому видеть исполнительную власть в роли своеобразной служанки народного представительства было бы неверно. Но вместе с тем, по мнению Б. Н. Чичерина, правительство «в своей деятельности должно руководствоваться законом. Оно не имеет права выходить из установленных законом пределов. Это основное правило всякого государственного устройства».[279]

Содержание работ либеральных теоретиков подтверждает их стремление выявить компетенцию каждой власти, потому что «различная организация этих органов и устранение всякого смешения их функций составляет необходимый признак благоустроенного правового государства».[280]

Согласно концепции В. М. Гессена теория обособления властей предполагает подзаконность правительственной власти, правомерность ее распоряжений и действий. Но вместе с тем он считал, что правительственная деятельность не исчерпывается исполнением закона. Правительство свободно правит государством, оставаясь лишь в пределах права, точнее – закона. Это проявляется в том, что закон не всегда предписывает как содержание, как и ближайшие цели правительственной деятельности. Вообще, В. М. Гессен сравнивал правительство с индивидом, который хотя и осуществляет свободно поставленные цели, но должен оставаться в пределах закона, и не имеет права нарушать его повелительных норм. Закон он определяет, как высшую норму; правительственный акт – как норму, исходящую от подзаконной власти. Правительственный акт обладает юридической силой лишь в силу непротиворечия закону, а если это имеет место, то он юридически ничтожен.[281] Кроме того, с его точки зрения, зависимость правительственной власти от законодательной должна быть не только юридической, но и политической. Такая зависимость, полагал он, всегда и везде существовала в правовом государстве, что еще раз показывает на несостоятельность теории уравновешивания властей.[282] «Закон возлагает на правительственную власть определенные обязанности, – писал Гессен, – и предоставляет ей определенные права, и таким образом, государство в лице правительственной власти является правовым субъектом».[283]

Более высокое положение представительных органов не могло не беспокоить теоретиков и практиков по поводу проблематичности в этом случае создания сильной правительственной власти. По мнению С. А. Котляревского, солидарность с органами народного мнения, которое требуется от парламентского министерства, не является подчинением этих органов. Наоборот, эта солидарность предполагает широкую автономию правительства, от которого следует ожидать творческой деятельности, а не воплощения чужих предначертаний. Конкретизируя свою мысль, он писал, что «правовое государство в современном понимании предоставляет органам управления всю инициативу и весь простор, соответствующий расширяющимся задачам, ожидая от них напряженной энергии, требуя лишь подзаконности…».[284]

Очевидно, что как тогда, так, впрочем, и сегодня сказать точно, где кончается компетенция правительства и начинаются полномочия парламента, достаточно сложно, если это возможно, вообще. Однако из этого не вытекает, что таких попыток не следует и предпринимать. Говоря об организации высшей государственной власти, либеральные теоретики уделяли большое внимание парламентскому строю, парламентаризму. В нем они видели наиболее рационально отвечающее духу правового государства средство против дисбаланса власти в самых верхних сферах. С точки зрения С. А. Котляревского, «парламентский строй разрешает проблему, которую мы находим у Руссо, проблему повиновения, не нарушающего свободу, поскольку эта проблема вообще может быть разрешена. С этой стороны в условиях современной культуры он является конкретным воплощением принципа правового государства».[285] Парламентаризм, по его мнению, подразумевает тот порядок вещей, при котором исполнительная власть, ответственная за свои действия, согласована с волей законодательного собрания народных представителей. И здесь устанавливается гармония между выполнением закона и самим законом. Более того, парламентаризм предполагает режим обязательной политической солидарности между правительством и законодателем.[286]

Можно, конечно, предположить, что, с восторгом говоря о достоинствах парламентского строя, «архитекторы» правового государства исходили из истории России, где традиционно была сильная власть самодержца. Но тем не менее присутствует осознанная уверенность в том, что «истинно демократическое правовое государство не может не быть парламентарным, ибо парламентаризм является высшей формой, венцом конституционного режима».[287] Хотя парламентаризм и виделся им, как в высшей степени рациональная организация правового государства, но и он может существовать при ряде условий. Например, В. М. Гессен говорил, что парламентарный строй либо вовсе невозможен, либо он отступает от истинного своего значения, когда парламент распадается на множество дробных, враждебных друг другу политических партий. Конечно, единодушия быть не может, однако «в парламентарных государствах оппозиционная партия, соперничающая с правящей, должна быть конституционной; ее программа должна стоять на почве существующего конституционного строя».[288]

Более ясную позицию можно обнаружить в теоретических исследованиях о месте и роли суда, поскольку его компетенция является более узкой, нежели остальных властей. Это объективно видно из следующего. Отличие суда от законодательных и исполнительных органов состоит в том, что он пассивен, а они активны, т. е. принимают решения по своей инициативе, руководствуясь соображениям общественной пользы, поэтому «…где нет спора, там нет суда».[289] Особенно В. М. Гессен подчеркивал недопустимость политизированной судебной деятельности. Для законодательных и исполнительных органов политика – та стихия, в которой они живут, суд же в ней задыхается. Сильный, независимый суд – это важнейшее условие правового государства, и «именно потому, что судебная функция отлична от функций других властей, судебная власть должна быть независимой от них».[290] В. М. Гессен полагал, что всякое вмешательство законодателя в отправление правосудия является посягательством на свободу судейского убеждения, на свободу суда. И уж если суд должен быть независимым от законодателя, то от администрации тем более, в противном случае он становится администрацией в маске, скрывающей под флагом правосудия контрабанду произвола. Суд должен быть в своей деятельности ограничен нормой закона, и поэтому необходимо, чтобы решающим началом являлось не субъективное усмотрение, изменчивое от случая к случаю, от лица к лицу, а объективное право, неизменное и равное для всех.[291]

В другой работе Гессен также высказывался в пользу своей позиции и говорил, что принципом судебной деятельности является осуществление закона, и этим всецело исчерпываются задачи суда. С его точки зрения, судебное решение есть продукт чисто логической операции: судья подводит конкретный казус под общую норму. В данном случае судейская деятельность не свободна, она связана законом, который определяет не только границы, но и содержание судебной деятельности.[292]

Закон и только закон должен очерчивать рамки полномочий судебных органов. Никакие партии, никакие другие власти не должны вмешиваться в их деятельность. «Суд, – полагал С. А. Котляревский, – должен быть одинаково независимым от давления как правительства, так и представительства, и должен ведать только нарушением закона, от кого бы оно ни исходило, это одно из элементарных условий правопорядка».[293]

Б. Н. Чичерин, рассуждая о месте и роли суда, подтверждал, что законодательная власть, как творец закона, стоит выше суда. Но вместе с тем независимость судебной власти от законодательной и правительственной определяет политическое ее значение. Хотя суд не занимает в государстве такого места, как предыдущие органы, поскольку он находится внизу при столкновении власти с гражданами, но именно вследствие этого отношения к гражданам он служит первой и надежной преградой произволу как сверху, так и снизу. Задача суда заключается в охране правопорядка – важнейшей функции государства.[294] Чичерин говорил, что судьи могут быть как народными, так и правительственными, т. е. назначенными правительством: и те и другие имеют свои достоинства и недостатки. Важнейшей гарантией независимости является, по его мнению, их несменяемость. И если даже при абсолютно-бюрократическом строе известная автономия судебных учреждений может значительно смягчать беспощадное проведение приказного начала, соглашается с Чичериным С. А. Котляревский, то для демократии потребность в авторитетных судебных учреждениях составляет ее первейшую необходимость; ведь чем полнее политическое самоопределение нации, тем сильнее потребность независимости суда, а самоопределение нации в области суда, с его точки зрения, реализуется через суд присяжных.[295]

В другой работе Котляревский писал, что из принципа правового государства вытекает возможность для судьи проверять законность как актов исполнительной власти, так и конституционность законов. С его точки зрения, подобная проверка представляет действительную гарантию против нарушений конституции законодательной властью и «это особенно важно для федерального государства, где конституция определяет границы законодательных полномочий, присущих центральным и местным органам. Право суда, выступающего по жалобе частного лица, вовсе нельзя сопоставить, как это иногда делается с правом veto, суд остается в пределах своей юрисдикционной задачи»[296]. С. А. Котляревский считал, что англосаксонский мир подтвердил опыт, какую огромную ценность представляет национальное доверие к суду, и вообще начало правового государства требует «наличности сильной и авторитетной судебной власти, сильной своим государственным положением и общественным доверием».[297]

Краткий обзор взглядов дореволюционных ученых по вопросу о месте и роли суда в организации правового государства дает понять, какое важное значение они придавали этому институту в жизни общества и государства. Наряду с общими судами многие допускали существование специальных судов, а также административной юстиции, которую В. М. Гессен называл архимедовым рычагом правового государства. Конечно, эти небольшие расхождения нисколько не колеблют их убеждения в том, что без хорошего, независимого суда невозможно реально обеспечить права человека, построить правовое государство. При всей противоречивости юридической науки дореволюционной России позиция ученых в отношении суда была поразительно единодушной, что было верно подмечено Б. Н. Чичериным. «В науке и практике нет, может быть, начала более твердо установленного, более непреложного, чем независимость судей. Оно вытекает из самого существа суда. Судья прежде всего должен быть беспристрастным; он живой орган правды и закона. А для этого необходима полная независимость его от посторонних влияний».[298]

Права человека – это квинтэссенция правового государства, и не случайно, что такие юристы, как П. И. Новгородцев, Б. А. Кистяковский, В. М. Гессен, Б. Н. Чичерин, Л. И. Петражицкий и др., придавали огромное значение институту прав и свобод гражданина и человека, видя в нем важнейший фактор развития общества в целом. Научное мировоззрение авторитетных правоведов дореволюционной России отличают высокий гуманистический потенциал, вера в величие человеческой личности и мечта о таком типе социальной организации общества, фундамент которого основывался бы на ценностях права и общественных интересах.

Б. А. Кистяковский, не соглашаясь с патерналистскими тенденциями, имеющими широкие хождения в общественном сознании России того времени, особенно среди консервативного лагеря, заострял внимание на том, что неотъемлемые права личности не создаются государством, напротив, они по самому существу своему непосредственно присвоены личности, следовательно, она не является придатком государства, наоборот, «личность есть основание общественной и государственной жизни, там, где личность лишь средство для государства, там государство превращается в деспота, власть которого приобретает характер чистого произвола… Правовым государство становится только в том случае, если устанавливается принцип, что человеческая личность существует независимо от государства и имеет как бы приоритет перед ним».[299]

По мнению Б. А. Кистяковского, личные права не нарушаемы для государства, умаление или лишение которых возможно не иначе, как по суду. Более того, он полагал, что права человека – одно из важнейших условий господства права, поскольку как отдельная личность, так и совокупность их (общество), составляет основу как права, так и государства. Благодаря неотъемлемым правам государственная власть не только подзаконна, но и ограничена. Одну из гарантий личных прав он видел в наличии в правовом государстве народного представительства, которое обеспечивает политическую свободу как отдельным лицам, так и общественным группам, поэтому вся организация правового государства имеет общественный или народный характер. Б. А. Кистяковский считал, что требование осуществления прав человека и гражданина вытекает из самой основы взаимоотношений между государством и личностью. Это является непременным условием всякого политического, правового и социального прогресса.[300]

Можно с известной долей условности утверждать, что впервые о гарантиях личных прав заговорили на почве борьбы за религиозную независимость. Именно отсюда проистекает получившее в дальнейшем господство протестантской этики, индивидуалистической морали, юридического мировоззрения и других атрибутов либерализма. И только потом пришло понимание того, что лучшей гарантией прав человека может быть закон, и поэтому П. Струве утверждал: «Самое ценное в настоящем правовом порядке, что при господстве объективного права обеспечиваются важнейшие интересы человеческой личности, облеченные в форму прав».[301]

В чем, однако, состоит оригинальность взглядов дореволюционных юристов на так называемые естественные права человека? Безусловно, почти все единодушно утверждали, что право на жизнь, на свободу, на счастье и т. д. вовсе не даруется людям неким «добрым правителем», а принадлежит им в силу самого факта рождения. И вот здесь кроется некоторая уязвимость позиций сторонников естественно-правовой доктрины и широкого понимания права. Почему? В юриспруденции «от века», так сказать, существуют некоторые принципы, которые нельзя игнорировать никоим образом, они есть альфа и омега всякого цивилизованного правового строя. Одним из них является требование, чтобы никто не имел права быть судьей в собственном деле. Вот именно этим и страдают, на наш взгляд, различные концепции естественного права, поскольку допускают возможность самим субъектам права решать вопрос о наличии или отсутствии соответствующих правомочий.[302] Разделяя огромное значение естественных прав человека в деле построения демократического государства и обеспечения автономии личности, не следует все-таки забывать и об издержках такого подхода, и в этой связи можно, видимо, согласиться с проф. И. А. Покровским в том, что если «старая естественно-правовая школа приходила к этой идее, отправляясь от чисто априорных соображений о “прирожденных” правах личности, то современное право приходит к ней а posteriori, движимое несомненной фактической потребностью».[303]

Аналогичные мысли высказывал и С. А. Котляревский. Он спрашивал, почему права человека предполагают границы государственной власти? Не потому ли, отвечал он, что эти права – отражение объективного порядка государства, как это видел П. Лабанд, не потому ли, что эти права являются привилегией излюбленного класса, и даже не потому, что они являются прирожденными и предшествовали государственному порядку. Такая попытка их объяснения в настоящее время, говорил Котляревский, казалась бы беспомощной и отдавала бы дурной метафизикой, так как «в основе всех их лежит представление о достоинстве человеческой личности, которое должно быть отражено в действующем правиле и в известных пределах является его молчаливой предпосылкой».[304]

В теории Л. И. Петражицкого человек поставлен в центр правовых отношений. Его позиция о том, что правом следует считать эмоциональные переживания, которые находятся в сочетании с представлениями об определенном поведении, вызвало весьма критическое отношение уже тогда, однако отчетливо видно его стремление возвеличить человеческую личность, обеспечить ее автономию от государства и его институтов. Интересную для нашего времени мысль можно почерпнуть у Петражицкого, когда он размышлял о том, что экономическое недомогание или процветание государства зависит от характера и обеспеченности субъективных прав участников хозяйственного оборота, поэтому нужно вырабатывать у них чувство хозяина, предпринимательских наклонностей. «А для воспитания этих черт характера, – заключал он, – существенным условием является законность, пропитание всех областей социальной жизни, в том числе экономической, правом».[305]

Многие люди в России отчетливо понимали, что без обеспечения реальных, а не на словах прав и свобод человека, без возвеличивания его достоинства, невозможно говорить ни о каком движении к либерализму, а от него к социальному государству. «Правовое государство, – писал И. А. Ильин, – покоится всецело на призвании человеческой личности духовной, свободной, полномочной, управляющей собой в душе и делах, т. е. оно покоится на лояльном правосознании».[306] Значительно раньше, чем Ильин, Б. Н. Чичерин утверждал, что «человек не есть средство для чужих целей, он сам абсолютная цель…».[307] Но человек, в интерпретации Б. Н. Чичерина, это не изолированный, абсолютно автономный индивид, он включен, говоря современным языком, в массу различных коммуникативных связей, выполняет различные социальные роли, следовательно, коль скоро он живет в обществе, он должен считаться с условиями его существования, но не просто потому, что этого требует сама жизнь, а потому, что эта самая жизнь должна быть известным образом устроена. Поэтому, ограничивая свою волю совместной волей других, подчиняясь гражданским обязанностям, повинуясь власти, представляющей цели общественного единства и высшего порядка, он и здесь сохраняет свое человеческое достоинство, и, следовательно, прирожденное право на беспрепятственное проявление разумных своих сил.[308]

Освещая проблему прав человека в русской юриспруденции, утверждаешься в том, что разрыв прав, хотя бы и естественных, с обязанностями, подрывает основы человеческого общежития. Совсем не случайно Дюги настаивал на диалектической взаимообусловленности этих институтов, причем использовал при этом чисто юридические аргументы. Если, говорил он, у кого-то есть право, которому не корреспондирует соответствующая обязанность другого лица, то это право превращается в фикцию, поскольку оно лишается в таком случае обеспечительных механизмов.[309] Поэтому не заметить это было просто нельзя. «Свобода человека, – заключал Б. Н. Чичерин, – есть свобода разумно-нравственного существа. Человек имеет права, потому что он имеет обязанности. Наоборот, он имеет обязанности, потому что он имеет права. Если бы он не признавался существом свободным, имеющим права, то с него нельзя было бы требовать выполнение обязанностей. Оба начала обусловливают друг друга.[310]

Современная наука, во всяком случае российская, а несколько ранее и советская, говоря о правах человека, традиционно классифицировала их на три вида; социально-экономические, политические и личные. Дореволюционной юриспруденции также было несвойственно смотреть на них как на неупорядоченную систему, русская юридическая наука тоже выделяла три категории прав личности: а) право на участие во власти (избирательные и другие права); б) право на свободу от власти (свобода совести, слова, собраний, неприкосновенности личности и т. д.); в) право на содействие власти (право на ограничение и защиту труда, право на призрение со стороны общества и государства). В целом же сюда можно будет отнести так называемое фабричное законодательство. Последнюю категорию прав иначе иногда называли правом на положительные услуги со стороны государства.

Конечно, права и свободы граждан – основа правового государства. Однако в России мысль о том, что оно должно лишь охранять правопорядок (В. Гумбольдт, А. Смит и др.) исчерпало свой кредит. Недаром проф. Ф. В. Тарановский говорил, что такое его понимание стало слишком узким и поэтому было заменено конструкцией культурного государства. Причем сам термин не исчез, но изменилось его содержание, т. е. правовым стали называть государство не по его задаче, а по приемам его деятельности. Недаром Ф. Лассаль (в российской современной юридической науке утвердилось мнение, что среди социалистов не было ни одного теоретика или даже сторонника правового государства. – А. К.) смеялся над «государством ночного сторожа» А. Смита. Он полагал, что символом государства должен быть священный огонь Весты, как это некогда было в Древнем Риме, который символизировал его нравственную идею. Всякий раз, писал проф. И. А. Покровский, испытываешь чувство стыда, когда узнаешь, что кто-то умер от холода и голода или добровольно ушел из жизни только потому, что у него не было достаточных средств. Совесть человеческая с этим смириться не может, поэтому Б. А. Кистяковский призывает отойти от взглядов на Декларацию прав и свобод человека как на классический, законченный свод, не подлежащий никакому расширительному толкованию. По его словам, «проникновение во внутренний смысл этих принципов приводит к убеждению в том, что наряду с гражданскими и политическими правами должны быть поставлены права социальные, наряду со свободой от вмешательства государства в известную сферу личной и общественной жизни и правом на участие в организации и направлении государственной деятельности должно быть поставлено право каждого гражданина требовать от государства обеспечения ему нормальных условий экономического и духовного существования».[311]

Да и Б. Н. Вышеславцев говорил, что мало установить то, во что не должно вмешиваться государство, но необходимо обязать государство «оказывать им (гражданам) такие услуги, без которых невозможно развитие личности, развитие культуры».[312] Не оставался в стороне от этой проблемы и В. С. Соловьев, которого справедливо считают основоположником теории социального либерализма. Он был глубоко убежден в том, что государство, общество должно обеспечить человеку право на достойное существование, т. е. человек должен иметь не только личные и политические права, но и пользоваться благами экономического прогресса, достигнутого государством.

Надо сказать, что так думали далеко не все. Тот же Б. Н. Чичерин, который так страшился влияний социалистических идей в России, полагал, что «справедливость, воздающая каждому свое составляет истинное основание благоустроенного гражданского порядка».[313] И вообще он был убежден в том, что призрение бедных, социальные гарантии неимущим классам не входят в компетенцию государства, права. Это, по его мнению, прерогатива любви, христианского долга, благотворительности и т. д. Конечно, взгляды Б. Н. Чичерина, энциклопедические знания которого ставят его в один ряд с учеными авторитетами Европы,[314] имели огромное влияние в науке. Однако именно эта его точка зрения встречала серьезное возражение. П. И. Новгородцев считал, что за правом человека на достойное существование, которого нет в современных Декларациях, необходимо признать не только нравственное, но и юридическое значение. В связи с позицией Б. Н. Чичерина П. И. Новгородцев констатировал: «…Ставя целью правоохрану свободы и отделяя от этого потребность в восполнении средств, эта теория забывает, что пользование свободой может быть совершенно парализовано недостатком средств. Задача и сущность права состоят действительно в охране личной свободы, но для осуществления этой цели необходима и забота о материальных условиях свободы; без этого свобода некоторых может остаться пустым звуком, недосягаемым благом, закрепленным за ним юридически и отнятым фактически. Таким образом, именно во имя охраны свободы право должно взять на себя заботу о материальных условиях ее существования, во имя достоинства личности, оно должно взять на себя заботу об ограждении права на достойное человеческое существование».[315]

Дореволюционные юристы отчетливо представляли, что провозгласить права и свободы личности мало. Они останутся принципом, ничем не обеспеченным, если не будут должным образом защищены и гарантированы. Профессор Б. П. Вышеславцев утверждал, что и в свободной демократии права личности, права каждого гражданина должны быть гарантированы, поскольку человек, живущий в правовом государстве и принимающий участие в государственной жизни, называется гражданином. Всякая власть без исключения, в том числе и демократическая, может притеснять граждан, следовательно, «для этого необходимо установить права личной свободы и создать гарантии обеспечения этих прав».[316]

Конструирование надежного механизма против нарушений прав и свобод человека приводило к различным результатам. Так, С. А. Котляревский утверждал, что «исторический опыт не знает других гарантий этих неотчуждаемых благ, кроме представительства».[317] Правда, спустя некоторое время он, видимо, посчитал, что этого недостаточно, поэтому главным условием обеспечения прав и свобод человека у него выступает организация судебной защиты против случаев их нарушений. На второе место он уже ставит политическую ответственность высших представителей власти – министров перед представителями народа. «Но все это, – подытоживает он, – оказывается вполне действительным лишь в том случае, если вся нация проникнута сознанием важности этих индивидуальных прав, сознанием великой опасности, происходящих от нарушений их государственной властью и готовность их защищать».[318]

Б. Н. Чичерин также утверждал, что права и свободы гражданина должны быть надежно гарантированы от произвольного вмешательства государства, и исходил из взаимного сосуществования двух необходимых предпосылок. По его словам, «гарантией личного права служит постановление закона, ограничивающее действие властей, и установление независимого суда, их охраняющего».[319]

Заканчивая иллюстрацию характеристики и признаков правового государства, содержащихся в трудах представителей либеральной политико-правовой доктрины, полагаем возможным остановиться именно на освещении их фундаментальных принципов, а именно: господстве права, разделении властей (функций), правах и свободах личности, особенно социально-экономических.

Следует заметить, что либералы, как, впрочем, и консерваторы, критиковали те европейские доктрины, которые освобождали государство от обязанности создавать для человека экономические условия его развития. И здесь, хотели они этого или нет, в их теоретические конструкции проникали социалистические идеи. В конце XIX – начале XX в. идеями социализма увлекались многие представители российского общества, которые затем проникали и в среду рабочих. Иными словами, формировалась третья сила, которая и одержала верх не посредством теоретических баталий, а сугубо практически, так как диктовали ей исторические условия. Можно называть это трагедией, можно переворотом, можно революцией. В конечном счете для каждой точки зрения найдутся свои аргументы, значимые по отдельности, но бессильные опровергнуть друг друга.

Идеи правового государства, которые распространялись в России, есть не что иное, как политическая и юридическая составляющая либерализма, правда, со своими индивидуальными оттенками. Прежде всего это касалось разделения властей (власти), которые русские юристы признавали в целом, но критиковали нюансы. Объясняется это совершенно особой ролью государства в истории России, может быть, настолько особенной, что подобных примеров просто не было.

§ 3. Идея этатизма и ее теоретическое обоснование

Дореволюционная общественно-политическая мысль в целом и политико-правовое направление в частности безотносительно к консервативным и либеральным пристрастиям в основе своей, так или иначе, придерживалась идеи этатизма.[320] В этом факте нет ничего удивительного. Государство в России было нечто большим, чем организация власти, в обычном понимании этого слова. Государственное начало преобладало над личным и общественным на всем протяжении российской истории. Находясь в суровых климатических условиях, занимая уязвимое геополитическое положение, постоянно подвергаясь набегам со стороны агрессивно-настроенных соседей, российское государство объективно наращивало свою мощь и влияние в обществе. Идеи этатизма в одинаковой степени свойственны как консерваторам, так и либералам.

Как отмечает И. А. Исаев, свойственный консервативному сознанию этатизм определял главные направления утопического конструирования: государственность могла играть в этом процессе первостепенную или второстепенную (после церкви или общины) роль, но присутствие этого момента в структурах сознания было безусловным и консервативно-утопическая мысль много надежд возлагала именно на государство.[321]

Все правильно, только еще раз подчеркнем – этатизм был присущ и либеральному лагерю, правда, не в такой гипертрофированной форме, как это имеет место у консерваторов.

Слово «этатизм» применительно к России не стоит толковать в европейском понимании этого слова. В России идет речь о монархии, о преобладании интересов самодержавия, а не просто государства независимо от формы правления.

«Монархическое начало, – писал М. Н. Катков, – росло одновременно с русским народом. Оно собирало землю, оно собирало власть, которая в первобытном состоянии бывает разлита повсюду, где только есть разница между слабым и сильным, большим и меньшим. В отобрании власти у всякого над всяким, в истреблении многовластия состоял весь труд и вся борьба русской истории. Борьба эта, которая в разных видах и при разных условиях совершалась в истории всех великих народов, была у нас тяжкая, но успешная благодаря особенному характеру Православной церкви, которая отреклась от земной власти и никогда не вступала в соперничество с государством. Тяжкий процесс совершился, все покорились одному верховному началу – в русском народе не должно было оставаться никакой власти, от монарха не зависящей. В его единовластии русский народ видит завет всей своей жизни, в нем полагает все свои чаяния».[322]

Царствующая династия, по мнению консерваторов, выполняет великую историческую миссию. Она управляет историческим движением русского народа, соединяя в себе его прошедшее с будущим. Она обеспечивает твердость русского государства. Вот почему враги русского народа и русского государства есть враги правящей династии.[323] Для народа, составляющего православную церковь, русский царь не просто предмет почтения, на которое имеет право всякая законная власть, но священного чувства в силу его значения в домостроительстве церкви.[324]

Интересные рассуждения можно встретить у консерваторов по поводу «столкновения интересов» различных ведомств. Это очень актуальная проблема и для современной России. Можно ли признавать решения органов государства, в частности суда, если они прямо или косвенно ущемляют интересы государства. Сегодня мы полагаем суд последней инстанцией. У консерваторов были несколько иные соображения на этот счет. «Все созданные государством учреждения, – считал Катков, – должны, безусловно, согласовываться с требованиями государства, когда дело идет о его безопасности. Невозможно обыкновенным судам предоставлять решение в делах, касающихся оснований самого государства. Обыкновенные суды призваны охранять интересы граждан внутри ограды государства соответственно установленным от него законам, но они не компетентны ведать дела самого государства, его создания, они не призваны быть его судьями…».[325]

Интересы государства в целом – вот что, по мнению консерваторов, должно определять основу деятельности органов государства безразлично к их сфере деятельности. Может быть, в других странах так оно и есть. У нас, еще до начала всяких слушаний по делам, связанным с обеспечением государственной безопасности, формируется общественное мнение, которое порой связывает суды. Это стало практически правилом хорошего тона. Нельзя же в конце концов стремление государства защитить свои интересы, а в общем плане интересы всего общества считать покушением на демократию.

Справедливости ради надо признать, что обвинять консерваторов в этатизме по меньшей мере нелепо, если не сказать сильней. «Единодержавие, возросшее у нас вместе с церковью, – писал К. П. Победоносцев, – укрепило, собрало и спасло целостность русской земли и создало государство Российское».[326] Его корреспондент, видный либерал Б. Н. Чичерин, говорил, что тому, кто жил внутри России, хорошо известно, что охранительные элементы имеют в ней громадный перевес над остальными.

И. Солоневич не без оснований утверждал, что «тихая» Европа бесшумно и семейственно резала сама себя. Россия вынуждена была обороняться и с востока, и с запада, и с юга, поэтому русский народ за свою одиннадцативековую историю всегда подчинял личные и групповые интересы интересам своего государственного бытия. Плохо это или хорошо, размышляет Солоневич, но факт остается фактом «Государство – это мы, а мы – это государство».[327]

Вообще И. Солоневич в наиболее агрессивной форме выразил идею этатизма в российском понимании этого слова. Может быть, потому, что он был свидетелем крушения монархии. Другие же консерваторы видели только гипотетические угрозы, поэтому его оценки всегда эмоциональны.

И. Солоневич считает, что русская история выработала совершенно определенный тип «Царя-хозяина», расчетливого и осторожного собирателя земель, их защитника и устроителя. Помимо всяких иных соображений весь ход истории России вел страну к созданию той формы власти, которая на русском языке называется «самодержавием» и для которого адекватного иностранного термина нет. Русский народ, живший и живущий в неизмеримо более тяжелых условиях, чем какой бы то ни было иной культурный народ в истории человечества, создал наиболее мощную в этой истории государственность. Русскую монархию нужно рассматривать как классическую монархию мировой истории и остальные монархии этой истории – как отклонения от классического типа.[328]

Не думаю, что этим советом воспользуются наши, а тем более зарубежные историки. Вообще в истории России принято искать по преимуществу компрометирующее, нечто сомнительное, отличное от других «цивилизованных» государств.

Нисколько не заботясь о своем, как принято сейчас говорить, имидже, Солоневич без всяких предварительных оговорок и туманных соображений заявляет: «Каждый народ мира стремится создать свою культуру, свою государственность и, наконец, свою империю. Если он этого не делает, то не потому, что не хочет, а потому, что не может. Или потому, что понимает недостаточность своих сил».[329]

Солоневич полагает, что это основной лейтмотив государственной истории любого народа. «Я отстаиваю идею русского империализма, – заявляет Солоневич, – т. е. идею построения великого и многонационального «содружества наций». Нужно, наконец, назвать вещи своими именами: всякий народ есть народ империалистический, ибо всякий хочет построить империю и всякий хочет построить ее на свой образец: немцы на основах расовой дисциплины, англичане – на базе коммерческого расчета, американцы – на своих деловых методах, римляне строили на основах права, мы строим на основах православия».[330]

Не опасаясь дать почву для всяческих обвинений, Солоневич признается: «Я, конечно, русский империалист. Как и почти все остальные русские люди… русская интеллигенция была настроена против русского империализма, но не против всех остальных».[331]

Что касается окончания фразы, то здесь, как говорится, не прибавить, не убавить. Российских либералов всегда страшил русский империализм, к другим они, выражаясь их собственным языком, толеранты. Например, современный американский империализм вызывает у них восторг, хотя его смысл становится очевиден, в том числе и для некоторых наших либералов.

Отличительной чертой русской монархии, данной уже при ее рождении, является то, что русская монархия выражает волю не сильнейшего, а волю всей нации, религиозно оформленную в православии, а политически оформленную в империи. Монархия, – полагает Солоневич, – есть единоличная власть, подчиненная традициям страны, ее вере и ее интересам, иначе говоря, власть одного лица.[332]

Один из корреспондентов Победоносцева М. В. Юзефович в своем письме отмечает: «…60-миллионный православный народ верен, предан, безусловно покорен власти и даже бунтует не иначе, как во имя царя…».[333]

Действительно, все российские бунтари выдавали себя за лиц царствующей династии. В противном случае они не могли рассчитывать на успех у простых русских мужиков. Такой вот парадокс.

На определенном этапе своей истории, полагали некоторые консерваторы, самодержавие превратилось в абсолютизм европейского типа.

К. Леонтьев свои взгляды на государство излагал через призму византизма, который он понимал как особого рода образованность или культуру, имеющую свои отличительные признаки, свои общие, ясные, резкие и понятийные начала и свои определенные в истории последствия. Византизм в государстве – значит, самодержавие. В религии – это христианство с определенными чертами, отличающими его от западных церквей, от ересей и расколов. В нравственном мире мы знаем, что византийский идеал не имеет того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия о земной человеческой личности, которое внесено в историю германским феодализмом. Основы нашего как государственного, так и домашнего быта остаются тесно связанными с византизмом. Государство у нас всегда было сильнее, глубже не только аристократии, но и самой семьи.

Государство, пишет К. Леонтьев, есть, с одной стороны, как бы дерево, которое достигает своего полного роста, цвета и плодоношения, повинуясь некоему таинственному, не зависящему от нас деспотическому повелению внутренней, вложенной в него идеей. С другой стороны, оно есть машина, сделанная людьми полусознательно, содержащая людей как части, как колеса, рычаги, винты, атомы, и наконец, машина, вырабатывающая, образующая людей. Человек в государстве есть в одно и то же время и механик, и колеса или винт, и продукт общественного организма.[334]

Н. Я. Данилевский на вопрос, что такое государство, пытается ответить, как он сам говорит, отметая всякие мистические, ничего не дающие уму определения типа «государство есть высшее проявление закона правды и справедливости на земле». С его точки зрения, государство есть такая форма или такое состояние общества, которое обеспечивает членам его покровительство личности и имущества, понимая под личностью жизнь, честь и свободу. Такое определение кажется ему вполне удовлетворительным, если жизнь, честь, свободу личности понимать в обширном значении этого слова, т. е. не одну индивидуальную жизнь, честь и свободу, но также жизнь, честь и свободу национальную, которые составляют существенную долю этих благ.

Н. Я. Данилевский полагает, что государство тогда только может соответствовать своему предназначению, когда будет движимо одной национальной волею, что возможно лишь в следующих трех случаях: 1) когда в состав государства входит одна национальность; 2) когда численное и нравственное преобладание господствующей народности так сильно, что включенные в государственный состав слабые национальности не могут оказывать никакого действительного сопротивления выражению ее национальной воли и, следовательно, собственный интерес побуждает их слиться в одно с нею целое; 3) когда главная национальность хотя и не преобладает численно, но одна лишь имеет политическую волю; прочие же, хотя и малочисленные, составляют лишь материал, которым верховная национальность может распоряжаться по своему произволу. Этот случай, очевидно, может иметь место лишь тогда, когда подчиненные народности составляют только единицы этнографические, никогда историческою жизнью не жившие, а если и жившие, то потерявшие сознание своей исторической роли.

Во всех этих трех случаях в государстве будет, по самой сущности дела, господствовать система политического централизма, хотя бы в административном отношении части его пользовались самою широкою самостоятельностью. Н. Я. Данилевский считает, что централизм является политическим принципом государства.[335]

Этатистские идеи в XIX в. наиболее выпукло отразились в славянофильстве, имперской идее и панславизме. М. Н. Катков, один из лучших публицистов России конца XIX в., констатировал, что «в России есть одна господствующая народность, один господствующий язык, выработанный веками исторической жизни. Однако есть в России и множество племен, говорящих каждое своим языком и имеющих каждое свой обычай. Но все эти разнородные племена, все эти разнохарактерные области, лежащие по окраинам великого русского мира, составляют его живые части и чувствуют единство с ним в единстве государства, в единстве верховной власти – в Царе, в живом, всесовершающем олицетворение этого единства».[336]

Константин Петрович Победоносцев идею этатизма выразил в монархическом строе, который он считал идеальным для России. Все, что нарушает или покушается на самодержавную власть, Победоносцев категорически отвергал.

Политические и правовые взгляды Победоносцева являются частью его мировоззрения. Как справедливо пишет С. М. Сергеев, «мир представлялся ему вечным хаосом, который нуждается в вечном же упорядочивании. Отсюда, видимо, исходит отмеченное современниками его недоверие к миру (а как можно доверять хаосу?), его пессимизм, даже уныние как преобладающий настрой в оценках будущего и России, и человечества в целом…».[337]

Для К. П. Победоносцева было характерно глубочайшее недоверие к несовершенной, испорченной (наследство Адамова первородного греха) человеческой природе. Подобное представление, между прочим, есть принципиальная установка консервативного мышления вообще. Отсюда следует, что несовершенный человек не может построить совершенного общества, отсюда принципиальное отвержение Константином Петровичем любых перестроек социального бытия.[338] Только государство, построенное на религиозных началах, способно удержать человечество от гибельного хаоса.

К. П. Победоносцев свою главную задачу видел в борьбе с агрессивным наступлением «общих начал» и их носителями. Он подвергал последовательной и острой критике те государственные и общественные формы романо-германской цивилизации, которые, будучи плоть от плоти «общих начал, объявлялись общечеловеческими», и «самыми прогрессивными» как самими европейцами, так и русской либеральной интеллигенцией. Навязывание Отечеству чужеродных моделей развития казалось Победоносцеву безумием, самоубийством. В «Московском сборнике» он яростно атаковал одни за другими фетиши европейской демократии – будь то система отделения церкви от государства, суд присяжных, «идея правового государства», «свободная пресса», но главной мишенью обер-прокурора станет «священная корова» Запада – парламентаризм. Отвергаемым плодам романо-германской цивилизации Победоносцев противопоставлял общественное и государственное устройство России, стоящее на триедином фундаменте Православия, Самодержавия, Народности.[339]

В адрес любого человека, выступающего с системной критикой, можно задать встречный вопрос: «А что, Вы, собственно, предлагаете?» Как любой консерватор, Победоносцев с недоверием относится к слову «прогресс», он видел в нем скорее гроздья разрушения, чем созидания. По его мнению, нужно улучшать не государственные общественные институты, которые якобы портят людей, а самого человека. Взгляды К. П. Победоносцева можно назвать программой нравственного воспитания общества. Сегодня об этом особенно важно говорить, когда все ниши общества заполнил культ денег и бездуховности. Можно сколько угодно подвергать остракизму обер-прокурора Святейшего синода, но нельзя не отметить его заслуг на ниве просвещения. Всего за 25 лет количество церковно-приходских школ возросло с 273 до 43 696, в которых вместо 13 тыс. учащихся училось более 1 млн 780 тыс.

«Князь тьмы» К. П. Победоносцев, между прочим, являлся и замечательным ученым, теоретиком-педагогом, публицистом и переводчиком. С ним были дружны Достоевский, Фет, Полонский. Он был почетным членом Императорской академии наук, практически всех российских университетов, а также Французской академии, членство в которой является едва ли не самым престижным в научном мире.

Кроме того, Константин Петрович состоял членом Московского общества истории и древностей Российских и Императорского исторического общества. В течение пяти лет, с 1860 по 1865 г., он занимал кафедру гражданского права в Московском университете. Его «Курс гражданского права» несколько раз переиздавался. Профессиональный авторитет К. П. Победоносцева был настолько высок, что он преподавал законоведение наследнику цесаревичу Николаю Александровичу.

В наш век бурных перемен как нельзя современны слова Константина Петровича: «Мы удивительно склонны, по натуре своей, увлекаться прежде всего красивой формой, организацией, внешней конструкцией всякого дела. Отсюда – наша страсть к подражаниям, к перенесению на свою почву тех учреждений и форм, которые поражают нас за границей внешней стройностью. Но мы забываем при этом или вспоминаем слишком поздно, что всякая форма, исторически образовавшаяся, выросла в истории из исторических условий, есть логический вывод из прошедшего, вызванный необходимостью. Истории своей нельзя никому ни переменить, ни обойти, сама история, со всеми ее явлениями, деятелями, сложившимися факторами общественного быта, есть произведение духа народного, подобно тому, как история отдельного человека есть в сущности произведение живущего в нем духа».[341]

Как уже отмечалось, все острие своей критики Победоносцев направлял против парламентаризма, который он назвал «великой ложью нашего времени». Что основано на лжи, то не может быть право. Учреждение, основанное на ложном начале, не что иное, как лживое. Эта истина оправдывается горьким опытом веков и поколений. К. П. Победоносцев весьма категорично характеризует идею народовластия как ложную. Из посылки, что всякая власть исходит от народа и в воле народной находит свое обоснование, и проистекает теория парламентаризма, которая вводит в заблуждение массу так называемой интеллигенции и проникла, к несчастью, в русские безумные головы.

Теория парламентаризма предполагает, что сам народ в народных собраниях творит себе законы, избирает должностные лица, изъявляет непосредственно свою волю и приводит ее в действие. Это в теории, причем все выглядит довольно пристойно и заманчиво. Но на практике ведь все иначе. Народ переносит свое право властвовать на выборные лица, те, в свою очередь, на еще более узкий круг людей – министров. Все было бы хорошо, если бы министры и депутаты были бы механическими исполнителями воли народа, не имели бы своих интересов и не подвергались бы влиянию. Тогда управление действительно бы исходило от парламента и каждый гражданин явно и сознательно участвовал бы в управлении общественными делами.

Однако в классических странах парламентаризма ничего этого в действительности нет. Выборы не отражают волю избирателей, депутаты руководствуются собственным произвольным усмотрением или расчетом. Министры и вовсе самовластны. Скорее они диктуют волю парламенту, чем наоборот. «Если бы потребовалось истинное определение парламента, надлежало бы сказать, – писал Победоносцев, – что парламент есть учреждение, служащее для удовлетворения личного честолюбия и тщеславия и личных интересов представителей… Как и прежде, правит ими личная воля и интерес привилегированных лиц; только эта личная воля осуществляется уже не в лице монарха, а в лице предводителя партии, и привилегированное положение принадлежит не родовым аристократиям, а господствующему в парламенте и правлении большинству».[342]

Знаменем парламентаризма выступает лозунг: «Все для общественного блага». На самом деле, говорил Победоносцев, парламентаризм есть торжество эгоизма, его высшее выражение. Во время выборов кандидат выставляет себя печальником народа, заступником и благодетелем. Но эти слова выступают в качестве ступенек лестницы для пути к власти. Избиратели для него являются стадом для сбора голосов. Так развивается, совершенствуется целое искусство играть инстинктами и страстями массы для того, чтобы достигнуть личных целей честолюбия и власти.

Выборы – дело искусства, имеющего свою стратегию и тактику. Кандидат не соотносится со своими избирателями напрямую. Между ними и самим кандидатом располагаются комитет, штаб, главной силой которых является нахальство. На обывателей обрушивается огромный поток слов, но главное, чтобы в их ушах осели нужные имена, и вот, уже повинуясь стадным чувствам, они идут к избирательным урнам. Таким образом, нарождается «представитель народа», а если он еще и энергичен, то непременно постарается создать какую-нибудь партию. Наиболее востребованными качествами депутатов являются не ум и нравственность, а воля и красноречие.

Опыт свидетельствует, отмечал К. П. Победоносцев, что в больших собраниях решительное действие принадлежит не разумному, а бойкому и блестящему слову, что скорее действует на массу. Не ясные, стройные аргументы, глубоко коренящиеся в существе дел, а громкие слова и фразы, искусно подобранные, рассчитанные на инстинкты гладкой пошлости, всегда таящиеся в массе.[343]

Величайшее зло конституционного порядка состоит в формировании министерства на партийных началах. Каждая политическая партия одержима стремлением захватить в свои руки правительственную власть. Главный мотив этой игры есть стремление к власти и наживе. Либеральная демократия вместо свободы водворяет насилие и беспорядок в обществе.

Демократическая форма правления, предостерегал Победоносцев, самая сложная и самая затруднительная из всех известных в истории человечества. Вот почему она нигде не держалась так долго, уступая место другим. Он обосновывает очень важный вывод: пороки власти следует искать не в формах правления, а в самом обществе.

Мысль, между прочим, заслуживающая внимания. Тирания и бедность могут иметь месть и в республике, а свобода и достаток в монархическом государстве.

Этатистские идеи высказывали и представители либерального крыла российской общественно-политической мысли. Отвергая революцию как способ преобразования общества, идеологи либерализма были убеждены в том, что дальнейший прогресс возможнее только на основе капиталистических отношений. Следует иметь в виду, что речь шла о прусском типе капитализма и, следовательно, о прусском варианте общественного прогресса. В основу этой модели была положена мысль о государстве как главном орудии общественного прогресса, которая была внесена легальными марксистами взамен идеи классического либерализма о роли государства как ночного сторожа и капиталистического порядка. Это вытекало из концепции «солидаризма» и «внеклассовой» сущности государства, которая традиционно разделялась всеми направлениями и течениями российского либерализма.[344]

В этой связи представляют интерес взгляды конституционных демократов Г. Ф. Шершеневича и П. Б. Струве. Этатизм Шершеневича, правда, больше всего выражается в понимании государства и права, а также их соотношения.

Сфера научных интересов Г. Ф. Шершеневича в основном ограничивалась общей теорией права, гражданским правом, коммерческим правом, а также историей, философией и социологией. Шершеневич по праву считается крупнейшим юристом дореволюционной России, и его политико-правовые взгляды, методология подхода к государственно-правовым проблемам представляет огромный интерес и в настоящее время. На всем протяжении своей научной карьеры он последовательно отстаивал интеграцию юридических наук, писал о том, насколько гибельным может оказаться разрыв между теорией и практикой, разрозненность знаний и пренебрежение, свойственное юристам по отношению к философии вообще, к философии права и социологии в частности. С его точки зрения, плоха юридическая практика, не подкрепленная юридическим светом, как и безжизненна теория, не вытекающая из практики. Как своевременно звучат его мысли о том, что юридическая наука подвержена догматизации, поскольку охотно заимствует многие категории из других отраслей знания, не подвергая их критическому анализу. Г. Ф. Шершеневич мастерски оппонирует всякого рода крайностям, нередко встречающимся в научном мире. С давнего времени, полагает он, философы навязывают правоведению свои представления, построенные вне всякого соприкосновения с действительными реалиями государственной и правовой жизни. Известно, что Кант вообще отрицал за юристами возможность уловить понятие о праве, призвал отрешиться от положительного права и искать его в разуме. Конечно, эта точка зрения небесспорна, но какое-то рациональное зерно здесь, несомненно, присутствует. Вместе с тем право никогда не может быть понято вне его проявлений в эмпирической действительности.

Следуя такой методологической позиции, Г. Ф. Шершеневич придавал большое значение философии права, которая среди юридических наук играет по сути ту же роль, что и философия в отношении всего человеческого знания. Предмет философии права тот же, что и всех юридических наук. Она изучает право, каким оно есть, и право, каким оно должно быть. Отсюда выводится двоякая задача философии права, теоретическая и практическая. Теоретичная задача философии права состоит в том, чтобы исследовать все те понятия, которые составляют фундамент всех юридических наук и которые принимаются ими по большей части некритически, и здесь на первое место вне всякого сомнения необходимо поставить понятие права. Коль скоро дело обстоит таким образом, то всякий исследователь непременно выйдет на вопросы происхождения права, нарушения права, применения права и те отношения, которые правом создаются. Право представляет собой явление государственной жизни, следовательно, понять право невозможно без государства, а последнее трудно представить себе без понимания общества.

Г. Ф. Шершеневича очень часто критиковали за его гносеологические принципы, поскольку познание сущности основных государственно-правовых явлений он сводил не к материальной, содержательной стороне, а к формальной. Без перехода к формальному аспекту философия права не в состоянии выработать для правоведения систему понятий и категорий, независимую от исторического многообразия. Пренебрежение формальным аспектом ставит в затруднительное положение юридическую практику, поскольку формальная, юридическая сторона не всегда будет совпадать с жизнью, «здравым смыслом», наконец, с целесообразностью. Только на формальной основе возможны история права и сравнительное правоведение (компаративистика).

Подобная позиция одновременно является и довольно убедительной и в такой же мере спорной, что, конечно же, плохо согласуется с законами формальной логики. Можно ли узнать сущность предмета, не проникая в его глубину? Вряд ли. Но, с другой стороны, внешнее проявление, формальная сторона есть одна из ипостасей сущности. В самом деле, если признать под правом средство обеспечения свободы личности и равенства, то, например, история французского права начинается с Великой французской революции, поскольку прежний режим был полным отрицанием этого принципа. Если право есть воплощение разума и нравственности, то как быть с рабством в античном мире, которое регулировалось законами, исходящими от государства, а Аристотель и Цицерон вообще считали рабство естественным явлением? Эти идеи созвучны нынешним спорам о соотношении права и закона, государства и общества, и сколько милого вздора написано по этому поводу различными романтиками!..

Г. Ф. Шершеневич никогда не ограничивал философию права только теоретической частью вопроса. На практике философия права является синтезом юридических наук, их практического преломления, поскольку они изучают не только действующие нормы права, но и указывают на необходимость их изменений применительно к общественным реалиям. К практическому и теоретическому аспектам философии права примыкает и исторический, поскольку и сам человек является продуктом длительного исторического развития. Нельзя понимать историю без учета прошедших эпох, которые незримыми нитями, тем не менее связаны с современностью. Таким образом, у Г. Ф. Шершеневича философия права как бы состоит из трех частей: общей теории права, истории философии права и политики права.

Г. Ф. Шершеневич справедливо полагал, что философия права не может быть построена только на юридических науках, и весь парадокс как раз заключается в том, что основные понятия, которые используют юридические науки, находятся за пределами их специального предмета изучения. Право есть одно из проявлений общественной жизни, и, чтобы правильно его понять, необходимо отграничить право от других явлений. Следовательно, право есть прежде все понятие социологическое, а не строго юридическое. Основу любого общества составляет человек, его отношения с другими людьми, интересы и потребности, которые он реализует в правовых и других формах. Таким образом, понять сущность права возможно только при параллельном изучении Человека, его природы.

Разделяя мнение Г. Ф. Шершеневича, мы убеждены, что юридическое образование должно претворяться изучением юридической антропологии и политической экономии, хотя бы их азов, поскольку столкновения между людьми, требующие правового разрешения, возникают преимущественно на почве борьбы за материальное благосостояние.

Любопытны рассуждения Г. Ф. Шершеневича о естественном праве, которое порой выдают за непререкаемый авторитет, получивший в Новейшее время свое конституционно-правовое закрепление. История возникновения естественного права восходит к глубокой древности, и если следовать устоявшемуся мнению, то впервые о естественном праве (праве по природе) написал выдающийся поэт Древней Греции Гесиод еще в VII в. до н. э. Однако ни древние греки, ни древние римляне, к сожалению, не создали устойчивого представления о естественном праве. Нельзя же, как полагает Аристотель, к неизменным велениям природы отнести разделение людей на рожденных повелевать и рожденных подчиняться.

Не избежали участи прибегнуть к туману общих мест и лучшие умы Древнего Рима, у которых естественное право выражало самые разные оттенки – от научной категории до действующей части положительного права.

Конечно же, лучшая пора естественного права – XVII–XVIII столетия. У истоков Ренессанса естественного права стоял Гуго Гроций – «чудо Голландии», который открыл дорогу таким выдающимся мыслителям, как Гоббс, Локк, Спиноза, Лейбниц, Руссо. Естественное право – это то, что существовало до государства, это объективный порядок вещей, который бы существовал, если бы не было государства и положительного права, это институт действующего права (в том случае, если «молчат» законы или если они явно противоречат разуму). Наконец, естественное право играло роль юридического и политического идеала. Г. Ф. Шершеневич полагал, что естественное право было разбито новым течением научной мысли – исторической школой права, прежде всего вследствие неубедительной внутренней аргументации, а затем и внешней критики. Вместе с тем даже наиболее последовательные критики естественно-правовой доктрины не избежали влияния ее притягательной стороны.

На рубеже XIX–XX вв. наблюдается заметное увлечение естественно-правовыми теориями, которые появляются абсолютно закономерно. Это связано с ростом революционных настроений, и Россия в данном случае не являлась здесь каким-то исключением. Причины жизненной силы и оправдание естественного права, как полагал Г. Ф. Шершеневич, кроются в логических, психологических и этических обоснованиях его важнейших постулатов. Есть нечто вечное и неизменное, а существующие государственно-правовые институты недолговечны и преходящи. Во все времена естественное право стремилось перейти из категории долженствующего в категорию сущего. Практически всегда отношение естественного права к положительному (позитивному) понималось не как отношение идеала к действительности, а как одной части реальности к другой. Такой точки зрения, например, придерживался авторитетный теоретик права князь Евгений Трубецкой. Однако она ведет к дуализму права, поскольку, с одной стороны, существует исторически сложившееся право, а с другой – право умопостигаемое. Какое право применять к конкретному случаю? Вопрос, выходящий за рамки риторического. По сути, мы имеем дело с раздвоением правового порядка, напоминающее раздвоение реального мира у Платона. Подобная двойственность вредна для науки и для жизни. Апелляция к неким высшим принципам, которые к тому же имеют не юридическое, а нравственное значение, ставят под сомнение само существование естественного права как правовой категории. Если естественное право является оценкой положительного права, то где, спрашивал Г. Ф. Шершеневич, оно заимствует теоретические основы для критики, если по определению не является наукой, о чем неоднократно писали ее сторонники, в частности П. И. Новгородцев. Идея абсолютных принципов, общего блага, высшей справедливости способна, констатировал Г. Ф. Шершеневич, превратиться в обусловленный веяниями времени произвол. Скрытая опасность социального вреда, существующая в естественном праве, не умаляет его исторического значения в прошлом, особенно в учении об образовании права.

Свое понимание государства Г. Ф. Шершеневич строил на очень строгих началах, анализируя только то, что действительно и всячески предостерегает от привнесения в теорию государства чего-либо искусственного, надуманного, желаемого. В области явлений, называемых в своей совокупности государством, возникают отношения между людьми определенной группы, из которых одни повелевают, а другие повинуются. В соответствии с этим наблюдаемым фактом характерными признаками государства можно признать следующие три элемента; а) соединение людей; б) господствующую над ними власть; в) территорию как предел действия этой власти. В сочетании эти признаки дают понятие о государстве, которое есть не что иное «как соединение людей под одной властью в пределах определенной территории».[345]

В этом определении, без сомнения, вызывает интерес категория власти, которую Шершеневич интерпретирует как возможность навязывать свою волю другому или другим, подчинять своей воле других, заставлять других сообразовывать свое поведение с волею властвующего. Государственная власть есть власть высшая, все другие власти, действующие на той же территории, обусловливаются ею, имеют производный характер. Это свойство власти называется суверенитетом. С точки зрения Г. Ф. Шершеневича, только два обстоятельства фактически ограничивают государственную власть – нравственное сознание и благоразумие властвующих, с одной стороны, возможность противодействия подданных – с другой.

С позиций сегодняшних реалий такая модель вряд ли уместна. Тем не менее если государственная власть есть власть высшая, то она едина, двух высших властей просто не может быть. Из этого вытекает новое свойство государственной власти – ее неделимость. В итоге, заключает Г. Ф. Шершеневич, «учение Монтескье о разделении властей, отразившееся на первых французских конституциях и на американском политическом строе, в настоящее время понимается как разделение не самой власти, а функций ее, с вручением каждой функции особому органу».[346] Вообще государственная власть конструируется как право, как воля и как сила. Отводя обвинение в том, что воля присуща только индивиду, наделенному психикой, он подчеркивал, что сама по себе воля не есть еще власть. Власть предполагает способность сделать свою волю мотивом поведения других.

Рассматривая вопрос о происхождении государства, Г. Ф. Шершеневич подвергал тщательному анализу все известные науке теории, которые и сегодня не претерпели существенных изменений. По его мнению, ни одна из них (теократическая, патриархальная, договорная – самая несостоятельная из всех и др.) не может претендовать на истину. Здесь он исходил из естественного происхождения государства, чему способствовали три фактора:

1) естественное разрастание, сопровождаемое классовым расслоением, которое создает власть в лице экономически сильнейших;

2) добровольное соединение родов и племен, под избранным вождем ввиду общей внешней опасности;

3) завоевание одних другими, которое требует власти и порядка для определения постоянного отношения между побежденными и победителями.[347]

В таком подходе прежде всего угадывается историко-материалистическая теория, патриархальная и теория насилия, как бы критически Шершеневич к ним ни относился.

Интересные мысли о государстве высказывал П. Б. Струве. Он полагает, что обычный консерватизм и обычный радикализм в понимании государства одинаково страдают близорукостью. Их ошибка состоит в том, что они стремятся все перемены в государственной жизни объяснять разумом или, наоборот, неразумием, причем мерилом разумности служат те начала нравственности и целесообразности, которые кладутся в основу при оценке поведения отдельного человека, или индивида. Давно уже признано, что ни общество, ни государство не есть простая сумма индивидов. Но эта истина не познана и не продумана еще во всем ее объективном значении для понимания государства, для политики. Лучше понимают ее историки. Они давно заметили, что разум, интерес, цели отдельных индивидов и рост государства и его могущества могут находиться в непримиримом противоречии.

Государство есть существо мистическое. Констатирование этого факта, однако, не только не мистично, а в высшей степени позитивно. П. Б. Струве не желал спорить о том, хорошо или плохо государство. Но оно таково, и это факт. Идея вечного мира потому утопична, что она противоречит мистической природе государства. Война есть самое видное, самое яркое, самое бесспорное обнаружение мистической природы государства. Когда войны исчезнут, государство сблизится с «людьми», очутится на земле. Будет ли это когда-нибудь?

Мистичность государства обнаруживается в том, что индивид иногда только с покорностью, иногда же с радостью и даже с восторгом приносит себя в жертву могуществу этого отвлеченного существа. Ницше говорил о холоде государства. Наоборот, следует удивляться тому, как это далекое существо способно испускать из себя такое множество горячих, притягивающих лучей и так ими согревать и наполнять человеческую жизнь. В этом именно и состоит мистичность государства. П. Б. Струве имел в виду не те технические приспособления государства как упорядоченного общежития, которые служат индивиду, а сверхиндивидуальную, сверхразумную сущность государства, которой индивид служит, ради и во имя которой он умирает. Мистичность заключается именно в этой полнейшей реальности сверхразумного.

Выражаясь по-человечески, антропоморфически, государство желает быть могущественным. Эта черта государства есть все то же обнаружение его сверхразумной природы. Ибо могущество государства не есть вовсе ни сила, ни счастье составляющих его лиц.

Жизнь государства, отмечал П. Б. Струве, состоит во властвовании одних над другими. Давно замечено, что власть и властвование устанавливают между людьми такую связь, которая нерациональна и сверхразумна, что власть есть своего рода очарование или гипноз. Наблюдение это совершенно верно, поскольку власть есть просто необходимое орудие упорядочения общежития, средство рационального распорядка общественной жизни. Поэтому прежде всего и полнее всего оно применимо к власти как орудию государственной мощи.[348]

Таким образом, можно подвести и некоторые итоги. Мыслители консервативного толка представляли себе Россию только в виде монархии, причем с реставрацией тех порядков, а, скорее всего, идеологии, которая была присуща старой московской России. Сама идея этатизма фокусировалась для них в самодержавии, в подчинении личного и общественного интереса интересам государства. Вот почему они отвергали парламентаризм, самостоятельность суда, многопартийность и т. п. России постоянно кто-то угрожает, поэтому она не может позволить себе, – как писал Солоневич, – роскошь парламентской волокиты. С некоторой настороженностью они относились и к развитию капитализма, не выступая его категорическими противниками.

Либералы также не лишены этатистских симпатий, но их этатизм не был таким патриархальным. Они мыслили уже почти «по-европейски», но все равно государство являлось для них ценностью. Другое дело, что своими идеями и поступками они ослабляли его как институт власти.

§ 4. Функции и границы государственной власти

Не требует специальных доказательств мысль о том, что теоретически определить пределы государственного вмешательства в жизнь как общества, так и отдельного человека, а уж тем более практически очертить контуры этой деятельности, практически неразрешимая задача. П. И. Новгородцев, размышляя о книге В. Гумбольдта «Опыт определения границ деятельности государства», предостерегал от ошибочности тех суждений, авторы которых думают, что на подобные вопросы можно давать однозначные ответы. И вообще установить с полной точностью раз и навсегда границы государственной деятельности также невозможно, как невозможно уловить в определенной формуле все разнообразие исторических положений, вытекающих из неисчерпаемого богатства исторического прогресса.[349] Примерно в таком же ключе рассуждает и В. М. Гессен. Он полагает, что сфера государственной деятельности является бесконечно изменчивой в пространстве и времени, поэтому всякая теория, пытающаяся установить границы этой деятельности по самому существу своему представляется несостоятельной и бесплодной. Все зависит от степени развития в данное время и в данной стране индивидуальной личности и союзного строя, а также от характера экономических отношений, от социального состава данного общества. А. Вагнер, на мнение которого ссылается В. Гессен, принимая во внимание, с одной стороны, высоту индивидуальных потребностей человека, а с другой – современный экономический строй, основанный на принципах разделения труда и свободной конкуренции, устанавливает эмпирическим путем закон прогрессирующего (экстенсивного и интенсивного) развития государственной деятельности.[350] И в более поздней своей работе Гессен не меняет своих воззрений. Он говорит, что власть по собственному праву не может быть определенной, ограниченной, замкнутой в известные пределы, за которые само государство выйти не имело бы права. Конечно, признает он, те или другие функции, законодательство по тому или другому предмету могут быть изъяты из сферы компетенции государственной власти, сама же компетенция, однако, остается неопределенной, ибо до тех пор, пока власть государства остается властью по собственному праву, ее содержание не может быть исчерпывающим образом включено в неподвижные для самого государства рамки. Говоря о неопределенности компетенции государства, разъясняет он свою позицию, мы имеем, разумеется, в виду не актуальную его компетенцию, всегда определенную действующим правом, а потенциальную, т. е. компетенцию над компетенцией, так называемую kompetenz-kompetenz.[351]

Б. Н. Чичерин также затрудняется определить границу государственной деятельности, но из этого вовсе не следует, по его мнению, что она должна распространяться на все. Там, где есть два начала (общественное и личное), находящиеся во взаимодействии и изменяющиеся по месту и времени границы всегда будут подвижны, но законодатель не должен думать, что устанавливаемые им нормы зависят исключительно от его произвола, поэтому «закон должен сообразовываться не с одними только изменяющимися практическими потребностями, но с вечными началами, присущими человеческому духу. Человек есть разумно-свободное существо и как таковой должен быть признан субъектом вытекающих из этого прав и свобод. Сознание этого начала законодателем представляет великий шаг в истории народов…».[352]

В продолжение темы Б. Н. Чичерин отстаивал абсолютное начало государственной власти, проистекающей якобы от Бога, но при этом замечал, что абсолютное значение государства не ведет к поглощению в нем личности. Высшее единство противоположностей оставляет относительную самостоятельность подчиненным сферам. Конечно, признает он, и семейство, и гражданское общество, и даже церковь подчиняются государству, но они не уничтожаются в нем. В этих союзах каждый человек находит полный простор для своей свободы. Однако семейные отношения составляют ту святыню, в которую государство не должно вмешиваться, а если это допускается, то только в силу явных злоупотреблений. Гражданские отношения определяются установленным государством законом, управляются началами не публичного, а частного права, которые, так же как и вся частная жизнь, должны оставаться неприкосновенными.[353] По поводу отношений государство – церковь последняя подчиняется государству только как юридическое установление, но как нравственно-религиозный союз она совершенно изъята из его ведомства.

Поиски пределов вмешательства государства в деятельность отдельного человека и общественных союзов (корпораций) приводила дореволюционных юристов к определенным результатам. По мнению проф. Н. И. Палиенко, власть государства как организованная общественная сила, как власть человеческого союза ограничена и самой природой человека, и вообще всей совокупностью факторов, которые обусловливают все проявления жизни человеческих обществ, в том числе и общественную власть. Однако эти ограничения, замечает он, носят так называемый фактический, материальный характер. Критикуя Ж. Бодена, для которого власть государственная не ограничивается никаким положительным правом, кроме законов Бога и Природы, Палиенко говорит, что власть государства – власть правовая, и, следовательно, организуя общественную жизнь на началах правовых норм, государство не ставит себе в них какие-то внешние границы и не связывает себя добровольно правом на том основании, что законы и право есть присущая государству форма его Бытия и проявления воли, поэтому государство в силу своей юридической организации может изменять или отменять законы, но оно обязано это делать «…всегда согласно с действующим уже правом, определяющим порядок и форму выражения его воли и вообще деятельности государства».[354]

С. А. Котляревский, разделяя позиции своих коллег относительно сложности установления каких-либо пределов государственной деятельности, тем не менее подчеркивает, что вполне обоснованно можно говорить об определенном порядке законодательного процесса. С его точки зрения, законы должны следовать конституции не только в формальном, но и в материальном смысле. Отсюда проистекает различие законов: основных (конституционных) и обычных. Но для современного государства не только конституция является границей его деятельности, «этому государству все более становится присуще сознание общепризнанных неписанных норм…»,[355] поэтому, заключает он, над управлением в современном государстве стоят дух и буква закона, над законом – дух и буква конституции, над последней – общепризнанные неписанные нормы.

Анализ работ Б. А. Кистяковского убеждает в его осознанной необходимости поставить нормотворческий процесс в определенные рамки. Коль скоро, рассуждает он, свое высшее выражение верховная власть получает в законодательстве, то из этого следует, что в правовом государстве именно для законодательства установлены известные границы. Они создаются не самой властью, а известными принципами и правовыми отношениями, которых государственная власть не может нарушать, поэтому государство не имеет право оттеснять или нарушать субъективные публичные права своих граждан и свободы личности не иначе как по суду. Всякая личность есть нечто относительное, т. е. ограниченное, поэтому государство не составляет здесь исключения, размышляет Кистяковский. Призванное для выполнения известных целей государство ограничивается в своей деятельности, так как оно необходимо должно признавать личность своих граждан. Оно организовано так, что собственный правопорядок его обязывает. В силу этого взаимного ограничения отношения между государством и личностью приводят их к тому, что они являются взаимно друг друга дополняющими величинами. Принимая это во внимание, он пишет: «…С ростом индивидуальной личности уменьшается объем пассивного состояния, т. е. суживается область государственного господства. Однако параллельно с этим идет и обратный процесс распространения государственного господства на новые области, так как социальные и культурные задачи государства непрерывно растут».[356]

Профессор Б. П. Вышеславцев признает, что власть должна быть сильной и могучей, но она не может притеснять граждан, ибо личность является свободной, поэтому нужно точно определить пределы личной свободы и границы вмешательства власти в личную жизнь. Права личной свободы определяют взаимоотношения между каждым гражданином и представителями правительственной власти.[357]

Н. А. Бердяев писал, что между личностью, с одной стороны, и государством – с другой, существует вековая борьба, трагический конфликт, и эти отношения этически представляют непреодолимую парадоксию. Но все-таки «ценность личности иерархически есть более высокая ценность, чем ценность государства, личность принадлежит вечности, государство же времени…».[358]

С точки зрения проф. В. А. Савальского, государство может только нормировать деятельность своих членов, т. е., иными словами, организовать сотрудничество, однако создание самого продукта сотрудничества подлежит регламентированию уже не правилами и нормами, а естественными законами природы. Это в полной мере относится как к процессу создания материальных, так и духовных благ. В этой связи он пишет, что естественная граница государственной власти проходит там, где начинается закон природы, и там, где начинается власть моральной идеи. При этом, говорит Савальский, современное государство все более увеличивает свою управленческую функцию.[359] При первом приближении позиция Савальского в какой-то степени воспроизводит идеи Ж. Бодена и С. А. Котляревского.

К обозначенным выше границам государственного вмешательства (частная жизнь граждан, ее права и свободы, религиозные воззрения). П. И. Новгородцев предлагает прибавить и некоторые другие категории. «Мы можем сказать, – пишет он, – что границы государственной деятельности намечаются, с одной стороны, требованиями личности, а с другой – требованиями общего блага; но как найти их законное и справедливое примирение – это вопрос времени, на который каждая эпоха отвечает различно».[360]

В России того времени большинство людей полагали, что общественный интерес имеет приоритет над личным. В науке же это, пожалуй, наиболее отчетливо высказал Б. Н. Чичерин. В действительности, говорит он, нет права, которое бы не подлежало значительным ограничениям и даже во многих случаях прекращению по требованию общественной пользы. Последняя никогда и нигде не может быть устранена, как бы она ни была стеснительна для отдельных лиц, общественная польза составляет не только существенный элемент, но и верховную цель всякого общественного союза. Но так как это начало, признает он, по природе своей неопределенно, то и границы, полагаемые им личной свободе, подвижны. Большая или меньшая мера свободы зависит единственно от усмотрения власти, стоящей во главе союза и располагающая силой, которую она применяет для блага целого, какова бы, впрочем, ни была эта власть: республиканская или монархическая.[361] Безусловно, говорит он, крепость личных прав, без сомнения, необходима, но все-таки целью законодательства должно быть не безмерное расширение этих прав, а разумное их сочетание с требованиями государственной жизни. И всесилие власти, и ничем не стесненная свобода одинаково плохи, поэтому «степень свободы, которая должна быть предоставлена гражданам, зависит от свойства самой деятельности, от устройства власти, от народного характера, наконец, от обязательств, в которых находится государство».[362] В интерпретации Чичерина, свобода – основа промышленности, но и тут свобода небезгранична и государство вмешивается в экономику из-за соображения общей безопасности и общественных удобств, причем решать эти вопросы правомочна единственно правительственная власть. Вмешательство власти, какова бы она ни была, вызывается потребностями общежития. Однако произвола здесь можно избежать, если над деятельностью власти будет установлен контроль общества с помощью представительных учреждений, в своих отношениях с гражданином государственная деятельность находит себе пределы в началах, вытекающих из самого существа этого союза. Эти начала – суть личность и присущие ей права, т. е. свобода и собственность. Государство, констатирует он, которое принимает гражданский закон на иных основаниях, поступает деспотически. По мнению Чичерина, свобода бывает двух видов: внутренняя (свобода воли) и внешняя (свобода действий). Внутренняя свобода есть определяющая для внешней, поскольку ее источником служит разум, сдерживающий сильные влечения и указывающий человеку закон, которым он должен руководствоваться. В области внутренней свободы человек связан нравственным велением: выполнять его или нет – дело его совести. Во внешней же сфере господствует закон принудительный – право, поэтому его задачей является определение границ свободы. И если в частной сфере, т. е. в отношениях отдельных лиц друг к другу свобода одних ограничивается свободой других, в общественной сфере границы свободы полагаются правами государства, которые проистекают из общественных потребностей. Следовательно, «в государстве господствует не частная, а общественная свобода».[363] Задача государства состоит в том, чтобы не только охранять право, но и совокупные интересы народа, поэтому и стеснение свободы должно иметь место лишь настолько, насколько это требуется этими совокупными интересами.

Дореволюционные авторы понимали уязвимость или, точнее, расплывчатость категории общественного интереса или общественной пользы. Особенно неблагоприятные последствия для гражданской свободы могут наступить тогда, когда выразителем этих общественных нужд может стать оторванная от действительных запросов жизни государственная бюрократическая машина, не подконтрольная обществу. Возможность легко отступать от закона в случаях государственной необходимости или целесообразности не могут не подорвать любой правовой порядок. Принимая это во внимание, С. А. Котляревский писал, что «…с правовой точки зрения важно лишь, чтобы за политическую необходимость признавалась действительная, объективно удостоверенная необходимость. Конечно, здесь нет безошибочного критерия, известная произвольность и разногласия неизбежны. Но все-таки чрезвычайно много зависит от того, насколько и власть, и общество проникнуты сознанием высших опасностей, которые приносят злоупотребления ссылками на эту необходимость,[364] поэтому важно, заключает он, чтобы последняя была удостоверена совершенно конкретным образом и имела конкретные очертания, а не растворилась бы в неотчетливых понятиях и тех состояниях панической тревоги, жертвой которой бывают самые культурные общества. Имеется глубокая связь, замечает Котляревский, между изменениями психологических основ власти и правовых форм, в которые она облекается. Правовой характер власти обеспечивает ее общеполезное применение, устраняет элемент личного безответственного деспотизма. Вместе с тем, говорит он, правовое самоограничение государства имеет свои пределы. Юридический фанатизм: регеаt mundus vivat institia (пусть гибнет мир, но торжествует справедливость) не лучше всякого другого фанатизма. Никакое государство не отдаст себя на погибель лишь для того, чтобы проявить свою преданность правовым началам. Лучше Р. Иеринга, пишет Котляревский, никто не понимал этого, поэтому он так высоко ценил и право, и борьбу за право, а «…при отказе от подобного юридического утопизма остается еще достаточно широкий простор для правового развития государства, для его поступательного в этом смысле движения, которое засвидетельствовано всем историческим опытом».[365] Государство не только этически, продолжает он, не может притязать на создание граждан по установленному им образцу и подобию. Это одновременно и политическая заповедь. Следовательно, сохранение индивидуальности есть само по себе одна из самых жизненных задач общего интереса, ибо через такую охрану лежит путь к возвышению самостоятельности, инициативы. А о последней государственная власть не может забывать уже потому, что она «…составляет одну из самых основных предпосылок реализации правового общественного строя, важнейшим, хотя и не единственным элементом которого является и правовое государство».[366]

Н. И. Палиенко полагал, что осуществление государственных задач в действительной жизни, т. е. в управлении, не только должно строиться на соображениях целесообразности, но и основываться на праве и его высшем выражении в государстве – законе. Управление «…должно являться или точным исполнением закона, или же строго держаться установленных законом границ его деятельности, даже действуя в сфере так называемого свободного управления на основании общих полномочий, предоставленных ему основными началами государственного строя страны, правительство не должно нарушать существующих законов».[367]

Не потеряли своей актуальности размышления русских дореволюционных юристов относительно регулирования экономических отношений, без чего невозможно построить сильное, благополучное государство.

По мнению В. М. Гессена, развитие общественной жизни вообще и индустриальной в частности неопровержимо доказало, что, наоборот, там, где кончается вмешательство государства, там начинается экономическое рабство, порабощение экономически сильными экономически слабых. Поэтому в отличие от либеральной теории современное государство понимает свободу не отрицательно, как независимость индивида от государства, а положительно, как возможность полного и всестороннего развития индивидом своих физических и духовных потребностей.[368] Регламентируя женский и детский труд, ограничивая продолжительность рабочего дня, вводя обязательное первоначальное образование, государство отнюдь не вторгается в сферу индивидуальной свободы, и в данном случае оно не порабощает, а освобождает индивида, освобождает от экономического и неразрывно связанного с ним интеллектуального рабства. Именно предотвращению этих негативных факторов, которые возникают вместе с развитием индустрии, служит так называемое фабричное законодательство. Гессен полагает, что «…с полицейской точки зрения, в интересах безопасности и порядка государство вынуждено к активному вмешательству в экономическую жизнь».[369] Избежать социальных катаклизмов, по его мнению, можно двумя способами; узко полицейскими мерами, порожденными соображениями минуты или ориентацией на государство социальных реформ.

Б. А. Кистяковский пишет, что современное правосознание уже выработало положение о том, что государство должно ограничивать свободу в сфере экономических отношений и регулировать их в соответствии с интересами всего народа. Он соглашается с так называемой «теорией ограничения свободы договора», в результате действия которой «…сфера господства частноправовых или гражданских отношений урезается, и последние подчиняются не принципам свободного оборота, а нормам публичного права».[370]

А вот и прямо противоположное мнение. Профессор А. Я. Антонович констатирует, что «…исследователи весьма рано пришли к мысли, что экономическая жизнь народов должна быть всецело предоставлена самой себе, что всякое вмешательство правительства в эту жизнь равносильно нарушению естественной ее законоподчиненности, и поэтому вредно…».[371] При этом Антонович ссылается на некоего Д. Норта (XVI в.), который утверждал, что никогда богатства не создаются посредством государственных мероприятий, что эти мероприятия производят «замешательства» и вред. По его учению, меновые отношения между людьми естественно устанавливаются таким образом, что интересы торговца не противоречат интересам общества. Таким же образом и экономические отношения между государствами имеют в своем основании взаимность выгод, и весь мир, с этой точки зрения, представляет одну нацию, поэтому нет надобности в издании правил ни для внутренней, ни для внешней торговли.[372]

Такая позиция сильно напоминает одну из современных точек зрения, которая в экономике и политической теории известна под именем глобализма.

При освещении проблемы границ правового регулирования приходишь к выводу, что в качестве основополагающего правила для определения меры государственного вмешательства следует «верно» разрешить те жизненные ситуации, когда частное благо и общий интерес не противоречат друг другу. Примечательно, что различные теоретики государства проявляли поразительное единодушие в том, что в таких случаях жертвовать необходимо частным интересом. На наш взгляд, свобода личности в данном случае не пострадает, если к формированию и участию во власти имеет доступ народ, как это мыслилось в прогрессивных правовых теориях прошлого и закреплено в конституциях демократических государств сегодня. Именно при таком порядке вещей определять, что есть благо, а что вред, будет не правитель, с высоты своего положения диктующий свою волю, а легитимные органы власти; и второе, личность в правовом государстве находится под защитой закона и неприкасаема для государства, т. е. ее права обеспечены юридическими гарантиями.

Еще раз хотелось бы сказать о том, сколь сложно определить формулу государственного вмешательства в общественную жизнь. Даже такой «оракул», как И. Бентам, к которому обращались за советами при составлении важнейших законоположений многие европейские монархи, претендующие на то, чтобы придать своим юридическим новеллам либеральный оттенок, выдвигает тоже довольно противоречивую идею, а именно начало «пользы или возможно полного счастья возможно большего числа людей». Только это начало, по Бентаму, и может указать, что подлежит регулированию положительным законом, а что может быть представлено выбору и свободе частного лица.

Принимая во внимание, что либерально настроенные юристы, пусть и с оговорками, но все-таки отстаивали тезис о том, что государственная власть имеет свои границы, которых она не имеет права переступать, что индивид должен иметь необходимые для его развития права и свободы и что эти последние должны быть надежно гарантированы, они в массе своей, по нашему убеждению, приняли бы позицию В. М. Гессена, который писал: «…все, что не запрещено индивиду, ему позволено; и наоборот, все, что не дозволено власти, ей запрещено».[373]

Л. А. Тихомиров в своей фундаментальной работе «Монархическая государственность» отмечает, что в самом общем виде цели государства сводятся к охране безопасности, порядка, права и свободы. Практически все дореволюционные авторы как консервативного, так и либерального направления, полагали, что целью государства является достижение «общего блага». Л. А. Тихомирова явно не устраивает такая постановка проблемы. Он считает, что политику правильнее определять не как науку об общественном благе и искусство осуществлять общее благо, но как учение об обязанностях государства в отношении общества и личности, как искусство же политика дает систему исполнения этих обязанностей.

Один из основных вопросов политики, с его точки зрения, составляет правильное определение компетенции государства, т. е. таких пределов, в которых оно обязано действовать, и таких границ, через которые оно не имеет права переступать в своем вмешательстве.

Задачи политики государства в основном сводятся к следующему. Политика должна знать силу своего государства и пределы его действия. Она должна знать содержание других социальных сил и разумно определять отношение к ним государства. Она должна знать условия развития и сохранения государственных сил. Она должна знать для этого, в чем государству требуется действовать непосредственно и в чем оно может или даже обязано действовать посредством социальных сил. Она, наконец, должна знать особенности силы того принципа верховной власти, который поставлен во главе данного государства.[374]

Пределы действия государства определяются условиями существования социальной среды, личности, нужды которой только и дают смысл обществу и государству. Существование государства только во имя потребностей личности и общества – создают понятие об обязанностях государства, которыми сами собой указываются и его права, и пределы его власти и действия.

Пределы действия государства и его компетенция не могут быть определены характером интересов, выделяемых в область его ведения. Интересы, отдаваемые под охрану государства, могут быть различны и действительно меняются. То, что при одних социальных условиях не касается государства, становится обязательным для него при других условиях, в другие исторические эпохи. Нет никаких интересов, о которых можно было бы сказать раз и навсегда, что они не касаются государства. Компетенция его указывается совершенно иным обстоятельством, а именно обязанностью служить личности и обществу как силам самостоятельным, делать то, что личности и обществу нужно как силам самобытным, а потому не делать ничего уничтожающего и удушающего самостоятельность личности и общества.[375]

Г. Ф. Шершеневич отмечал, что вопрос о цели государства издавно занимал внимание как философов, так и политических писателей. Одни авторы полагали, что существует некая абсолютная цель – «государство – отражение царствия Божиего», «общее благо», «общая безопасность», «общая свобода». Другие же ограничиваются перечислением конкретных задач – организация экономической жизни, здравоохранение, образование и т. д. Абсолютная цель государства начисто отвергается современной наукой, констатирует Шершеневич. Тем не менее государство в разные времена преследует различные задачи, руководствуясь инстинктом политического самосохранения, который действует всегда и всюду, где есть государство.[376]

Г. Ф. Шершеневич едва ли не главной задачей государства считает народное образование. Современное государство должно не только предоставить каждому подрастающему гражданину возможность элементарного знания, но и признает себя вправе требовать от каждого гражданина приобщение к культуре. Государство уже не довольствуется наблюдением, как граждане его, побуждаемые личным интересом, поднимают экономическую производительность страны. Оно само спешит содействовать экономической деятельности частных хозяйств организацией кредита, страхования, улучшением путей сообщения, отыскиванием новых рынков, устройством образцовых хозяйств и т. п. С другой стороны, оно стремится развить в гражданах свободную инициативу, которая давала бы возможность наилучшего использования этих условий. Свободная инициатива предполагает чувство свободы, которое развивается только на почве строгой законности и доверия к общественным силам.

Г. Ф. Шершеневич серьезно критикует экономический либерализм, который создал невыносимые условия труда и тем самым ослабил не только производительные силы, но и здоровье трудящихся.

Похоже, что ситуация в сегодняшней России повторяет ту, которая имела место на рубеже XIX–XX вв. В конечном счете это привело к революции и, надо сказать, вполне закономерно.

Что касается проблем образования, то консерваторы порой выражались более эмоционально и сознательно обостряли проблему. М. Н. Катков еще более ста лет тому назад писал, что школа – это будущее России. Вот почему такие предметы, как отечественная история, родная речь, русская литература, подвергаются всяческим «реформам», цель которых одна – воспрепятствовать воспитанию гражданина России, который гордился бы своей страной. Наоборот, все делается для того, чтобы русский человек почувствовал свою уязвимость, «отсталость» и т. п. По Каткову, забота о науке есть одна из самых священных обязанностей государства.[377] Наука есть принцип и сила великого прогресса. Нет ничего опасней для общества, да и для человека, чем господство полуобразования.[378]

Эти идеи как нельзя актуальны в настоящий период. «Либерализация» образования уже привела к полуобразованности, а дальше – дикость и варварство. Но власть упорно не замечает протестов общества, она по-прежнему продолжает «реформировать» систему образования.

Хотелось бы сделать существенную оговорку, а именно: консерваторы второй половины XIX в. были совсем другими людьми. Я не думаю, чтобы господин Магницкий был бы принят ими в свой круг. Они считали, что школа, как, впрочем, и университет, выполняют, по их мнению, очень важную функцию. Сегодня в России идея не подвергается всестороннему анализу, а сразу «запускается» в жизнь. Как тут не вспомнить К. П. Победоносцева: «Университет в истинном своем значении должен служить обществу высшим авторитетом для анализа, испытания и проверки всех идей, возникающих в обществе».[379]

Функции и границы государственной власти определяются интересами. Ведь идеи и интересы правят миром. Вот здесь мы и упираемся в сложнейшую проблему, ответить на которую определенным образом не представляется возможным. Можно ли сказать, что государство выражает интересы своих граждан? Да, обычно так и поступают. Почему же тогда ни одна конституция мира не предоставляет гражданам возможность выбора общественно-политического строя? Почему во многих государствах, демократических по различным классификациям, не проводятся или запрещены референдумы по острым проблемам? Но кто выражает этот интерес? Кто его формирует? Насколько вообще «общественное мнение» связывает власть? Это все очень сложные вопросы.

Консерваторы обнажали эту проблему до крайности, что давало повод обвинять их в национализме. Но, с другой стороны, мы должны четко ответить на прямой вопрос: нам ближе свои интересы, или все-таки мы подчиняем их интересам мирового «цивилизованного сообщества»?

Правящие классы России или те, кто стремился управлять Россией, вызывали у консерваторов подозрения в предательстве национальных интересов. Как писал М. Н. Катков, «мы не знаем, кто больше заботится, сами ли мы или наши противники, о том, чтобы русские интересы подчинялись чужим, чтобы мы признавали над собой компетенцию Европы и связывали свои действия каким-то международным правом. Наша интеллигенция выбивается из сил показать себя как можно менее русской, полагая, что в этом и состоит европеизм».[380] Предлагается много планов, пишет Катков. Но есть один царский путь. Это не путь либерализма и консерватизма, новизны или старины, прогресса или регресса. Это и не путь золотой середины между двумя крайностями. С высоты царского трона открывается стомиллионное царство. Благо этих ста миллионов и есть тот идеал и тот компас, которым определяется и управляется истинный царский путь.[381]

И. Солоневич горько сетует, что в России не нашлось партии, которая отражала бы интересы простых людей, крестьянских изб, а не салонов, и, следовательно, государство отвлекалось на всякие далекие от жизни идеи. С его точки зрения, русский мужик есть деловой человек. И, кроме того, он трезвый человек, поскольку по душевому потреблению алкоголя Россия стояла на одиннадцатом месте в мире. Дело русского крестьянина – дело маленькое, иногда нищее. Но это есть дело. Оно требует знания людей и вещей, коров и климата, оно требует самостоятельных решений, и оно не допускает применение никаких дедуктивных методов, никакой философии. Любая отсебятина – и корова подохла, урожай погиб и мужик голодает. Это Бердяевы могут менять вехи, убеждения, богов и издателей, мужик этого не может. Бердяевская ошибка в предвидении не означает ничего, если только в размере гонорара. Мужицкая ошибка в предвидении означает голод. Поэтому мужик вынужден быть умнее Бердяевых. Поэтому же капитан промышленности вынужден быть умнее философов, историков, социологов и прочих; они сталкиваются с миром реальных вещей и реальных отношений, как сталкиваются с ними и представители точных наук. Профессора Милюковы, Випперы, Шиманы или Новгородцевы могут предложить общественному мнению свои литературно-исторические суждения, которые назавтра же оказываются форменным вздором. Деловой человек позволить себе этого не может.[382]

Не любит Солоневич либералов, и ничего нельзя с этим поделать. Однако выводы напрашиваются сами собой. Консерваторы, рассуждая о деятельности государства, все-таки в большей степени были эмпириками. Они старались смотреть на задачи государства через призму трезвых, прагматических соображений. Они ориентировались на национальные интересы так, как они их понимали. Либералы, видимо, добросовестно заблуждались, полагая, что интересы России и мирового сообщества совпадают. Функции и границы государственной деятельности – это опосредованная реализация интересов. Либералы увлекались теорией вопроса, консерваторы были более приземленными людьми.

Что же касается общих выводов, то они в основном сводятся к следующему. Понятие и признаки государства не относились к дискуссионным вопросам, и здесь можно увидеть некоторое единодушие как среди консерваторов, так и среди либералов. Другое дело, что к государству власти консерваторы испытывали большой пиетет, рассматривая эти институты с позиций, очень близких к богословию.

Либералы выступали за то, чтобы Россия наконец-таки стала правовым государством. Это было их политическим идеалом. Консерваторы не принимали эту идею, обоснованно считая, что это будет началом конца монархии. Монархия, и только она способна являться для России единственно возможной формой правления. Кроме того, консерваторы считали, что российская монархия должна быть только самодержавной, и в этом ее отличие от аналогичных европейских институтов.

Идеи этатизма в одинаковой степени использовали как консерваторы, так и либералы. Правда, последние в отличие от первых несколько смягчали акценты в системе человек – общество – государство. Консерваторы были убежденными сторонниками абсолютного приоритета интересов государства, поэтому они возражали против парламентаризма, независимости суда, т. е. всего того, что, по их мнению, разрушает единое государственное тело.

Что же касается того, что должно делать государство и до каких пределов оно имеет право распространять свою власть, то здесь взгляды тех и других расходились. Либерализм – явление космополитичное по своей сути. Поэтому деятельность государства рассматривалась ими с позиций, если так можно выразиться, общих человеческих интересов. Консерватизм всегда национально окрашен, поэтому многие консерваторы называли себя империалистами и всегда подчеркивали, что интересами собственно русского народа либералы готовы пожертвовать, чтобы угодить «цивилизованной Европе».

Не знаю, что получилось бы у дореволюционных либералов, если бы они пришли к власти в 1917 г., однако наши современные либералы все сделали для того, чтобы Россия снизошла до положения второстепенной державы, с которой порой мало кто считается.

Глава III

Консервативная и либеральная теории права

§ 1. Общая характеристика правопонимания в дореволюционной России

Интерпретация права и закона в трудах выдающихся русских юристов конца XIX – начала XX в. представляет собой богатую гамму различных точек зрения на эти социальные феномены. Сущность права, его генезис, социальная ценность и его всемирное предназначение – разработка этих и других вопросов общей теории права входит в копилку мировой юриспруденции.

Право, констатировал проф. Н. И. Палиенко, относится к наиболее сложным явлениям социального мира, поэтому «общие законы общественной жизни действуют и в области права. Право, следовательно, не может быть понято вне связи с фактами и условиями действительной жизни».[383] Но при этом право не следует отождествлять ни с фактическими отношениями, ни с законами в научном смысле этого слова. Право является правилами, нормами, выражающими идею о должном порядке общественных связей. Однако не следует забывать, что действительная жизнь, фактические отношения во всем их разнообразии, являются необходимыми предпосылками этих норм, почвой, на которой право развивается, черпает свое содержание и к которой оно применяется.[384] Учитывая это, Н. И. Палиенко говорит, что право не выходит из закономерностей общественных явлений. В этом смысле он соглашается с Г. Еллинеком, что право как бы ведет двойную жизнь: оно являет собой сочетание сущего и должного.

Право – не отвлеченная идея, но реальная общественная сила, проявления которой люди чувствуют и видят в процессе общения. Эти обстоятельства позволили Б. Н. Чичерину утверждать, что «как факт право есть явление общественной жизни».[385] Отстаивая самостоятельное значение права среди других социальных норм, он полагал, что ошибка Л. Н. Толстого состояла в том, что он ничего не признавал, кроме нравственности, а В. С. Соловьев заблуждался относительно подчиненного положения права перед ней. Б. А. Кистяковский в этой связи утверждал, что «изучение права как социального явления нужно не только для осуществления теоретической цели – достичь наиболее полного знания права. Оно является насущной потребностью для того, чтобы право не расходилось со справедливостью и чтобы само право было справедливым».[386] С точки зрения П. И. Новгородцева, силы, движущие право, скрываются внутри, действуют медленно и нигде не выступают так явственно, но при этом он подчеркивает, что «право образуется если и закономерно, то через людей и при посредстве их воли».[387]

Изучение права и всего того, что с ним связано, дает совокупность различных сведений. Эти сведения, писал Б. А. Кистяковский, мы можем согласно правилам формальной логики сводить в определения, т. е. образовывать из них понятия. Последние «выражают в концентрированном виде то, что мы знаем о предмете. Другой функции оно не имеет… Поэтому научно правомерно не одно, а несколько понятий права».[388] Сам Кистяковский, причисляя себя к неокантиантскому направлению в философии, считал, что поиски устойчивого представления о праве могут увенчаться успехом, если обратиться к философии.

С точки зрения Н. И. Палиенко, право можно определить как совокупность своеобразных, положительных и объективных норм или правил должного, выработавшихся в общественном союзе и имеющих характер властных внешних приказов, направленных на регулирование человеческих отношений.[389] Он говорил, что по отношению к людям право выступает как бы в двух ипостасях: во-первых, право служит авторитетным мерилом взаимоотношений лиц, уполномочивающее и обязывающее их к известному поведению; во-вторых, для субъектов права характерно сознание его властности, внешней авторитетности и принудительности. Далее он считал, что отличительный признак права или, точнее, правовой нормы заключается в ее строгой внешней императивности. Этот внешний авторитет диктует свою волю, требует подчинения ему независимо от внешних убеждений и внутреннего авторитета совести. Помимо чисто внешнего принуждения право «воздействует и на духовную сторону людей, но уже не как приказы, не в силу сознания людьми их подчиненности другой воле, а как мысль, идея, проникшая в сознание людей и ставшая психическим фактором их жизни».[390]

Е. Н. Трубецкой считал, что право прежде всего выражает правила поведения, поэтому он понимал его как совокупность норм, с одной стороны, предоставляющих, а с другой – ограничивающих внешнюю свободу лиц в их взаимных отношениях. Право имманентно содержит в себе два элемента: личный и общественный, следовательно, «право есть: 1) объективный порядок, регулирующий отношения людей в обществе, и 2) субъективный порядок, заключающий в себе индивидуальные права, признаваемые и предоставляемые юридическими нормами».[391]

А. С. Ященко видел в праве совокупность действующих в обществе, психически переживаемых людьми и нашедших себе выражение в объективных социальных формах норм, которые устанавливают путем охраны или разграничения принудительное равновесие между интересами внешней свободы лица и интересами общественного блага.[392]

Довольно часто дореволюционные теоретики выражали категорию права через категорию свободы. Ошибка Руссо, по мнению Б. Н. Чичерина, состояла в том, что он свободу гражданскую смешивал с естественной. А между тем истинная человеческая свобода не есть свобода животного, находящегося на воле, а свобода гражданская, которая подчинена общему закону. Только в силу этого она становится правом, поэтому «право есть явление свободы, а свобода в юридической области есть начало совершенно положительное. Ибо из нее вытекают и собственность, и обязательства».[393] Причем свобода, как и право, имеет своим основанием Человека, который по природе своей, в интерпретации Б. Н. Чичерина, есть метафизическое существо, метафизические начала руководят его действиями, они входят как основной элемент во все общественные отношения. Исходя из этого он заключает, что «духовная природа личности, как мы видим, состоит в свободе; общественное начало, как ограничение свободы, выражается в законе, поэтому основной вопрос заключается в отношении закона и свободы».[394]

Продолжая свою мысль, он говорил, что право есть идеальное требование во имя идеального принципа. Лишь в силу метафизической своей сущности человек признается свободным, только в силу своей сверхчувственной природы он имеет права и требует к себе уважения. Отсюда, кстати, подчеркивал он, и проистекает юридическое равенство людей, которые равны между собою единственно в отношении своей метафизической сущности; во всем остальном они не равны. Источник права, как и нравственности, лежит в свободе, но свобода эта имеет несколько другую сущность, это свобода внешняя, которая состоит в независимости лица от чужой воли во внешних действиях. «Отсюда, писал Чичерин, рождается потребность взаимного ограничения свободы; необходимо установление общего закона, определяющего область каждого лица. Право есть совместное существование свободы под общим законом».[395] Свобода, подчиняющаяся закону, одна может установить прочный правопорядок. Чичерин, цитируя знаменитое изречение древнеримского юриста Ульпиана и опровергая Иеринга, говорил, что он менее, нежели чем кто-либо, склонен считать право выражением интереса. Напротив, он видит в нем осуществление вечных начал правды, «основное же начало права есть правда или справедливость, которая в приложении к общественным союзам состоит в равномерном распределении как общественных тягостей, так и выгод…»[396]

Достаточно распространенным в дореволюционной юриспруденции было мнение о том, что в праве, несомненно, присутствует принудительное начало. Одни ученые полагали, что оно составляет сущность права и тем отличается от других регуляторов. Другие, и их было, пожалуй, большинство, считали, что принуждение всего лишь одно из черт права, но отнюдь не его суть. Но факт остается фактом, и принуждение является таким признаком права, «который не подлежит сомнению».[397] Профессор Н. И. Палиенко писал, что мы видим принудительность права только в формальном значении, а не в принудительных средствах, служащих защитой нормы. В. М. Гессен утверждал, что всякий императив, диктуемый силой, имеет гипотетический характер. Ему подчиняются не потому, что обязаны, а потому, что вынуждены повиноваться. Наше подчинение силе есть дело расчета. Императивы права имеют категорический характер. Повинуясь ему как нормам права, мы повинуемся не «за страх», а «за совесть», не потому, что мы вынуждены, а потому что мы обязаны им повиноваться. Право и нравственность – ветви одного ствола, корень того и другого – этическое сознание долга. «Категоричность императивов права, – писал далее В. М. Гессен, – сознается не всеми. Карательные санкции его норм существуют для тех, кто повинуется праву как силе. Для тех, кто повинуется праву как праву, никакая угроза не нужна».[398]

П. И. Новгородцев обращал внимание на то, что ни мораль, ни право не существуют в «чистом виде», и если бы мы стали настаивать на безусловно принудительном характере права, мы тотчас же убедились бы в невозможности провести этот признак до конца. «Мы нашли бы, – говорил он, – что одно принуждение не может служить достаточной опорой права и что в некоторых случаях оно совершенно отсутствует, не отнимая, однако, у права свойственного ему значения, и именно потому, что в действительности право существует лишь в союзе с другими силами жизни».[399] Право свои высшие руководящие начала заимствует от нравственности. Следовательно, считал Новгородцев, юридические законы могут исполняться не только в силу внешних соображений, но и на основании нравственных мотивов.

Известный юрист и общественный деятель С. А. Муромцев подчеркивал, что юридические нормы подкрепляются авторитетом власти, ее силой. Но в то же время «эта сила ее, будучи всегда более или менее значительна, никогда не бывает абсолютна. Она действует рядом и совместно с другими силами, которые также оказывают влияние на образование правового порядка и могут расходиться с нею в своем направлении».[400] Говоря словами проф. П. Г. Виноградова, «право не может быть оторвано от морали, поскольку оно содержит, как один из своих элементов, понятие правильности, которому соответствует моральное начало справедливость», поэтому «в каждой системе права должно существовать известное равновесие между справедливостью и силой. А из этого следует, что определение права не может быть основано исключительно на понятии государственного принуждения».[401]

В. М. Гессен, преследуя ясность в понимании сущности принуждения, установил, что в области явлений физического мира сила, безусловно, господствует, но она бессильна и ничтожна в социальной действительности, т. е. в ней нет ничего, кроме психических переживаний индивида. Действия человека управляются императивами его духа, и из всех стимулов человеческого поведения самым могущественным является этическое сознание долга. Но именно в борьбе с убеждениями человека, с этой несокрушимой силой бессилья внешнему принуждению, никогда не принадлежит последнее слово. Следовательно, «превращая факт в право, время нередко легитимирует силу; сила как таковая не может определять длительных социальных отношений».[402]

В. С. Соловьев понимал право как принудительное требование реализации определенного минимального добра или порядка, не допускающего известных проявлений зла. Принудительное начало привносится в право идеей общего блага или общественного интереса. В итоге он останавливается на том, что «право есть исторически недвижное определение необходимого принудительного равновесия двух нравственных интересов – личной свободы и общего блага».[403] Закон по существу своему, повторял он, есть общепризнанное и безличное равновесие между частной свободой и благом целого. Философ и богослов, он разделял позиции многих российских правоведов относительно того, что в глубочайшей основе всех правовых отношений лежит свобода, однако не она является базисным принципом права, поскольку последнее определяется справедливостью, проистекающей из нравственной области. Конечно, признавал В. С. Соловьев, само понятие о справедливости меняется, но неизменным остается принцип, чтобы законы не расходились с ней, поскольку всегда «…остается внутренняя обусловленность права нравственностью».[404] Если предположить, продолжал он, что законы выражают высшую правду и исходят от Божественного совершенства, то подчинение им есть высшая добродетель, поэтому ко всем правовым предписаниям следует предъявлять требование, соответствующее этой правде. По сути это есть не что иное, как воспроизведение концепции различения права и закона, известной юридической мысли с древних времен.

Б. П. Вышеславцев разделял аналогичную точку зрения, но только с несколько иных позиций. Отстаивая автономию личности, которая приобретает у него некоторое самодовлеющее начало, он пишет, что по идее «закон должен предстать на суд самости, ибо самость выше закона. И только если я сам признаю закон и склоняюсь перед ним, только тогда закон начинает действовать для меня и налагать обязанности».[405] Самость, говорил Б. П. Вышеславцев, всегда выступает в двух ликах, в двух аспектах, нераздельно и неслиянно существующих: «Я сам», и «Мы все». Нельзя сказать, чтобы это мнение разделялось всеми. Например, Б. Н. Чичерин, абстрагировавшись от подобных воззрений, пришел к выводу, что «если бы всякий стал исполнять только те законы, которые он считает хорошими, то было бы полное господство анархии».[406]

Право объективируется в нормативно-правовых актах, среди которых главенствующее место занимает закон. В. М. Гессен писал, что «под законом понимается норма, исходящая от верховной законодательной власти, совершенно независимо от ее содержания и характера».[407] Отличительный признак закона заключается в его характере внешней нормы, и юридическая сила, присущая этой норме, является силой закона. Стремясь отстоять прерогативы высшего законодательного органа, большинство российских правоведов (во всяком случае среди либерального крыла) отрицали господствовавшее в германской науке государственного права деление признаков закона на формальный (т. е. исходящий от органов высшей государственной власти) и материальный (его содержанием являются нормы права), так как это расширяло бы компетенцию правительства в сфере нормотворчества. Обеспокоенность тем, чтобы закон не «расходился» с жизнью, приводила юристов к своеобразным взглядам на законотворческий процесс. А. С. Алексеев полагал, что в обществе живут юридические идеи, но там нет готовых формул. Однако законодатель в своей лаборатории применяет к ним правила юридической техники и конструирует логическую систему правовых предписаний (определений). Но «эти определения становятся живыми законами лишь постольку, поскольку в них живы принципы и требования, подсказанные законодателю тем правовым сознанием, органом которого он является. И мы называем правовым государством лишь то, в котором законодатель является действительно таким органом».[408]

Правопонимание в дореволюционной юридической науке представлено наличием различных теорий и школ. Иронию Канта по поводу «долгих поисков» юристами сущности права можно было бы принять, если бы оно не представляло из себя сложную и многогранную проблему. И надо признать, что любое определение права страдает тем, что оно подчеркивает какую-то одну сторону этого предмета и не в силах обнять его подлинную сущность во всех ее многосложных проявлениях, ибо все в мире условно и относительно. «Чтобы верно судить о каком-либо праве, – писал П. И. Новгородцев, – нельзя останавливаться на отдельных его определениях, но следует восходить к принципиальному его пониманию».[409]

В России понимали право по-разному, но все-таки доминировали следующие школы права:

Государственно-организационная (государственно-повелительная) теория понимала под правом то, что государство «приказывало» считать таковым. Современная российская доктрина именует такой подход нормативным. Наиболее ярким ее представителем являлся Г. Ф. Шершеневич;

Психологическая школа права (Л. И. Петражицкий и др.) понимала право как совокупность императивно-атрибутивных душевных переживаний, которые путем психического взаимодействия членов какой-либо группы приобретают общее значение и объективируются в правовых нормах;

Социологическая теория (С. А. Муромцев, Б. А. Кистяковский) понимала право как совокупность осуществляющихся в жизни правовых предписаний, в которых вырабатываются и выкристаллизовываются правовые нормы.

Нормативная школа или нормативизм в праве был, пожалуй, наиболее широко представлен в дореволюционной юриспруденции. Н. А. Алексеев писал, что следует различать нормативизм этический (П. И. Новгородцев); логический (И. А. Ильин); юридический (Г. Кельзен). Б. А. Кистяковский полагал, что нормы: а) устанавливают или разграничивают свободу (школа естественного права, немецкий философский идеализм); б) защищают интерес (Р. Иеринг); в) создают компромисс между различными группами (А. Меркель). Для самого Б. А. Кистяковского наиболее приемлемым являлся третий вариант. Конечно, относительно различных функций юридических норм этот перечень можно было бы и продолжить. П. И. Новгородцев, выразив свою позицию по вопросу о том, что именно следует считать правом, писал, что «право должно быть понято не только как факт социальной жизни, но также как норма и принцип личности». Именно так, говорит он, изучала его «старая философия права». «Новая» же философия, прежде всего Л. И. Петражицкий, пыталась освободить себя от гипноза со стороны положительного закона и практического оборота. Пока мы находимся в пределах психологических наблюдений, мы не выходим из области существующего. А чтобы быть регулятором, право должно переходить к этике, к учению о должном, и «только здесь совершается необходимое завершение понимания права как нормативного требования».[410] Другой крупнейший представитель нормативной школы И. А. Ильин писал, что «норма есть суждение, устанавливающее известный порядок как должный… Это суть выраженное в словах правило лучшего».[411] Прав был Б. А. Кистяковский, когда писал, что нельзя создать единого научного понятия права, ибо таких понятий несколько, поэтому невозможно отказаться от стремления иметь общую теорию права.[412]

Каждая из этих школ, опровергая оппонентов, прибегала к различным аргументам доказательства своей правоты, но как бы это ни выглядело парадоксально с логической точки зрения, многие юристы признавали, что право в основе своей едино, хотя оно одновременно является и государственно-организационным, и социологическим, и психологическим, и нормативным явлением. По поводу того, что считать правом, юристы спорят много, но, как подчеркивал Б. А. Кистяковский, «ни один юрист не станет отрицать того, что право или состоит из норм или, по крайней мере, получает одно из своих выражений в нормах».[413]

По вопросу о соотношении субъективного и объективного права, так же как и по предыдущему, единодушия не было. Право, писал Б. А. Кистяковский, есть нечто, безусловно рациональное, подобно понятиям оно создается разумом, без которого нормы не могли быть ни созданы, ни сформулированы. В то же время объективное право, считал он, есть совокупность рациональных продуктов духовной деятельности человека, субъективное право есть совокупность жизненных фактов, имеющих правовое значение. Каждый такой факт в своей индивидуальности, своеобразии есть, безусловно, явление иррациональное. Первым, по мнению Б. А. Кистяковского, на это обратил внимание Гегель, условно назвав это явление «элементом случайности в праве». Социологическая школа, к которой он себя относил, пожалуй, одна разделяла наличие рационального и иррационального в праве и настаивала на индивидуализации в процессе применения права. Однако многие юристы в отличие от Б. А. Кистяковского полагали, что субъективное право лица вытекает из объективного и не имеет самостоятельного значения, хотя оно, как писал проф. Н. И. Палиенко, обладает историческим приоритетом, так как правообразование шло от конкретных отношений к их абстрактному выражению в объективных нормах, но все-таки субъективное право имеет производный характер. Б. Н. Чичерин выражал взаимоотношение субъективного и объективного права через призму общего понятия права: «Субъективное право определяется как нравственная возможность или, иначе, как законная свобода что-либо делать или требовать. Объективное право есть самый закон, определяющий эту свободу. Соединение обоих смыслов дает нам общее определение: право есть свобода, определенная законом».[414]

Правопонимание консервативных мыслителей, их аргументация, может быть, не имеет такого блеска и обаяния, которые демонстрируют либеральные юристы. Но это вовсе не от того, что у консерваторов некому было блеснуть красноречием или академичностью. Консервативная риторика подкупает простотой и убедительностью, а самое главное – их взгляды более отражали реалии российской истории, чем их коллег-либералов. Может быть, к сожалению.

Вообще либеральные юристы вызывали у консерваторов много вопросов. По их мнению, они расшатывали российское общественное мнение, сеяли в массах, прежде всего студенческих, вредные идеи и мысли. В одной из своих передовиц М. Н. Катков утверждал, что юридический и историко-филологический факультеты посредством преподавания философии права, государственного права, уголовного права, истории литературы формируют воззрения и доктрины партий, с которыми ни русский народ, ни русская государственная власть не имеют ничего общего. Неужели, задает вопрос Катков, нашему правительству нужно, чтобы все мыслили, как, например, профессор Градовский, или судили, как профессор Орест Миллер.[415]

В словах Каткова есть доля правды. Дело в том, что многие русские юристы получали образование, стажировались, готовили свои диссертации за границей, в ведущих западных университетах. Многие из них, как, например, П. Г. Виноградов, успешно там преподавали. Так или иначе, но они привозили в Россию идеи, которые были явно не по душе консерваторам. Не надо забывать, что живое слово, ценность которого сегодня тает на глазах, имело сильнейшую притягательную силу. П. А. Сорокин вспоминал, что лекции проф. Петражицкого имели громадный успех и на них приходили не только студенты. Власти Казани были вынуждены прервать гастроли Собинова, чтобы интеллектуалы города смогли послушать приехавшего из Москвы Г. Ф. Шершеневича. Так что либерализм действительно вызревал в России, прежде всего в юридических кругах.

Кто-то, возможно, назвал бы взгляды консерваторов по отношению к праву нигилистическим. Если это и случится, то только в силу неграмотности. Либерализм – явление европейской, т. е. христианской и юридической цивилизации. Право, закон очень ценили консерваторы, но относились к нему без фанатизма.

К. П. Победоносцев констатировал, что в течение многих веков человечество успело выйти из дикого состояния бесправия и владычества грубой силы над массами и последовательным развитием учреждений, утвердило господство права в отношениях между людьми, с установлением порядков, основанных на праве. Слава Богу! Но господство права не есть еще победа и господство правды, ибо право есть лишь формальное признание правды. Каждое учреждение – это люди, а человек в своей раздвоенной природе носит зачаток лжи, с которой несовместима правда. Закон, определяя права и обязанности, велит воздавать каждому должное, но каждое право есть подобие и отражение правды. Применение закона может явиться в действительности неправдою. Суд, как бы ни было совершенно его устройство, становится ареной для состязания в правах, в котором победа часто принадлежит не тому, кто перед совестью прав, а тому, кто более искусен в состязании.[416]

Демократы, отмечал Победоносцев, выставляют себя пророками всенародного блага и прогресса. Но когда в их руки попадает механизм законодательства, принимаются орудовать законами для своей цели, издавая закон за законом. При этом они не считают возможным связывать себя соображениями потребностей быта и духа народного. Таким образом, создается и держится прямолинейный деспотизм мнимого народоправления. Подводя под уровень своего идеала, демократия стремится уравнять все и всех простым способом общего правила и общей меры.[417]

Не совсем понятно, почему действительный член Французской академии наук выступает против принципа формального равенства. То, что демократия может не интересоваться нуждами простых людей, известно давно. Но вот выпад против общей меры не совсем понятен. Если апеллировать к правде, то здесь и вовсе можно столкнуться с еще большими проблемами. Одним словом, принципы римского права не были для консерваторов священными.

И. Солоневич со свойственной ему прямолинейностью писал: «Одно из общепринятых и общепризнанных отличий нашей психологии от западноевропейской заключается в нашем отношении к закону, к праву, к юриспруденции…».[418] Мы ставим и всегда ставили внутренние, нравственные принципы выше мертвой буквы формального закона. Само собой разумеется, отмечал Солоневич, что при нынешнем уровне нравственного развития человечества никакое общество не может обойтись без судьи, обвинителя, тюремщика и палача.

Не замечая некоторую оторванность от реалий, Солоневич полагает, что русский склад мышления ставит человека, человечность, душу выше закона и закону отводит только то место, которое ему и надлежит занимать: место правил уличного движения. Конечно, с соответствующими карами за езду с левой стороны. Не человек для судьбы, а судьба для человека. Не человек для выполнения закона, а закон для охраны человека. Когда закон входит в противоречие с человечностью – русское сознание отказывает ему в повиновении. Так было с законами о крепостном праве, так обстоит с законами о ликвидации кулака как класса. Совершенно бесчеловечных законов история знает вполне достаточное количество законов, изданных «победителями в жизненной борьбе» для насыщения их, победителей, воли к власти и аппетитов к жизненному пирогу.[419]

Конструктор «Народной монархии» явно идеализирует русскую историю. Создается впечатление, что консерваторы не хотели замечать очевидных вещей. Если и была, то куда же подевалась эта самая человечность в русском народе? Отношение к закону действительно было на Руси отличным от запада. В этом и проявляется ее «незападность».

Сегодня мы ставим задачу повышения правовой культуры, построения гражданского общества. С точки зрения консерваторов, это не совсем правильно. Более того, Солоневич вообще считал, что «совершенствование нашего юридического мышления в западноевропейскую сторону было бы шагом назад, а не шагом вперед».[420]

Консерваторы, как уже отмечалось, преимущественно ругали настоящее и обращали свои взоры к прошлому, видимо, спасаясь от дурной реальности. Писаному, формальному праву они противопоставляли обычаи и традиции.

Солоневич полагал, что неписаная московская конституция была безмерно выше десятков и сотен философских, схоластических, юридически сформулированных, но мертвых конституций. В России, по его мнению, содержание всегда предпочиталось форме, совесть – букве закона, мораль – силе, а сила – интриге. «Оценивая мировую историю не только сегодняшнего столетия, – писал Солоневич, – нужно сказать, что все эти «писаные конституции» жили и работали до тех пор, пока жизнь не ставила перед ними ни одной серьезной задачи. Когда жизнь эту задачу ставила, то или конституции проваливались, или конституции предавались тому, что м-р Черчилль называл сложным идиотизмом».[421]

Французский моралист Вовенар, современник Вольтера, говорил: «Тот, кто боится людей, любит законы». Русское мировоззрение, полагает Солоневич, отличается от всех прочих большим доверием к людям и меньшей любовью к законам. Писаные конституции и законы люди соблюдают до тех пор, пока у них не хватает сил, чтобы их не соблюдать.

Если брать Солоневича, то отношение к писаному праву выражается у него почти что бравадой. «Наше отношение к писаным юридическим нормам отдает, так сказать, релятивизмом, теорией относительности, постольку, поскольку возможность построения империи при пониженном уважении к закону объясняется прежде всего тем, что взамен писаных норм у нас имеются неписаные, основанные на чувстве духовного такта».[422]

Любой юрист из либерального лагеря тоже может обвинить Солоневича в желании иногда прибегать к «сложному идиотизму», используя терминологию У. Черчилля. Действительно, утопизм консерваторов иногда переходит все границы. Но, как говорится, каждый имеет право на собственное мнение.

Мы – обманутое поколение, считает Солоневич. Мы росли в том убеждении, что все на Руси плохо. Учителя в гимназиях, профессора в университетах, публицисты в газетах и всякие другие «сеятели» приводили нам в пример Англию. А ведь в «варварской» Руси «Хабеас корпус акт» был введен на сто лет раньше английского. По судебнику 1550 г. администрация не имела права арестовать человека, не предъявив его представителям местного самоуправления – старосте и целовальнику, иначе последние по требованию родственников могли освободить арестованного и взыскать с представителя администрации соответствующую пеню за «бесчестие». Судебник 1550 г. только оформил то писаное и неписаное право, которым и до него жила московская Русь. Это было право самого широкого местного самоуправления.[423]

Основная идея монархии, считает Солоневич, выражена А. С. Пушкиным «Должен быть один человек, стоящий выше всего, выше даже закона».

Александр Сергеевич был, конечно, монархист и консерватор, но у него есть и другие строки:

Владыки! Вам венец и трон

Дает закон, а не природа.

Стоите выше Вы закона,

Но вечный выше Вас закон.

Либеральные юристы искали природу права повсюду – в свободе, разуме, природе человека, наконец, воле государства, никак ее не персонифицируя. Консерваторы были на этот счет более конкретны.

М. Н. Катков писал: «В России есть только одна воля, которая имеет право сказать: «Я – Закон». Перед нею семьдесят миллионов преклоняются как один человек. Она есть источник всякого права, всякой власти и всякого «движения государственной жизни».[424] После убийства Александра II вне всякой связи с этим трагическим для России событием в своей передовице он заметит: «В нем одном искала и могла найти себе обеспечение всякая частная свобода и всякое право».[425]

Либералы и консерваторы были единодушны в отдельных вопросах юридического и политического характера. Например, Солоневич считает, что русская история последних двухсот лет была искалечена крепостным правом. Крепостное право, по его мнению, есть основной факт русской истории и основная причина революции. Такие оценки давали и либеральные юристы.

Несмотря на разные позиции по отношению к праву и закону, и либералы, и консерваторы очень высоко оценивали роль позитивного права и законность как необходимый фактор общественной и государственной жизни.

В период проведения Великих реформ М. Катков писал: «…только твердой законностью обеспечивается существование и общества, и самого правительства».[426] Истинный либерализм, полагал Катков, должен состоять в умении подчинить свою волю закону и этим уважить свободу других. Мы можем уважить чужую свободу тем, поставим закон выше произвола. Строгая, нелицеприятная законность, не подчиняющаяся ничьему произволу, ничьим притязаниям, – вот первое условие либерализма.[427]

С этими аргументами солидарен и И. Л. Солоневич. Он считал, что никакой талант, никакая созидательная работа технически невозможна без какой-то гарантии устойчивости власти, закона, традиции и социально-хозяйственного строя страны.[428]

Таким образом, что-то общее у консерваторов и либералов было. И те и другие отмечали совершенно ненормальную власть бюрократии в России и стремились чиновников поставить под контроль закона. Отсюда и проистекает положительная оценка позитивного права. На этом, пожалуй, сходство заканчивается.

Консерваторы были монархистами, поэтому источником права для них выступала воля монарха, и только. Были, конечно, и другие мнения, но они находились в русле этого общего контекста. Вопрос о различении права и закона консерваторы интерпретировали совершенно в другом русле, опять же связывая закон с волей монарха. Консерваторы никогда не демонстрировали столь блестящую эрудицию в юридической сфере и в какой-то степени даже стеснялись заниматься обильным цитированием, тем более зарубежных авторов. В этом смысле никакой равноценной полемики между консерваторами и либералами не получилось бы, поэтому правопонимание либеральных юристов было рассмотрено раньше.

§ 2. Идеи естественного права и социологическая школа

Идеи естественного права получали свое распространение в России из книг зарубежных авторов, которые становились предметом тщательного научного анализа. Глубокой проработке подвергались вопросы истории естественного права, его сущности, взаимоотношений с позитивным правом. Кажущаяся простота естественно-правовой концепции в действительности очень обманчива. Казалось бы, легче простого назвать то или иное право «естественным», но объяснить, почему оно таковым считается, значительно сложней. История естественно-правовой доктрины уходит в глубь веков, к тому времени, когда люди воспринимали окружающую их действительность еще на уровне мифов. Государство, право находились в младенческом возрасте, но люди с самого начала их появления пытались понять сущность этих категорий.

Древние египтяне полагали, что правду, справедливость олицетворяет богиня Маат (Ма-ат). Правила поведения, судебные решения, божественный характер земной власти по своему смыслу должны были соответствовать Маат, т. е. естественно-божественному порядку справедливости. Практически у всех древних народов: Рта (Рита) у индоариев; Дао у китайцев; Дике у греков – обозначали правду-справедливость, от которой берет свое начало естественное (естественно-божественное) право. Попытки рационализировать естественное право предпринимали древние греки, а затем и римляне, тем более что их культура с самого начала была политической. Пожалуй, впервые термин «естественное право» ввел в оборот древнегреческий поэт Гесиод (VII в. до н. э.), который наряду с человеческим правом признавал право по природе – фесеи (от греч. фюсис – природа). Школа софистов, платных учителей мудрости, внесла значительный вклад в развитие теории естественного права. До софистов «неписаный», «естественный закон» отождествлялся с законами, установленными волей богов, с «божественным правом». Софисты секуляризовали это понятие, лишили его религиозного смысла и в новом светском истолковании запустили в широкий оборот. Первоначально оно утвердилось в греческой юриспруденции, а затем в римской. Софистическое понятие естественного права было революционным, светским. В истории политической и правовой мысли это случилось еще раз в XVII–XVIII вв., когда в Европе началась эпоха буржуазных революций. Естественное право у софистов выполняло роль тарана, с помощью которого они разбивали авторитет действующего права, в какой бы форме оно ни существовало – «воля богов», «заветы отцов», положительные законы государства. Естественно то, утверждали софисты, что установлено самой природой, что свойственно человеку. Так появилась идея прирожденных прав личности.

Софист Гиппий утверждал, что закон – тиран людей, а по «своей природе они равны». Ученик Горгия Алкидам говорил: «Бог сотворил всех людей свободными, и природа никого не сделала рабом». Однако наиболее резкая критика положительного права, т. е. установленного или санкционированного государством, содержится у софиста Антифона, который вывел целую теорию, противопоставляющую положительное право естественному. «Мы, – говорил Антифон, – уважаем тех, кто происходит от знатных предков, но мы не уважаем и не почитаем людей низкого происхождения. Таким образом, мы относимся друг к другу как варвары. Почему считается справедливым, если люди соблюдают государственные законы, но ведь государственные законы произвольны, даже тогда, когда они основаны на соглашении. Но существуют и другие, непризнанные законы – законы природы, которые необходимы и всеобщи. Тот, кто преступает государственные законы, не несет никакого наказания, если это нарушение не стало известным. Другое дело, когда нарушаются естественные законы. Голос совести, не зависящий от реакции на совершение правонарушения, является более серьезной санкцией, поскольку она основывается на присущей самому естественному закону истинности».[429] Большинство установленных законов он считал враждебными человеческой природе, ибо они нарушают естественную свободу людей, препятствуют свободному осуществлению их деятельности.

Естественно-правовая доктрина начинает приобретать популярность параллельно с идеей равенства, которая стала распространяться в греческом рабовладельческом мире. Из произведений Эврипида она попадает на театральную арену, но далее этого не идет. Никаких изменений в хозяйственной жизни и законодательстве греческих государств не происходит. Не меняет положения и учение самого известного и авторитетного из софистов Протагора (485–411 гг. до н. э.), автора знаменитой формулы «Человек есть мера всех вещей, существующих, поскольку они существуют, и не существующих, поскольку они не существуют». И тем не менее заслуга софистов состоит в том, что они пытались «очеловечить» государственно-правовую действительность в том числе. Иными словами, была предпринята попытка поставить человека в центр всех проблем. Установление человеческого начала мерилом всего и вся было подлинной революцией. Во всяком случае так принято считать.

Существенный вклад в развитие естественно-правовых взглядов внесли древнегреческие стоики. Философию стоиков можно в полном смысле слова назвать эллинистической, поскольку она преодолела узкогреческие рамки и оказала существенное влияние на жизнь других народов.

Стоики уже не испытывали священного трепета перед государством, не поклонялись ему, как это было принято в античном мире. Однако они не были и анархистами. Когда Антисфена спросили, как нужно относиться к государству, он ответил: «Как к огню. Не следует подходить к нему близко, чтобы не обжечься, и не следует слишком удаляться от него, чтобы не замерзнуть». С самого начала естественно-правовая доктрина критически относилась к государству или уж во всяком случае не делала из него культа. Оно было орудием борьбы с властью.

Основатель стоицизма Зенон исходил из понятия «естественного закона», который он не отличал от божественного. Этот закон предписывал то, что справедливо, и запрещал противное. С течением времени стоики несколько поменяли свою позицию. Они «перенесли» божественный закон с небес и вложили его в природу человека, сделав его элементом внутреннего человеческого сознания. Таким образом, человек получил возможность самостоятельно определять то, что ему позволено делать и что запрещено. Нравственность становится делом внутреннего самосознания. Божественный закон оказался растворенным в мире, и каждое существо получило возможность решать вопрос, что соответствует его природе, а что противоречит. Жить «по природе» означало следовать не только неким общим принципам «закона», но и тому, как этот закон отражен в индивидуальной воле человека. Объективно стоики пришли к понятию «нравственно должного». Эти идеи получили свое отражение в трактате Зенона «О человеческой природе».

Идеи стоицизма получили распространение в Риме. Римляне – отважные воины, государственники, завоеватели были прирожденными стоиками. В силу этого стоицизм органично вписался в духовную традицию Рима. Римский стоицизм представлен именами Сенеки, Марка Аврелия Антонина и Эпиктета.

Сенека – «миллионер с больной совестью», полагал, что вселенная – это естественное государство со своим естественным правом. Как и греческие стоики, Сенека считал естественное право одновременно и законом мироздания, и императивом равенства. Стоики мечтали о справедливом государстве, в котором будут жить равные друг другу люди, руководствуясь законом, отвечающим их природе. Творчество Сенеки очень сильно повлияло на формирование христианства с его апелляцией к естественному праву. Отдельные цитаты Нового Завета почти дословно совпадают с цитатами некоторых работ Сенеки. Существует легенда, согласно которой Сенеку обратил в христианство апостол Павел.

Духовный гений римского народа наиболее сильно проявился в творчестве правовых форм и выработке юридических понятий. Римские юристы естественное право – jus naturale – включали в общее понятие права и считали его действующим регулятором общественных отношений. Марк Туллий Цицерон, хотя и не разделявший идеи равенства людей, считал, что право устанавливается природой, и естественное право – высший истинный закон, возникло гораздо раньше, чем возникло какое-либо писаное право и государство.

Период Средних веков – не самая лучшая пора естественно-правовой доктрины. Античная литература, греческие и римские авторы фактически были под запретом. Право превратилось в отрасль богословия. И тем не менее идеи естественного права не исчезли, они стали приобретать несколько другую форму выражения.

Аврелий Августин (354–430), по ироничному замечанию видного дореволюционного русского ученого князя Е. Трубецкого, мог бы назвать себя «юрисконсультом царства Божия». Он считал, что существует некий нерушимый вечный закон, восходящий к Богу, который действует и в области человеческих отношений. Этот вечный закон определяет естественный порядок, поэтому и является естественным правом. «Кто иной, как не Бог, вписал в сердца людей естественное право».

Фома Аквинский (1225/1226–1274 гг.) естественно-правовой доктрине также придавал теологический оттенок. Государство представляет собой часть универсального порядка, создателем которого является Бог. Вечный закон мироздания, выражающий божественный разум в качестве верховного направляющего начала, является основой всех других законов, в том числе и естественного. Его смысл состоит в том, что человек, наделенный Творцом сознанием, способен различать добро и зло, поэтому в жизни он должен определять свое поведение и не делать зла. Это вытекает из разумной природы человека, опосредованной естеством.

Подлинный триумф естественного права начинается с эпохи Реформации и Возрождения. Антропоцентризм, т. е. центральное место человека в системе общественных отношений, становится доминирующим в рамках буржуазно-правовых теорий. Идеи естественного права как нельзя лучше гармонировали с индивидуалистической психологией. Человек становится творцом собственной судьбы. Он получает право самому определять образ жизни и мысли, на свой страх и ответственность предпринимать шаги по реализации планов. Локк, Спиноза, Гроций, Гоббс являлись наиболее последовательными адвокатами естественного права. Причем здесь явно прослеживается тенденция секуляризации естественно-правовой концепции, придания ей чисто мирского, светского характера. Голландский мыслитель Гуго Гроций подчинил Бога законам естественного права. Уже не Бог является его Творцом, а наоборот, он сам должен следовать его законам. Естественное право отвечает природе человека, и его правила довольно просты – не покушайся на чужую собственность, соблюдай договоры, не ограничивай разумную природу человека.

Европейское Просвещение способствовало дальнейшему росту естественного права. Разум был объявлен единственным критерием всего существующего. Все, что не соответствовало разумной природе человека, было противоестественным, а значит, не имеющим права на существование. Так постепенно естественно-правовая теория становилась частью «светской религии» западного общества.

В литературе иногда имеют место попытки показать соотношение «права по природе» с позитивным, писаным правом как «естественное – искусственное». Представляется, что это большое упрощение. Нельзя же, в самом деле, признать Habeas corpus act, французскую Декларацию прав человека и гражданина, Декларацию независимости США искусственными образованиями. Применительно к теории естественного права всегда стояла проблема его объективации, форм выражения. С утверждением доктрины правового государства – политическим идеалом Нового времени происходит сближение естественного и позитивного права. Этот синтез нашел воплощение в категории «правовой закон», со всей ее абстрактностью и неконкретностью. Правовой закон выступает в данном случае неким правовым абсолютом. Но опять-таки возникает банальный и неудобный вопрос: «А кто, собственно, будет определять – правовой он или нет?» Ответы могут быть самыми различными, но всем им не хватает убедительности, а значит, это обстоятельство чрезвычайно размывает саму идею «естественности», тем более что представление людей о совершенном, справедливом, нравственном и безнравственном менялись с того самого момента, как естественно-правовая теория стала заявлять о себе. Несколько спасает положение теория естественного права с «изменяющимся содержанием», которую предложил немецкий юрист Р. Штамлер. Аристотель также ведь был сторонником естественного права, но при этом выступал апологетом рабовладения, считавшим, что некоторым людям естественно быть рабом по их «естественной природе».

Идея естественного права использовалась и используется социологической теорией права и школой свободного права. Они защищают свободу судебного, а иногда и административного усмотрения при применении законов под предлогом их несовершенства. Естественно-правовая доктрина в любом случае приводит к признанию дуализма государства и права.

Дореволюционные российские авторы также делили право на естественное и положительное (позитивное). Но своеобразие их позиции заключается в том, что они не возводили «китайской стены» между ними в отличие от некоторых современных авторов, которые называют позитивное правопонимание не иначе, как тоталитарным.[430] Н. И. Палиенко, Б. Н. Чичерин и некоторые другие видные юристы признавали только положительное право, а естественному отводили роль идейной оценки существующего законодательства. Но вместе с тем необходимо понять следующее. Например, А. С. Ященко соглашался с В. С. Соловьевым, который считал естественным или рациональным правом общий разум и в этом видел смысл всякого права как такового. Однако, по его мнению, теория естественного права есть философия действительного права, излагающего его принципы, постигаемые разумом. Таким образом, критика естественно-правовой теории в смысле философского рассмотрения положительного права остается в его пределах и не покидает его почвы. А если есть конфликт существующего права с тем, что написан в умах и сердцах людей, с их понятием справедливости, то это есть не что иное, как «указание на то, что данная норма права не осуществляет общей идеи положительного права».[431]

Право естественное и право положительное суть лишь две различные точки зрения на один и тот же объект – на действительное право. Нет двух прав, утверждал проф. Ященко, а есть одно единое право. Можно различать лишь положительное право в узком смысле слова, как совокупность исторически действующих юридических норм, и естественное право как общую идею, как основной смысл всех действующих правовых предписаний. Но и эта основная идея принадлежит также к сфере положительного права, а не права вымышленного, «она, так сказать, естественно положительна».[432] При этом, правда, он предостерегает, во-первых, от смешения положительного права с позитивной философией, отрицающей метафизику, и во-вторых, не следует ставить знака равенства между положительным правом в узком смысле слова с правом, исходящим от государственной власти.

В развитие этой темы проф. И. А. Покровский писал, что если всякое позитивное право есть некоторая социальная воля, то оно есть не просто воля, а воля к разумному и справедливому. По его мнению, не нужно отделять право позитивное от естественного: «напротив, одно дано вместе с другим, дано со всей психологической неизбежностью: право положительное непременно хочет быть разумным правом, а «право разума» стремится стать положительным».[433] А с точки зрения проф. П. Г. Виноградова, «существенно важные нормы имеют за собой двойное оправдание: они одновременно являются и приказаниями закона и положениями разума».[434] Даже П. И. Новгородцев признавал, что нормативное рассмотрение всегда было скрытым предположением естественно-правовой школы. Когда последняя говорила о первобытном договоре и естественных правах человека, она скорее понимала под ними нормы долженствующего, чем законы существующего.[435] Несомненно, соглашался проф. Н. Н. Алексеев, теория естественного права уязвима с научной точки зрения, но все-таки можно без преувеличения сказать, что жизнь современного демократического государства есть реализованная теория естественного права.[436]

Значение права в жизни государственно-организованного общества трудно переоценить. Право, писал Б. А. Кистяковский, по преимуществу социальная система и притом – единственно дисциплинирующая система. Социальная дисциплина создается только правом. Дисциплинированное общество и общество с развитым правовым порядком, заключает он, тождественные понятия. «Право потому и имеет такое огромное значение в человеческом общении, – дополнял Н. Бердяев, – что оно является охраной и гарантией минимума человеческой свободы… Свобода и независимость человека требуют того, чтобы в основу государства была положена не только любовь, но также принуждение и право. В этом и есть высшая правда».[437]

Положительно относится к естественно-правовой теории как к эталону и Г. Ф. Шершеневич. Казалось бы, трудно ожидать от столь последовательного сторонника юридического позитивизма уважительного отношения к идеям естественного права, но тем не менее это действительно так.

Совсем неожиданными выглядят мысли Л. А. Тихомирова о соотношении позитивного («юридического права») и естественного права. Юридическое право создается самим государством. Однако в природе вещей есть нечто более высшее, чем юридическое право, – это право естественное, прирожденное, самородное, которое порождает верховную власть, эту властительницу государства и творца юридического права. Право в юридическом смысле есть то дозволение, та возможность действия, которая вытекает из свода законов. Право же естественное есть та возможность, которая вытекает из природной необходимости, по законам психологии и социологии. Естественное право существовало задолго до государства, но оно не исчезает и с его появлением, поскольку есть некоторые как бы неизменные права, но появляются и другие. Например, право на образование долгое время считалось абсурдным, однако со временем полноценное участие в политической и общественной жизни, а в современных условиях образовательный ценз становится необходимым. Иными словами, то, что вытекает из необходимости, становится естественным. Естественное право есть то, что определяется разумом, разлитым по всему обществу. Естественное право можно рассматривать как совокупный результат внутреннего самоопределения личности применительно к внешним условиям. Саморождение естественного права в обществе делает необходимой связь государства с обществом через посредство верховной власти. Оно определяется нравственным сознанием, и в христианской монархии чуткое отношение к естественному праву еще более необходимо, поскольку в аристократиях и демократиях господствует юридическое понятие права в отличие от справедливости, свойственной монархическому началу. Так, через призму естественного права Тихомиров рассуждал о правах человека и его взаимоотношениях с государством.

Сергей Андреевич Муромцев – известный политический и общественный деятель. В дореволюционной юридической науке более всего известен как один из сторонников так называемого социологического подхода к праву, на основе которого в России сформировалась и получила некоторое распространение «идея свободного права». Ученик и последователь Иеринга, Муромцев, создавая социологическую теорию, вышел на проблему взаимоотношений суда и закона и при этом не придерживался господствующих тогда воззрений.[438]

По вполне понятным причинам социологическая школа права не смогла совершить переворот в правопонимании дореволюционной России, но вместе с тем многие ученые не избежали искушения освободить «жизнь от гипноза положительного права». В своей основной работе «Определение и основное разделение права» С. А. Муромцев писал, что юридические нормы подкрепляются авторитетом власти, ее силой. Но сила эта, будучи всегда более или менее значительна, никогда не бывает абсолютна. Она действует рядом и совместно с другими силами, которые также оказывают влияние на образование правового порядка и могут расходиться с нею в своем направлении. В данном случае Муромцев констатирует связанность права с другими социальными явлениями, которые не только преобразуются правом, но и оказывают на него заметное влияние. Однако вся общетеоретическая система известного дореволюционного ученого сводится к тому, что «жизнь права» несравненно шире юридических норм, и правоприменитель, прежде всего суд, не должен быть слепым орудием законов, часто очень несовершенных и противоречивых, а иногда и вовсе отрицающих право, понимаемое как высшую справедливость. Надо сказать, что эта точка зрения правдивая и опасная одновременно.

Подобный подход к пониманию природы применения закона, очевидно, можно объяснить правопониманием С. А. Муромцева. С его точки зрения, в основу понятия права должна быть положена не норма, исходящая от государства, а правоотношение. Из того факта, что население Российской империи не руководствовалось в своих гражданских правоотношениях единым гражданским законом, он определял предмет гражданского права как то, что выражалось в гражданских законах в связи с примыкающей к ним судебной практикой[439]. Ученый полагал, что во все времена, кроме всего прочего, право ограничивается, дополняется и изменяется под влиянием нравственных воззрений и чувства справедливости тех лиц, которые применяют право. Таким образом, право Муромцев понимал довольно широко. Он включал в него не только нормы положительного закона, но и, как мы видим, судебную практику. Но и они никогда не пребывают неподвижно подобно египетскому сфинксу.

С именем С. А. Муромцева связана заметная попытка внести в теорию правоприменения так называемые внезаконные критерии – судебную практику, мнение судьи, общественное правосознание, справедливость и т. д. Ведь в России, как и во многих других странах континентальной Европы, правоприменительный процесс сводится к тому, что под общую норму закона подводят какой-либо частный случай и на основе этого делают вывод о правомерности или неправомерности, или более шире, разрешают правовую ситуацию. Но ведь ясно, что единичный случай никогда во всех деталях не будет совпадать с нормой закона. Ученый полагал, что юристы не могут ограничиваться формальной стороной применения права, якобы обнимающие все средства, требуемые для законного, и значит, правильного применения нормы. Наблюдение за жизнью, исторические экскурсы доказывают, что толкование закона явно или скрыто всегда предполагает его преобразование. Догма не вырабатывает критерия, необходимого на случай столкновения его с жизнью или несостоятельности. И указание на «дух» закона само по себе не более как пустой звук.[440]

Развернутую критику устоявшегося мнения на природу толкования нормы закона С. А. Муромцев дал в статье «Суд и закон в гражданском праве». Суть этого мнения по существу сводится к пассивному отношению судьи к закону. В этом явлении он видел одно из проявлений рецепции римского права и его поистине фантастическом влиянии. Долгое время подчинение чужому отучило юристов от творчества. Отчасти здесь сыграла роль и теория разделения властей, которая, с одной стороны, страхует от произвола, а с другой – ставит суд в рамки строгого подчинения закону. Судья не открывает мысли законодателя. Он додумывает за него то, что законодатель не додумал. В основе деятельности судьи, как и деятельности законодателя и ученого, лежит творчество. Отбросив всякие сомнения, С. А. Муромцев заявлял: «Судья – законодатель, тем более деятельный, чем менее деятельным оказывается сам законодатель, он сам проводник в жизнь тех начал, которые сознание общества в противоположность действующему закону объявляет справедливым и естественным».[441]

Судья кроме толкования, критики и развития положительного права, считал С. А. Муромцев, уполномочен и к творческому преобразованию права на самостоятельной почве. «Только историко-философский анализ закона, – писал он, – способен вложить в него содержание. Дух закона есть его историческое отношение к интересам прошедшего, настоящего и будущего; понимать закон – значит, понимать его как момент исторического развития; применять его – значит, знать историческое соотношение принципов, преобразующих его содержание, и содействовать реализации прогрессивных начал, удерживая излишнее проявление начал отживающих. Так, вопреки всем догматическим теориям понимают и применяют закон на самом деле. Но в интересах дела необходимо, чтобы происходящее скрыто и бессознательно делалось открыто и сознательно, чтобы наука и школа не оставляли практику в этом важном деле без помощи в руководстве».[442]

С. А. Муромцев твердо стоял на своих позициях. В другой своей работе он пишет, что судья, сталкиваясь с несовершенством закона или с его отсутствием, должен положиться на свои собственные силы и приступить к регламентации гражданско-правового порядка, не дожидаясь, пока выступит законодатель. Нечего опасаться произвола со стороны судей. Наоборот, учитывая это обстоятельство, следует особое внимание уделить гарантиям высокого качества судебной деятельности: надлежащему образованию судей, правильному движению их по службе, развитию демократических начал в судопроизводстве.[443] «Закон, обычай, наука, общественные воззрения на справедливость и нравственность – все это авторитеты, которые неминуемо руководят судьей, но которым он не подчиняется пассивно. Их указания постоянно расходятся между собой, и судье приходится делать выбор. Господствующая догма предлагает ряд правил на этот счет, но они не предполагают в суде живой самобытной силы и поэтому не годятся… Из источников поборет в суде наиболее живучий… И закон, и обычай, и наука регулируют гражданскую жизнь, но регулируют через судью, который один есть непосредственный творец гражданско-правового порядка».[444]

В противоположность господствующим правовым реальностям России С. А. Муромцев призывал при разрешении юридических дел опираться не только на закон, обычай, правовую доктрину, но и вообще выходить за пределы юридической сферы. В этой связи он писал: «Целесообразность решения, подсказываемого творчеством, определяется критерием, который опирается не только на факты права, но в равной степени на факты экономики, нравственности, религии и так далее, чтобы оценить эту целесообразность, судья призывает на помощь всю совокупность своих познаний о человеке и обществе, руководствуясь всей житейской практикой. Чем менее юрист приурочивает свое творчество к специально-юридической сфере, тем более оно оригинально и плодотворно».[445]

При всем своем вкладе в отечественную юридическую науку он не столько разрешил, сколь поставил проблему переориентации правоприменительного процесса. Его желание в части того, чтобы судьи выходили за рамки правовых норм, кодексов, если они отстали от жизни или противоречат справедливости, целесообразности, может быть оправдано в условиях не нашей, не российской правовой действительности. Следует согласиться, что профессиональный судья лучше чувствует право, чем «коллективный законодатель», который часто состоит из статистов, не понимающих нормы, за которую он голосует, но это все-таки коллективный разум, на который гораздо труднее влиять, чем на суд, который никогда в нашей истории не был вне административной опеки, в том числе и в настоящее время.

Очевидно, что Сергей Андреевич Муромцев существенно обогатил теорию правоприменительного процесса, но придавать ей статус рабочей гипотезы в наших условиях – затея довольно опасная. Во всяком деле изрядная доля консерватизма никогда не будет помехой, а скорее наоборот, застрахует от возможных ошибок и заблуждений, а может быть, и сознательного злоупотребления правом. Такие теории хороши там, где влиять на суд практически нет никакой возможности. У суда кроме мудрости, по образному выражению А. Гамильтона, должно быть и достаточно власти, чтобы отстоять свою независимость в случае необходимости.

Председатель I Государственной думы – либерал С. А. Муромцев – детище судебной реформы Александра II. Многие консерваторы полагали, что новеллы, которые стали возможны в результате судебных преобразований, выходят за рамки чисто юридической сферы и касаются стабильности основ государства, поэтому естественное право в некоторой степени, социологическая концепция в большей степени, по мнению консерваторов, могли нанести существенный вред самому институту монархии и превратить Россию в разряд европейских парламентарных стран. При таком исходе событий Россию ожидает катастрофа, поэтому консерваторы дружно выступали против свободы судебного усмотрения, и более широко – против той роли суда, которую он стал играть начиная с 60-х годов XIX столетия.

Постоянным критиком судебной реформы был М. Н. Катков. Судебную доктрину он признавал ни больше ни меньше как чудовищной. Новосозданные суды, по его мнению, стали представлять как бы некую самодержавную республику в масштабах Русского царства, обязанного содержать и чествовать ее, предоставляя ей полную власть над своим народом. Законами Русского царства они могут не стесняться. Не поддается закон – они могут расширить или сузить его, перешагнуть через него и распорядиться по усмотрению или, как говорят, по убеждению. Почему судебная власть выдает себя за либеральное учреждение? Почему суды возросли у нас в духе оппозиции? Вот почему все оппозиционное у нас примкнуло к судебному учреждению и в нем нашло себе опору, с ним вместе крепло, входило в силу и распространялось.

В советское время буржуазные царские судебные деятели, правда, не все, имели репутацию бескомпромиссных борцов с тиранией. Представляется, что настало время назвать вещи своими именами. Отдельные судебные процессы, имеющие повышенную общественную значимость, были просто глумлением над правосудием. Либеральная печать захлебывалась от восторга по поводу оправдательных приговоров различным террористам и убийцам. Их оправдывали за то, что они убивали не простых мужиков или купцов, а полицейских чинов, губернаторов, одним словом, представителей власти. Известный либерал Милюков полагал, что «достаточно в России убить нескольких министров и губернаторов, и будет у нас Конституция».

В адрес либералов были направлены гневные филиппики Каткова: «По-вашему, суды должны не судить, а миловать, не карать преступление, а укрывать их, лгать перед Богом и людьми, объявляя бывшее небывшим, оправдывать преступление или всячески притуплять и лишать силы заслуженную ими кару; и это вы называете цивилизацией. О смертной казни Вы не хотите и слышать и все во имя цивилизации… Суды находятся под законом и законом определяется правовое и неправовое. Закон только воздает справедливость, а не милует. Суды должны быть верными органами закона. Они не имеют право ни отступать от него, ни превышать его.[446]

Консерваторов раздражала даже некоторая театрализация правосудия, которая принимала нередко гротесковый характер, о чем не преминул заметить неутомимый борец с либерализмом Катков: «У нас подсудимых, уличенных и сознавшихся в убийстве, не просто вводят, но приглашают в судебную залу. Английский или французский судья просто скажет: «Подсудимый, отвечайте». У нас скажут: «Господин подсудимый! Член суда такой-то (следует звание, титул и фамилия), желает спросить Вас». Председатель суда в других странах не скажет ничего подобного; таких утонченных оборотов речи, таких взаимных представлений, напоминающих салон, где собрались люди для приятной беседы, не допускается в судебной зале других стран…»[447]

Консерваторов страшила возможность суда, возможность, которая, кстати, широко использовалась, выйти за рамки закона, если этот закон по каким-то причинам покажется ему не соответствующим праву. У консерваторов просто не было достаточных сил, чтобы воспрепятствовать тому варианту реформы, который и утвердился в России, правда, ненадолго.

Оглядываясь назад, К. П. Победоносцев дал такую оценку творцам судебной реформы: «Люди, создавшие у нас новые судебные учреждения, сами не знали, что делали, но они успели раздуть и прославить свое создание и в мнении нашего невежественного общества, и в мнении ближайших советников покойного государя».[448]

По мнению Победоносцева, самая жестокая пытка – это пытка над законом. Во всяком случае, свобода суда, возможность выйти за рамки официального права расценивалась консерваторами именно так. В одном из своих писем Александру III он писал: «Со всех сторон слышно, что на днях последует назначение нынешнего председателя гражданского отделения судебной палаты, Анатолия Кони, в Сенат, обер-прокурором уголовного департамента. Назначение это произвело бы неприятное впечатление, ибо Вам памятно дело Веры Засулич, а в этом деле Кони был председателем и выказал крайнее бессилие. А на должности обер-прокурора кассационного департамента у него в руках будут главные пружины уголовного суда в России».[449]

В письме к А. Н. Шахову Победоносцев пророчески писал: «Скоро правосудие станет достоянием лишь одних богатых людей благодаря великому множеству адвокатов всякого рода и исполнительных чинов, стригущих всякого без милосердия…»[450]

Что ж, с развитием буржуазных отношений правосудие действительно становится очень дорогостоящим мероприятием. «Демократия вообще – вещь дорогая», – любят повторять либералы, в том числе и современные. Позволить себе роскошь судебного разбирательства действительно не всякому по карману. В этом Победоносцев, к сожалению, оказался прав. Современный российский писатель Ю. Поляков выразился по этому поводу весьма своеобразно: «Какую же судебную систему мы с вами создали? Надо заплатить пятьдесят тысяч долларов, чтобы доказать, что у тебя украли пять».

Правосудие в России, считал Победоносцев, нуждается в серьезных реформах. Судьи должны помнить, что их должность «право судить» jus dicere, а не суд создавать jus dare, истолковывать закон, а не творить закон или давать закон. Судьи должны быть богаты знанием, а не только остроумием, должны быть строги в своем сознании, а не только приятны и любезны. Обманчиво думать, что закон – одно, а политика – совсем другое. И то и другое что дыхание и мышцы, совокупно движущие жизнь. Судья должен твердо знать и помнить, в чем состоят его право и главная часть его звания – в мудром употреблении и применении закона. Закон добр, кто законно употребляет его. Судьи должны превыше всего помнить заключительное правило римских двенадцати таблиц «Salus populi suprema lex» (верховный закон – благо народное). Они должны знать, что все законы, если они не согласуются с этим верховным законом, есть не что иное, как вещание неправового духа.[451]

Не только дело Веры Засулич выводило из терпения консерваторов. Им не нравилась сама идеология независимости суда и возможность решать дела не только в соответствии с законом, но и отступая от него. Судейский корпус в России, не говоря об адвокатах, «нахальство» которых бесило консерваторов, претендовал на то, чтобы в отдельных случаях «творить право» так, как и отстаивает социологическая концепция. Итогом этого недовольства стала записка К. П. Победоносцева «О реформе судебных учреждений» от 4 ноября 1885 г. Нет необходимости приводить ее полностью, но отдельные предложения заслуживают того. Итак, что же предлагал Константин Петрович:

– необходимо ввести судебные установления в общий строй государственных учреждений, от которого ныне они как бы отрезаны и существуют в виде независимой и самостоятельной власти. В Российском государстве не может быть отдельных властей, независимых от центральной власти. Возведенная в принцип абсолютная несменяемость судебных чинов в России представляется странной аномалией, ничем не оправданной;

– необходимо, и как можно скорей, пресечь деморализацию, которую распространяет в обществе публичность всех судебных заседаний;

– необходимо принять решительную меру к обузданию и ограничению адвокатского произвола, поставив поверенных в строгую дисциплину перед судом;

– учреждение присяжных в уголовном суде оказалось для России совершенно ложным, совсем несообразным с условиями нашего быта и с устройством наших судов;

– при издании судебных уставов наше законодательство задалось мыслью поставить суд на страже гражданских прав и свобод. Мысль эта правильная, но первейшая задача суда – обеспечение порядка и безопасности. Судебные учреждения не уделяют этому должного внимания.[452]

Социологическая теория права имеет как свои достоинства, так и недостатки. Не хотелось бы раскрывать, тем более подробно, ее слабые и сильные стороны. Классическое выражение социологической школы выражается в формуле «Право – это решение, к которому придет суд». В данном случае исчезает какой-то элемент предсказуемости как для власти, так и для граждан.

И. Л. Солоневич не без оснований был вынужден констатировать: «Сегодняшние законники прячут свою юриспруденцию в такие дебри многотомности, казуистики, разъяснений, прецедентов и прочего, что средний человек сегодняшнего дня, как и средний человек первых веков Рима, стоит одинаково беспомощным перед монопольными владетелями, хранителями и толкователями законов».[453]

В целом же можно сказать, что естественные права, как и естественное право, признавали как консерваторы, так и либералы. Все дело в том, что считать естественным правом и соответственно естественными правами. То, что необходимо для человека, общества и государства, то и естественно. Другое дело, что в силу своего мировоззрения консерваторы рассматривали мир как некую систему ограничений, поэтому естественными в первую очередь были обязанности, а не права.

История возникновения естественного права, его эволюция, которая излагается в начале параграфа, позволяет судить о том, что идеи естественного права очень часто играли в истории человечества роль орудия для разрушения того или иного типа государственности, плохой или хорошей, в данном случае не имеет никакого значения. Да и кто может объективно ответить на этот вопрос? Консерваторы не могли об этом не знать. Естественное право и революция для консерваторов были синонимами. Либералы придерживались другого мнения.

Что касается социологической теории, то позиции либералов и консерваторов настолько далеки друг от друга, что это обстоятеьство не нуждается в особых доказательствах. Процесс правообразования, влияние материальных факторов на формирование закона, освещаемый социологической теорией, представлялся консерваторам убедительным. Но применения закона, место и роль суда в социологических теориях абсолютно не устраивали консерваторов. Они могли смириться с тем, что закон должен строиться на отношениях, но возможность выхода за его рамки считали недопустимым.

§ 3. Юридический позитивизм и нормативная теория

Эмпиризм, основанный на наблюдении как средстве познания законов науки, был тесно связан с выдающимися достижениями и оказывал сильное влияние на все сферы человеческой деятельности. В Англии возникло мощное движение, не потерявшее своего значения и в наши дни, сторонники которого стремились обосновывать философские умозаключения солидными опытными данными. При этом они руководствовались тем же методом, который столь успешно применялся в области чистой науки. Вдохновленное скептицизмом Рене Декарта, используемым французским философом в качестве приема для нахождения достоверного начала знания, это движение получило мощную поддержку в лице Джона Локка и его последователей, самым знаменитым среди которых был Дэвид Юм, подчеркивавший, что существуют две области человеческого познания. Одна – в сфере фактов. Она связана с установлением реального положения вещей. И любые предположения в этой области могут приниматься как истинные или отвергаться как ложные. Другая – в сфере «должного», где устанавливается, каковым надлежит быть порядку вещей.

Эволюция позитивизма от Юма перешла к утилитаристам (И. Бентам), учение которых обеспечивало не столько необходимые логические обоснования, сколько создало благоприятные условия для перехода к юридическому позитивизму.

Стремление позитивистов провозгласить автономию права и рассматривать его в качестве науки имело важные последствия для будущего теории права, которая, в свою очередь, как это часто бывает в подобных случаях, сама стала катализатором собственного развития. В XIX в. наука обрела весьма престижный статус, который она заслужила благодаря своим замечательным достижениям как в области теоретических знаний, так и в сфере развития технологий. Люди пришли к пониманию того, что каждая отрасль знания должна иметь научную основу, если только цель знаний – внести вклад во всеобщий прогресс, путь к которому и указывают научные методы. Теория эволюции Дарвина объясняет и современное состояние животного мира, и собственное развитие человека. Подчеркивая непрерывный и постепенный характер развития человечества со стадии животного состояния, она не только поставила под серьезное сомнение уникальное положение человека во вселенной, но также указала метод исследования человеческой деятельности в свете научного анализа, подобного анализу других физических явлений. Термин «позитивизм» был впервые введен в научный оборот французским философом Огюстом Контом в первой половине XIX в. для обозначения своей собственной философской системы.[454]

Становление юридического позитивизма в России происходит с конца 60-х гг. XIX столетия. В 1868 г. появляются две работы: «Теория права (юридическая догматика)» М. Н. Капустина и «Очерки юридической энциклопедии» Н. К. Ренненкампфа. Вперемежку с некоторыми идеями исторической школы права М. Н. Капустин в духе формально-догматической юриспруденции и юридического позитивизма стремился построить общие учения «о праве» как «юридическую догматику», «догму права», преимущественно на основе догмы гражданского права. Это были первые попытки в России выработать формально-догматическую теорию права с использованием, хотя и не вполне последовательно, методологических принципов позитивизма.

В 1882 г. выходит программная работа, своего рода манифест юридического позитивизма в России, «О современном движении в науке права». Автором ее был Семен Викентьевич Пахман, заслуженный профессор Санкт-Петербургского, Казанского, Харьковского университетов. В основу произведения легла речь, произнесенная в годовом собрании юридического общества при Санкт-Петербургском университете 14 февраля 1882 г. Названная работа имела важное значение в становлении юридического позитивизма в России.

С начала 80-х годов и до конца столетия усилиями Г. Ф. Шершеневича, С. В. Пахмана, Е. В. Васьковского, Д. Д. Гримма, Н. И. Палиенко, А. Рождественского юридический позитивизм в России был господствующим направлением в общей теории права и в отраслевых юридических дисциплинах, особенно и в первую очередь в цивилистике.[455]

В отечественной юридической науке позитивистская теория права в России наиболее хорошо изучена В. Д. Зорькиным, который посвятил этой проблеме специальную работу. В целом, если рассматривать позитивизм как направление в теории познания, он отрицает теоретическую спекуляцию, умозрение как средство получения знаний; единственным источником знаний он объявляет конкретные (эмпирические) науки и полагает, что в философии нет самостоятельного, отдельного от конкретных наук предмета исследования. Задачу научного исследования позитивизм видит в описании явлений, а не в их объяснении. Наука, с точки зрения позитивистов, отвечает на вопрос «как?», а не на вопрос «почему?»

На основе философии позитивизма, в рамках позитивистской теории права второй половины XIX – начала XX в. сложились два направления: первое – юридический позитивизм, или аналитическая юриспруденция как один из теоретических способов обоснования формально-догматического метода, одна из разновидностей формально-догматической теории права; второе – социологический позитивизм – непосредственный предшественник буржуазной социологии права XX в.

Юридический позитивизм явился одним из теоретических выражений формально-догматической юриспруденции, формально-догматического метода. Применяя философию позитивизма, юридический позитивизм свел наблюдаемые явления к текстам источников права, преимущественно закона, и ограничил юридическую науку догмой права, а именно описанием, обобщением, систематизацией и классификацией нормативных предписаний законодателя и выработкой на основе этого соответствующих юридических понятий и конструкций. Из проблематики юридической науки как таковой были исключены не только сущностные и аксиологические аспекты права (общая черта всей позитивистской юриспруденции), но и социальная обусловленность права, его возникновение, структура и функционирование в общем потоке социальных взаимосвязей и отношений.

Социологический позитивизм не ограничивался догмой права, но в отличие от юридического позитивизма считал ее вспомогательной, чисто технической частью теории права, стремился понять право в связи с его содержанием, т. е. прежде всего выработать социологическое понятие права, а также поставить и решить проблему возникновения и функционирования права («динамика» права) во взаимосвязи с другими многообразными фактами, отношениями и т. п. Здесь была применена та же позитивистская методология и теория познания. Однако право было истолковано уже не формально-догматически, как абстрактная система нормативных предписаний суверенной власти государства, а как один из взаимосвязанных социальных фактов, как широкая социальная структура, социальный порядок в контексте других фактов-явлений.[456]

Юридический позитивизм не следует отождествлять со всей позитивистской теорией права, или позитивизмом в праве второй половины XIX в., представляющим собой лишь один из ее вариантов или тенденций, а именно один из способов теоретического обоснования формально-догматического подхода к праву, формально-догматической теории права с помощью философии позитивизма. Юридический позитивизм не сводится к формально-догматическому методу, к формально-догматическим приемам обработки права, он выливается в определенную теорию права, в которой важнейшие правовые понятия обоснованы с позиций философии позитивизма в преломлении через формально-догматическое мышление и юридическое мировоззрение.[457]

В юридической науке получил распространение тезис о том, что юридический позитивизм происходит от понятия «позитивное», т. е. установленное право. Как справедливо отмечает В. Д. Зорькин, юридический позитивизм, бесспорно, связан с понятием «позитивность», «установленность» права, отрицающим естественное право. Но констатация этой связи как таковой еще недостаточна для характеристики той теории права, каковой является юридический позитивизм. Сама теоретическая трактовка «позитивности», равно как и формально-догматического подхода, уходит корнями в определенную философию, выражена как ориентирующаяся на определенную философию и конкретизирующая эту философию применительно к учению о праве система теоретических категорий и понятий, иначе это будет не теория, а лишь конкретно-исторический политико-правовой взгляд. Как только встает вопрос о способе обоснования «позитивности» права, о самом понятии права, то прежде всего обнаруживается выход на ту или другую философию.[458]

По мнению В. Д. Зорькина, юридический позитивизм обладает следующими основными чертами:

1. Юридический позитивизм вырос на почве формально-догматической юриспруденции как ее теоретическое обоснование. Догма права (и тесно связанная с ней юридическая техника) является одной из составных частей юриспруденции, однако пути развития последней таковы, что разработка различных ее аспектов происходит неравномерно.

Юрист-догматик не входит за рамки формально-логической обработки нормативного материала (описание, обобщение, дефиниция, классификация, систематизация). Догматик берет существующий юридический материал в качестве непреложного эмпирического факта, он не создает новых законов и норм, не ставит вопроса о целесообразности существующих норм, а занимается формально-логической обработкой существующего законодательства, т. е. воспринимает существующие нормы именно как догму. На основе этого юрист-догматик имеет дело в дальнейшем уже не столько с живым, действующим правом, сколько с препарированными в догматическую систему понятиями.

Для иллюстрации сошлемся на мнение С. В. Пахмана: «Для выяснения предмета изучения нельзя, думаем, обойти вопрос: что такое право? Понятие права как права может быть выведено только из его содержания. Все право непосредственно имеет дело с действиями людей, т. е. с проявлениями их воли во взаимных отношениях, и определяет меру такого проявления, охраняя ее внешними средствами, – другими словами, само право есть мера свободы в общежитии: вот его существо, вот его внутренняя природа».[459]

Выведение права из самого права наиболее характерная особенность юридического позитивизма. Вместе с тем юристы этого направления в науке создали догму права, без чего невозможно никакое правовое регулирование и никакое изучение права как регулятора общественных отношений.

2. Представители рассматриваемого направления придерживаются тезиса позитивизма о том, что философия не имеет собственного предмета и метода, отдельного от специальных наук. Следствием такого подхода в конечном счете является ликвидация философии как особого самостоятельного вида исследования, отрицание познавательной ценности философского исследования. Единственным источником знания признаются только конкретные исторические науки, ограниченные знанием лишь явлений, а не их сущности. Сложная цепь взаимосвязи философии, науки, практики при этом вульгаризировалась и деформировалась феноменалистической догмой. Наиболее отчетливо эту мысль выразил профессор Харьковского университета Н. И. Палиенко: «И если до сих пор некоторые философы права полагают, что сущность права имеет метафизический характер, может быть понята лишь по раскрытии метафизических первооснов, и продолжают и ныне искать метафизическую сущность права, то во всяком случае научное правоведение, не могущее базировать свое понимание права на таких метафизических спекулятивных предположениях, остается в границах эмпирического познания и занимается изучением права как явления действительной жизни. Лишь исходя из данных, добытых путем научного исследования, реальных правовых явлений, юриспруденция может образовать и углублять свое научное понятие права».[460]

3. Одна из основных черт юридического позитивизма заключается в том, что наука права фактически сводится к юридической догматике. Социологический, этический и т. п. подходы к праву в принципе не отрицались этим направлением, но они при этом или выводились вообще за рамки юридической науки, или считались дисциплинами вторичного и прикладного характера.

4. Отрицание спекулятивно-метафизической философии права и возможности познать сущность права представители юридического позитивизма использовали для отрицания естественного права. Дуализм естественного и положительного (позитивного) права они считали фикцией и заблуждением прежнего правоведения.[461]

В этой связи особый интерес представляют правовые взгляды Г. Ф. Шершеневича, которые не отличались оригинальностью в том смысле, что в них нет претензии подвергать сомнению очевидные вещи. Скорее, он сознательно избегал опасности быть втянутым в «юридический романтизм» и никогда не преследовал цели создания всякого рода юридических «фантазмов», как тогда говорили.

Право – явление вторичное по отношению к государству. Для того чтобы отыскать право, столь необходимого для юристов, как теоретиков, так и практиков, необходимо прежде всего правильно поставить задачу. Внимания исследователя заслуживает только то право, которое действует, а не то, которое должно действовать. Уже сама по себе такая позиция подсказывает ход его рассуждений. Обыкновенно под словом «право» понимают либо объективное право (законодательство), либо наличные права и обязанности (субъективное право). Многие юристы считают, что объективное и субъективное право диалектически предполагают друг друга, поскольку они взаимосвязаны и взаимообусловлены. Г. Ф. Шершеневич с подобной посылкой не согласен, поскольку объективное и субъективное право в действительности совершенно различные понятия. Субъективному праву всегда соответствует объективное право, но объективное право может существовать без соответствующего субъективного права. Следовательно, объективное право составляет основное понятие, а субъективное право – производное. Определение понятия о праве должно быть всецело ориентировано на объективное право.[462]

Наблюдая право в жизни, мы видим, что оно всегда выражается в виде правил, норм имеющих повелительный характер. Однако Г. Ф. Шершеневича не смущало наличие в законодательстве дозволений (правомочий), которым трудно иметь повелительный характер. Ход его рассуждений сводился к тому, что для одних дозволение действительно разрешает определенный вариант поведения, другим же оно запрещает противодействовать реализации дозволения, т. е. и дозволение в конечном счете имеет повелительный, принудительный характер. Страх перед угрозой, сопровождающей норму права, есть, по Г. Ф. Шершеневичу, основной мотив правового поведения. Нормы права – это требования государства. Государство, являясь источником права, очевидно, не может быть само обусловлено правом. Государственная власть оказывается над правом, а не под правом. Государство есть явление первичное, право – вторичное. Такова теория первенства государства, на которой строится определение права по признаку принудительности.[463] Государство предшествует праву исторически и логически, право есть не что иное, как функция государства. Вполне объяснимо, что естественному праву при такой постановке вопроса отводилась лишь роль идейной оценки существующего законодательства.

В наше время всеобщего обаяния правовым государством подобная точка зрения едва ли обретет много единомышленников. Можно ли предположить, что государство возведет в правовую норму произвол? В истории таких случаев было немало. Так, Г. Ф. Шершеневич считал, что государство, создавая нормы права, обязано их соблюдать, и эта обязанность диктуется политикой самоограничения, хорошо осознанным интересом, элементарным благоразумием власти. В вопросе происхождения права ученый хотел, он этого или нет, критикуя исторический материализм, во многом становился на его почву, отдавая важнейшую роль в процессе правообразования материальным условиям жизни общества. Право, выделившись из других социальных норм и приобретя самостоятельность, прежде всего закрепило личную неприкосновенность носителей власти, а уже затем стало регулировать отношения в области гражданского оборота, фундаментом которых является собственность.

5. Кульминационным пунктом юридического позитивизма является формально-догматическое понятие права. С позиций феноменализма, формализма и догматизма представители этого направления считали, что понятие права должно быть сугубо формальным вне связи с его содержанием, сущностью, функциями, целями и пр. Например, А. Рождественский рассматривал право как «совокупность внешнеобязательных норм, или правил, гарантированных государственной властью». Д. Д. Гримм считал, что право есть «совокупность, признанных обязательными со стороны подлежащих органов государственной власти». Е. В. Васьковский полагал, что право – «совокупность принудительных норм, или правил», исходящих от государственной власти.[464]

6. Юридическая теория государства. Формально-догматический метод исследования юридический позитивизм распространил также и на теорию государства и государственного права. Отсюда так называемая юридическая конструкция государства, юридическое понятие государства.[465]

Юридическая теория государства имела много сторонников как в Германии, так и в России. Сильнейшее влияние немецкой юриспруденции на русскую науку относится к бесспорным фактам. В этой связи В. В. Ивановский совершенно справедливо полагал, что юридическая теория государства по числу своих приверженцев является господствующей.[466]

В начале XX в. юридический позитивизм переживает определенный кризис. Отождествление права и закона некоторым образом скомпромитировало себя в глазах юридической научной общественности. Возникла необходимость в реформировании позитивизма, что и получило отражение в рамках так называемого неопозитивизма, наиболее видным представителем которого являлся профессор Одесского университета В. Д. Катков. Свою работу, посвященную проблемам развития позитивизма, он назвал «Jurisprudentiae novum Organon» (Реформированная общим языковедением логика и юриспруденция. Одесса, 1913). Продолжая начатое юридическим позитивизмом второй половины XIX в. противопоставление права и морали, юридического закона и морали, он само право относил целиком к сфере субъективных оценок. Тем самым в данной концепции право подменяется законом, юридической нормой в ее формально-логическом, лингвистическом аспекте, а субъективное право лишается самостоятельного значения, изображается как произвольное «установление закона», так что становится ненужным само понятие «право».

Гипертрофия «языковедческого аспекта» исследования права приводит к тому, что В. Д. Катков не только отрицает существование права как самостоятельного общественного явления, но и узколингвистически трактовал понятие закона, юридической нормы. Вслед за предшествующими представителями юридического позитивизма он рассматривал ее всецело как приказ, нормативное суждение законодателя. Тем самым существенно обедняется и искажается не только юридическая нормативная регуляция вообще, но и важнейшая ее часть – закон и юридическая норма, которые служат непосредственным и по сути дела единственным предметом исследования юридического позитивизма.[467]

В конце XIX – начале XX в. в рамках все того же позитивизма в юриспруденции получил распространение так называемый социологический позитивизм. Русские ученые, представляющие это направление, пытались объяснить феномен права не только из него самого, но и из системы самых различных социальных факторов, в которых действует право как один из самых эффективных социальных регуляторов. Таким образом закладывался фундамент русской социологии права.

Едва ли не первым предпринял попытку отойти от формально-догматической юриспруденции Николай Михайлович Коркунов, профессор Юрьевского и Петербургского университетов, который специализировался по проблемам государственного права, как общего, так и русского, общей теории и философии права. Он явно симпатизировал психологической теории, психологизмом также пронизана его теория государственной власти. Любому, кто интересуется историей и теорией дореволюционной юридической науки, следует помнить об одном существенном уточнении, которое Н. М. Коркунов счел нужным сделать: «Мы можем пожаловаться разве только на малое количество людей, посвятивших себя научному изучению права, но не как на их качество».[468]

Что касается природы государства, то, по мнению Н. М. Коркунова, отличительной особенностью государства как особой формы человеческого общения является принудительное властвование. Этот признак государственного общения так ярок, что стоит вне спора. В былые времена отмеченный существенный нюанс выставляли наружу только по той простой причине, что государства смешивали с обществом, чего не стали делать только в XIX в., поэтому в «старые определения» понятия «государство» не вносили признака, по которому оно отличалось от всех других человеческих сообществ.

Однако достаточно ли одной власти, чтобы отличить государство от других общественных институтов? Семья, община, местное сообщество и т. д. – всех их объединяет то, что они существуют, в том числе и на основе власти, которые она скрепляет в одно целое. Вместе с тем пределы этой власти определены им государством, а вот самому государству никакой другой общественный союз власти не передает, оно само властвует самостоятельно, по собственному праву. Таким образом, для характеристики государства необходимо добавить, что оно представляет собой самостоятельное принудительное властвование.

Самостоятельность власти вовсе не предполагает ее неограниченности. Собственник также может властвовать над вещью самостоятельно, но это вовсе не значит, что власть над имуществом может быть ограниченной. То же самое можно применить и к государству. Отличительная особенность государственного властвования составляет, таким образом, самостоятельность, а не неограниченность и несуверенитет. Тут Н. М. Коркунов в союзники призывает Лабанда и Еллинека.

Государство не просто является отдельным актом властвования, а его состоянием. О государстве как особой форме человеческого общения можно говорить лишь тогда, когда властвование уже установилось. Государство предполагает мирный порядок, установившийся в обществе, признанный им, хотя из-за власти или по ее поводу может происходить и борьба. Государственное властвование есть установившееся, признанное, мирное властвование, предполагающее монополизацию всякого принуждения за органами государственной власти. Словом, государство есть самостоятельное, принудительное, мирное властвование.

Оговорка относительно монополизации всякого принуждения имеет существенное значение. Управлять – значит властвовать, а властвовать – значит принуждать. Современное государство в этом аспекте представляет собой институт легитимного насилия. У Н. М. Коркунова же государство «есть общественный союз свободных людей с принудительно установленным мирным порядком посредством предоставления исключительного права принуждения только органами государства».[469]

Перечисление содержащихся в определении признаков государства вполне достаточно, с точки зрения Н. М. Коркунова, чтобы отличить его от других общественных союзов, поэтому он считает нецелесообразным дополнять его указаниями на происхождение государства, его цель, органическую природу, национальный характер, связь с территорией и т. п. Органическая природа государства, его национальный характер имеют настолько дискуссионное значение, что включать их в определение государства есть крайне опасное занятие и, главное, бессмысленное.

Самостоятельное принудительное властвование является основным признаком государства. Если государство осуществляет самостоятельное властвование, то оно становится монополистом принуждения и во внутренней, и во внешней сфере.

Присвоение государством исключительного права на принуждение представляет собой несомненное благо, поскольку это приводит к сокращению случаев насилия в обществе. Когда каждый сам охраняет силой свои интересы, охрана эта получает форму борьбы, слагающейся из более или менее длинного ряда обоюдных насилий.

В государстве любой человек, отказываясь от права силой отстаивать свои интересы, получает от него адекватную защиту или уж во всяком случае должен получать. Вследствие сокращения случаев насилия имеет место существенная экономия общественных сил, которые высвобождаются для другой, более полезной деятельности. Но что еще важнее, отмечал Коркунов, происходит перемена в самом характере принуждения. Государство, монополизируя в свою пользу власть принуждения, тем самым ставится в необходимость принуждать не только в своем собственном интересе, но и в чужих, а вернее сказать, общественных. Раз государство запрещает принуждение всякому другому, оно должно в данном случае действовать само. Принудительные меры подчиняются не чувству, побуждающему к насилию, и не к правилу целесообразности, а к началу права и морали. Принуждение дисциплинируется правом, проникается этическими принципами, служит не грубому насилию, а высшим нравственным идеям.

Государство не просто принуждает, оно является мощным культурным фактором, оберегая территорию, те богатства, которые есть на ней и то, что скрывается в ее недрах, защищая общество от всякой внешней опасности. Одним словом, оно играет первенствующую, руководящую роль в историческом развитии. По своему содержанию акты государственного принуждения оказываются обусловленными не личными интересами принуждающих, а общим состоянием сознания всех членов общества, и принуждающих, и принуждаемых.

Власть основывается на сознании людьми их зависимости от государства. Поэтому, чтобы вызвать по своей воле действие власти, надо располагать возможностью вызывать в людях это сознание зависимости и придавать ему то или иное содержание. Такой возможностью располагает тот, кто в глазах других людей является лучшим выразителем и истолкователем того, что над ним властвует. Подобное значение приобретается людьми различными путями: успехом на войне, находчивой умелостью в разрешении трудовых общественных вопросов, принадлежностью к роду; издавна стоявшему у власти. Подчинение человека государству определяется частью им самим выработанными представлениями, частью тем, что подсказывают и истолковывают ему другие.

Те лица, за которыми признается право распоряжения в определенном отношении властью, называются органами государственной власти. За ними же признано право на осуществление известных актов принудительной власти.

Таким образом, подчеркивал Коркунов, «государственная власть есть сила, обусловленная сознанием зависимости от государства как общественного союза, в котором принудительно устанавливается мирный порядок. Как и все силы, могущие служить средством осуществления человеческих интересов, государственная власть является для людей предметом их стремления воспользоваться ею для своих целей, и насколько эти стремления разграничиваются юридическими нормами, государственная власть становится объектом права. Те, за кем признаются права на распоряжения властью, суть органы власти; выполняемые этими органами действия составляют функции государственной власти».[470] Государство, говорил Коркунов, действует принудительно даже тогда, когда оно строит фермы, открывает галереи, осуществляет попечение об обществе. Ведь, прежде чем направить какие-либо средства, необходимо сначала их собрать, причем с известной долей принуждения.

Государство выполняет очень важные социальные функции, писал далее Н. М. Коркунов. Власть не всесильна. При помощи государства невозможно выяснять истины, внушать веру, «заботиться обо всем человечестве». Однако, чтобы быть сильным, государство должно заботиться об успехах народного хозяйства, распространении образования, обеспечении санитарных условий. Во всех случаях государство действует как охранитель интересов отдельных личностей, его составляющих. Но этим не может ограничиться сфера его деятельности, поскольку государство само как одно целое имеет свои особые интересы.

На основе подобных взглядов относительно природы государства и его функций Н. М. Коркунов строил и свое понимание права. Источник права для него – не государство и государственный аппарат, а само общество, точнее, источник в сознании подвластных, и вытекающей отсюда силы, с помощью которой обеспечивается право. Ученый выступал категорически против отождествления права и закона. Если бы они были одним целым, то не существовало бы так много различных юридических теорий. Для того чтобы обеспечить совместное существование людей в обществе, необходимо право. Каждый индивид преследует свой, зачастую эгоистический интерес, поэтому возникает необходимость применять конкурирующие интересы. Следовательно, назначение права заключается именно в разграничении сталкивающихся между собой интересов. «Превращение интереса в право, – говорил Коркунов, – совершается именно посредством ограничения другого, ему противоречащего интереса, установлением соответствующей обязанности. Право есть не всякая охрана интереса, хотя бы отдельно взятого, а только охрана одного интереса в отношении к другому».[471]

Большие заслуги в углублении социологической юриспруденции принадлежат Максиму Максимовичу Ковалевскому. Он внес большой вклад в обоснование и развитие так называемой генетической социологии как части общей социологии. Предметом генетической социологии является происхождение общественной жизни, семьи, собственности, государства, права, религии, нравственности и других социальных институтов.[472] Право М. М. Ковалевский рассматривал как продукт исторического развития, отражающий определенные стадии достигнутой обществом солидарности. Он полагал, что право стоит вне и над государством, как явление, вытекающее из факта общественной солидарности. В этом смысле его идеи перекликаются с взглядами известного французского юриста Леона Дюги. Право – это «нормы, ставящие себе целью поддержание и развитие этой солидарности» и «приводимые в жизнь организованной силой общества – государством, также служащим осуществлению задач общественной солидарности и имеющим своих предшественников в целом ряде мелких общественных союзов, наделенных, подобно ему, принудительной силой».[473]

Видным представителем социологического позитивизма был профессор Московского университета Сергей Андреевич Муромцев. Он развивал взгляды своего учителя Р. Ф. Йеринга. В отличие от большинства дореволюционных русских юристов, полагавших, что право – это нормы, он считал, что право – это совокупность юридических отношений (правовой порядок). Нормы же представляются как некоторый атрибут порядка.[474]

Новая методология, выработанная социологической теорией права (рассмотрение права в контексте других социальных явлений и взаимосвязей, функциональное изучение права и т. д.), вела к пересмотру самого понятия права. Изучение становления правовых систем показало, что юридические нормы, прежде чем достигнуть высокой степени устойчивости и абстрактности, проходят через стадии казуистического права, т. е. генетически правовые отношения предшествуют норме до того, как она формулируется в развитом правосознании законодателя. Исходя из этого положения социологи сделали существенный крен в сторону правоотношения как важнейшего элемента права, элемента, забытого и низведенного в глухую провинцию юридическим позитивизмом этатистской ориентации. Обращение к генезису и функциям права способствовало пересмотру соотношения «объективного» и «субъективного» права, нормы и правоотношения.[475]

Нормативная теория применительно к российской юридической науке едва ли существовала как самостоятельное направление юридической мысли. Российский нормативизм не покидал почвы формально-догматической юриспруденции, полагавшей, что правом являются нормы, установленные государством. Данный нормативизм не претендовал на высокий уровень методологических аргументов. Подлинным творцом нормативной теории надо считать Ганса Кельзена – пожалуй, самого выдающегося юриста XX в. Его работы были широко известны в России и пользовались большой популярностью. Он называл свою теорию чистой, потому что стремился подчеркнуть позитивистскую идею о том, что право абсолютно автономно и самодостаточно и его действительность определяется исключительно юридическими нормами, а не нравственными принципами или какими-то иными внешними системами ценностей.

«Нормативная теория» Кельзена – это чисто эмпирическая теория закона, имеющего свое обоснование в самом себе, не допускающая никакого должного, помимо выраженного в законе, отрицающая всякое естественное право, идею права, внезаконотворческие правовые требования и т. д., отрицающая любую справедливость, не вытекающую из закона, как не имеющую отношения к понятию права.[476]

Сам Ганс Кельзен свою методологическую позицию выразил предельно ясно: «Чистое учение о праве есть теория позитивного права: позитивного права вообще, а не какого-либо конкретного правопорядка. Это общее учение о праве… Будучи теорией, оно стремится лишь к одному: познать свой предмет. Оно пытается ответить на вопрос: что есть право и как оно есть, но не на вопрос, как оно должно быть или создаваться… Это учение о праве называется «чистым» потому, что оно занимается одним только правом и очищает познаваемый предмет от всего, что не есть право в строгом смысле.[477] Другими словами, оно стремится освободить правоведение от всех чуждых ему элементов. Таков основной принцип его методики. С его точки зрения, юриспруденция совершенно некритично «расширилась» за счет психологии и социологии, этики и политической теории. Такое расширение можно объяснить тем, что эти науки имеют дело с предметами, которые, несомненно, тесно связаны с правом. И если чистое учение о праве желает отграничить познание права от смежных дисциплин, то вовсе не потому, что оно не замечает или даже отрицает эту связь, но потому, что оно хочет избежать методологического синкретизма, который затемняет сущность правоведения и смазывает границы, предназначенные ему природой его предмета».[478]

Юридический позитивизм по вполне понятным причинам пользовался симпатией у консервативной части российского общества, особенно его образованных кругов. Категорическое неприятие идей естественного права, признание государства единственным творцом права отвечали постулатом консервативной идеологемы. Само право для консерватора – это не мир свободы человека, а некая система ограничений, жестко контролируемая государством. Несовершенство человеческой природы, по мнению консерваторов, постулирует этатистский подход к праву, и никакой другой.

§ 4. Учения о правах личности и роль государства и права в их обеспечении

Современное государство, как более высокая стадия развития политико-правовых институтов, предполагает совершенно отличную от предшествующих эпох форму взаимодействия государства и личности, права и свободы, которые становятся приоритетными в ходе выполнения государством своих задач. Мировая история государственно-правового строительства показывает, что правовое (юридическое), а тем более социальное государство является плодом многовековой борьбы личности против всесилия и произвола государственных учреждений, за утверждение неотъемлемых, неотчуждаемых прав человека и гражданина, на которое власть не имеет права посягать, за исключением случаев, особо оговариваемых в законе. В правовом государстве личность уже более не является объектом произвольных манипуляций бюрократического аппарата в угоду так называемой государственной целесообразности или каким-то другим интересам, она автономна, суверенна, ответственна сама за себя в выборе своих жизненных целей и путей их достижения. Действительное правовое развитие, как полагает проф. С. С. Алексеев, начинается тогда, когда деятельность государственных органов ограничивается, жестко упорядочивается при помощи строго разрешительного режима, когда их властные полномочия в отношении граждан закрепляются в исчерпывающем порядке.[479]

Представляется целесообразным осветить проблему прав и свобод личности с освещения позиций либеральной политико-юридической теории, поскольку она доминировала в России на рубеже XIX–XX вв.

Проблема взаимоотношений власти и личности в правовом государстве приобретает юридический характер и закрепляется в соответствующих юридических актах, и прежде всего в конституции. Однако правовое оформление их взаимодействия возможно лишь после разрешения, без преувеличения, очень трудной проблемы, а именно установления диалектического соотношения между общим благом и личным интересом. Острая полемика по этому вопросу приводила участников дискуссий к различным результатам. Одни полагали, что личные устремления каждого не должны противоречить общественным интересам, так как последние же являются исключительной прерогативой государства, другие же, напротив, утверждали, что личность есть основа всякого общественного развития, и задача власти состоит в том, чтобы не допустить установления в обществе произвола, вызванного эгоистическими поступками отдельных индивидов, продиктованными желанием добиваться жизненных благ любыми средствами. Третьи же считали, что спорить о том, что главнее: личная польза или общественный интерес, не имеет смысла на том основании, что они равновелики и в одинаковой степени обеспечивают прогрессивное эволюционное развитие общества. Так или иначе, но объективно приходится признать, что рассматривать политико-правовые аспекты взаимоотношений власти и личности приходится при острой конкуренции между сциллой общего интереса и харибдой личного блага, хотя отчасти мы затрагивали эти вопросы при освещении других проблем.

Профессор И. А. Покровский писал, что в ходе исторического развития произошла странная метаморфоза. Дело в том, что государство стало владыкой личности благодаря совокупной воле отдельных индивидов, которые в борьбе против власти фамилии, рода, стараясь освободиться от их опеки, создали специальный властный институт, защищавший их интересы независимо от принадлежности к различным племенам. Иными словами, первоначально государство являлось своеобразным арбитром между начавшей сознавать свою свободу личностью и родом, крепко державшим ее в рамках патриархальных традиций. Однако в последующем перед государственными союзами непременно вставала необходимость выбора между благом всех и отдельного лица. По меткому замечанию П. И. Новгородцева, греческое государство сломалось под тяжестью великой проблемы свободы и равенства и передало их для разрешения последующим векам. Он считал нужным напомнить, что «когда хотят путем принуждения подвести всех под один уровень, тут замышляется борьба не только с несправедливым неравенством, но с идеей индивидуальной свободы».[480] И равенство, и свобода вытекают из понятия личности, имеющей безусловное нравственное значение. П. И. Новгородцев, рассуждая о правах человека, подчеркивал одновременно с этим и великое значение обязанностей, ибо личность, с одной стороны, выступает с сознанием своих прав, с требованиями свободы и равенства, а с другой – в обществе эти права закрепляются их взаимным признанием, и здесь наступает момент обязанности, который растет и расширяется вместе с расширением области права.[481]

В интерпретации Гегеля общество есть воспитывающая личность среда, по отношению к которой отдельные лица только преходящие явления. А между тем, говорил П. И. Новгородцев, следует сказать как раз наоборот, что основанием и целью является не общество, а лицо, что общественная организация и социальный прогресс суть только средства к развитию отдельного человека. Для него свободная личность является основанием строительства общественного идеала. Это начало является слишком старым и хорошо известным, и оно действительно старо и хорошо известно, как все моральные аксиомы, но вместе с тем оно вечно ново. И там, подчеркивал Новгородцев, где стремятся подчинить индивидуальную волю всеобщей, это означает не что иное, как «причинять ущерб общественному прогрессу в самом его первоисточнике».[482]

Дореволюционная юридическая мысль историю политических и правовых учений делила на три периода: древность, идеалом которой была самодовлеющая автаркия, Средние века с присущим им восхвалением теократического государства, и Новое время, идеалом которого стало правовое государство. Оставляя воззрения на природу отношений власти и личности в контексте обозначенных временных рамок, укажем, что П. И. Новгородцев в основу современного понимания личности вкладывал прежде всего представление о ее неповторимой индивидуальности и своеобразии, о необходимости для нее осуществлять свой собственный идеал, неравный никакому другому, и поэтому правильнее «видеть в общественной организации и социальном прогрессе только средства к развитию лиц».[483] Пусть общественная среда воспитывает личность, соглашается Новгородцев, но нравственных результатов это воспитание достигает тогда, когда внушенные им заветы становятся собственными законами лица и превращаются в его автономную волю.[484]

Актуальными в свете современности являются взгляды сторонников утверждения в России правовой государственности на некоторые особо значимые права в иерархии ценностей свободной личности. В этой связи попытаемся кратко, фрагментарно рассмотреть смысл слова «свобода», поскольку оно, как известно, наиболее часто встречается в литературе, посвященной проблемам демократического переустройства общества, тем более что один из «вождей мысли» и адвокат правового государства Кант говорил, что у человека одно прирожденное право – свобода, все же остальные из нее вытекают.

Известно, что Аристотель понимал категорию справедливости в двух ипостасях: уравнивающей и распределяющей. Нечто подобное на российской почве произошло со свободой, которую либеральные теоретики понимали не как нечто целое, нераздельное, а классифицировали ее на виды, а именно на внутреннюю и внешнюю, и если первая находилась в сфере нравственности, то вторая больше регулировалась правом. Последнее, по утверждениям дореволюционных юристов, для того и существует, поскольку люди отнюдь не полубоги и руководствуются прежде всего своими интересами, а не общей пользой. Иначе говоря, право рассчитано именно на несовершенство человеческой природы. Следовательно, свобода ограничивается правом, пусть справедливым, гуманным, но правом.

С этой точки зрения свобода понималась не абсолютно, а укладывалась в известную схему, постулирующую тезис о том, что жить в обществе и быть свободным от него просто невозможно (кстати, «авторство» этой концепции почему-то настойчиво приписывают социалистической доктрине. – А. К.). Во всяком случае многие дореволюционные юристы с известной осторожностью воспринимали первые строки «Общественного договора» Руссо о том, что «человек рождается свободным, а везде он в цепях». Увы, он не свободен и «рождается и свободным, и подневольным, рождается с этой двойственностью в естественных предрасположениях».[485] Свобода только тогда приносит положительный результат, когда она носит позитивный характер, т. е. провозглашается во имя чего-то, а не негативный, как освобождение от всего и вся, что было свойственно представителям крайнего индивидуализма.

В России, веками исповедующей идеи общинности и соборности, естественно-индивидуалистические настроения в своей крайней форме не являлись типичными, во всяком случае среди наиболее думающей части ее населения, хотя индивидуализм вовсе не отрицался, и в этом чуть ниже мы сможем убедиться.

Свобода, по Б. Н. Чичерину, составляет благо для того, кто умеет ею пользоваться, и только в свете таких взглядов можно правильно его понять, когда он утверждал, что «разумным может быть назван только тот быт, который совмещает в себе свободу, ибо в ней заключается нравственное достоинство человека и основание духовного его развития».[486]

Конечно, эти представления не являлись общим мировоззрением российской ученой элиты, но важно при этом подчеркнуть то, что существовавшие разногласия по существу обозначенных вопросов можно квалифицировать как различные оттенки устоявшейся позиции.

Учитывая ее полемический характер, остановимся и на праве собственности. Безусловно, эта категория является краеугольным камнем гражданского общества, залогом процветания освобожденной от опеки независимой личности. То, что человек должен и имеет полное право на собственность, никто особенно и не оспаривал, даже наоборот, это положение всячески отстаивалось, поскольку именно обладание собственностью делает человека независимым от государства, и соответственно последнее не является единственным работодателем, как это проектировали социалисты, видевшие государство в виде единой большой фабрики. Отчасти по этому поводу Н. Бердяев заявлял, что человеческая личность для марксизма являлась лишь средством, а не самоцелью.[487]

Все это, может, и верно, но есть некоторые обстоятельства, с которыми приходилось считаться русским правоведам. Наиболее веские возражения вызывали трактовки права собственности как права естественного, абсолютного, неприкасаемого ни для отдельных индивидов, ни для общества в целом. В самом деле, возможно ли это? Вряд ли. Обратимся, однако, к фактам.

Римское право, имеющее по одной версии своим основанием частную собственность, а по другой – идеи римского стоицизма, предусматривало так называемые сервитуты, т. е. право пользования чужой вещью (устройство ирригационных сооружений, прогоны скота и т. п.). Уже тогда понимали, что абсолютного права собственности не может быть, так как жизнь общественного организма, его интересы в ряде случаев превалируют над интересами отдельного лица. Следовательно, реалистическое понимание условий совместного сосуществования индивидов, безусловно, требует уважения к чужой собственности. Но как быть, если сталкиваются интересы отдельного лица и общества в целом? Выход есть, и он заключается в справедливом решении этого вопроса. Справедливость же в данном случае диктует, чтобы существовали действительно реальные, значимые потребности для ее изъятия, а также, чтобы отчуждение собственности производилось на основании судебного решения и не иначе, как за справедливое вознаграждение. Даже Б. Н. Чичерин, полагавший, что дух законодательства Нового времени состоит в том, чтобы предоставить собственности полную свободу и что свободное государство может покоиться только на свободной собственности, не брал на себя труд отстаивать ее абсолютное значение, как это энергично делают некоторые современные публицисты, цитируя при этом папские энциклики, не зная того, что среди глав римской католической церкви никогда не было единодушия по характеру собственности.[488]

Для В. С. Соловьева признать право собственности священной и неприкосновенной также не представлялось возможным, и аргументы в ее защиту нужно искать, по его мнению, не в ней самой, как это иногда можно наблюдать, а совершенно в другой сфере «Собственность есть нечто, нуждающееся в оправдании, требующее нравственной нормы и опоры для себя, а никак не заключающееся в себе».[489] Н. А. Бердяев в отношении собственности высказался предельно ясно – оно есть порождение греха. Абсолютное право собственности есть у Бога, но не у твари. Надо полагать, что он имел в виду в данном случае человека. И если, говорил он, собственность является орудием свободы при либеральном режиме, то в мире насилия и эксплуатации она является орудием угнетения.[490]

Подытоживая сказанное, напрашивается вывод о том, что Вольтеровский лозунг «Собственность и свобода!» не получил тогда буквального и абсолютного восприятия, а наоборот, подвергся основательному анализу с тем, чтобы он не остался лишь красивой фразой, а стал рабочим инструментом, имеющим прикладное, практическое значение.

Право частной собственности имеет едва ли не самую большую полемическую заостренность. В данном вопросе российские либералы и российские консерваторы, во всяком случае те, кто занимался наукой, в отношении к ней занимали сходные позиции. И. Л. Солоневич писал, что народно-монархическому движению принципиально важно стоять на защите частной собственности, а если быть более точным, частной инициативы. Защищая интересы частной собственности, мы имеем в виду только исключительно интересы народного хозяйства.[491]

Современные российские либералы, как мы видим, существенно отличаются по своим взглядам от дореволюционных коллег. Западное понимание частной собственности как в своем варварстве (в начальный период), так в своей цивилизованности (в настоящее время), было весьма далеким от либеральных умонастроений. Частная собственность, по утверждениям российских либералов и консерваторов, должна приносить пользу не только ее владельцам, а прежде всего обществу. Современный российский либерал думает иначе.

Вместе с тем не следует считать, что индивидуалистические концепции и отстаивание самобытности личности были чужды политической культуре предреволюционной России. С точки зрения Б. Н. Чичерина, лицо, с одной стороны, имеет самостоятельное значение помимо общества, а с другой стороны, оно является его краеугольным камнем, поэтому, заключал он, индивидуализм составляет основное начало всякого человеческого союза: без этого нет истинно человеческой жизни, нет ни права, ни нравственности. Следовательно, «общество, которое отрицает индивидуализм, подрывает собственные свои духовные основы. Жизненное его призвание состоит в осуществлении права и нравственности, а корень того и другого лежит в единичном лице».[492] Свобода есть источник всякого движения к совершенствованию. В юридическом аспекте она представляет собой равное для всех право проявлять свои способности и свою деятельность. Однако свобода может вступить в противоречие, например, с нравственностью. Выход состоит в том, чтобы ограничить свободу с тем, чтобы она была совместима с господствующим порядком. Личное начало должно подчиняться общественному, это, по утверждению Б. Н. Чичерина, необходимое основание и условие всякого общежития. На этом зиждется весь нравственный мир человека.[493]

Конечно, утверждал Б. Н. Чичерин, отдельное лицо может видеть истину лучше целого народа, но оно не имеет права покушаться на основополагающие принципы общественного бытия. Охранительные элементы должны составлять основание всякого благоразумного быта. На одной свободе не может держаться никакое общество. Необходимо, чтобы разрозненные лица, разнообразные стремления и интересы связывались в нечто цельное и единое, необходимы зиждущие начала, скрепляющие общественное здание. Сюда относятся вечные основы человеческих обществ: в политической области – власть, закон; в гражданской – семья, право, собственность; в нравственной – религия. Свободное от крайностей мировоззрение Б. Н. Чичерина характеризуется взглядом на человека как на свободное лицо, которое имеет право искать своего благополучия, как ему заблагорассудится, в этой связи каждый должен иметь право ставить себе какие угодно цели и стремиться к ним всеми дозволенными средствами, ибо свобода и является источником права. «Достоинство человека как разумно-свободного существа состоит именно в том, – писал он, – что он сам творит свою судьбу на основании им самим сознанных и выработанных начал».[494] В этой связи государство не только не уничтожает и не поглощает в себе другие союзы, но предоставляет им известную самостоятельность в их индивидуальных сферах, сохраняя за собой решающий голос всякий раз, как только дело касается совокупных общественных интересов. На подчинении личной воли общественному благу, утверждал Б. Н. Чичерин, основаны все демократические государства. Демократия кроме явных преимуществ страдает и существенным недостатком – засилием большинства, причем невежественного, разгулом страстей и т. д. Соединенные Штаты Америки являются здесь исключением. Впрочем, для сторонника конституционной монархии, каковым являлся Б. Н. Чичерин, такая позиция выглядит вполне объяснимой.

В теории В. С. Соловьева право индивида как такового основано на присущем ему и неотъемлемом от него человеческом достоинстве, на формальной бесконечности разума всякого человека, на том, что каждое лицо есть нечто особенное и незаменимое, и следовательно, уже поэтому оно является самоцелью, а не средством. Право лица быть самим собой по существу своему носит безусловный характер. А вот право общества на лицо, напротив, обусловлено признанием личного права. Следовательно, общество может обязывать к чему бы то ни было лишь через акт его собственной воли, иначе это будет не обязательством лица, а лишь употреблением вещи.[495] Развивая эти мысли, Е. Трубецкой писал, что человек есть носитель вечного непреходящего смысла жизни, и весь пафос свободы не имеет ни малейшего смысла, если в человеке нет той святыни, перед которой мы должны поклоняться.[496]

Если принять за очевидное тот факт, что российской науке было свойственно соглашаться с жертвой личного интереса всякий раз, когда этого требовали соображения некоей высшей целесообразности (высшего блага), то из этого вовсе не следует, что эту жертвенность надо понимать совсем уж упрощенно. Интерес большинства не сам по себе может иметь значение, полагал проф. И. А. Покровский, а лишь тогда, когда он может быть нравственно оправдан. Вместе с тем очевидно, что и меньшинство может иметь свои права, и притом не менее значимые, чем права большинства, поэтому, когда возникает вопрос о принесении в жертву индивидуальных прав «общему благу», уточняет он, мы должны спросить: а имеем ли мы на это право?[497] Следовательно, только такой правовой порядок можно считать этически безупречным, в котором каждый отдельный человек будет в равной мере с другими рассматриваться как самоцель и признаваться одинаковой самоценностью. С. А. Котляревский считал нужным напомнить, что терпимость к праву меньшинства имеет великое значение для жизнеспособности демократического строя, как и уважение к основным правам человека и гражданина; неограниченная тирания большинства есть прямой путь к тирании одного лица.[498] Каким бы важным ни являлся общественный интерес, однако он, как полагал В. С. Соловьев, может только ограничить интерес личности, а ни в коем случае не упразднить его.

Российской юриспруденции было несвойственно интерпретировать личность и общество, личность и государство, как никогда не пересекающиеся субстанции. Более того, проф. В. А. Савальский утверждал, что государство и человек одно и то же, так как государство следует из человеческой природы с такой же необходимостью, с какой сумма углов в треугольнике равняется двум прямым.[499] Аналогичное мнение высказывал и Н. А. Бердяев. С его точки зрения, личность и общество можно мыслить только как нечто единое и нераздельное, и потому в основу нашего мировоззрения мы не можем класть ни принципа личности, ни принципа общества в изолированном виде, поэтому индивидуалисты впадают в величайшую иллюзию, выдвигая принцип верховенства личности и противополагая ее обществу, социальному прогрессу. Видимо, он был прав в том, что не может быть мира между притязаниями личности и притязаниями общества, между волей к свободе и волей к равенству, и соответственно никто и ничто не способно решить эту задачу. Это в какой-то степени, говорит Бердяев, квадратура круга.[500] Претензии крайнего индивидуализма, выражающиеся в том, что под человеком следует понимать самодовлеющую сущность, а не средоточение бесконечного множества взаимоотношений с другими людьми, встречает возражение и у В. С. Соловьева, но он в отличие от Н. А. Бердяева дает индивидуалистическим воззрениям более категоричную оценку, называя их «болезненными иллюзиями самосознания».[501]

Анализ работ, посвященных взаимоотношениям государства и личности, показывает, что в дореволюционной политико-правовой литературе различные авторы по-разному понимали природу этих связей. Ни выводы крайнего индивидуализма, ни постулаты сторонников «незыблемости общего блага» не могут, на наш взгляд, претендовать на истину, которая, как утверждал еще Аристотель, всегда лежит посередине. Именно эту позицию лучше других выразил Б. А. Кистяковский. Он советовал не апеллировать к естественному праву и метафизической природе человека, а лучше «всего признать интересы личности и интересы государства равноценными…»[502] Как государство, так и личность являются соподчиненными самоцелями, причем ни то ни другое не могут быть только средством. В действительности все права и свободы личности основаны на разграничении сфер деятельности государства и индивидов. Вряд ли возможно установить гармоничное сочетание интересов личности и государства, а самое главное – гарантировать интересы индивида без того социального феномена, которое Гегель называл гражданским обществом. Можно с большей долей уверенности утверждать, что без наличия гражданского общества невозможно построить правовое государство, последнее же имманентно предполагает существование первого. Государство, общество, личность суть не изолированные явления социальной материи, а ее взаимодействующие компоненты, хотя и со своей сферой интересов. В. М. Гессен в этой связи писал: «Nec tecum nec te vivire possum» (не могу ни с тобой, ни без тебя – лат.) может сказать обществу индивид. Именно потому, что необходимо разрешить это противоречие, необходимо государство, необходима высшая авторитетная воля, стоящая над эгоистической волей отдельных индивидов и общественных групп».[503] Б. Н. Чичерин определял гражданское общество как совокупность частных отношений между лицами, урегулированных гражданским или частным правом. Именно оно (гражданское общество) является настоящим поприщем человеческой свободы. Государство возвышается над ним как высший союз, но оно в гражданском обществе имеет свои корни и из него черпает свои силы. Где нет широкой гражданской свободы, там нет и политической, или она всегда будет висеть в воздухе.

Возможно ли разрешить мучительный конфликт власти и индивида политико-правовыми, государственно-юридическими средствами? Для Н. А. Бердяева, например, ответ ясен, ибо господство и власть принадлежат лжехристианству, и только на основе христианства можно преодолеть противостояние между индивидом и обществом (государством).[504]

Юристы, естественно, думали иначе. «В правовом государстве, – подчеркивал В. М. Гессен, – отношения между гражданами и властью, определяемые законом, имеют характер правоотношений, они складываются из обязанностей и прав как той, так и другой стороны: правам власти соответствуют обязанности граждан, правам граждан обязанности власти. Индивид в правовом государстве является лицом публичного права».[505] Для того чтобы отношения между индивидом и властью имели характер правоотношений, необходимо, по В. М. Гессену, наличие ряда условий. Во-первых, нужно, чтобы государство в лице своей правительственной власти являлось правовым субъектом, т. е. стороной в основанных на праве взаимных правах и обязанностях. Во-вторых, необходимо, чтобы правовым субъектом, субъектом обязанностей и прав, лицом публичного права или гражданином являлся индивид в своих отношениях к государству, и наконец, в-третьих, нужно, чтобы взаимные обязанности и права индивида и власти определялись и защищались совокупностью правовых гарантий, обеспечивающих господство права, а не произвола в их взаимоотношениях.[506] Признавая государство правовым субъектом, продолжает Гессен, мы тем самым признаем, что право посредством создания самостоятельной государственной воли закрепляет за государством публично-правовые обязанности граждан. В этой связи он дает законодателю совет относительно того, что «…когда идет речь о правах человека, личности, редакция нормы должна быть четкой и ясной…»[507] Природа власти в конституционном (правовом) государстве в отличие от других имеет совершенно иной характер. Как писал проф. Н. К. Алексеев, в данном случае подвластный по отношению к государству становится субъектом права, а потому властеотношения приобретают характер правоотношений.[508]

На юридическую природу отношений государства и личности обращал внимание и Б. Н. Чичерин. Коль скоро граждане имеют юридические права и обязанности, власть вооружена правом повелевать и принуждать к повиновению. Следовательно, отношения между ними чисто юридические и гарантии могут быть только правовыми.[509] С точки зрения Б. Н. Кистяковского, требование осуществления прав человека и гражданина вытекает из самой природы взаимоотношений между государством и личностью и является непременным условием всякого политического, правового и социального прогресса. Повиновение законам есть первая и наиболее общая обязанность граждан. В правовом государстве, подчеркивал Б. А. Кистяковский, эта обязанность приобретает особое значение и нравственную санкцию благодаря принципу господства права. На основании его обязанность повиноваться законам является взаимной и соответственно распространяется не только на граждан, но и на власть, включая главу государства.[510]

Профессор Н. И. Палиенко подчеркивал правовой характер взаимосвязи власти и индивида через понимание существа права, которое выступает как отношения между субъектами права. В этой связи представление об изолированном носителе права есть ложное, неверное. Государство только тогда может иметь права, если ему противостоят личности. Фактические отношения властвования лишь тогда превращаются в юридические, если властвующий и подвластный взаимно признают себя носителями прав и обязанностей.[511] Только в правовом государстве, по мнению В. М. Гессена, субъективное публичное право аналогично субъективному частному праву, ибо только здесь право это находит свое выражение в законе, равно обязательном и для подвластных, и для власти. В данном контексте С. А. Муромцев писал, что во всей своей совокупности право и публичное, и гражданское служит одинаково общему благу. И было бы совершенно ошибочно проводить в этом отношении какое бы то ни было различие внутри правового порядка, поскольку, будучи его выражением, и общая польза, и частный интерес в общем-то солидарны. Их обоюдное развитие составляет несомненную принадлежность к прогрессу.[512]

Российские либералы стремились выстроить отношения государства и личности на правовых началах. Российские консерваторы смотрели на это несколько иначе, причем обвинять их в игнорировании юридической природы этих отношений нельзя.

Многие современные авторы, описывая историю России, отмечают ее «нецивилизованный характер». И. Л. Солоневич отмечал, что в Англии было много свобод, но это были свободы для англичан. В этой связи он рассуждает в следующем ключе: «Мы обязаны сказать русскому народу: такой меры личной свободы, которую имели США и Англия в начале нынешнего столетия, он, русский народ, не будет иметь никогда. Ибо безопасность США и Англии была гарантирована океанами и проливами, то наша может быть гарантирована только воинской повинностью. Американские свободы, как и американское богатство, определяются американской географией – наша свобода и наше богатство ограничены русской географией. Из ряда факторов “несвободы” воинская повинность является первым и решающим».[513]

Воинская повинность в данном случае всего лишь иллюстрирует характер взаимоотношений человека и государства. Геополитические и исторические факторы не позволяли роскоши «цивилизованных» отношений. Отсюда проистекает и отличная от запада политическая культура.

М. Н. Катков полагал, что наиболее цивилизованные государства есть те, которые обеспечивают наибольшую законную свободу личности.[514]

Чем же определяются границы этой законной свободы? Катков писал, что наши воздушные партии, либералы и консерваторы хлопочут о «правовом порядке», как они выражаются на своем жаргоне и желают наделить нас, русских подданных, политическими правами. Не напрасны ли их заботы? Они хотят даровать нам политические права, но у нас есть политические обязанности, а это больше. В обязанностях заключаются права, обязанности неотлучно сопровождаются правами. Что нам в обязанность поставлено, на то нам, конечно, и право дано. Право, не прикрытое обязанностью, уносится далеко вперед, отставляя позади себя багаж обязанностей.[515]

Каждый из русских подданных обязан стоять на страже прав Верховной власти и заботиться о пользах государства.[516]

В понимании свободы либералы и консерваторы обнаруживали неожиданно много общего. Либерал Б. Н. Чичерин жаловался консерватору К. П. Победоносцеву, что в России периодическая печать в огромном большинстве своих представителей явилась элементом разлагающим. Она принесла русскому обществу не свет, а тьму. Она породила Чернышевских, Добролюбовых, Писаревых и их многочисленных последователей, имя которым легион.[517]

К. П. Победоносцев полагал, что свобода – необходимое, существенное орудие всякого мышления, всякой действительности, но это орудие обоюдоострое и требует уравнения прав, из свободы проистекающих и на ней не основанных. Всякий прогресс, всякая цивилизация, вся жизнь человеческая утверждаются на том предположении, что всякий человек, пользуясь своей свободой, должен уважать свободу другого человека. Тот, кто выражает свое мнение, должен признать и в другом разумную свободу мнения и уважать эту свободу, а не относиться к ней с враждой и презрением. Когда говорят о свободе, думают лишь о праве, и забывают, что со свободой неразделима и великая ответственность.

И. Л. Солоневич идеализирует московское прошлое и без всякого пафоса относится к современности. Он без тени сомнений полагал, что московский царь не был ограничителем свободы своих подданных, а являлся представителем их свободы. Свободы религии было больше, чем в других частях мира: инквизиций не было, Варфоломеевских ночей не устраивалось, мордва молилась своим мордовским богам, татарам было оставлено их магометанство. Протестантские кирхи строились свободно, по мере надобности проживающих в Москве иноземцев, однако с условием: не заниматься прозелитизмом. Свобод, всяческих свобод в азиатской Москве было больше, чем в европейской Европе.[518]

Современный плебс, констатирует Солоневич, охвачен гипнозом свободы. А между тем «свобода голосования» есть совершеннейшая иллюзия. Ее вообще не существует. Свобода голосования предполагает свободу выбора… двух или трех партий. На самом деле это есть самодержавие капитала или финансово-промышленных групп. Избиратель получает информацию от монополиста и монополисту несет свой голос. Понятие свободы, отдельно взятое, в разряде «Да здравствует!», есть понятие вздорное. Свобода, может быть, и будет здравствовать, но вам-то придется совсем плохо.[519]

Позиция И. Л. Солоневича обращает на себя внимание по двум основаниям. Во-первых, общество он называет плебсом. В этом мнении есть некоторое высокомерие «аристократа», который ревниво наблюдает за тем, как народ бездарно продает свои голоса всякой «демократической» фронде. Во-вторых, к самой категории «свобода» он относится без всякого почтения, причем не без оснований полагая, что успехи свободы и успехи общества не всегда могут совпадать.

В этом смысле он в какой-то степени прав. Сегодня в России свобода есть, а жизнь для многих невыносима.

Консерваторы в споре интересов личности – общества – государства нашли своеобразный выход. Примирить эти интересы, по их мнению, можно лишь при широком развитии местного самоуправления, которое основано на проявлении инициативы и самостоятельности.

К. П. Победоносцев считал, что «тот народ в состоянии выработать и утвердить у себя свободные учреждения к охранению гражданской свободы, который проявил в своей истории способность к местному самоуправлению».[520]

М. Н. Катков выражал надежду, что старые искусственные порядки со своими злоупотреблениями исчезают и уступают место системе лучших отношений, в основу которых полагается самое плодотворное и самое надежное начало – начало самоуправления.[521] К сожалению, отмечал Катков, наше общество не привыкло к самодеятельности, и русские люди не всегда обнаруживают энергию и находчивость в общественном деле. Однако и нам пора выходить из нашей обычной апатии.[522]

В развитии основ местного самоуправления консерваторы видели попытку распределить обязанности государства и общества. В этом смысле земства выступали альтернативой разделения власти, за которую выступали либералы. Если и надо делить власть, то между Государством, Землей и Церковью.

Своеобразная позиция по поводу отношений государства и личности имеет место у Л. А. Тихомирова. Права и обязанности личности, по его мнению, вытекают в первичном источнике из естественного права, прирожденного, связанного с самой природой личности, общества и государства. Человеческое законодательство только тогда разумно, полезно и прочно, когда оно сообразовано с действительными природными силами и отношениями в социально-политическом мире явлений. Неправильное понимание природных прав и обязанностей личности отражается фальшью законодательных полномочий. Тихомиров полагает, что в основе государства, безусловно, лежит договор, но не в конституционно-правовом значении этого слова, а в психологическом, и личность постоянно заключает договор с обществом в своем сознании, то соглашаясь с чем-то, то возмущаясь против каких-то вещей. В силу этого психологического процесса создается и изменяется юридическое право.

Государство существует для личности, для ее потребностей, поэтому, становясь членом единого государственного целого, личность не перестает быть сама собой, не теряет своей индивидуальности, и только в силу этого она поддерживает государство. Такой характер отношений личности к государству создает обязанность для последнего не предпринимать ничего такого, что умаляло бы человеческую индивидуальность. Личность имеет некоторые естественные права человека, на которые государство не может посягнуть, устанавливая права гражданина и обязанности подданного. Для своих государственных органов существует понятие права, сформулированное самим государством, а вот под «сверхгосударственным» правом человека можно определить его право на самостоятельное бытие как существа нравственно-разумного, чувствующего, обладающего способностью осуществлять стремление своего нравственного разумного бытия.[523] Тихомиров, формулируя это «надгосударственное, неюридическое право», делает существенную оговорку. Поскольку личность создается Богом, который возлагает на нее миссию – реализовать самостоятельной работой потенциально данные ей нравственно-разумные свойства, то по сути это право превращается в обязанность. Человек – нравственно-разумное существо, и если он покидает почву этики и разума, то его права просто упраздняются.

Л. А. Тихомиров обращает внимание на такую закономерность: если власть чутко относится к естественному праву человека, то она, скорее всего, будет отдавать приоритет личным правам человека. Такова, например, монархическая власть. Что касается политических прав, то здесь надо отдать должное демократии. Монархическая власть представляет собой выражение этического принципа, и в этом смысле она не может не сознавать государственного значения личности как носительницы этического начала. Демократия, напротив, выражает верховную власть всенародной воли, власть силы, необязательно связанной с этическим началом, а являющаяся воплощением безответственного народного самодержавия. Даже в лучших демократических республиках, констатирует Тихомиров, господствует деспотизм большинства, нетерпимый ко всякому своеобразию в жизни человека.

В вопросах отношений государства и личности у консерваторов и либералов есть точки соприкосновения. И те и другие настаивали на юридической форме этих отношений, вкладывая в это свое понимание. Пожалуй, консерваторы привносили в проблему человек – государство определенный налет патриархальности, т. е. стремления возложить на государство опеку и соответственно ответственность человека за заботу о делах государства, и наоборот.

Консерваторы и либералы одинаково отдавали приоритет интересам общества и государства в ущерб личным, но делали это всегда с оговорками, предоставляя человеку хотя бы какую-то часть индивидуальной свободы.

Консерваторы идеализировали московскую старину, не замечая негативных сторон, а либералы – западную модель организации общества.

И те и другие понимали опасность разрыва прав и обязанностей, споря лишь об их содержании.

Практически одинаково они трактовали право частной собственности, которое во взаимоотношениях человека и государства играет огромнейшую роль.

Консерваторы в большей степени, либералы в меньшей, страшились распространения свободы. И тогда, и сегодня актуальны слова Б. Н. Чичерина: «Либерализму придет свой черед, когда успокоятся умы и водворится порядок. Теперь забота иная».[524]

Если обобщить точки зрения консерваторов и либералов на право, то приходится признать большие различия между ними. В частности, имеют место и сходства, но в целом их позиции диаметрально отличались.

Российские консерваторы отстаивали приоритет совести, этики, морали перед правом. Они всячески открещивались от любых попыток перенесения западных юридических институтов на российскую почву. Почвой права они считали традиции, обычаи, волю монарха, поэтому всякие рационалистические трактовки права категорически отвергали, как и судебную систему, построенную, как им казалось, на каких-то отвлеченных началах. Само право консерваторы понимали как ограничения, которые государство накладывает на человека, чтобы заключить его эгоизм в определенные рамки.

Правопонимание консерваторов не отличается ни разнообразием, ни наличием различных школ и направлений. Право вообще не являлось для них какой-то очень значительной ценностью, хотя роль позитивного закона они очень отчетливо понимали и со своей точки зрения призывали утверждать в России законность. По своим мировоззренческим установкам консерваторы симпатизировали юридическому позитивизму, который признавал правом только то, что государство считало таковым. Они очень настороженно относились к естественному праву. Для консерваторов право – это прежде всего обязанности. Они исходили из того, что права и свободы были придуманы для того, чтобы дать простор человеческому эгоизму и своеволию. В этом смысле они очень сильно расходились с либеральными юристами.

Правопонимание либералов было гораздо более разнообразным и разработанным. В этом смысле им есть чем гордиться. Либерализм преимущественно разрабатывался представителями юридических профессий, многие из которых привозили из своих зарубежных командировок те или иные идеи и концепции. Небольшой период развития юридической науки дает основание гордиться за всю дореволюционную юриспруденцию. Можно в какой-то степени принять упрек консерваторов, что либералы только и делали, что без конца цитировали зарубежных авторов, сами так ничего оригинального не придумав. С этим трудно согласиться. Российские правоведы существенно обогатили европейскую науку, внесли свой вклад, и довольно значительный, в развитие гуманитарной мысли. Многие из них после эмиграции смогли создать целые направления в науке, школы, многочисленное количество учеников.

Российские либералы, как и их зарубежные коллеги, очень часто интерпретировали право через категорию свободы, внося в нее свое понимание, ориентированное на российские реалии. Они понимали право значительно шире и глубже, чем консерваторы. В массе своей либеральным юристам было тесно в рамках позитивизма, поэтому они так высоко ценили естественное право и социологическое направление в юриспруденции. Их политическим идеалом являлось правовое государство, а идеи естественного права как нельзя лучше подходили для этой цели.

Глава IV

Полиция в России в свете консервативной и либеральной теории государства и права

Изложение материалов данной главы требует некоторого комментария. Консерваторы и либералы не сходились по многим вопросам государственно-правового бытия. Наибольшие разногласия между ними относятся к роли государства в сфере экономики и, как следствие, вопроса частной собственности. Но это касается современной фазы противостояния либералов, консерваторов и социалистов. Тогда, в конце XIX – начале XX столетия, либералов и консерваторов больше занимал вопрос о форме российского государства. Россия оставалась абсолютной монархией. Следует, однако, иметь в виду, что абсолютизм в западноевропейском исполнении и российское самодержавие отнюдь не одно и то же. На этот факт неоднократно обращали внимание многие исследователи, в частности Н. М. Золотухина. Официально государство именовалось как «Российская империя». Так вот, ведущие политические партии России имели разные воззрения на методы и формы управления государством или, как сейчас принято говорить, на «политический режим».

Тема полиции, а иногда и полицейского государства становится актуальной всякий раз, как только усиливается роль государства. Дискуссии, которые имеют место в нашем обществе, происходят на фоне апелляции к Западу и его политическому опыту. В этом смысле наши либералы до сих пор еще не повзрослели и вряд ли когда-нибудь это произойдет. Нельзя сравнивать политическую историю западной цивилизации и России. Вернее, сравнивать можно, но только не в плане – какая из них лучше? У либералов всегда на этот вопрос был один ответ.

Дело в том, что они (т. е. Россия и Запад) принципиально отличаются друг от друга. Почти все, включая право и государство, на Западе создавалось институтом собственности. В российской же истории основным социально формирующим фактором выступало государство.

Итак, там, на Западе, все или практически все «вращается» вокруг собственности. У нас в России эту роль играло государство. Этот фактор необходимо иметь в виду, но именно его как раз и игнорируют те, кто пытается выстроить систему «доказательств», свидетельствующих об «отсталости» России. Российская цивилизация принципиально иная. Зачем нам все делать так, как у них? Более того, это просто гибельно.

Отношения с западной культурой, цивилизацией отягощены множеством проблем. Запад несколько раз пытался уничтожить Россию. Пока военным путем это не удавалось. Что было бы, если в 1941 г. наша страна встретила нашествие Европы с той экономической, политической системой, которую мы имеем сегодня? Ответ очевиден даже для тех, кто видит Россию в семье «цивилизованных» народов. Наша страна выстояла потому, что государство командовало всем и все ему принадлежало. Если мы наивно думаем, что человечество более не собирается воевать, то это означает только то, что человеческая история нам неведома. Она отнюдь не вегетарианская. Никто не оставит в покое страну, в которой проживает всего 2 % населения, а природных ископаемых в ней более 50 %. Поэтому многие западные либералы, в частности М. Олбрайт, некогда государственный секретарь США, открыто говорят о том, что природные ресурсы Сибири должны принадлежать всему человечеству (т. е. Западу), а не России. А один из лидеров Межрегиональной депутатской группы, сыгравшей заметную роль в крушении СССР, предлагает передать ядерные силы Российской Федерации под международный контроль. Естественно, он из либералов. За такие предложения в столь любимых либералами США его ожидало бы пожизненное тюремное заключение. Но то в США, а не в России, в которой, по их мнению, демократии нет.

Государство и его институты особенно часто критикуются мыслителями либерального толка. Например, говорят, что государство плохой собственник. Хотя есть и обратное мнение. Есть несколько нобелевских лауреатов в сфере экономики, которые считают, что эффективность использования собственности зависит не от ее формы, а от того, как ею управляют. Казалось бы, все ясно. Так нет, наскучившие мантры заполнили все публичное пространство.

Как только грянул кризис, наши олигархи выстроились в очередь за получением спасительных кредитов от государства. За период президентства Д. А. Медведева (а оно пришлось на мировой финансовый кризис) в стране появилось больше двадцати долларовых миллиардеров. В классических рыночных европейских странах их стало меньше, в том числе потому, что некоторые покончили счеты с жизнью из-за невозможности выполнить свои социальные обязательства перед обществом и государством. У нас все наоборот, поскольку весь крупный и крупнейший бизнес так или иначе связан с «распиливанием» государственного бюджета. Вот и весь секрет. В условиях глобальной открытой рыночной экономики наши бизнесмены со своими компаниями элементарно разорятся, не выдержав конкуренции. Да и откуда взять опыт бывшим пионерам кооперативного движения, фарцовщикам, комсомольским работникам? Именно поэтому они так страшатся остаться без покровительства государства. В сращивании бизнеса, государственных и муниципальных структур мы получили абсолютно коррумпированную систему власти, которая ни в какой модернизации не заинтересована.

Интересно, кто-нибудь из современных российских ученых-экономистов когда-нибудь будет номинирован на престижную премию? Вряд ли. К ним просто снисходительно относятся, не более того.

Итак, проблема полиции и полицейского государства в нашей стране только за годы «реформ» неоднократно выходила на просторы публичной политики. Парламентские выборы, которые состоялись в декабре 2011 г., показали, кроме всего прочего, возросшее внимание к проблеме государства и его политики. Протестные настроения, которые сплачивают правую часть нашего общества, отражают недовольство не только по поводу якобы имевших место фальсификаций выборов. Их страшит другое, а именно наступление государства, власти, желание управлять протестными настроениями. Они против так называемой «политической стабильности», против «замораживания» политической системы. Получив от государства огромную собственность фактически бесплатно, они теперь не желают никакого вмешательства на их владетельные права, причем настолько сомнительные, что они и сами это прекрасно понимают. Власть их «услышала», предложив модернизацию политической системы. Но проблема, как видится, кроется совсем не там. Правый спектр нашего общества очень организован, им есть что терять. Он составляют 10, максимум 12 % населения. Это крупный, средний, отчасти мелкий бизнес, а также более-менее удачные офисные сидельцы.

Левая часть нашего общества, которая значительно превосходит правую по численности, имеет гораздо больше претензий к власти, чем их «коллеги» справа. Она менее организована. Их политические вожди не так смелы и решительны, они встроены в существующую властную вертикаль, имеют в соответствии со своим политическим весом имущественную ренту. Строго говоря, вожди левого спектра просто не соответствуют политическим настроениям своего электората. Власть такая «оппозиция» вполне устраивает. Но что будет, если эта более значительная часть нашего общества поймет, что ее просто водят за нос? Сказать трудно.

Одно можно утверждать вполне определенно. Имея серьезных оппонентов как справа, так и слева, власть будет не только искать с ними компромисс, но и усиливать репрессивные функции. Правая оппозиция морально и материально поддерживается западными странами, а это уже проблема внутренней безопасности и суверенитета. Одним словом, роль государства, его правоохранительных органов будет возрастать. Об этом говорит не только значительное повышение денежного довольствия сотрудникам правоохранительных органов и военнослужащим.

На фоне ожидания возвращения В. В. Путина на первую политическую позицию в стране, с которой он, по всей видимости, и не расставался, в средствах массовой информации вновь, как это и было в начале нулевых годов, поднимается проблема полиции и полицейского государства. Это очевидно. Однако очевидно и другое. Пишущие и говорящие более-менее понимают, что такое полиция, да и то не всегда, но почти никто не знает, что представляет собой полицейское государство. Если бы знали, то наверняка отношение к нему существенно изменилось.

Государство и его важнейшая институция – полиция, будут всегда находиться в фокусе общественных дискуссий. Не стоит забывать, что институт полиции Гегель включал в структуру гражданского общества. В силу этих обстоятельств полиция вовлечена в сферу дискуссий между консерваторами и либералами.

И последнее. Сколько полемики в обществе вызвало переименование «милиции» в «полицию»! Сколько сломано копий на этот счет! Оставляю за рамками внимания главный тезис – полиция должна стать более профессиональным органом, чем милиция. Полагаю, что никаких качественных изменений в этом плане не произойдет, даже в отдаленной исторической перспективе. Важно понять другое. Милиция есть вооруженная часть народа. Ее главная задача состоит в охране правопорядка. Милиция – составная часть механизма народовластия. Иное дело полиция. Полиция представляет собой институт буржуазного государства, т. е. встроена в ту политическую модель, которая именуется демократией. Главная задача полиции – охрана интересов частного собственника и власти. Все остальное попутно, не более того.

Сегодня многие начинают понимать, что демократия и народовластие – совсем не одно и то же. Когда в США было народовластие, там была милиция. Об этом очень хорошо написал Алексис де Токвиль в своем бестселлере «Демократия в Америке». Но как только народовластие уступило место демократии, была сформирована полиция. В этом смысле действия российских властей вполне логичны. Если на Путиловских заводах возникало недовольство рабочих, то хозяин просто звонил в полицию, а она, в свою очередь, не особенно церемонилась с бастующими. И хотя в символике жандармерии имел место платок «для утешения всех обиженных», это не меняло самой сути дела.

Времена, как известно, возвращаются. Поэтому полиция и полицейское государство вновь стали актуальными.

§ 1. Развитие теоретических представлений

Исследователей политико-юридических идей, историко-теоретических концепций тех или иных типов государства, конечно, интересует прежде всего концептуальное обоснование таких институтов, как власть, закон, право, управление, государство, положение в нем личности и т. д. И это естественно, ибо раскрытие и анализ этих категорий дает сущностную характеристику любой политической модели. С нашей точки зрения, к выше обозначенным проблемам следует отнести в данном случае и вопрос о месте и роли в государстве полиции.

Сам термин «полиция» (от греч. полис – город) и первоначально обозначал городское устройство. В этом смысле он перешел в латинский язык под формой politia и в этом именно значении употреблялся средневековыми писателями. Но в конце XIV в. его начали использовать сначала во Франции, а затем в Германии в несколько ином смысле: под французским термином police, policité и немецким polizei стали постепенно понимать совокупность различных элементов общественного порядка, общественного благополучия, а затем и правительственную деятельность, направленную к достижению этого благополучия. Затем он стал представлять собой всю совокупность дел светского управления res policae и в этом широком смысле вошел в употребление сначала в официальный язык законодательства и администрации, а затем проник в научную литературу, представители которой применяли его для характеристики направления, в течение долгого времени господствовавшего в истории различных государств.[525]

Мы разделяем позицию С. П. Чигринова в том, что история русской полиции во многих отношениях уникальна. В ее развитии в отличие от полиции других стран можно четко выделить два этапа – «традиционный» (X–XVII вв.), характерный постепенным эволюционированием на базе национальных правовых институтов в рамках автономной этнополитической среды, и «инновационный» (XVIII – начало XX в.), главная отличительная черта которого – реформирование полицейских учреждений посредством искусственного перенесения на национальную почву западноевропейских государственно-правовых институтов. В результате полицейские органы были наделены слишком обширной компетенцией, что в общем-то было несвойственно российской традиции государственного строительства, поэтому дальнейшее развитие полиции в России шло по пути постепенного сужения сферы ее ведения и конкретизации полномочий.[526]

Исследования показывают, что в России строительство полиции как совершенно новой государственной институции шло параллельно с наукой полицейского права. Так, в начале 1770 г. вышла переведенная на русский язык С. А. Волковым работа И. Г. Юсти «Основные начала науки полиции». Через два года, в 1772 г., увидели свет его же «Основания силы и благополучия государств» в переводе И. Богаевского. Чуть позже, в 1787 г., были переведены «Основания полиции, промышленности и финансов» И. Зонненфельса. Вообще русская политическая литература, особенно XVI, XVII – начала XVIII в., не представлена в отличие от Европы широким кругом авторов, но тем не менее в трудах Крижанича, Котошихина, Посошкова, Аврамова рассматривались некоторые вопросы полицеистики, хотя сам термин «полиция» не употреблялся. Современные исследователи выделяют четыре этапа российской полицеистики. Первый (ранний) – Крижанич, Посошков и др. Их исследования по вопросам полиции носили, как правило, прикладной, а не теоретический характер. Второй (начальный) – в это время интенсивно переводятся книги немецких ученых, и переводчики «…ограничивались комментированием и осмыслением западно-европейского теоретического наследия в этой области. Вместе с тем был сделан значительный шаг в сторону выработки категориально-терминологического аппарата новой отрасли юриспруденции, определение сферы приложения полиции как государственный институции, отрасли юридической науки. Это способствовало тому, что к данным проблемам лицом повернулась широкая научная общественность. В 1835 г. в российских университетах были учреждены кафедры законов благоустройства и благочиния, переименованные в 1864 г. в кафедры полицейского права».[527] Третий период охватывает 20-е годы XIX столетия (Якоб, Горюшкин, Гуляев, Рождественский и др.). Эти ученые также в основном давали комментарии западным исследованиям полиции, однако они заложили основу дальнейшего развития науки полицейского права, определили методы и направления дальнейших изысканий. Четвертый этап русской полицеистики приходится на 60-е годы XIX – начало XX в. Этот период характеризуется расцветом полицейского права. Труды целой плеяды блестящих исследователей (Бунге, Андреевского, Власьева, Степанова, Лешкова, Тарасова, Антоновича, Шеймина, Дерюжинского, Шпилевского, Трифонова, Гессена, Ведрова, Янжула, Яворского, Ивановского, Елистратова) явились значительным вкладом в правовую науку. Были подвергнуты дальнейшему рассмотрению новые правовые институты, проанализированы нормативные акты по вопросам организации и деятельности полицейских органов, получила строго очерченные рамки сфера полицейского вмешательства государства.[528]

Русская полицеистика третьего, а в особенности четвертого периода представляла собой широкий спектр мнений по вопросам теории и практики полиции. Прежде всего, по мнению И. Тарасова, науке следует «…отыскать середину, определить правильное соотношение между задачами полиции и средствами к их исполнению исходя из понятия о политико-гражданской свободе – вот главная задача общей части науки полицейского права. Мало сказать, что полиция в таком-то случае должна стремиться к тому-то, нужно еще указать и на средства, которыми располагает полиция для исполнения; но и этого мало – нужно исследовать также, в какой степени такая-то мера в данном случае целесообразна вообще».[529] Полиция является важным государственным образованием, она выполняет в том числе и общесоциальные функции государства, является неотъемлемым признаком последнего, и в этом случае можно констатировать, как это делает Н. Рождественский, что только в государстве мы можем наслаждаться безопасностью и благосостоянием. Средства к достижению безопасности зависят целиком от правительства; средства к достижению благосостояния зависят прежде от самих подданных.[530]

В рассматриваемый период наука полицейского права (внутреннего управления) интерпретировала полицейскую деятельность государства как единство безопасности и благосостояния в самом широком смысле этого слова. П. Шеймин определяет безопасность как неприкосновенность публичного и частного правового порядка, являющегося главным условием правильного развития публичной и частной жизни. Охрана правового порядка от преступных действий третьих лиц составляет главную задачу полиции безопасности.[531] Следовательно, полицейское право в обширном смысле имеет «двойственное содержание; оно заключает в себе постановления, относящиеся к благосостоянию (законы благоустройства) и безопасности (законы благочиния), последние составляют предмет полицейского права в тесном смысле.[532] Благосостояние (благоустройство) некоторые ученые понимали как отсутствие каких-либо неудовлетворенных желаний.[533]

Конечно, это выглядит несколько проблематично, и не случайно К. К. Гаттенберг говорит, что «это представление индивидуально-субъективное, поэтому сколько различных представлений о благосостоянии, столько различных систем мероприятий. В эвдемоническом государстве это представление одно, а в юридическом другое, в патримониальном государстве иное, нежели в государстве конституционном».[534]

Тем не менее теоретики полицейского права вели речь о материальном и духовном благосостоянии человека, под которым проф. Андреевский понимал, что «…возможно полное развитие его человеческих способностей».[535] Основу духовного благосостояния, по его мнению, составляет образование нравственное, религиозное, эстетическое и умственное. «В самой тесной связи с духовным благосостоянием человека, – продолжает И. А. Андреевский, – стоит его материальное благосостояние. Развитие одного ведет к развитию другого».[536] В качестве вывода он заключает, что создать такие условия может только полицейская деятельность страны.

М. Яворский определяет полицейское право как науку о государстве, которая имеет свои предметом изучения внутреннее управление, под которым понимается оказание населению всевозможного содействия к развитию его культурных интересов и удовлетворению потребностей его материального и духовного существования.[537]

В сферу так называемого внутреннего управления входили вопросы промышленности, ремесел, строительства, образования, медицины и т. д. В этой связи можно лишь разделить мнение одного из величайших российских реформаторов М. Сперанского о том, что «понятие полиции, есть чрезмерно многосложное. Главная мысль, со словом сим сопрягаемая есть мысль надзора в порядке и благоустройстве какой-либо определенной части управления».[538]

И. Андреевский утверждал, что полицейская деятельность государства проявляется, во-первых, в полицейской администрации, т. е. в деятельности государственных – центральных и местных установлений (учреждений), которым вверяются определенные ветви полицейского дела; в-третьих, в деятельности органов исполнительной полиции, являющихся необходимым условием для обеспечения полицейских мероприятий и применения полицейского закона.[539] Говоря о принципах полицейской деятельности, проф. И. Андреевский полагает, что таковыми могут быть следующие правила:

– не должно признавать право одного или относительно немногих в ущерб правам всех или большинства;

– при оказании помощи одному недопустимо нарушать права другого. По ходу он замечает, что человек, живущий в государственном союзе, не может более рассматриваться, как это бывало раньше средством для государства;

– полицейская деятельность государства должна иметь место лишь в том случае, когда это действительно необходимо, при этом для решения какой-либо проблемы стоит выбирать наиболее приемлемые средства;

– и наконец, полиция должна сообразовывать свои действия с условиями общественного строя, с правами и обычаями народа.[540]

Конечно, предмет науки полицейского права (внутреннего управления) не оставался застывшей категорией. Как заметил М. Шпилевский, круг явлений, подлежащий изучению полицейским правом, расширялся или суживался ввиду того, как смотрели на полицию, на полицейскую деятельность государства как на благодетельного гения, призванного водворить общественное благосостояние или как на врага личной свободы и общественной самодеятельности. Понятие науки полиции постоянно эволюционировало, и если «…писатели-полицеисты XVIII столетия, приверженцы полицейского государства разрабатывали полицейскую науку с точки зрения политической целесообразности, то писатели Нового времени, последователи учения о правовом государстве причисляют науку полиции к юридическим, считая необходимым подчинить полицейскую или административную деятельность объективному праву, закону».[541] Хотя здесь, видимо, стоит оговориться в том плане, что одни ученые считали полицейское право и административное – тождественными понятиями, другие, как, например, А. И. Елистратов, возражали против такой позиции.

Административная деятельность, как и все юридические отношения, полагает К. Гаттенберг, определяются законодательными нормами, совокупность которых и составляет объективное полицейское право. Полицейская норма может быть рассмотрена как всякое законоположение с двух точек зрения: 1) с юридической или судебной и 2) с социальной. Как всякая норма, полицейский закон порождает права и обязанности, возникновение которых (объем, принадлежность, прекращение) могут быть предметом спора и, следовательно, судебного или административного разбирательства. Это и будет, говорит Гаттенберг, юридическая сторона. Но полицейский закон и регулируемая им деятельность, как и всякий общественный факт, оказывают влияние на окружающую его среду и имеет причину своего происхождения и существования. Это и будет, собственно, социальная сторона.[542]

Исследователи полицейской деятельности третьего, а особенно четвертого периода стремились к тому, чтобы в отличие от полиции в абсолютистском государстве, в котором она, по верному замечанию А. И. Елистратова, носила характер принудительного вмешательства государства, в новых условиях полиция «при выполнении своей задачи во всяком акте своей деятельности должна опираться на соответствующую этому акту правовую норму…»[543] Конечно, нельзя сказать, чтобы в полицейском государстве деятельность полиции носила характер чистого произвола, хотя это вроде бы считается аксиоматичным. Но она имела к этому явную тенденцию, учитывая туманность и этатизм полицейских регламентов. В государстве конституционном или правовом это, безусловно, являлось совершенно недопустимой практикой. И хотя Россия начала XX в. сделала определенные попытки в сторону либерализации общественной жизни, тем не менее, как отмечал В. М. Гессен, «отличительным свойством действующего в России полицейского законодательства является крайняя широта и неопределенность нормальных принудительных полномочий полицейской власти».[544] Учитывая природу полиции, ей, увы, часто приходится прибегать к принуждению. Но это ни в коей мере не противоречит ее предназначению, ведь в отличие от суда, охраняющего право, полиция охраняет общественный порядок, и здесь без принуждения просто не обойтись.[545] У суда и полиции совершенно различные компетенции, и потому недопустимо, как это бывало раньше, наделять полицейские органы правом назначать наказание, что является неотъемлемой прерогативой суда, в противном случае «соединение в одних руках полицейской власти с правом наказания ведет к распространению произвола на самые существенные права граждан. Только разделение властей охраняет последних от этого зла».[546]

Эволюционирование от полицейского режима в сторону демократизации было продиктовано стремлением оградить личность от необоснованных посягательств власти на ее права и свободы, и поэтому полиция в эпоху абсолютизма и внутреннее управление в правовом государстве «…коренным образом отличается положением личности».[547] На каком бы уровне демократических преобразований ни находилось государство, но тем не менее властная, принудительная реакция против деяний, посягающих на основу цивилизованного сосуществования в государственном союзе будет всегда иметь место. Важно только, чтобы были надежные гарантии, так как в противном случае «…принуждение, допускаемое вне случаев крайней необходимости, несовместимо с последовательным осуществлением правового начала в отношениях между должностными лицами и гражданами».[548] Из всех обязанностей полиции, говорит И. Тарасов, самая существенная – охрана общественного порядка, благочиния и безопасности. Эту задачу она может выполнить мерами предупреждения и пресечения законопротивных действий, и в этих делах полиция является вполне самостоятельной, действующей по собственному своему усмотрению, независимо от посторонних требований: власть ее исходит непосредственно от законных прав и ограничивается только пределами, указанными в соответствующих нормативных актах, поэтому, заключает Тарасов, необходимо рядом общих, но точных и определенных правил указать полиции на границы ее деятельности, причем правила эти по необходимости должны иметь преимущественно обязательный характер, т. е. необходимо указать те пределы, за которыми действия полиции становятся произвольными и стеснительными для граждан.[549] К сожалению, констатирует проф. И. Тарасов, общественное мнение часто ассоциирует полицию с принуждением, вследствие чего «…наша полиция поставлена в совершенно ложное положение, которое не может не оказывать отрицательное влияние на взаимные отношения между ней и обществом»[550]. В глазах граждан государства вполне возможно повысить ее авторитет, для чего необходимо поставить дело полиции таким образом, чтобы она «была ответственна не только перед начальством своим, но и перед теми гражданами, права и свободы которых она нарушает противозаконными и произвольными действиями, т. е. чтобы граждане имели право в таких случаях обращаться непосредственно в суд, а не только к начальству виновного».[551] Такой порядок вещей нисколько не скажется на престиже полиции, полагает Тарасов. Совсем наоборот, этим она только поднимет свой авторитет и получит от этого определенные дивиденды. Это выразится в том, что контроль над деятельностью полиции, всегда столь трудный для одного правительства, будет облегчен содействием граждан. Далее, в ее действиях будет устранен произвол, вследствие чего выиграют условия гражданской свободы и безопасности. Это должно привести к тому, что полиции все реже придется сталкиваться с сопротивлением или скрытым противодействием, следовательно, общая численность полиции может быть значительно сокращена. Все это в совокупности должно привести к тому, что слово «полиция», утратив в общественном мнении свое отрицательное значение, будет выражать собой понятие о строжайшей законности, а не о произволе и угнетении.[552]

Конец XIX – начало XX столетия ознаменовались для русской полицеистики определенными переменами. Постепенно стало приходить понимание того, что полиция нуждается в значительном сужении сферы своей деятельности и что кроме охраны общественного порядка, предупреждения и раскрытия деяний, посягающих на основы общественной, частной и государственной жизни в широком смысле этого слова, она не должна ничем заниматься. В самом деле, строительство, промышленность, образование, здравоохранение – разве это функции полиции? Конечно, нет, поэтому наиболее видные ученые во весь голос стали говорить о коренном переустройстве полиции, освобождении от не свойственных ей функций. Как проницательно заметил Л. Штейн, «правильная государственная деятельность – та, в которой каждый орган выполняет только свою функцию. Неорганизованною она становится тогда, когда один орган захватывает функцию другого».[553] Одним словом, полиция давно ожидала своего реформирования. Но этот процесс, как и всякое переустройство, представляет собой достаточно сложную проблему, о чем так верно написал В. Фукс, справедливо полагая, что «преобразование полиции принадлежит вообще к числу самых трудных задач. В этой сфере немыслима идеология, невозможно и механическое подражание примеру других государств. Проникая, так сказать, ежедневно в народную жизнь, полиция еще более, чем суд, носит на себе отпечаток исторических и местных условий, поэтому ее формы гораздо своеобразнее, гораздо менее поддаются искусственным переделкам и вообще гораздо устойчивее».[554] И поэтому так важно, чтобы всякие нововведения «… были выражением не отвлеченных только доктрин и еще меньше односторонних политических теорий, но соответствовали, с одной стороны, законам историко-органического развития страны, а с другой – современным ее нравственным и экономическим условиям».[555]

Кстати, неплохо было бы мнение известного специалиста учитывать и сегодня в процессе реформирования правоохранительных органов.

Мнение о преобразовании полиции высказывали не только теоретики. Высокопоставленный чиновник министерства внутренних дел В. Фриш, проделав определенную исследовательскую работу, пришел к убеждению, что «полиция в России должна быть реформирована на совершенно новых началах…»[556] Обосновывая свои идеи, Фриш писал, что полиция в лице ее органов должна быть поделена на три раздела:

а) полиция исполнительная (полиция безопасности или «государственная стража» – военизированная организация по примеру итальянских карабинеров), которая должна заниматься только охраной общественного порядка;

б) комиссары полиции (обязательно наличие высшего специального образования), которые занимались бы исключительно вопросами следствия и дознания;

в) полиция благосостояния (строительная, медицинская, ветеринарная и т. д.). Эти структуры Фриш обоснованно предлагал целиком передать земским и городским государственным и общественным учреждениям.[557] Ныне же, констатировал Фриш, на чинов полиции возложена масса обязанностей, кои, собственно говоря, полицейскими названы быть не могут, таковыми не являются и только отвлекают полицию от ее прямых обязанностей.

Эти и другие мероприятия должны были привести к тому, чтобы Россия имела бы хорошую полицию, которая «…нуждается в наименьшем числе служащих, между которыми полицейские функции специализируются настолько правильно, что является возможность: а) с наименьшими расходами иметь на службе наиболее способных людей; б) с большим успехом достигать цели, так как навык к специальному делу ускоряет и улучшает производство его и в) наилучше организовать контроль, так как наблюдение за меньшим числом служащих, разумеется, легче, чем за большим».[558]

В заключение хотелось бы отметить, что либерально настроенные юристы хотели подчинить деятельность полиции страны нормам закона, что, собственно говоря, и отвечало идеям правового государства. В этом смысле их позиция сходна с воззрениями консервативных авторов. Другое дело, что понимание сущности права, форм его выражения, прав и свобод человека было различным. Либералам в какой-то степени было легче выражать свое мнение хотя бы потому, что функции полиции сужались по мере того, как происходила «специализация» органов государства. В этом смысле сравнивать воззрения Посошкова, Гуляева с позицией, например, Дерюжинского не совсем корректно, поскольку это были люди другой эпохи, со своими мировоззрением и взглядами. И консерваторы, и либералы внесли свой вклад в развитие не только полиции, но и государства. Другое дело, что полиции приходилось заниматься абсолютно всем, поэтому либералы выступали за ограничение функций полиции уже тогда, когда на повестке дня стояла проблема правового государства.

§ 2. Полицейское государство: теория и практика

Полицейское государство имеет солидный теоретический и практический багаж, и современное общественное сознание оно занимает не меньше, чем правовое или социальное. Многие сегодня говорят о приближении эры полицейского государства, и что общество идет не к демократии, а от нее. Достаточно вспомнить работу Э. Фромма «Бегство от свободы».

Необходимость в освещении теоретических и практических вопросов полицейского государства диктуется несколькими соображениями. Во-первых, сама идея полицейского государства основана на гротесковом, гипертрофированном консерватизме. Якобы полицейское государство категорически не приемлет саму идею перемен, не санкционированных властью. Если консерватизм выступает против сомнительных изменений, за сохранение традиций и устоев, то полицейское государство стремится заморозить всякое общественное развитие. Из этого вовсе не следует, что полицейское государство является политическим идеалом консервативной идеологемы. Просто их роднит негативное отношение ко всяким новациям.

Во-вторых, полиция как общественный и государственный институт в условиях полицейского государства приобретает совсем другое значение и имеет другие функции, выходящие за рамки обычного понимания роли полиции в обществе.

В-третьих, заключительный, бюрократический этап российского консерватизма характеризуется стремлением правящей верхушки сохранить институт монархии за счет насаждения полицейского государства в России. В этом смысле полиция и полицейское государство приобретают совсем иное звучание.

Отличительной чертой полицейского государства является исключительная многопредметность административной деятельности, регламентация мельчайших подробностей жизни общества, назойливая опека над подданными.

Идеологической основой полицейского государства являлась эвдемоническая философия, представители которой усматривали цель государства в достижении, прежде всего имущественного благополучия и достатка абсолютно во всем. Идеологи и практики полицейского государства полагали, что достичь этого можно благодаря регламентации всего и вся. В сжатом виде их философия сформулирована в красноречивой сентенции Фридриха Великого: «Народу, как больному ребенку, следует указать, что ему есть и пить».

Полиция, т. е. особенное чиноначалие, являлась главным механизмом в осуществлении основной цели полицейского государства – облагодетельствовании своих подданных. Исходя из того, что монархи периода абсолютизма смотрели на обывателей как на людей, совершенно не способных «правильно», а главное – с большей пользой построить свою жизнь, они не имели абсолютно никакой автономии от вмешательства власти, порой и в сугубо частные отношения. Гарантией против того, что обыватель не сойдет с пути, который ему предначертан властью, служила полиция. Коль скоро для полицейского государства характерна абсолютная регламентация всего и вся, то и сфера компетенции полиции не укладывалась в какие-либо рамки. Один из монархов полицейского государства Европы Петр I, возложив на губернаторов и воевод главное наблюдение и главную обязанность по выполнению созданной им новой правительственной деятельности, разъяснял в Регламенте Главному магистрату, что полиция «особливое свое состояние имеет». Желая дать определение полиции, он прибегает к примеру немецких регламентов относительно перечисления всех предметов, поручаемых полиции: «…оная споспешествует в правах и правосудии, рождает добрые порядки и нравоучения, всем безопасность подает от разбойников, воров и насильников и обманщиков и сим подобных, порочное и непотребное житие отклоняет и принуждает каждого к трудам и честному промыслу, чинит добрых домостроителей, тщательных и добрых служителей, препятствует дороговизне и приносит довольство во всем потребно и к жизни человеческой, предостерегает все приключившиеся болезни, производит чистоту по улицам и в домах, запрещает излишество в домовых расходах и все явные прегрешения, призирает нищих, бедных, больных, увечных и прочих неимущих, защищает вдовиц, сирых и чужестранцев, по заповедям Божиим воспитывает юных в целомудренной чистоте и честных науках, вкратце же над всеми сими полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности».[559]

Жизнь обывателей полицейского государства строго контролировалась. Для иллюстрации позволительно сослаться на соответствующие положения из Устава о предупреждении и пресечении преступлений Российской империи: «Полиция имеет надзор, дабы никто в противность должного послушания законным властям ничего не предпринимал, она преследует в самом начале всякую новизну, законам противную». Формально-казуистические правила и регламенты по сути стирали всякую границу между сферой индивидуальной свободы и компетенцией власти.

В этом нормативно-правовом акте выражена идея полицейского государства, т. е. консерватизм, граничащий с пародией. Государство, полиция не должны допустить никаких изменений. Да и предмет заботы полиции: нравственность, добродетель, религиозное воспитание, семья, традиции, безопасность государства – все это традиционные ценности консервативной идеологии.

Особенность полицейского государства, обычно не принимаемая во внимание, заключалась как раз в том, что оно стремилось к благоденствию граждан, устранению нищеты, невежества, других социальных проблем, правда, весьма своеобразными методами. В теории государство этого типа пыталось сделать жизнь каждого человека достойной как в материальном, так и в духовном смысле. В этой связи не следует сводить сущность полицейского государства только к голому насилию, как это почти всегда имеет место. Один из теоретиков полицейского государства И.-Г. Г. Юсти писал, что бедность «соблазняет людей ко многим порокам».[560]

Благополучие, в первую очередь материальное, объявлялось естественным правом человека. В либеральной же теории (особенно у Канта) эта мысль становится объектом беспощадного остракизма. Действительно, там, где нет свободы, где динамичный элемент истории (личность) приносится в жертву государству и обществу во имя так называемого общего блага, общество обречено на застой и стагнацию. Полицейское государство стремилось достичь некоего земного рая, исключив при этом человека, и, естественно, было обречено на провал, как и всякая утопическая идея.

В полицейском государстве правительственная деятельность практически всегда определяется не столько правовыми нормами, сколько «соображениями пользы и целесообразности». Причем мнения и взгляды, а тем более возможные возражения со стороны граждан власть просто не интересуют. Целесообразным признается все то, что соответствует «видам правительства». В полицейском государстве власть, с точки зрения содержания, выступает как мелочная назойливая опека над обывателями, а с точки зрения формы имеет надзаконный и внезаконный характер.

В полицейском государстве частные лица находятся в полной зависимости от усмотрения администрации. При осуществлении своих многочисленных задач полицейское государство вынуждено было создать огромный чиновничий аппарат – бюрократию, который был призван проводить в жизнь волю правителей. Особенности бюрократии полицейского государства заключаются в том, что она не испытывает чувств уважения к закону.

Природа власти полицейского государства имеет свои отличительные особенности. Провозглашая целью правительства народное благо, полицейское государство в своей деятельности полностью игнорирует народ как источник власти. Вместе с тем в полицейском государстве можно наблюдать элементы либерального декорума. Но это не меняет сути, народ по-прежнему рассматривается как объект административных манипуляций. Власть в полицейском государстве неизбежно приобретает сакральный характер, становится прерогативой узкого круга чиновников. Социально-политическое отчуждение отдельного человека от власти становится таким же атрибутом полицейского государства, как и отсутствие всякой свободы вообще.

Исследователи политических идей нередко подчеркивали господский характер политической власти, особенно на ранних этапах полицейской государственности. В России в верноподданнических присягах от Екатерины I до Павла I обыватель обязывался присягой государю «верным, добрым и послушным рабом быть». В последующем квалификация «раба» принимает характер самообязывания индивида постоянно демонстрировать свою лояльность режиму. В полицейском государстве скорее в теории, чем на практике взаимоотношения личности и государства могут быть признаны публично-правовыми. Либеральные правовые новеллы, время от времени имеющие место в полицейском государстве, не меняют главного – личность рассматривается как принадлежность государства, точнее, его аппарата. Таким образом, отношения между человеком и государством правильнее будет квалифицировать как властеотношения, а не как правоотношения.

Тем не менее есть необходимость коснуться термина «раб», который имел место в различных текстах присяг. К слову сказать, мы же говорим в контексте церковного миропонимания «раб божий», и это особенно никого не волнует, может быть, за исключением атеистов. Так вот, слово раб происходит от слова работать. Ничего унизительного на самом деле это слово не содержит.

Разделение властей в полицейском государстве скорее лозунг, чем реалия. Вся государственная власть «замыкается», как правило, на одном или немногих. Именно они в конечном счете осуществляют высшую законодательную, исполнительную и судебную власть. Государство подобного типа при осуществлении своих многочисленных полномочий не особенно обременяется вопросом: законно ли то или иное действие или нет? Главное, чтобы это было «полезным и необходимым». Свобода от всяких правовых ограничений выражается в дискреционности полномочий административных (управленческих) органов.

Справедливости и объективности ради хотелось бы подвергнуть сомнению один поразительно живучий стереотип. Говоря о законности, понимаемой как соответствие действий граждан и государственных органов существующему законодательству, следует отметить, что в полицейском государстве не меньше, чем в правовом, хотя бы в теории, заботились о соблюдении законности. Мировая история, в том числе и современная, как раз свидетельствует о том, что несвободные, тоталитарные государства отличаются усиленной охраной своих юридических норм. Другое дело, что они не имеют никаких связей ни с теорией естественного права, ни с категорией свободы индивидуальной человеческой личности, ни с другими постулатами, имеющими непреходящее, гуманистическое значение. Именно поэтому в полицейском государстве стало возможным проникновение тоталитарных идей как в доктрину, так и в положительное право.

Почти все теоретики-полицеисты, несмотря на некоторые различия в подходах к тому или иному вопросу, сходились в том, что только то государство может рассчитывать на успех, в котором нравственность, добродетель и честный, производительный труд, а не спекулятивные операции готовыми продуктами являются высшими ценностями. Это одна из немногих теоретических посылок полицейского государства, против которой трудно что-либо возражать. Правда, эти мировоззренческие ориентиры являлись не только советами властей. И здесь действовал единственно возможный способ управления – принуждение.

Полицейское государство боится независимого частного собственника, предпринимателя, оно ему не доверяет, поскольку собственность приносит независимость и самостоятельность. Эти факторы вызывают десакрализацию власти и утрату политической монополии. Именно поэтому полицейское государство сверху донизу заражено эгалитаристскими умонастроениями. Теория и практика полицейского государства свидетельствуют, что собственности либо вовсе отказывают в праве на существование, либо ее призывают служить нации и государству. В этом тоже нет ничего плохого, и в современном российском обществе этот лозунг наверняка бы нашел поддержку.

Полицейское государство характеризуется принудительным единомыслием. Одно из важнейших прав человека – свобода слов и убеждений, приносится в жертву «политической стабильности». Полицейское государство не терпит либерализма не только экономического, но и политического, идеологического и т. п. Государство должно быть организовано в монолитный союз, проникнутый психологией единства, где каждый его член сознает свои обязанности по отношению к государству и свои интересы готов подчинить общему делу. Человек в полицейском государстве вынужден маскировать свои убеждения, чтобы не стать жертвой репрессий. Донос приобретает форму гражданской добродетели. Страх и подозрительность становятся повседневной реальностью. Громадный репрессивный и цензурный аппарат унифицирует систему ценностей и интересов. Вместе с тем полицейское государство живет как бы в двух измерениях.

Верхушка стремится навязывать обществу вполне приемлемые жизненные ориентиры, такие как честный труд, порядочность, мир, согласие и т. п. Сама же политическая элита предпочитает жить по другим правилам и канонам.

Полицейские государства всегда проявляли ярко выраженную тенденцию к изоляции, враждебности по отношению к другим государствам и культурам. Отстаивание самобытности, непременно «особого пути» всегда имеет и плохо скрытый политический подтекст. Власти полицейского государства более всего озабочены тем, что будут заимствованы некие политические, правовые, экономические модели, которые обнаружат несостоятельность их собственных, поскольку они выдаются за истину в последней инстанции.

Полицейское государство эволюционировало во времени. Отличительная черта полицейского государства – многопредметность административной деятельности – уходит на второй план. С современных позиций о полицейском государстве судят не по тому, что оно делает и какую программу выполняет, а по тому, какими способами и средствами оно добивается поставленных целей. Иными словами, ключевым моментом для характеристики того или иного государства является уже не содержание, а форма осуществления его функций или, еще шире – политико-правовой режим. В этом смысле полиция и государство становятся синонимами.

Полицейское государство появилось не вдруг. Его теория формировалась продолжительный исторический период, прежде чем обрести практические очертания. Либерализм и консерватизм хотя и оформились сравнительно недавно в качестве политических теорий, в основе своей ведут начало от древнего спора между софистами и Платоном. Протагор, самый известный из софистов, выработал формулу «Человек – мера всех вещей». Платон, как известно, придерживался другого правила «Мерой всех вещей являются боги, а не человек, как думают некоторые шарлатаны». Софистическое понимание мира отводило человеку роль творца. Обладая разумом, он способен преобразовывать окружающую его действительность. Право делать мир «под себя» – вот что отвоевывали софисты для человека, принося в жертву эгоизму богов, семью, государство, традиции. Платон же, наоборот, стремился все это защитить, особенно традиции и государство. Не Шатобриан, а Платон, со своими взглядами и мировоззрением, должен быть признан истинным творцом консерватизма. Он же создатель полицейского государства.

Обаяние Платона мешает взглянуть на него со всех сторон. В этом смысле К. Поппер абсолютно прав в том, что Платон был первым политическим идеологом, мыслившим в терминах классов и придумавшим концентрационные лагеря.[561]

Оставим в стороне анализ причин и условий, почему Платон думал так или иначе. Консерватизм, как уже отмечалось, основан на определенном типе мышления. Как философ он сформировался под влиянием прежде всего Гесиода и Гераклита. Гесиодовская интерпретация истории была крайне пессимистична. С его точки зрения, человечество со времен, берущих начало в «золотом веке», обречено на вырождение – физическое и моральное. Гераклит был, как известно, первым философом, открывшим идею изменчивости мира. Восточная традиция преподносила мир как некое сооружение, сумму всех вещей, он же считал его процессом, целостностью всех изменений, событий и фактов. Отсюда и происходят его знаменитые гномы: «Все сущее движется, и ничто не остается на месте»; «Дважды тебе не войти в одну и ту же реку». Гераклит выдвинул и обосновал неизменный и неумолимый закон предопределения.

Взгляды этих мыслителей сформировали убежденность Платона в том, что социальные изменения есть гниение, распад и вырождение. Стремление остановить развитие социальной жизни, где «чернь» постепенно теснит «лучших», продиктовано кроме философских убеждений и происхождением Платона. Как и у Гераклита, в жилах Платона текла царская кровь. Согласно преданию его предки по отцовской линии восходили к Кодру, последнему царю Аттики, семья его матери восходила к Солону, легендарному афинскому законодателю и мудрецу.

Задержка политических изменений становится кредо Платона. Достигнуть ее он пытался «…при помощи установления такого государственного устройства, которое было бы свободно от пороков всех других государств: такое государство не вырождается, потому что оно вообще не изменяется. Государство, свободное от пороков, связанных с изменением и загниванием, есть наилучшее, совершенное государство. Это государство золотого века, не знающее изменений. Это государство, находящееся в задержанном, остановленном состоянии».[562]

Одним словом, теория задержанного общества – единственное спасение от катастрофы, ибо «перемены – зло, покой божественен». В какой-то степени Платон «консервативнее всех консерваторов, вместе взятых». Если классический консерватизм выступает против преждевременных перемен, то Платон не допускает перемен в принципе.

Главная задача трактата Платона «О государстве» – ответ на вопрос о благой и совершенной жизни общества в целом. Личности с ее неповторимой судьбой, с ее потребностью в многосторонней деятельности Платон не знает и знать не хочет. Его внимание направлено только на государство и общество как единое тело. Совершенное по своему устройству и оттого благое государство обладает согласно Платону четырьмя главными добродетелями: мудростью, мужеством, рассудительностью и справедливостью. Под мудростью Платон подразумевает не знание вообще, но знание высшее. Мудрость – добродетель принадлежит далеко не всем, поскольку «…от природы в очень малом числе встречаются люди, подходящие, чтобы обладать этим знанием, которое одно лишь из всех остальных видов знания заслуживает имя мудрости».[563]

Только класс философов способен созерцать область высших, вечных и совершенных идей. Следовательно, «пока в государствах не будут царствовать философы либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать, и это не сольется воедино – Государственная власть и философия, и пока не будут в обязательном порядке отстранены те люди, а их много, которые ныне стремятся порознь либо к власти, к философии, до тех пор, дорогой Главкон, государству не избавиться от зол».[564] Для достижения благоденствия правители должны быть не мнимыми, а истинными философами. По Платону, таковыми являются те, кто «любит усматривать истину».

Обосновывая претензии истинных философов на власть, Платон в какой-то части повторяет общие черты консервативного миропонимания, а именно категорического неприятия равенства, даже равенства возможностей, ибо все люди разные и должны занимать то место под солнцем, которое они заслуживают, а не то, которое хотят занимать.

Второй добродетелью наилучшего государства является мужество. Оно также свойственно небольшому кругу людей, хотя по сравнению с мудрыми таких граждан больше. Мужество «…сохраняет определенное мнение об опасности – что она такое и какова она… Образуется это мнение под воспитывающим мнением закона».[565]

Третьей добродетелью наилучшего государства является рассудительность. Она присуща всем членам государства. Конкретно рассудительность выражается в том, что все члены общества признают принятый в совершенном государстве закон и существующее в этом государстве правительство сдерживает дурные порывы отдельных лиц, что в итоге приводит к гармоническому согласованию лучшие стороны человека и обуздывает худшие.

И наконец, четвертой добродетелью совершенного государства Платон считает справедливость, которую он, аристократ, понимает по-своему: «…каждый отдельный человек должен заниматься чем-нибудь одним из того, что нужно в государстве, и притом как раз тем, к чему он по своим природным задаткам больше всего способен».[566]

Вообще консерваторы не понимали, как можно рассматривать социальную структуру общества при помощи категорий «средний класс», «элита» и т. д. Для них существуют ремесленники, пахари, купцы, ученые и т. д. Такой подход, с одной стороны, не обезличивает человека, а с другой – стремится привести в соответствие социальный статус человека и его возможности. Консерваторы считали, что искусственное равенство, свойственное либеральному мировоззрению, приводит к тому, что люди занимают не свои места, особенно это касается сферы политики. Невежественные люди потенциально опасны во власти, хотя и не только в ней.

Как известно, Платон разработал два проекта идеального государства. Один из них напоминает не просто полицейское государство, а по сути полицейское общество. В его «идеальном государстве» «…никто не должен обладать никакой частной собственностью, если в том нет крайней необходимости. Затем, ни у кого не должно быть такого жилища или кладовой, куда не имел бы доступа всякий желающий»[567] (не власть, а всякий. – А. К.).

Даже вопросы брака, дела сугубо личного, Платон не оставляет индивиду. Общность жен и детей – едва ли не самая экзотичная мысль божественного философа. Правда, это касалось только тех, кто управляет государством.

Платон не оставляет свободы и для творчества, ибо считает, что «нам нужны только те художники, которые полезны». Забота о нравственности, вкусах и добродетели всегда была в центре внимания консервативных мыслителей, и добиваться этих целей они намеревались полицейскими методами.

Иначе говоря, контроль в сфере творчества все-таки необходим. Демократические государства провозгласили свободу творчества, но они не потрудились защитить своих граждан от пошлости, наглости, агрессивности. Поэтому мнения Платона на этот счет вызывают определенный интерес, как и некоторые другие.

Трудно удержаться от реплики. Цензура есть во всех странах, в той или иной форме. Есть она и в США. Известный российский композитор М. Дунаевский, много лет проживший в этой стране и работавший в Голливуде, знает об этом не понаслышке. В одном из интервью он говорит, что ни у одного сценария нет никаких шансов превратиться в фильм и попасть в прокат, если в них содержится хотя бы намек на негативный образ Америки и ее роль в современном мире. Это касается прошлого, настоящего и будущего страны. Иное дело в России. Антисоветские фильмы и передачи заполнили все информационное пространство. Но, как показывает практика, все попытки «зомбоящика» перекодировать сознания россиян пока не удаются. Скорее наблюдается обратный эффект. Любопытно, что во время событий осени 1993 г. огромные массы людей пошли громить Останкино. Людям надоело глумление над историей страны, ее культурой.

Платон был против крайностей богатства и бедности. Классическому либерализму эта мысль неизвестна. Для того чтобы достичь общества умеренной достаточности, Платон считал возможным насильственное перераспределение доходов, чтобы не создавать классовых антагонизмов. Платон и Аристотель, учитель и ученик, как известно, были непримиримыми противниками в вопросах собственности. Однако не без влияния Платона Аристотель пришел к мнению, что при господстве частной собственности любое государство будет клониться к олигархической форме правления. Для сегодняшней России эта тема, что называется, из разряда самых актуальных. Общества умеренной достаточности Платон хотел достичь в том числе и полицейскими средствами.

Касаясь теоретических предпосылок полицейского государства, хотелось бы обратить внимание и на творчество утопистов, прежде всего Т. Мора и Т. Кампанеллы. В прежние времена идеи утопистов получили явно искаженную, идеалистическую оценку. Между тем они сделали все, чтобы в их «идеальном» государстве личность полностью растворилась бы в общем, потеряла свою самобытность, индивидуальность, а самое главное – ее полностью лишили свободы воли, выбора своего жизненного пути. Вся жизнь человека, от рождения до смерти, была строго регламентирована.

Согласно Т. Мору основанием общества должен стать брачный монотонический союз, и для обеспечения его благополучия необходимо строго наблюдать за нравственностью юношества и соблюдением супружеской верности. Семья не должна была превышать 16 человек, а если членов семьи становилось больше, то «лишних» необходимо было передавать в другие семьи, города и колонии. Тридцать семей составляют отдельный союз, который ежегодно выбирает себе старшего. Этот союз занимается общими работами и совместно устраивает досуг. Совокупность этих союзов составляет город, в котором не должно проживать более 600 семей. В утопии Мора все должны трудиться, праздность не допускается, за исключением определенной категории лиц. Одежда, воспитание, жилище – все регламентировано.

Теоретики полицейского государства стремились осчастливить обывателей, однако без их участия. Жителям всех «идеальных» государств пришлось бы присоединиться к тем стандартам жизни, в выработке которых они не принимали никакого участия. Понятно, что такие государственные «союзы» могли держаться только на принуждении.

Любопытно, что идеи полицейской государственности питали не только светские люди. Не отставали от них и «святые отцы». В качестве таковых можно назвать католического монаха Савонаролу, а также Жана Кальвина. «Женевский папа» не только хотел подвергнуть государственному регулированию верования, нравы, развлечения граждан, но и выражения их лиц.

Идеи полицейского государства в России исповедовали многие. Например, Ю. Крижанич считал, что культурная и экономическая отсталость России коренится в неправильном устройстве быта русских людей, которые являются самыми талантливыми в Европе, но из-за своей неорганизованности пребывают в бедности. Государство должно принудительно заставлять всех людей работать, создавать для этого все необходимые условия, пресекать роскошь и т. д. Праздные люди – огромная беда для общества, потому что они ничего не хотят производить, а только потреблять. По его мнению, нет ничего гибельнее для государства, как оставить в пренебрежении свои древние простые и добрые нравы, законы и язык, и стараться преобразить себя в другой народ. Всякий народ, который отступает от своих нравов и законов, тем самым утрачивает свое благосостояние.

Как сторонник полицейского государства и консерватор, Крижанич выступал против равенства людей и чрезмерной свободы. Широкая свобода внутри государства ведет к падению нравов, к роскоши, к умножению преступлений – одним словом, к разрушению всех устоев здоровой народной жизни. Этой слабостью пользуются иностранцы, захватывают народную жизнь в свои руки и мало-помалу порабощают народ. В конце концов он теряет свою свободу, оказывается под чужеземным игом и принужден связать свою судьбу с судьбой другого народа, ему совершенно чуждого.

История России имеет настолько индивидуальные особенности, что подводить под нее европейские мерки совершенно бессмысленно. Призвание врагов на Русь, по мнению Ю. Крижанича, не более чем басня.

Крепость России держится, по Крижаничу, на: 1) вере православной; 2) совершенном самовладстве (самодержавии); 3) отстаивании национальной самобытности и 4) недопущении праздного и бездельного жития или более широко – отсутствии чрезмерно широкой гражданской свободы. Самодержавие Крижанич называет философским камнем, который излечивает все болезни (lapis filosoforum).[568]

В истории отечественной политической мысли оставил заметный след И. Т. Посошков – великий человек своего века.[569] В своей книге «О скудости и богатстве» он писал, что о народном обогащении следует заботиться постоянно, чтобы никто ничего даром не тратил, от «пьянственного жития» держался подальше, а одевался «весьма тщеславно, но посредственно».[570]

Историк М. Погодин не без оснований удивляется тому, что Посошков, не получив никакого систематического образования, со знанием дела рассуждал в таких вопросах, как кодификация российского законодательства, правосудие, кадастр, финансы, торговля, земледелие, военное искусство и т. д.

Посошков исходил из необходимости вмешательства государства в вопросы брака, воспитания, ценообразования, одежды, потребности установления для каждого сословия «своего порядка».

Российская бюрократия порой черпала свои государственные идеалы на Западе, особенно это касается попыток установления полицейского государства. В этой связи представляют интерес политические и правовые взгляды Иоганна Готлиба Фихте.

Немецкий философ был сильно разочарован итогами французской революции, которую по традиции называют Великой. В основе ее, как он полагал, было элементарное самоутверждение эгоистического индивидуума.

Разделяя концепцию договорного происхождения государства, он дает ей свою интерпретацию. Подобно Локку, Фихте видит в собственности одно из прирожденных прав личности и предназначение государства в ее всемерной охране. Однако тезис о том, что она существует независимо от государства, не находит симпатии у Фихте. Напротив, он полагал, что «назначение государства состоит прежде всего в том, чтобы дать каждому свое, ввести его во владение собственностью, а потом уже начать ее охранять».[571]

Фихте отстаивает идею равенства всех людей, причем не только юридического, но и социального. В современном государстве этого, к сожалению, не наблюдается, поскольку «одни взяли себе больше других», т. е. больше, чем приходилось на их долю.

В его «государстве разума» будет устранена случайность вступления во владение собственностью. Каждому будет предоставлено только то, что ему полагается по праву. Все должны быть равны не только формально как собственники, но и по размеру имуществ.

Условием благосостояния, по Фихте, должно стать разделение труда. Свободная конкуренция является источником социального неравенства, следовательно, единственным средством сохранить равновесие профессий он считает соответствующую политику государства. Оно должно все планировать и предвидеть. По Фихте, национальную экономику необходимо оградить от всяческих контактов с другими странами. Следуя его мировоззрению, у населения государства следует отобрать мировые деньги (золото и серебро) с тем, чтобы исключить сношения с другими народами и государствами. Он видел совершенное государство абсолютно замкнутым и изолированным от всего мира.

Фихте – апологет свободы, требует полной регламентации всей жизни и деятельности индивидов. Государство определяет оптимальный способ разделения труда, указывает каждому, какую профессию он должен избрать. Оно же устанавливает цену всех продуктов труда и становится, таким образом, посредником обмена. Человек полностью зависит от государства.

В свое время Гегелем было отмечено, что «у Фихте государство в целом есть полиция… Полиция обязана знать, что ежеминутно делает каждый гражданин, где он находится…»[572]

По непонятным причинам Фихте иногда называют одним из представителей теории правового государства. Однако не все так просто. По Фихте, цель жизни человека заключается не в сохранении его животного состояния, а в нравственно-религиозном деянии – осуществлении в себе образа Божьего, поэтому государство у него превращается в средство к достижению религиозного спасения граждан, т. е. фактически становится на место церкви. Мысль – весьма характерная для многих сторонников полицейского государства. Юридическое целиком подчиняется нравственному. Право у Фихте «нужно только как искусственное учреждение, пока в обществе не водворился еще нравственный порядок. Здесь свобода одного лица может прий-ти в столкновение со свободой других; следовательно, необходимо определение принадлежащей каждому сферы деятельности, там же, где нравственное начало сделалось господствующим, область свободы каждого определяется самим нравственным законом, а потому юридические определения становятся излишними, а право тем самым упраздняется».[573]

Если попытаться персонифицировать идею полицейской государственности с какой-либо нацией или государством, то, осознавая всю серьезность попытки, приходится признать, что наиболее завершенный вид как в теории, так и на практике, оно получило в Германии, где «…правительство должно делать все за всех, но ответственным оно должно быть только перед самим собой. Это основное воззрение, которое существенно принадлежит немцам и из которого вышли творения Пуфендорфа и Вольфа».[574]

Есть основания полагать, что Л. Ф. Штейн не ошибся в своей оценке. В германской политической культуре можно наблюдать культ государства. Если сам Гегель называл «государство шествием Бога на земле», то всякие сомнения на этот счет отпадают сами собой. И. Зонненфельс полагал, что политика есть наука сохранять благоденствие индивида, а благочиние должно наблюдать «…дабы никакое состояние и никакой гражданин в особливости не мог возрасти до вредной обществу, благосостоянию силы, а чрез то и не воспротивился начальствующей власти».[575]

Если говорить о Германии, то кроме указанных авторов обращает на себя внимание работа «Королевство Офир» (1699 г.). Она знаменательна тем, что «служит самым лучшим и ясным выражением той неизмеримой страсти к полицейскому вмешательству, того равнодушия к отсутствию гражданской свободы, которые были господствующими явлениями в германском государстве XVII столетия».[576]

Исторический экскурс, имеющий целью выяснить теоретические источники полицейского государства, наглядно свидетельствует, что в формировании теоретической конструкции полицейского государства немцам «помогали» очень многие. В Западной Европе почти все государства, за исключением, может быть, Англии и Швейцарии, пережили самые темные страницы полицейщины, кто-то в меньшей, кто-то в большей степени. Консерватизм, подавление всякой индивидуальной свободы, сопротивление изменениям и как следствие – стагнация – основа полицейского государства.

В России вся ее история постулировала полицейскую государственность и консерватизм. Объективно складывались условия для гипертрофированного государственного начала. На Западе государственная власть, как правило, не имела юрисдикции над частной собственностью. Власть как собственность и власть как суверенитет долгое время были неизвестны России. С подачи М. Вебера в политической и социальной литературе такие государства стали называть вотчинными. В подобных государствах политическая власть мыслится и отправляется как продолжение права собственности, и государь одновременно является и сувереном государства, и его собственником. Недаром Николай II в графе «род занятий» написал «Хозяин земли русской».

Геополитические факторы постулировали полицейскую государственность. Например, Н. Бердяев утверждал, что «русский народ пал жертвой необъятной своей земли…»[577]

Любимый западными авторами В. О. Ключевский считал, что «история России есть история страны, которая колонизируется». Экстенсивный, крайне расточительный характер русского земледелия и вечная потребность в новых землях вместо полей, истощенных непомерной вспашкой и скудным унавоживанием, бесконечно гнали русских вперед. Процесс приращения все новых земель требовал мощной военной организации, которой у славян не было. На всем протяжении истории России существовало коренное противоречие между возможностями страны и ее потребностями. Государство росло рядом с обществом и заглатывало его по кусочку.[578]

В России не было независимой земельной аристократии, поэтому она не смогла создать, к счастью, законодательных органов, ограничивающих власть монарха. В противном случае в России не было бы империи, а значит, своей национальной истории. Землевладельцы, если их можно так назвать, были обыкновенным служилым сословием.

В России не было независимых городов, которые разрушали единство государства. Москва была вынуждена пожертвовать Великим Новгородом в интересах всей русской земли. Не было в России также и буржуазии как относительно массовой, сплоченной и влиятельной силы. Среди депутатов первой Государственной думы в 1906 г. было всего 2 промышленника и 24 торговца, т. е. немногим более 5,8 % от общего числа ее членов.

Опорой государства и общества в России была церковь, поэтому либералы изо всех сил в других странах стремились ограничить ее влияние. Российская государственность, а значит, и российский консерватизм идеологически вырабатывались священниками. По большому счету все сводится к четырем основным постулатам: идее третьего Рима, идее империи, Божественному происхождению царской власти и обоснованию русских государей как вселенских христианских царей. На Западе обогащение и жажда денег были санкционированы церковью, поэтому не случайно многие авторы подчеркивают, что протестантизм с его отстаиванием самодеятельности личности, рационализма и суетности подготовил почву к смене парадигм в общественном сознании, что в конечном счете привело к созданию модели правового государства.

Вместе с тем необходимо отметить, что государство в России не проникало так глубоко в жизнь общества, как на западе. Речь идет о XVI, XVII, XVIII вв. В этот период вовсю кипела деятельность полицейского государства. Полицейские функции в России долгое время осуществляло само общество. Полицейское государство и ненормальная власть бюрократии берут начало во время правления Петра I. Что же касается появления либерализма и его идейной схватки с консерваторами, то картина государственной жизни начинает несколько меняться, давая им поводы для полемики.

Р. Пайпс, известный специалист по истории России, считает, что в конце 70-х – начале 80-х годов XIX в. в России был заложен юридический и организационный фундаменты бюрократически полицейского правления. По его мнению, в начале 1880-х годов в царской России наличествовали все элементы полицейского государства. Это был последний, бюрократический этап российского консерватизма.

Какие же аргументы приводит Р. Пайпс:

1. Политика была объявлена вотчиной правительства, вмешательство в нее частных лиц считалось преступлением.

2. Надзор за соблюдением этого принципа был поручен Департаменту полиции и Жандармскому корпусу. Они имели право: а) задерживать, обыскивать и ссылать лиц, виновных в политической деятельности или подозреваемых в оной; б) отказывать подданным в выдаче свидетельств о политической благонадежности, без которых те были лишены права заниматься многими видами деятельности и претендовать на определенные чины; в) надзирать за всеми проявлениями культурной жизни.

3. Жандармский корпус и Департамент полиции не подлежали надзору со стороны общества.

4. Репрессивный аппарат широко использовал гласный надзор, ссылку и каторжные работы против широкого круга инакомыслящих.

5. Никакая литература не могла быть напечатана без разрешения цензуры.

6. Министр внутренних дел имел право объявить любой район империи в состоянии усиленной охраны с отменой законов.[579]

Р. Пайпс пишет о том, что в первые годы XX столетия царское правительство предприняло ряд мероприятий, которые свидетельствовали о том, что Россия шагнула за пределы полицейского режима и вступила в еще более зловещее царство тоталитаризма. Иными словами, в начале XX столетия Россия, по словам одного из современников, «еще не вышла из стадии полицейского государства».[580]

Р. Пайпс тем не менее не всегда последователен. Так, он отмечает, что «…в конечном счете трудно было бы утверждать, что царская власть являлась стопроцентным полицейским государством, скорее всего она являлась предтечей, грубым прототипом такого режима, ей было далеко до законченной его формы».[581]

Так ли были ужасны те признаки полицейского государства, которые перечислял Р. Пайпс для России XIX в., если некоторые из них имели место в США в период маккартизма. В конце концов, каждая власть имеет право себя защищать.

Р. Пайпсу вторит и профессор Кембриджского университета С. Монас. Касается он, правда, еще более раннего периода – николаевской России. «Вопреки распространенному убеждению, – пишет Монас, – Россия в тот период вовсе не представляла собой классического примера полицейского государства, в этом смысле она отставала от других».[582]

В формирование негативного образа России, к сожалению, внесли существенный вклад либералы, как наши дореволюционные, так и зарубежные. Нашим, естественно, верят больше, как очевидцам, а они имеют очевидную склонность к политическому мазохизму.

Французская революция, констатирует Монас, подтолкнула все европейские государства к активизации полицейской деятельности. И все же до XIX в. в России не существовало политической полиции, которая действовала бы из единого бюрократического центра.

Не ссылаясь на зарубежных авторов, рискнем предположить, что Россия не являлась полицейским государством законченного типа и при Петре I. В западноевропейских державах полицейская государственность успела пустить более глубокие корни. И дело здесь не в яростном сопротивлении западным полицейским новеллам, как хотелось бы, а в силе инерции русского общества. Оно просто не успело стать таковым. Запад пережил «полицейщину» и освободился от нее гораздо раньше России, в которой она приобретала форму вяло текущего, то затухающего, то разгорающегося с новой силой процесса.

Полицейское государство – это была отчаянная попытка бюрократического консерватизма сохранить институт монархии, которая с треском провалилась.

27 февраля 1917 г. восставший народ смел самодержавие. Полиция оказалась верна свергнутому режиму. Петроградское жандармское управление и ряд полицейских участков были разгромлены и сожжены, многие полицейские были арестованы. Временное правительство издало постановление об упразднении Департамента полиции, а 19 марта 1917 г. был распущен Отдельный корпус жандармов. Его дела были переданы военному ведомству.[583]

Даже с помощью полиции нельзя спасти то, что приговорено историей. Однако верность присяге никогда не девальвируется. В этом смысле полиция царской империи оказалась самым преданным ее институтом.

§ 3. Эволюция, правовые основы и функции полиции

Полиция объективно формируется в ходе государственного строительства, поскольку всегда есть необходимость иметь институт, который занимался бы проблемами безопасности государства, общества и личности. Теоретические представления о полиции объективируются в целях, задачах, функциях и правовых основах ее деятельности. И консерваторы, и либералы одинаково признавали необходимость полицейских органов. Их мнения расходились тогда, когда шла речь о функциях и методах полиции. Любопытно, что консерваторы «интеллигентского» направления видели в полиции скорее институт общества, чем государства, и стремление противопоставить общество и государство у них не наблюдалось, чего нельзя сказать о представителях бюрократического консерватизма, которые использовали полицию для сохранения своей власти.

Всякая вещь, справедливо отмечал М. Н. Катков, познается из ее происхождения. В чем состоит ход образования государства? Не в чем ином, как в собирании и сосредоточении власти. Покоряются независимые владения, отбирается власть у сильных, и все, что имеет принудительный характер, подчиняется одному верховному над государством началу. Государство вооружено, но не против свободы, которая только и возможна в его рамках, оно вооружено против других государств как вовне, так и внутри его. Власть по природе своей не может терпеть государство в государстве, и ее прямое назначение – пресекать и возбранять все, что имеет такой характер. Собирая и сосредотачивая власть, государство тем самым, создает свободное общество. Власть над властями, верховная власть над всякой властью – вот начало свободы. Что прямо или косвенно нарушает свободу, то противно и государственному началу, что может принять характер насилия, то должно быть на зоркой примете, и правительство обязано предотвращать или пресекать всякое вынуждение, не на законном праве основанное.[584]

Полиция возникает из потребностей самого общества оградить себя от насилия. Вообще в вопросах общественного порядка консерваторы скорее склонялись к тому, что это заботы общества. Практически все мыслители консервативного плана исходили из необходимости широкого развития в России местного самоуправления, т. е. наделения земель значительно более серьезными полномочиями, освобождения центральной власти от некоторых функций, в том числе и в вопросах соблюдения безопасности. В работах консерваторов то и дело встречаются сожаления о том, что у русских не так развито чувство самодеятельности, инициативы, что, несомненно, наблюдается на Западе. Самоуправление – это один из немногих вопросов, которые консерваторы безоговорочно принимали и стремились как можно быстрее утвердить. Общественное спокойствие, тишина, безопасность – с этими проблемами, полагали консерваторы, местное население справится куда лучше, чем центральная власть.

У нас часто говорят о земле в политическом смысле и землю противопоставляют государству, писал М. Н. Катков. Но противопоставление земли и государства не выдерживает критики. Русская земля есть Русское государство, и Русское государство есть русская земля. Это одно и то же, только с двух сторон взятое. И нельзя понимать так, что земля имеет свои интересы, отдельные от государств, а государство – свои. Всякое управление имеет своей целью прежде всего обеспечение мира в стране. Судьи мира в Англии (justices of the peace), т. е. землевладельцы-вотчинники в каждом графстве, называются так потому, что охраняют мир в своей местности. У нас условия иные, у нас нет безземельного народа, как в Англии; у нас вся земля не находится в руках одного класса, у нас каждое сельское общество может считать себя вотчинником и хозяином. У нас весь народ заинтересован в общественной безопасности. Мы имеем исторически сложившиеся сословия. У нас есть сословные общества в городах и селах, которые могут лучше всего способствовать этому важному государственному делу, которое в то же время есть первый интерес всякой местности и всякого обывателя в ней. Нам нужны не говорильни, не словоизвержения об общих принципах и вопросах. Нам нужно действительное участие народных сил в охране общественного спокойствия. Теперь особенно, когда по нашей оплошности закралась к нам вражеская смута, необходима организованная помощь наших народных сил, т. е. наших бесчисленных сословных обществ. Эти общества не фантазия, а факт, которого нельзя не признать и нельзя им не воспользоваться. Никакая полиция не может так успешно действовать, как организованные для государственной цели наши сословные общества.[585]

В Англии существует закон, отмечает М. Н. Катков, именуемый Habeas corpus, в силу которого никто не может быть ни лишен свободы, ни подвергнуться домашнему обыску без судебного решения. Но в Англии есть и еще кое-что. Там есть сильно организованное общество, которое бдительнее и крепче всякой жандармской команды охраняет спокойствие страны от злоумышленников. Так ли у нас? В Англии само дворянство или классы, соответствующие тому, что у нас называется дворянством, исправляют должность полиции, и наблюдательной, и исполнительной. Почти каждый землевладелец в Англии служит мировым судьей, и мировой судья соединяет в своих руках и суд, и расправу, и местную полицию, и местную администрацию. Некоторые из нечаевских деятелей, будь это в Англии, непременно попались бы под тяжелую полицейскую руку мирового судьи, насиделись бы в тюрьме и, пожалуй, были бы высечены в качестве бродяг. В случае же надобности в Англии предоставляется полная свобода действий и агентам исполнительной власти, полицейским и военным командам, как это было недавно в Ирландии. Никакое правительство не может отказаться от свободы действий для предупреждения и пресечения преступлений. Можно и должно желать, чтобы агенты правительства не употребляли своих полномочий во зло; можно и должно желать, чтобы это были люди во всех отношениях достойные, способные и чтобы они вместо врагов не попадали в друзей и вместо ограждения общества не вносили в него замешательства и расстройства. Но кто пожелает, чтобы власть связала себе руки и смотрела бы безучастно на происходящее вокруг? Люди, живущие в безопасности, привыкают думать, что безопасность есть дело даровое, как воздух, и держится сама собой. Ценить ее они начинают по мере того, как чувствуют ее утрату.[586]

Конечно, в словах М. Н. Каткова много убедительных аргументов. В обстановке относительного спокойствия люди обычно сетуют на излишнее полицейское вмешательство. Но как только появляются угрозы нарушения безопасности, общество склонно обвинять государство, полицию в инертности. Так уже устроено и общество, и отдельный человек, и с этим нужно считаться. Другое дело, что те традиции, которые были заложены в Англии, смогли бы они работать в России? На этот счет есть серьезные основания для скепсиса. Консерваторы ведь всегда очень осторожно относились ко всяким заимствованиям. При всем желании поддержать здесь М. Н. Каткова не представляется возможным. Нельзя согласиться и с уважаемым публицистом в том, что общество само может осуществлять практически все полицейские функции. Он, конечно, об этом не писал, но излишнее возложение на общество полицейских функций также вряд ли оправданно, именно поэтому в России была сформирована полиция как государственная структура, которая эволюционировала во времени вместе с обществом и государством. XVIII в. – это время рождения Российской империи, формирования новой государственности, связанной с преобразовательной деятельностью Петра I. Можно спорить о характере этих преобразований, их пользе или вреде для последующего развития страны. Но нельзя не признать того, что они привели к серьезным изменениям всех сторон жизни общества. Главным рычагом, инструментом преобразований явилось государство, аппарат которого, в свою очередь, был значительно изменен и усовершенствован Петром I.

Поставив целью создание так называемого «регулярного государства», граждане которого должны были жить в соответствии с «разумными законами», инструкциями и регламентами, охватывающими все стороны общественной и личной жизни, Петр I не мог не реорганизовать и правоохранительные органы.

Стали создаваться специализированные, постоянные, с относительно определенным кругом задач и компетенцией государственные органы по охране общественного порядка и борьбе с преступностью. Для их обозначение был введен термин «полиция».[587]

Первые годы, а правильнее десятилетия, полиция имела все-таки не совсем определенный круг задач. Можно сказать, что она должна была заниматься абсолютно всем, имея в виду в конечном счете обеспечение общественного порядка и борьбу с преступностью.

Петр I реформировал не только государственный аппарат, он создал регулярную армию и положил начало «регулярной» полиции, издав в 1718 г. указ об учреждении в новой столице – Петербурге – должности генерал-полицмейстера. Нет смысла приводить его полностью, даже отдельные извлечения дают представление о том, чем должна была заниматься полиция: «Надлежит смотреть, дабы все строение было регулярно построено, по его царского величества регламенту; печи, комели и трубы печные были бы по указу, чтобы соседям от того какова бедства не учинилось; також бы никакое строение за линию или из линии не строилось, но чтобы улицы и переулки были равны и изрядны… Всех гулящих и склоняющихся людей, а особливо которые под видом, чем бы они не промышляли и торговали, хватать и допрашивать. Буде же кто в допросе со словами своими несходен явится, оных определять на работу…»[588]

Главной задачей созданной Петром I полиции стала борьба с уголовной преступностью и охрана общественного порядка, а также обеспечение санитарной безопасности. Однако роль полиции этим не ограничивалась. Она явилась для Петра I одним из важнейших инструментов преобразований, ломки старых порядков и организации новой жизни. Недаром полиция впервые была создана именно в Санкт-Петербурге. Основанная Петром I новая столица должна была стать образцом нововведений для всей России. Руководствуясь получившим распространение в Европе идеями «просвещенного абсолютизма», российские императоры стремились во имя «общей пользы» поставить под контроль власти каждый шаг подданных, подчинить регламентам и инструкциям все стороны их бытия, даже самые мелочные проявления общественной и личной жизни. Инструментом такого «тоталитарного» контроля в руках абсолютистского государства стала полиция. Она должна была контролировать даже домашние расходы (не допуская чрезмерной роскоши и расточительства) и воспитание детей. Наиболее полно задачи полиции определялись в Регламенте Главному магистрату 1721 г. Согласно нормативно-правовому акту, как уже подчеркивалось, «полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности».[589]

Вслед за Санкт-Петербургом полиция была образована в Москве (1721 г.), а затем в 1733 г. и в ряде других городов. Компетенция, функции и организация полиции с конца XVIII в. и в последующем были установлены в соответствии с «Учреждением для управления губерний» (1775 г.) и «Уставом благочиния или полицейским» (1782 г.). Губернская реформа 1775 г. значительно усилила местный аппарат управления. Губернии были разукрупнены, причем при определении оптимального размера губернии и уезда в основу принимались административно-полицейские соображения – удобства осуществления полицейского контроля за населением. Права губернаторов расширялись, в их распоряжение были переданы гарнизонные военные команды. В ходе реформы создается и специальный полицейский аппарат в уездах (нижний земский суд), находившийся всецело в руках дворянства, поскольку должностные лица уездной полиции – капитан-исправники и земские заседатели – избирались уездными дворянскими собраниями из местных дворян.[590]

В 1782 г. была реформирована городская полиция: в городах учреждаются управы благочиния. Управу благочиния возглавлял генерал-полицмейстер в Санкт-Петербурге и обер-полицмейстер в Москве, полицмейстер в губернском городе или городничий в уездном городе. Поскольку Управа благочиния (как и нижний земельный суд в уезде) являлась не только полицейским, но и судебным органом по мелким уголовным и гражданским делам, то в ее состав входили два пристава (по уголовным и гражданским делам). Учитывая, что суд в феодальном обществе носил сословный характер, в состав Управы благочиния включались также два ратмана, т. е. выборных представителя городского сословия.

Каждый город делился на части (районы), в которые назначались частные приставы, имевшие свои канцелярии. В свою очередь части (районы) подразделялись на кварталы, в которых полицейскую власть осуществляли квартальные надзиратели. Им в помощь местное население выделяло в порядке повинности квартальных поручиков, исполнявших вспомогательные полицейские функции.[591]

Согласно Уставу благочиния или полицейскому: «Управа благочиния долженствует, во-первых, иметь бдение, дабы в городе сохранены были благочиние, добронравие и порядок; второе, чтоб предписанное законом полезное повсюду в городе исполняемо и сохраняемо было; в случае же нарушения оных управа благочиния по состоянию дела, несмотря ни какое лицо, всякого должна приводить к исполнению предписанного законами, и третье, управа благочиния одна в городе право имеет приводить в действие поведения правления, решения палат и прочих судов…»[592]

В конце XVIII в. радикальным изменениям была подвергнута столичная полиция. В некоторой степени эти шаги были предприняты императором Павлом I под влиянием революционных настроений в Европе, прежде всего во Франции. Был принят Устав столичного города Санкт-Петербурга, утвержденный императором 12 сентября 1798 г. и Устав столичного города Москвы, утвержденный императором 17 января 1799 г. Согласно Уставу столичного города Санкт-Петербурга, «…Полиция есть та часть Городского Начальства, которой вверено наблюдение в городе благочиния, добронравия и порядка. Начальство над полицией поручается военному губернатору, который за исполнением всего, до нея принадлежащего имеет строгое наблюдение, и за всякое упущение должности с виновных взыскивает по законам… Военный Губернатор получает ежедневно от обер-полицмейстера обо всех происшествиях рапорты… Наблюдает, чтобы в городе была тишина и спокойствие и чтоб Полиция во всех частях не имела по должности ее ни малейшего упущения, для чего и перемещает полицейских чиновников из одной части в другую по собственному его благоусмотрению».[593]

Особую веху в развитии российской полиции имеет Манифест от 8 сентября 1802 г. «Об учреждении министерства». Согласно ему должность министра внутренних дел «обязывает его пещись о повсеместном благосостоянии народа, спокойствии, тишине и благоустройстве всей империи. В управлении своем имеет он все части государственной промышленности, кроме горной части».[594]

Формируя министерство, первый министр, граф Виктор Павлович Кочубей, привлек к работе Михаила Михайловича Сперанского, образованнейшего человека своего времени[595].

М. М. Сперанского можно отнести к одному из первых российских либералов. Нельзя было ожидать, что деятельность Министерства внутренних дел сразу должна была строиться на каких-то либеральных ценностях. Но, с другой стороны, Сперанский подходил ко многим вопросам с чисто прагматических соображений, поэтому деятельность полиции со временем начинала терять гуверналистский характер.

Министерство внутренних дел руководило деятельностью губернаторов, которым в свою очередь была подчинена полиция на местах. Через губернаторов министр внутренних дел руководил охраной общественного порядка и борьбой с преступностью. Таким образом, впервые был создан единый орган управления, объединивший полицию империи в общегосударственном масштабе, что явилось одной из важнейших этапов в развитии полицейской службы России.

Учитывая многообразие функций министерства, в 1811 г. из него выделяется специальное Министерство полиции, которое просуществовало, однако, недолго в связи с тем, что оно зачастую дублировало функции Министерства внутренних дел.

Распространение либеральных идей, восстание декабристов вынудило Николая I в 1826 г. создать III отделение Собственной его Императорского величества канцелярии как органа политической полиции. Она должна была собирать сведения «о числе существующих в государстве сект и расколов, о лицах, стоящих под надзором полиции» и т. д.[596] В 1822 г. императорским указом полиции предписывалась закрыть все тайные общества и масонские ложи, а государственные служащие обязаны были давать подписку в том, что в таковых обществах и ложах не состоят.

Многие либерально настроенные чиновники, преподаватели как раз состояли в масонских ложах. Для некоторых это было «увлечением юности», а для других – серьезная работа. Наибольшую опасность для самодержавной России первой трети XIX в. представляла Великая ложа «Астреи», в состав которой входили 25 мастерских, все без исключения либерального направления.[597]

Либерализм и масонство – особая тема. В этом вопросе слишком много пятен, фальсификаций и преувеличений. Вместе с тем огромное количество либералов и некоторые консерваторы действительно состояли в масонских ложах. Масоны претендовали на управление обществом и государством, поэтому власть всегда относилась к масонским организациям с большим подозрением. Тем более что масоны в России в качестве мишеней избрали самодержавие, религию, точнее, православную религию, традиции, семью и т. д. Все эти ценности охраняли консерваторы, и в этом смысле государственные интересы совпадали со взглядами российских консерваторов.

60-е годы XIX в. ознаменовались крупными реформами. В определенной мере это коснулось и полиции. Падение крепостного права и освобождение крестьян из-под вотчинной власти помещиков, революционная ситуация в стране, развитие капитализма и рост городов вынудили правительство реформировать весь полицейский аппарат. Были проведены следующие меры: 1) объединена уездная полиция с полицией уездных городов и созданы единые уездные полицейские управления во главе с исправниками; 2) изменены принципы комплектования полиции, т. е. был введен принцип вольного найма по контракту; 3) увеличилось жалование, введена пенсия, установлены различные льготы; 4) сужены функции полиции: проведение следствия передавалось судебным следователям, хозяйственные функции и благоустройство городов, продовольственное дело, контроль за состоянием дорог – земским и городским органам самоуправления; 5) расширен низовой аппарат полиции: учреждены должности участковых урядников.

На протяжении всего XIX в. идет процесс постепенного освобождения Министерства внутренних дел от побочных функций. Департамент промышленности и торговли передается в Министерство финансов, почтовый департамент превращается в самостоятельное Министерство почт, местное благоустройство, продовольственные дела, медицина, контроль за состоянием дорог местного значения переходят в ведение органов земского и городского местного самоуправления, следствие в ходе судебной реформы 1864 г. передается в компетенцию судебных следователей при окружных судах и судебных палатах, места заключения в 1895 г. – Министерству юстиции. Все это позволило Министерству внутренних дел сосредоточить внимание на охране общественного порядка и борьбе с преступностью.[598]

Значительно избавившись от многих функций, Министерство внутренних дел продолжало играть заметную роль в государственном механизме Российской империи. Обстановка в стране накалялась, и консервативная партия выступала за расширение полномочий полиции на фоне распространения террористических актов, убийств и покушений на представителей царской фамилии и высших сановников. Нередко жертвами террористов становились и обычные, низовые полицейские чины. Революционер-разночинец становится грозой империи. Убийства полицейских чинов, губернаторов восторженно воспринимались либерально настроенной интеллигенцией. В ответ на взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г., организованный С. Халтуриным, был создан чрезвычайный орган – Верховная распорядительная комиссия. Ее начальником был назначен граф Лорис-Меликов, который был наделен диктаторскими полномочиями.

Граф Лорис-Меликов в советской и современной российской литературе получал очень умеренные, а порой даже и лестные характеристики. Популярный генерал, герой Русско-турецкой войны, умный государственный деятель прекрасно понимал, что одними репрессиями нельзя восстановить стабильность в государстве. Учитывая это, Лорис-Меликов добился снижения цены на хлеб, отмены чрезвычайно тяжкого для населения архаичного соляного налога, добился также смещения с поста министра народного просвещения известного реакционера графа Д. Толстого и возобновления занятий в высших учебных заведениях. Он прекратил практику массовых высылок студентов в отдаленные местности под гласный надзор полиции. Более того, он поразил общество, опубликовав «обращение» к населению, в котором дал понять о возможности принятия конституции. Впоследствии такой проект был разработан и даже утвержден Александром II, и только убийство императора 1 марта 1881 г. помешало его введению в действие.[599]

Консерваторы не испытывали восторга по отношению к деятельности Лорис-Меликова, несмотря на то что порой он весьма жестоко поступал в отношении деятелей революционного подполья. Внимание консерваторов было приковано к Лорис-Меликову в его бытность Харьковским губернатором. В отличие от своих коллег-губернаторов он избрал другую тактику борьбы с революционерами и террористами. Ее целью было привлечение на сторону правительства либеральной части общества – для предотвращения «проявления крайнего радикализма». Он считал необходимым: ограничить применение репрессивных мер против либерально настроенной интеллигенции, критиковавшей деятельность правительства; смягчить цензуру; расширить права общественных организаций; проявлять больше доверия к ним. Такая политика и обещания дальнейшей либерализации по мере «общественного успокоения» обеспечили харьковскому генерал-губернатору популярность.[600]

В судебных учреждениях дореволюционной России, в адвокатской среде было много либералов, которые иногда до неприличия смягчали участь тех, кто с оружием в руках боролся с царским режимом. Суд, по мнению консерваторов, приобрел опасную для государства независимость. Желая как-то уравновесить полномочия суда, М. Н. Катков высказывался в следующем духе: «С точки зрения той же доктрины, почему бы и полиции не предоставить самодержавных прав, почему бы и ей не составить из себя корпорацию, которая следовала бы своей политике, независимой от государства, и в действиях своих ответствовала бы только Богу?»[601]

Не учит нас опыт, сетовал Катков, как опасно в серьезных случаях связывать полицию? Почему благонадежный полицейский чиновник не мог бы произвести осмотр в серьезных случаях по собственной инициативе, донося вместе с тем начальству для сведения о начатых уже мерах? И какая беда была бы лавочнику от простого осмотра его лавки?[602]

Представления консерваторов о том, какой должна быть полиция в России, выразились в их реакции на деятельность Лорис-Меликова, который в определенный момент времени, может быть, самый важный для истории страны, символизировал собой не только полицию как институт общества и государства, но и власть вообще.

Л. А. Тихомиров утверждал, что весь период 1856–1881 гг. господствующим направлением был либерализм. Он издавна принес к нам веру в революцию как некоторый закон развития народов. Силы так называемых террористов 70-х годов были ничтожны, но слепо веря в мистическую неизбежность революции, они решились употребить все усилия на то, чтобы рискуя и жертвуя всем, вызвать общее движение. Однако в опасном состоянии непрочности был небольшой слой образованного класса, откуда выходили ничтожными прослойками конституционалисты и фанатические революционеры. Терроризм был системой, самой отчаянно революционной рекламой, при которой на карту ставилось все. В таких условиях прямой расчет власти был в том, чтобы никак не раздувать значение бунтовских попыток и выставить против нее сильную и умную полицию. Хороший надзор и безусловное устранение от действия всех активных революционеров – ничего больше не требовалось для того, чтобы в год или два уничтожить террористическое движение. Но меры власти пошли совершенно в другом направлении, внося в население беспокойство, совершенно бесполезно стесняя его и, наконец, давая людям неблагонамеренным повод возбуждать агитацию. А между тем полиция пребывала в настолько неудовлетворительном состоянии, что даже сама попала в руки революционеров, как это особенно стало известным из дела чиновника III Отделения Клеточникова, передававшего своим революционным сообщникам все тайны государственной полиции. Вообще дело борьбы было поставлено на совершенно ошибочный путь, не соответствующий действительному характеру дела.[603]

При многих талантах, отмечает Л. Тихомиров, энергии и особенно большой хитрости Лорис-Меликов ничуть не обладал тем государственным умом, который, ставя общественного деятеля в нравственную связь с глубокими родниками исторической жизни, делает его не зависимым от поверхностных течений мелкой «популярности». В идейном отношении это был средний образованный человек своего времени, либерал и умеренный конституционалист.

Заключая из террористического движения и оппозиции либералов, будто бы в России население недовольно правительством, а из противоречия, в котором находилась самодержавная монархия с конституционными идеями, делая вывод, будто бы власть разобщена с народом, граф Лорис-Меликов соответственно такому либеральному диагнозу поставил и свое лечение русских политических недугов. Он задумал «непосредственно сблизить» царя с народом созданием какой-либо формы представительства. Власть стала заискивать перед либералами, которые вообразили себя «населением» России. Даже меры умные и необходимые, как объединение полиции, производились под «либеральным соусом» уничтожения III Отделения.[604]

В обстановке крайней нестабильности, когда стали возникать реальные угрозы монархии, консерваторы предпринимали отчаянные попытки остановить распространение либеральных идей, возлагая на полицию меры, которые она не в состоянии была осуществить. Это выливалось гневом в адрес ее руководителей, в частности Лорис-Меликова. Трудно ожидать объективной характеристики в адрес человека, которого они косвенно обвиняли в трагедии 1 марта 1881 г. и последующих событий. Может быть, их подозрения были не беспочвенны. Во всяком случае, если судить, по мнению К. П. Победоносцева, человека величайшего государственного ума.

Граф Лорис-Меликов, писал Победоносцев, человек честный в том смысле, что не брал и не берет взяток. Но вместе с тем это крайне честолюбивый и властолюбивый, совершенно бессердечный эгоист и по своему умственному и нравственному склону – человек чисто восточный: ум его хитрый и лукавый, но отнюдь не дальнозоркий и не глубоко проницательный и весьма односторонне развитый жизненной практикой и интригами в сношениях с восточными людьми. Благородного, широко государственного в этом уме нет ничего. Граф Лорис-Меликов мог еще быть хорошим правителем на Кавказе, но России и русского народа он не понимает и совершенно чужд им по своим сердечным влечениям. Он не предан царю и никогда не подвергнет за него свою жизнь опасности. После процесса над Гольденбергом Лорис-Меликов становится министром внутренних дел, сохраняя и права временного генерал-губернатора. III Отделение присоединяется к Министерству внутренних дел и учреждается Департамент государственной полиции. Таким образом, совершается объединение всей полиции, явной и тайной, в одном ведомстве. Это, конечно, было весьма важно и в высшей степени необходимо для единства и согласия полицейских действий и энергичного направления их к одной общей главной цели – к охране государства и к окончательному раскрытию и прекращению крамолы. Но для верного достижения этой главной цели надо было вслед за внешним соединением всей полиции в одном ведомстве дать ей внутреннее объединение, внутреннее правильное устройство и, прежде всего, найти и назначить надлежащих людей для непосредственного общего заведования всей полицией в государстве и еще, по крайней мере, для управления столичной петербургской полицией, чтобы быть совершенно спокойным и уверенным в полной безопасности жизни государя. Это должно было бы составить первое дело и первую, самую главную заботу графа Лорис-Меликова. Но что мы видим? Товарищем министра внутренних дел по полиции назначается прежний товарищ шефа жандармов, генерал Черевин, личность, всем известная своим ничтожеством. Директором нового Департамента государственной полиции переводится директор Почтового департамента, барон Велио, бывший некогда губернатором, но ничем особенно не заявивший себя по политическим делам и процессам, главным в настоящее смутное время; наконец даже градоначальником столицы, постоянной резиденции государя императора утверждается совершенно заурядная полицейская личность, генерал Федоров.

Все это прямо указывает, что граф Лорис-Меликов придавал полицейской предупредительной и охранительной деятельности даже непосредственно в самой столице только второстепенное значение.[605]

В сложившихся условиях Победоносцев считал целесообразным учреждение особого Министерства полиции, поскольку министр внутренних дел, при многочисленных других крайне важных своих обязанностях, никогда не будет иметь возможности надлежащим образом заняться полицейскими делами, которые в настоящее, крайне опасное, смутное время получают первостепенное значение пред всеми другими делами.[606]

Обращают на себя внимание «полицейские взгляды» Победоносцева, во-первых, своей осведомленностью, что только еще раз показывает важность полиции для общества и государства и, во-вторых, расстановка приоритетов ее деятельности. Получается, что главная задача полиции – охрана жизни государя императора. В прежние времена это назвали бы классовым подходом. В действительности дело обстоит несколько иначе. Для русского консервативного мышления сама идея государственности персонифицировалась в личности царя, именно царя, а не герцога, короля и т. д. Православная традиция обожествляла власть, император считался «помазанником Божиим», чего нельзя сказать о каком-нибудь президенте или премьер-министре. Царь символизировал собой государственную идею, поэтому благополучие царя есть также благополучие его подданных, общества. Поэтому обвинять в этом консерваторов просто бессмысленно. Они по-другому воспринимали природу государства и принципы взаимоотношений личности и власти.

Существенной корректировке подверглась деятельность полиции при министре внутренних дел графе Толстом Дмитрии Алексеевиче, убежденном государственном деятеле консервативно-реакционного толка.

Будучи сторонником отмены крепостного права, он в то же время без восторга относился к необходимости проведения сопутствующих этому других реформ – судебной, школьной, местного управления. В них, по его мнению, была угроза единственно возможной в России форме правления – самодержавию. По своим воззрениям Толстой был идейным противником установления политического, социального равенства, полагая, что это путь к разложению и деградации общества. Соединяя должности обер-прокурора Святейшего Синода и министра народного просвещения, он боролся против всякого инакомыслия, полагая, что крепость религиозных убеждений выше, чем отвлеченные научные знания. В 1875 г. Д. А. Толстой издал циркуляр о необходимости борьбы с социалистическим учением. В мае 1882 г. Толстой назначается министром внутренних дел. Он завершил реорганизацию министерства, начатую в 1880 г. в связи с ликвидацией III Отделения императорской канцелярии и передачей его функций, а также руководство Отдельным корпусом жандармов в Министерство внутренних дел. Д. А. Толстой ввел должность третьего заместителя министра, который руководил Департаментом полиции и одновременно Отдельным корпусом жандармов.[607]

8 декабря 1883 г. по докладу Толстого Комитет министров утвердил Положение об устройстве секретной полиции в империи, которое давало право заместителю министра, курирующему полицию и жандармерию, по своему усмотрению учреждать «особые розыскные отделения» в составе жандармских управлений или ведомств общей полиции». При министре внутренних дел Толстом первый и последний раз в России была введена должность инспектора всей секретной полиции в империи. Кроме того, Д. А. Толстой предпринимал попытки установить полицейский контроль за прессой, хотя был вынужден считаться с действующим законодательством.[608]

Полиции дореволюционной России было чем заняться. В конце XIX – начале XX в. наблюдается бурный рост различного рода организаций, деятельность которых вызывала тревогу властей. Как отмечает А. С. Туманова, несмотря на стремление монархической власти к регламентации всех сторон общественной и частной жизни своих подданных, изучение российского общества последних дореволюционных десятилетий свидетельствует об активно протекавших в нем процессах гражданской самоорганизации. Она осуществлялась через систему негосударственных добровольных ассоциаций, выражающих разнообразные интересы и ценности членов общества и обеспечивающих реализацию их прав и свобод. В предреволюционное время в России сформировалась широкая сеть обществ и союзов, удовлетворявших потребности населения в образовании, научной деятельности, художественном творчестве, здравоохранении, социальной защите и т. д. Так, за период с 1906 г. по 1909 г. было образовано 4800 обществ. В 1912 г. в одной только Москве насчитывалось более шестисот ассоциаций, около пятисот обществ действовали в Санкт-Петербурге.[609]

Такое огромное количество общественных организаций свидетельствует о том, что монархическая власть либо плохо стремилась к регламентации общественной и частной жизни, либо имитировала эту регламентацию. Государство, власть, полиция уже просто не могли контролировать эти процессы, поэтому различного рода организации росли буквально как грибы после дождя. Полиция не самоустранялась от контроля за обществом, другое дело, что на многие процессы она уже не могла повлиять.

Заметный след в истории российского консерватизма оставил и В. К. Плеве, на пике своей карьеры – министр внутренних дел. Твердость и решительность в деле наведения порядка административными и полицейскими мерами министр демонстрировал с первых дней, настояв на отставке полтавского губернатора, который проявил мягкость в подавлении крестьянских беспорядков, и представив к награде харьковского губернатора, санкционировавшего применение телесных наказаний к бунтующим крестьянам. Он пригласил к себе представителей либеральной интеллигенции, общественных организаций и рекомендовал им обсуждать любые проблемы, кроме политических, не касаться вопросов о возможности ограничения самодержавия. «Как только вы коснетесь этих вопросов, я перестаю быть для вас министром внутренних дел и становлюсь только шефом жандармов», – заявил В. К. Плеве. На вопрос, что он будет делать, если в столице произойдет противоправительственная демонстрация, он ответил просто и однозначно: «Высеку!»[610]

Р. Пайпс дает деятельности Плеве характеристику, во многом справедливую: «Зубатовщина, суть которой состоит в попытке путем полицейской инфильтрации и полицейского руководства подавить неукротимые силы народа, стала апогеем правительственной политики. Принятие фон Плеве поста министра внутренних дел явилось кульминацией бюрократического консерватизма. При фон Плеве систематически совершались попытки использовать полицейский аппарат для управления всей общественной жизнью. Россия перестала быть самодержавной в любом смысле и обратилась, по словам Струве, в полицейское государство, управляемое с помощью вездесущего, тайного надзора».[611]

Зарубежные авторы охотно цитируют российских либералов, которые редко когда давали своей стране хорошие характеристики. П. Струве все-таки был человеком относительно объективным. Именно он сказал, что российские консерваторы преимущественно укрепляли государство, а революционисты преимущественно разрушали его.

Р. Пайпс констатирует, что перед Первой мировой войной в России насчитывалось приблизительно 100 млн крестьян и только 2–3 млн рабочих, треть из которых были сезонными рабочими. Российская интеллигенция была ничтожной прослойкой. Однако она была убеждена в том, что ничего нельзя изменить, пока не изменишь всего. Подобные представления не свойственны широким слоям народа, независимо крестьяне это или рабочие. Империей традиционно правили чиновничество и дворянство, после 1880 г. на помощь им пришла тайная полиция. Это было русским изобретением. Россия оказалась первой страной, заведшей у себя две полицейские системы, одну – для защиты государства от граждан, а другую – для защиты граждан друг от друга.

Мне неизвестна никакая другая европейская страна из тех, которые принимали участие в Первой мировой войне, признается Р. Пайпс, где существовала бы столь сильная напряженность между правительством и образованной частью общества, как в России, где две силы, в чьих руках находилась судьба страны, не сотрудничали, а занимались бесконечными распрями.[612]

За все, как говорится, надо платить. Пройдет совсем немного времени, как эти две силы отойдут в историю. Видимо, надо было искать компромисс, но они не пошли на это. Хотя нет никакой уверенности в том, что с российскими либералами можно было бы договориться. А ведь шанс был, даже в высших кругах российской бюрократии у них были сочувствующие.

Пять месяцев пребывания П. Д. Святополк-Мирского на посту министра внутренних дел общественные деятели либерального направления называли периодом «правительственной весны», «эрой доверия» между властью и обществом. А консерваторы – «эпохой попустительства». Они считали, что деятельность П. Д. Святополк-Мирского способствует падению авторитета самодержавия, приводит к ослаблению государственности и развалу общества.

Назначение П. Д. Святополк-Мирского министром внутренних дел вызвало большое оживление в обществе, так как в отличие от предыдущих руководителей этого ведомства он был известен как либерал. В 1902 г., будучи заместителем министра внутренних дел, командиром Корпуса жандармов, он заявил о несогласии с проводимой политикой усиления административно-полицейских мер в борьбе с общественным и рабочим движением. Также с осторожностью и осуждением он относился к агентурной работе полиции в среде руководства политических партий и движений. Став министром внутренних дел, Святополк-Мирский активно возвращал из ссылки многих общественных деятелей и вскоре стал «героем» либеральной партии – адвокатов, профессоров, публицистов.

В 1903 г. либеральная интеллигенция создала за границей «Союз освобождения», ставший прообразом будущей партии конституционных демократов. Союз координировал деятельность либеральных, оппозиционных политических группировок.

Расценив стремление министра внутренних дел к компромиссу как проявление слабости правительства, готовности его пойти на дальнейшие уступки при условии давления на него, участники совещания земских учреждений обратились к царю с требованием о введении в России конституции. Несмотря на то что совещание земцев было официально запрещено, тем не менее оно проводилось с ведома министра внутренних дел. И хотя участники совещания и чувствовали себя смелыми борцами с самодержавием, проходило оно под негласной охраной полиции. Министр внутренних дел признал свою полную ответственность и подал просьбу об отставке.[613]

Вполне предсказуемая развязка его карьеры наступила после трагических событий 9 января 1905 г., после печально знаменитого «кровавого воскресенья». У либералов, однако, оказалась короткая память. В Государственной думе конституционные демократы традиционно голосовали против сметы МВД в первоначальном варианте, какая бы сумма ни называлась.[614] Содержание полиции расценивалось ими как весьма обременительное для государства. «Забота» о государственных интересах традиционно у российских либералов связывалась с остаточным финансированием правоохранительной системы и ее сокращением. Это при том, что в Англии и во Франции полицейских было соответственно в 5 и 9 раз больше.

Прагматичный Петр Аркадьевич Столыпин иллюзий в отношении либералов не питал. Он полагал, что население России, «конечно, сумеет отличить кровь… на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только условием, с одной надеждой, с одной верой – исцелить труднобольного».[615]

После событий 9 января 1905 г. власть была растеряна и нерешительна. Противники существующего строя усилили и ожесточили антиправительственную пропаганду, подталкивая страну к революции. Одним из основных направлений этой пропаганды являлась дискредитация полиции и ее служащих, формирование представления о них как о враждебной обществу, прогрессу, законности, силе.

Помимо таких традиционных способов достижения этих целей, как распространение литературы антиполицейской направленности и постоянное акцентирование внимания во многих газетах и журналах на недостатках, злоупотреблениях в ее деятельности, на безграмотности ее служащих, стали раздаваться призывы к убийству «исправников, городовых, полицейских, жандармов.[616]

В антиполицейской пропаганде, героизации насилия и террористических актов против сотрудников правоохранительных органов участвовали некоторые представители творческой интеллигенции, имевшие влияние на формирование общественного мнения.

Постоянной критике подвергалась полиция в Государственной думе. Когда П. А. Столыпин привел данные о количестве убитых и раненых сотрудников полиции, раздались возгласы: «Мало». Все это деморализующе сказалось на полицейских служащих, которых одни ругали за то, что полиция действует жестоко, коварно и не придерживается закона, а другие – за то, что она слаба, нерешительна и неумела.[617]

Вторая часть оценок принадлежала державникам и консерваторам. У этих депутатов нужды полиции находили сочувственный отклик. Изменения в законодательстве о полиции, а также повышение ее материального содержания произошли под давлением консервативной партии. Ни либералам, ни социалистам всего этого не было нужно.

Кадетские юристы В. М. Гессен, Ф. Ф. Кокошкин, С. А. Муромцев, С. А. Котляревский, П. И. Новгородцев разработали законопроект «О неприкосновенности личности». Они предлагали отменить многочисленные статьи Устава о предупреждении и пресечении преступлений, которые были созданы в «эпоху борьбы с освободительным движением».[618] Если бы эти поправки прошли, то полиция фактически не смогла бы эффективно выполнять свои задачи.

На посту министра внутренних дел П. А. Столыпин добился принятия закона «О денежном пособии детям чинов полиции и Корпуса жандармов, погибших или пострадавших при беспорядках и покушениях на сих чинов». Принятие в 1906 г. «Основных государственных законов», ставших своеобразной российской конституцией, вызывало необходимость реформирования полиции. Намечалось освободить полицию от выполнения функций, не связанных с борьбой с преступностью и охраной общественного порядка, и оградить ее от вмешательства в деятельность различных учреждений и ведомств. Готовился к изданию устав полицейский, в котором должны были быть четко определены все правила и обязанности полиции, порядок и условия службы ее сотрудников. Жалованье сотрудникам полиции должно было быть увеличено в среднем в три раза. За каждые пять лет службы в одной должности предусматривалось введение 10 %-ной надбавки к жалованию.

Изыскивались меры для того, чтобы поднять уровень доверия общества к полиции, поднять престиж полицейской службы. Намечалось расширение сети специальных учебных заведений для подготовки полицейских, окончание которых должно было стать одним из условий продвижения по службе. Должен был быть введен относительно высокий образовательный ценз для желающих поступить на службу в полицию. Ставился вопрос о полицейской этике, об учреждении в полиции судов чести, создании полицейских клубов.

Министр внутренних дел определил основные положения будущей реформы полиции и в конце 1906 г. создал комиссию для ее разработки под руководством своего заместителя А. А. Макарова.[619] Однако работу комиссии нельзя признать успешной. Помешали внутренние неурядицы, убийство Столыпина и начавшаяся Первая мировая война.

П. А. Столыпин, впоследствии глава правительства, был инициатором введения военно-полевых судов. Как он сам признавался, «бывают роковые минуты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права».

Трудно винить П. А. Столыпина. Может быть, эти меры были и оправданны. Либерал-профессор С. А. Котляревский неоднократно подчеркивал, что к каждому пункту программы кадетов стоило бы прибавить дополнение: «при этом усиливается штат полиции».[620]

Либерально ориентированные юристы, как и государственники, также выступали за необходимость перемен. Так, А. И. Елистратов отмечал: «В последнее время несовместимость с началами правового государства патриархального устройства полиции авторитетно отмечена высочайше утвержденным под председательством графа Игнатьева Особым совещанием по пересмотру исключительных законоположений. По мнению совещания, Устав о предупреждении и пресечении преступлений, на котором основаны полномочия полиции, слагаясь из постановлений XVIII и даже XVII столетий, не может быть согласован с началами возвещенной 17 октября 1905 г. с высоты Престола гражданской свободы; он, напротив, покоится на отрицании этой свободы, на строгой и подробной регламентации всех особенностей гражданского быта и на постоянной опеке и надзоре за обывателем, т. е. начале, присущем так называемому полицейскому государству и отжившему свое время».[621]

Сходные позиции занимал и А. Ф. Евтихеев. С его точки зрения, в конституционном государстве считается главной целью установление законности. Оно обязывает все власти руководствоваться в своей деятельности законом.[622]

Таким образом, полиция как институт общества и государства эволюционировала во времени. Развитие полиции отражало все те этапы, которые прошло российское государство. Власть традиционно отводила полиции важную роль в механизме государства и возлагала на нее очень ответственные задачи. Одновременно с развитием полиции и развивалась наука полиции. Первоначально в России публиковали зарубежных авторов, специалистов в области полицейского права, затем была образована своя школа, из которой вышли блестящие ученые, которые внесли существенный вклад не только в науку полицейского, а затем административного права, но и в юриспруденцию вообще.

Освещение эволюции полиции невозможно без характеристики полицейского государства. При всей своей «колоритности» оно сыграло в истории народов огромную роль. Полицейское государство помогло преодолеть раздробленность, покончить с сепаратизмом, установить единую законность, одним словом, без него в какой-то степени не могло возникнуть национального государства. Полицейское государство проделало огромную и нужную работу, и ему надо отдать историческое должное.

Полиция и полицейское государство близки не только этимологически. В России эти слова служили синонимами вплоть до Октябрьской революции 1917 г. Полицейское государство было в России всегда, пусть и не в таком классическом, совершенном виде, как в Германии или во Франции. Главная задача полицейского государства состояла в облагодетельствовании своих подданных за счет мелочной регламентации их быта. Если правовое государство своей главной задачей ставило охрану свободы, то полицейское государство замахивалось на куда более грандиозную задачу – обеспечить достойную жизнь своих обывателей. Надо было сделать так, чтобы у них «не осталось ни одного неудовлетворенного желания». Доставить такое счастье полицейское государство не смогло, да и ему бы этого просто не удалось сделать. На своем завершающем этапе полицейское государство было скорее не историческим типом, а своеобразным государственным политическим режимом.

Приходилось отмечать, что полицейское государство и консервативную идеологию роднит одинаковое неприятие всяких перемен. В своей завершающей стадии бюрократический консерватизм хватался за полицейский режим, за методы полицейского государства как за последнюю соломинку, чтобы сохранить монархию. Консерваторы иллюзорно полагали, что можно спасти страну, которую, по мнению одного из них – графа П. А. Валуева, можно охарактеризовать так: «Сверху – блеск, внизу – гниль». Правда, это было сказано в адрес эпохи Николая I, но для завершающего этапа российской монархии этот символ подходит еще больше. Полицейское государство не помогло спасти монархию, а только еще больше усугубляло ситуацию.

Деятельность полиции строилась на тех принципах, которые были свойственны тому или иному периоду российского государства. Регламент Главному магистрату, Устав столичного города Санкт-Петербурга, Устав полицейский или благочиния, Устав о пресечении и предупреждении преступлений, Положение об устройстве секретной полиции – все эти нормативно-правовые акты, по сути дела, отражали эпоху полицейского государства. Только с принятием «Основных законов» в 1906 г. деятельность полиции начинает меняться прежде всего за счет уменьшения ее функций, а не методов работы.

Консерваторы всегда выступали за более широкие полномочия полиции в целях охраны существующего строя, за жесткие, а иногда даже жестокие методы деятельности. Они не ратовали за отмену законов, просто требовали их ужесточения. Консерваторы проявляли большую материальную заботу о полицейских чинах, чего, к сожалению, нельзя сказать о большой части российских либералов-политиков. Для многих из них полиция была необходимым злом, не более того. Вместе с тем целая плеяда известных ученых-полицеистов либерального направления внесла существенный вклад не только в полицейскую науку, но и в российскую юриспруденцию в целом. Они пытались поставить деятельность полиции в те рамки, которые, по их мнению, укладывались в понятие правового государства.

Заключение

Историко-правовая работа не нуждается в оправдании в том плане, какое она имеет значение для современности. Она ценна сама по себе, если для широкого круга читателей открываются неизвестные страницы давно прошедших событий. Тем не менее консервативные и либеральные теории, на основе которых осуществлялось государственно-правовое строительство и, главным образом, относительно долгий спор между ними разрешился отнюдь не в их пользу. Россия одинаково оттолкнула как либерализм, который знаменовал собой перенос на российскую почву западных политических и правовых институтов, так и консерватизм, который из последних сил старался сохранить монархию, используя методы полицейского государства. Социалистическая теория утвердилась на многие годы, и если быть объективным, дала очень много положительного. Страна, отстававшая от государств Запада по многим показателям, не только догнала, но и в некоторых сферах оказалась далеко впереди. Пережив две чудовищные по своим последствиям войны, российское общество активно развивалось, встав в один ряд с наиболее развитыми индустриальными странами. Однако на определенном этапе были утрачены достигнутые позиции, возник так называемый «застой», который сегодня вызывает у многих изрядную долю ностальгии.

Очевидно, что почвой для таких настроений выступает относительно высокая социальная защищенность человека, в том числе и законом. Сегодня для того, чтобы, например, решать проблемы со здоровьем или защитить свои права в странах, «вставших на путь демократии», необходимо иметь значительные материальные средства. Правосудие – слишком дорогое удовольствие, и позволить его могут далеко не все. Это касается и образования, пенсионного обеспечения и многих других, важных для человека сфер. Особые воспоминания связаны с регулированием сферы труда. Большая часть собственности, произведенная работником, присваивалась государством, чтобы затем перераспределять ее через общественные фонды потребления. При социализме отсутствовали условия для социального и имущественного неравенства, а также бедность как социальное явление. Сегодня это не только социальное явление, но и категория права.

Всего лишь за несколько лет реализации либеральной идеологемы стремительно деградировали промышленность, сельское хозяйство, здравоохранение, наука, образование, культура. Наоборот, прогрессировали преступность, смертность, бедность, наркомания, безработица.

В интервью «Независимой газете» Е. Т. Гайдар в 1996 г. сказал: «Следующие выборы, которые будут, будут нашими. Я не говорю в данном случае о себе лично, этот вопрос меня интересует в меньшей степени. Но то, что следующие выборы, когда они состоятся, будут выборами, на которых победят сторонники либеральных взглядов, у меня нет никаких сомнений».[623]

С этого момента в России четыре раза были проведены парламентские выборы. Итог известен – либералы потерпели сокрушительное поражение. Это было вполне предсказуемо. Еще в 2001 г. историк и политолог А. Кива писал, что наши либералы необучаемы. Для них характерны несопряжение слов с реальностью, отсутствие покаяния за провалы и обманы. И ни малейшего намека на обновление концепции либерализма, исключительно заимствованной и уже многократно доказавшей свою непригодность для российских условий. По его мнению, нынешние вожди либералов, или так называемых либералов, должны были бы уйти с политической сцены. Им нечего предложить не только обществу, но и либерально-демократическому движению. Именно они стали тормозом движения и развития либеральной мысли в России. Они застыли на стадии подражателей, имитаторов. Повязаны клиенталистскими и тому подобными отношениями. Погрязли в ошибках, нечистоплотных деяниях, обмане народа.[624]

Дело, видимо, не в персональных качествах наших либералов. Вопрос скорее надо ставить несколько в иной плоскости, а именно – насколько подходит либеральная теория стране с традиционно консервативной ментальностью.

Россия – это государство, которое если и может жить без идеологии, то без идеи никак. Так считал великий русский писатель и драматург А. П. Чехов. Отсутствие органичной, универсальной для общества идеи как естественного смысла существования привело к распаду социально-культурных и нравственных основ общественного организма. Не устранена угроза крушения России как независимого, суверенного государства. Россия – страна идеологичная в том плане, что социальная или миссионерская идея традиционно играла здесь роль объединяющую и придающую смысл любой общественной деятельности. Именно идея, необязательно официальная, особого пути и предназначения России поддерживала ее единство. Причем идея эта никогда не была замешана на прагматизме и индивидуализме, что является основой западной идентичности. Поэтому западные ценности не смогли вписаться в российское самосознание. Это тот психологический и мировоззренческий ориентир, который никогда не позволит войти в европейское культурное пространство. Сделать это можно только ценой утраты собственной идентичности, принятия тех ценностей, которые абсолютно несвойственны российскому культурному пространству.

В настоящее время наметилась тенденция к укреплению института государства. Однако абстрактное государственничество вне какой-то морали или идеи не может стать объединяющим национальным проектом. Абстрактное государственничество не совсем хорошая альтернатива как ультралибералам, так и левым традиционалистам. В этой связи возрастает необходимость обратиться к полемике между ведущими направлениями российской дореволюционной политической мысли. Не стоит надеяться на то, что там можно найти ответы на все современные вопросы. История – это движение от прошлого через настоящее к будущему, которое связано с прошлым многими нитями. В определенной мере дореволюционных мыслителей волновали все те же вопросы, которые обсуждают и сегодня.

Во всех странах с развитой политической системой традиционалисты в наибольшей степени выражают коренные государственные интересы, ибо это вытекает из самой сущности консерватизма как политической доктрины. Либеральные круги предпочитают политические и идеологические цели, ориентируясь на ценности, которые принято называть «общечеловеческими». Не имея ничего против общечеловеческих ценностей, если, конечно, признать, что они существуют, в периоды обострения геополитических противоречий, особенно во времена мировых переделов, государственные интересы и общечеловеческие ценности могут существенно расходиться. В России либерализм и государственные интересы примирить практически невозможно. Это один из главных выводов, который следует сделать из анализа противостояния либерализма и консерватизма. К консервативной теории прибегают всякий раз, когда общество устает от бесконечных перемен и начинает тосковать о предсказуемости, надежности, уверенности. Выбор правильной идеологической платформы зависит от серьезного анализа истории страны, всех ее этапов развития и попыток их теоретического осмысления.

В настоящее время наблюдается всплеск интереса не к либеральной, а к консервативной теории. Многие интеллектуалы, прежде всего на Западе, говорят о тотальном кризисе либеральной концепции, о сумерках рационализма и просвещения, на которых и была замешана либеральная концепция. Консерватизм стал своего рода политической модой. Быть консерватором в настоящее время – это значит претендовать на некоторую респектабельность, которую не дает либеральное мировоззрение, оказавшееся в настоящее время несколько скомпрометированным. Для современных консерваторов характерно сочетание экономической свободы, неприкосновенности частной экономической инициативы с глубоким недоверием к демократии и добросовестности намерений человека в сфере социального бытия. Консерваторы признают большую роль армии, госслужбы с их особой корпоративной этикой. Консерватизм, признавая необходимость представительной власти, несколько скептичен по ее поводу. Для консерватора важно не волеизъявление большинства в демократических процедурах, а механизм продвижения «лучших» на верхние этажи властной пирамиды. Консерватор полагает, что голоса «нужно не считать, а взвешивать». Консерватор помнит, что хорошая власть невозможна без «общественного согласия», но основана она на авторитете и богоустановленных моральных нормах. Неоконсерватизм сегодня устремлен в будущее, в котором традиционные ценности консерватизма: семья, церковь и государство – продолжат оставаться скрепами общественного организма.

Несмотря на некоторую увлеченность консерватизмом, не следует забывать, что российские либералы дореволюционной формации представляют не меньший интерес для исследования, но вовсе не только для того, чтобы удовлетворить свое интеллектуальное любопытство. Строительство общества и государства опирается на какие-то мировоззренческие ориентиры. Ложные идеи всегда направляют общественный корабль на рифы истории. Дореволюционные консерваторы и либералы оказались не очень искусными навигаторами. Современным последователям необходимо извлечь из этого серьезные уроки.

Соответствующий тип мышления как бы предопределяет мировоззренческие ориентиры человека. В этом смысле и либералы, и консерваторы по-разному думали, по-иному оценивали мир и роль в нем человека. Эти политические доктрины оформились за последние 200–300 лет. Однако их теоретические установки сложились еще в условиях греческой цивилизации. В своем истинном, потаенном смысле консерватор и либерал отличаются тем, что первый во главу угла ставит Божество и стремится подчинить человека тому образу жизни, который предначертан Богами. Либералы всегда стремились освободить человека, в том числе от религиозных догм и представлений. Рационалистическое понимание мира маскирует обыкновенный человеческий эгоизм, который скрывается в плотном облаке несметного количества доктрин. Человек или Бог, кто из них демиург истории? Различные ответы на этот вопрос постулировали эволюцию консерватизма и либерализма.

Характеристика этих политических доктрин давно стала общим местом. Квалифицирующие признаки либерализма и консерватизма настолько устоялись в общественной науке, что приводить их снова нет никакого смысла. Но они не учитывают главного, сущностного момента. Исторический спор консерватизма и либерализма – это спор богов и людей, который со временем сконцентрировал свое внимание на интерпретации собственности, свободы, демократии, государства и т. д. Но основа именно там. Другое дело, что это не вопрос юридической и политической науки, а скорее всего, не науки вообще, ибо с позиций науки рассуждать о первенстве божественного или человеческого не совсем корректно.

Изучение эволюции консервативных и либеральных теорий государства и права в России естественным образом выводит на характеристику консерватизма и либерализма вообще. Первое, что бросается в глаза, – это разнообразие этих явлений. Консерватизм и либерализм могут рассматриваться и как соответствующие типы мышления, как политические и правовые доктрины, экономические модели, мировоззренческие парадигмы, программы, стили жизни. Они имеют множество оттенков, полутонов. Можно исследовать теорию и практику, а также экономический, политический, социальный аспект. В данной работе была освещена юридическая составляющая консервативной и либеральной интерпретации государства и права, их сущности, форм и содержания, что, собственно, и является предметом юриспруденции.

Эволюция консервативных и либеральных теорий в России подчинялась определенным закономерностям. Еще Б. Н. Чичериным было отмечено, что история развития государства и общества есть попеременная смена либеральных и консервативных концепций. По природе своей Россия была обречена на доминирование консервативного начала. В отличие от других стран она не могла себе позволить вольницу, независимость ни отдельного человека, ни сословия, ни церкви, ни общества в целом. Религиозный фактор всегда выступал очень важным государственно-образующим обстоятельством. Православие постулировало в России твердость государственной власти, ее нравственные и религиозные основы. Юридическое обоснование государства и власти было несвойственно церкви. Более того, большинство церковных и государственных деятелей считали, что римская, латинская организация власти не только не будет способствовать укреплению российского государства, а наоборот, ослаблять. При этом греческая и римская политическая, и философская литература имела распространение еще в период Киевской Руси. Никаких попыток что-то использовать практически не предпринималось, зато способствовало повышению эрудиции образованной части общества. В этой связи можно привести в пример полемику И. Грозного и А. Курбского, лейтмотив которой сводится к тому, что греки и римляне написали много интересного, но это все не подходит к России. Во всяком случае, такую позицию занимал царь, потому что он был именно царем, а не королем. Православие проповедовало подчинение власти не за страх, а за совесть, поскольку другие варианты могут привести русское государство к гибели. Перманентная угроза распада, постоянные набеги и войны с соседями, необходимость завоевания жизненного пространства не давали возможность сформироваться в России ни гражданскому обществу, ни самостоятельной, независимой личности. Если рассматривать это с геополитической, военной точки зрения, то эти факторы сыграли скорее позитивную роль. Либеральные, демократические государства Европы стали легкой добычей фашистской Германии. Такая же участь ждала бы и Советский Союз, но он не только выстоял, но и победил в самой тяжелой и ужасной войне за всю мировую историю, что вряд ли бы удалось при либеральном режиме. Поэтому в любом явлении есть как позитивные, так и негативные моменты.

Православие по сути и было государственной идеологией России и ее национальной идеей. Государство, церковь, семья, патриархальное общество, подчинение общему всего частного и личного – все эти ценности как раз и защищали консерваторы. Тем не менее все гипертрофированное порождает противодействие. В этом смысле консерватизм, конечно же, доминировал, но он не мог не вызывать и негативной реакции, тем более что нередко консерватизм принимал гротесковые и где-то утопические формы.

Консерватизм и либерализм находились в развитии, они были исторически подвижными категориями с разницей в степени этой подвижности и формах. Практически всегда они были антагонистами, за редким исключением, когда России действительно угрожала какая-то внутренняя или внешняя опасность.

Не стоит ставить знака равенства между консерватизмом и либерализмом на Западе и в России, поскольку есть существенные особенности и несовпадения. Некие либеральные новеллы наблюдаются только в период правления Екатерины II, затем во время правления Александра II. Поводом для распространения либеральных воззрений часто выступал протест против крепостного права, фактически против рабства.

На Западе были другие причины, мотивация и формы зарождения либеральных доктрин. Европейцы в условиях единой культурной и цивилизационной общности могли позволить бороться обществу с государством и личности с обществом. Внутренние кровопускания нисколько не мешали этому процессу. Западный либерализм всегда начинал с выступления против церкви и государства. В этом смысле российские либералы оказались хорошими учениками. Создание религии, совместимой с условиями товарно-денежных отношений, по-иному выстраивали позиции государства, общества и личности. Для консерватора мир представляется храмом, а для либерала мастерской. Как абстрактные модели, консерватизм и либерализм обладают вполне различимыми признаками. В жизни все гораздо сложней. Многих русских, да и не только русских общественных и государственных деятелей, трудно соответствующим образом квалифицировать. Либерал Градовский и консерватор Катков одинаково отрицательно относились к какой-либо дифференциации на этот счет. Тем не менее либералы и консерваторы значительно отличаются друг от друга. Первые отстаивают свободу, рационалистическое понимание мира и право человека менять его в соответствии со своими представлениями. Консерваторы – это люди, сориентированные на традиционализм, отрицание скоропалительных перемен. Они искренне не понимают, как можно покушаться на то, что создано Богом и самой логикой жизни. Либерализм предполагает скрытое, а то и явное богоборчество, религиозное реформаторство. Либералам ближе протестантизм, который мирно уживается с человеческим эгоизмом.

Борьба консерваторов и либералов в России выходила за рамки национальных координат. Находясь на стыке двух цивилизаций, западной и восточной, страна была обречена на разное мировосприятие. Западное дополняло восточное. Положение усугублялось тем, что схема «государство – общество» в России не работала никогда, вплоть до настоящего времени. Исключение, может быть, оставляет советский период. Во всяком случае весь XIX в. и начало XX в. в России было три силы, три социальные субстанции: государство – общество – народ. Народ вообще не очень понимал, чем там занимаются «наверху». «Народ безмолствует!» – до тех пор, пока позволяет чаша терпения. Выход народа на авансцену истории всегда было событием. Последний раз по-настоящему это случилось в 1917 г. «Ваша революция – это трагедия, комедия, мелодрама, все вместе, и притом поставленная на гигантской сцене… Как драматург я чувствую это особенно остро», – признавался Б. Шоу советскому дипломату Майкову.[625]

Консерваторы обвиняли либералов в том, что у них нет ни одной своей оригинальной идеи, что они унижаются перед Западом, сознательно идут в ученики к цивилизации, которой вынесен, по их мнению, исторический приговор. Консерваторы удостаивали либералов открытого презрения и обвиняли их в собственной интеллектуальной бесплодности. Видимо, не без оснований, поскольку мистер Черчилль говорил: «Если до тридцати лет человек не либерал, у него нет сердца, а если после тридцати он не консерватор, у него нет ума».

Либералы были люди состоявшиеся, многие в почтенном возрасте. Предположить, что все они были одинаково умственно невинны, не представляется возможным. Видимо в России имелась серьезная почва для либеральных взглядов, и российская действительность была далека от лубочных картинок, рисуемых консерваторами.

Российский консерватизм был почвенническим. В этом смысле он не был оригинальным изобретением. Консерватизм всегда национально ориентирован. Он был порожден всем ходом истории России и базировался на защите ее традиционных ценностей, в которых либералы видели тормоз и преграду для того, чтобы войти в «семью цивилизованных народов». Правда, либералам всякий раз говорили, что их там никто не ждет. Говорят им об этом и сегодня. Имеется в виду не конкретные индивиды, а страна. В этом смысле они занимали довольно шаткую позицию.

Российский либерализм был порождением западной, не русской цивилизации. В этом смысле либералы еще могли найти сочувствие у государственной бюрократии, среди которой встречалось немало их сторонников, и в узкой социальной среде, которую условно можно назвать обществом. Чувствуя свою искусственность и некоторый изоляционизм, либералы консолидировались в тайных, чаще всего масонских, обществах до тех пор, пока не появилась возможность открыто выражать свои взгляды, в том числе с думских трибун. Тем более что риторика всегда преобладала у них перед конкретным делом. Дореволюционный либерализм был в оппозиции к обществу и его институтам, в оппозиции к государству, наконец, в оппозиции к народу, который они не знали, не понимали, да и в общем-то не любили. Взять того же Б. Н. Чичерина. С одной стороны – блестящий ученый, с другой – обыкновенный барин, помещик.

Социальной основой либерализма в России была интеллигенция. Во многом это положение сохранилось и теперь. Жалко наблюдать, как она металась в истории от одного идеала к другому, культивируя вождизм не меньше, чем какая-либо тоталитарная секта. М. Е. Салтыков-Щедрин не без ехидства однажды заметил: «Либералу у нас непонятно чего больше хочется – то ли конституции, то ли севрюжины с хреном». Неужели это и есть «соль земли?» Теоретический багаж либеральной интеллигенции внушает уважение. В этом смысле они стоят намного выше консерваторов. В отечественной и западной литературе объясняют этот факт тем, что либералы преимущественно были заняты в «интеллигентских» профессиях, где профессиональная деятельность была связана с возможностью, и часто необходимостью много писать и говорить. Это были в основном литераторы, публицисты, адвокаты, преподаватели. Среди консерваторов также имелись пишущие люди, но преимущественно консервативную прослойку составлял служилый класс, которому некогда было заниматься теоретизированием. Консерваторы часто обвиняли либералов в том, что отсутствие конкретного дела побуждает их к бесплодному фантазированию. Либералы в России активно использовали западную литературу и западных авторов для пропаганды своих взглядов. Многие из них учились за границей, отдельные преподавали там, поэтому западническое мировоззрение воспринималось консерваторами как нечто беспочвенное и враждебное. Однако либералов всегда интересовала больше западная оценка их деятельности, а не внутренняя.

Либерализм в России распространялся представителями многих профессий, но юридические преобладали. Этот факт неоднократно был отмечен теми, кто занимался исследованием зарождения и эволюции либеральной мысли в России. Юридические факультеты в своих учебных программах содержали курсы, которые невольно высвечивали политический режим российской монархии в невыгодном свете. Это касалось таких предметов, как философия права, конституционное (государственное) право зарубежных государств, история государства и права, тем более что в России получил некоторое распространение так называемый сравнительный метод как в науке, так отчасти и в преподавании. Суд, а также парламентская трибуна и вовсе давали неограниченные возможности для распространения своих взглядов. Либералам принадлежало и очень большое количество средств массовой информации: газет, журналов, альманахов и т. д. Причем они издавались как в России, так и за рубежом. Известно, что некоторые зарубежные издания либерального направления негласно опекались западными правительствами и различными спонсорами, которые желали России как можно быстрее встать на путь «демократизации».

В определенной части электоральной составляющей либералов и сегодня остается интеллигенция. Но этот слой стремительно истончается. Относительно благополучная в советские времена, интеллигенция сегодня угнетена бедностью, унижена своим положением, она более не является лоцманом общественного корабля. Это если говорить в общем. Конечно, есть и другие. Но это скорее успешные интеллектуалы с притупленным чувством совести и индивидуальной ответственности, которые хлеба ради обслуживают власть, политические партии, различные бизнес-сообщества.

Российские либералы выступали за правовое государство, которое было их политическим идеалом. Многие из них полагали, что правовое государство вполне можно совместить с конституционной монархией, чтобы сохранить какую-то преемственность государственной истории России. Были и те, кто выступал за республику. В этом смысле российские либералы охотно писали о признаках правового государства, условиях его формирования и функционирования в соответствии с теми теоретическими посылками, которые были разработаны в западной юриспруденции. Консерваторы выступали за сохранение незыблемости монархии. При этом многие из них выступали за скорейшее утверждение в России подлинного самоуправления. Власть как основу государства они считали неприкосновенной. Если либералы исходили из светских представлений о власти, то консерваторы толковали ее с богословских позиций в соответствии с библейскими текстами. Они считали, что нужно распределить полномочия между государством, церковью и землей. Не более того. Российские либералы не были оригиналами в том смысле, что их политическим идеалом являлось правовое государство. Российские консерваторы имели специфику и отличались от своих зарубежных политически индифферентных коллег тем, что были монархистами, т. е. сторонниками самодержавия или соборной монархии.

Правопонимание либералов и консерваторов также сильно отличалось. Если либералы больше тяготели к естественному праву, социологической школе права, то консерваторы придерживались позитивистских взглядов, а некоторые из них считали основой права и политики волю монарха и интересы русского народа. В этом нет ничего удивительного. Либералы рассматривали институт монархии как некоторую архаику, которая, по их мнению, должна давно занимать место на свалке истории. Консерваторы же исходили из того, что падение монархии в России означает начало ее неминуемой гибели.

Консерваторы и либералы по-разному оценивали действительность. Если либералы старались государственно-правовые явления интерпретировать посредством правовых категорий, то консерваторы смотрели на эволюцию российской государственности преимущественно с позиций нравственности. Это создает некоторую трудность в том смысле, что сравнение взглядов и тех и других – занятие не из легких. Скажем, власть для либерала – понятие правовое, для консерватора скорее этическое и религиозное.

Несмотря на то что между консерваторами и либералами имелись очень острые разногласия, на многие вопросы они смотрели с близких позиций. Полемика между ними помогает лучше понять не только прошлое России, но ее настоящее, а главным образом – будущее.

Если говорить серьезно, то существует искушение продолжить линию противостояния «консерваторы-либералы» по вопросам государственно-правового бытия и перенести ее на день сегодняшний. Но есть опасность этического свойства. Во-первых, трудно политически оценивать ныне здравствующих авторов. Во-вторых, идеи и убеждения меняются, ибо слаб человек. В-третьих, сегодня в России все так быстро меняется, что даже политическая мода не всегда вовремя реагирует на них. Следовательно, надо ставить точку.

Список использованной литературы

I. Официальные документы и нормативные акты

1. Всеобщая декларация прав и свобод человека (1948 г.) // Международные акты о правах человека: сб. док. М.: НОРМА, 2000. С. 39–44.

2. Декларация прав и свобод человека и гражданина // Ведомости Съезда народных депутатов и Верховного Совета РСФСР. 1991. № 52. Ст. 1865.

3. Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод (Рим, 4 ноября 1950 г.) // Туманов В. А. Европейский Суд по права человека. М.: НОРМА, 2001. С. 217–286.

4. Конвенция Содружества Независимых Государств о правах и основных свободах человека (Минск, 26 мая 1995 г.) // Российская газета. 1995. 23 июня.

5. Конституционное право России: сб. конституционно-правовых актов: в 2 т. / отв. ред. О. Е. Кутафин; сост. Н. А. Михалева. М.: Юристъ, 1998. 826 с.

6. Конституция Российской Федерации. Принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 г.: офиц. текст по сост. на 15 декабря 1998 г. с историко-правовым комментарием. М.: Норма: ИНФрА М, 1999. 80 с.

7. Конституция Российской Федерации: Комментарий Конституционного Суда РФ: офиц. текст, принятие и вступление в силу поправок к Конституции РФ. М.: Юрайт-М, 2001. 200 с.

8. Конституция Российской Федерации: научно-практический комментарий / под ред. акад. Б. Н. Топорнина. М.: Юристъ, 1997. 625 с.

9. Международные акты о правах человека: сб. док. / сост. В. А. Карташкин, Е. А. Лукашева. М.: НОРМА, 1998. 784 с.

10. Международный пакт о гражданских и политических правах (1966 г.) // Ведомости ВС СССР. 1976. № 17. Ст. 292.

11. Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах (1966 г.) // Ведомости ВС СССР. 1976. № 17. Ст. 291.

12. ПСЗ. Собр. 1. Т. V. № 3203.

13. ПСЗ. Собр. 1. Т. XXI. № 15379.

14. ПСЗ. Собр. 1. Т. XXV. № 16663.

15. ПСЗ. Собр. 1. Т. XXVII. № 20406.

16. ПСЗ. Собр. 2. Т. 1. Отд. 2. № 449.

17. Регламент Главному Магистрату. СПб., 1721. Гл. 10.

II. Монографии и статьи

18. Алексеев А. С. Начало верховенства права в современном государстве // Вопросы права. Кн. 2. М., 1910. С. 5–16.

19. Алексеев И. А. Общее учение о праве. Симферополь, 1919. 160 с.

20. Алексеев Н. Н. Идея государства. СПб.: Лань, 2001. 368 с.

21. Алексеев С. С. Право. Азбука. Теория – Философия. М.: Статут, 1990. 709 с.

22. Алексеев С. С. Проблемы теории права. T. I. Свердловск, 1972. 396 с.

23. Алексеев С. С. Теория права. М.: БЕК, 1993. 222 с.

24. Алексеев С. С. Что есть право? // Независимая газета. 1993. 15 октября.

25. Алексеева Т. А. Современные политические теории. М.: РОССПЕН, 2000. 343 с.

26. Андреевский И. Е. Полицейское право. Ч. 2. Полиция благосостояния. СПб.: Тип. Э. Граца, 1873. 543 с.

27. Андреевский И. Е. Полицейское право. Ч. 1. Полиция благосостояния. СПб.: Тип. Э. Граца, 1871. 543 с.

28. Антонович А. Я. Полицейское право и политическая экономия. Без тит. листа и обложки. 14 с.

29. Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. М.: МГУ: Инфра-М: Норма, 1998. 624 с.

30. Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990. 222 с.

31. Бердяев Н. Русская идея. Харьков: Фоно; М.: АСТ, 2002. 615 с.

32. Бердяев Н. А. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики. М.: Республика, 1993. 38 с.

33. Бердяев Н. А. Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии. Париж: УМСА-PRESS, 1931. 317 с.

34. Бержель Ж.-Л. Общая теория права. М.: NOTA BENE, 2000. 574 с.

35. Берк Э. Размышления о революции во Франции. М.: Рудомино, 1993. 143 с.

36. Берлин И. Философия свободы. Европа. М.: Новое литературное обозрение, 2001. 448 с.

37. Берлин И. История свободы. М.: Новое литературное обозрение, 2001. 544 с.

38. Борисов А. В. Министры внутренних дел России. 1802 – октябрь 1917. СПб.: Фонд «Университет», 2001. 350 с.

39. Брачев В. Масоны и власть в России. М.: ЭКСМО, 2003. 640 с.

40. Булгаков С. Н. Об отношении церкви к государству. М., 1917, без тит. листа и обложки. 3 с.

41. Булгаков С. Н. Христианский социализм. Новосибирск: Наука: Сиб. отд., 1991. 350 с.

42. Бунге Н. Х. Полицейское право. Киев: Универ. тип., 1869. 134 с.

43. Бутиков Г. П., Ариарский М. А. Сохранение и обогащение национально-культурных традиций россиян // Педагогика. 1998. № 7. 54–62 с.

44. Вальденберг В. Государственные идеи Крижанича. СПб.: Тип. А. Бенке, 1912. 343 с.

45. Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. 805 с.

46. Великие государственные деятели России / под ре. А. Ф. Киселева. М.: Владос, 1996. 464 с.

47. Величко А. М. Государственные идеалы России и Запада. Параллели правовых культур. СПб.: Изд-во юридич. литературы, 1999. 235 с.

48. Виноградов П. Г. Господство права. М.: Изд-во тип. т-ва И. Д. Сытина, 1911. 35 с.

49. Власть и право. Из истории русской правовой мысли. Л: Лениздат, 1990. 319 с.

50. Воспоминания Б. Н. Чичерина: в 2 ч. Ч. 2. М.: Изд-во МГУ, 1991. 254 с.

51. Вышеславцев Б. П. Гарантии прав граждан. М.: Народный учитель, 1917. 32 с.

52. Вышеславцев Б. П. Философская нищета марксизма. Франкфурт, 1971. 243 с.

53. Гаджиев К. С. Консерватизм: современные интерпретации: научно-аналитический обзор. М.: ИНИОН, 1990. 50 с.

54. Гаджиев К. С. Современный консерватизм: опыт типологизации // Новая и новейшая история. 1991. № 1. С. 55–74.

55. Гайденко П.П. Под знаком меры (Либеральный консерватизм П. Б. Струве) // Вопросы философии. 1992. № 12. С. 54–64.

56. Галкин А. А., Рахшмир П. Ю. Консерватизм в прошлом и настоящем: О социальных корнях консерватизма. М.: Наука, 1987. 188 с.

57. Галкин А. А. Консерватизм вчера и сегодня // Власть. 2000. № 2. 37–46 с.

58. Гарбузов В. Н. Консерватизм: понятие и типология (историографический обзор) // Полис. 1995. № 4. 60–68 с.

59. Гарбузов В. Н. Консерватизм: понятие и типология (историографический обзор) // Полис. 1995. № 4. С. 60–69.

60. Гегель Г. В. Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. 562 с.

61. Гессен В. М. Исключительное положение. СПб.: Издание юридического книжного склада «Право», 1908. 410 с.

62. Гессен В. М. Самодержавие и Манифест 17 октября // Полярная звезда. 1906. № 9. С. 623–634.

63. Гинс Г. К. Предприниматель. М.: Посев (российский филиал), 1992. 222 с.

64. Гоголевский А. В. Конституционализм: исторический путь России к либеральной демократии: сб. док. XVIII – нач. XX века. М.: Гардарика, 2000. 617 с.

65. Гоголевский А. В. Очерки истории русского либерализма. XIX – нач. XX века. СПб.: Изд-во С.-Петербургского ун-та, 1996. 153 с.

66. Графский В. Г. Государство и технократия: историко-критическое исследование. М.: Наука, 1981. 289 с.

67. Графский В. Г. Политические и правовые мысли русских народников (Истоки и эволюция). М.: Наука, 1993. 317 с.

68. Графский В. Г., Кобзев А. И., Зорькин В. Д. История политических и правовых учений. ХIХ в. М.: Наука: Изд. фирма Наука – философия право, социология и психология, 1993. 317 с.

69. Графский В. Г. Бакунин. М.: Юридическая литература, 1985. 142 с.

70. Грацианский П. С. Десницкий. М.: Юридическая литература, 1978. 111 с.

71. Грацианский П. С. Политическая и правовая мысль второй половины XVIII века. М.: Наука, 1984. 253 с.

72. Григорьян Б. Т. Просвещенный консерватизм // Вопросы философии. 1979. № 12. С. 126–133.

73. Гросул В. Я. Русское сообщество ХVII— ХIХ вв. Традиции и новации. М.: Наука, 2003. 517 с.

74. Гумилев Л. Н. От РУСИ до России. М.: Сварог и К, 1998. 334 с.

75. Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М.: КНИГА, 1991. 435 с.

76. Декларация Временного правительства о его составе и задачах (1917 г., 3 марта) // Хрестоматия по истории государства и права СССР. М.: Юристъ, 1990. С. 460–461.

77. Дойнов Ю. В. Питирим Сорокин // США: экономика, политика, идеология. 1992. № 6. С. 57–65.

78. Деннис Л. Идея права. М.: Югона, 2002. 416 с.

79. Длугач Т. Е. Подвиг здравого смысла или рождение идеи суверенной личности. М.: Наука, 1995. 221 с.

80. Дюги Л. Европа. Америка. ХVII – ХХ вв. Антология мировой правовой мысли. Т. 3. М.: Мысль, 1999. 829 с.

81. Евтихеев А. Ф. Законная сила актов администрации. Люблин, Губ. тип., 1911. 288 с.

82. Захаров Н. А. Система русской государственной власти. Юридическое исследование. Новочеркасск: Электротипография Ф. Туникова, 1912. 320 с.

83. Зеньковский В. В. История русской философии: в 2 т. Т. 1. Л.: Эго, 1991. 602 с.; Т. 2. 1991. 526 с.

84. Золотухина Н. М. Иосиф Волоцкий. М.: Юридическая литература, 1981. 102 с.

85. Золотухина Н. М. Развитие русской средневековой политико-правовой мысли. М.: Юридическая литература, 1985. 200 с.

86. Зонненфельс И. Начальные основания полиции или благочиния. М.: Универ. тип., 1787. 318 с.

87. Зорькин В. Д. Чичерин. М.: Юридическая литература, 1984. 109 с.

88. Зорькин В. Д. Муромцев. М.: Юридическая литература, 1980. 127 с.

89. Зорькин В. Д. Позитивистские теории права в России. М.: Изд-во Московского университета, 1978. 270 с.

90. Игумен Экономцев Иоанн. Православие. Византия. Россия. М.: Христианская литература, 1992. 233 с.

91. Из глубины: Сб. статей о русской революции. М.: Изд-во Моск. университет, 1990. 297 с.

92. Ильин И. А. Наши задачи. Статьи 1948–1954: в 2 т. Т. 1. Париж: Русск. общ. союз, 1956. 345 с.

93. Ильин И. А. Общее учение о праве и государстве (фрагменты) // Правоведение. 1992. № 3. С. 93–99.

94. Ильин И. А. Основы законоведения. Общее учение о праве и государстве и основные понятия русского государственного, гражданского и уголовного права. М.; Пг., 1915. 317 с.

95. Ильин И. А. Понятие права и силы // Вопросы философии и психологии. Кн. 101 (1). М., 1910. С. 34.

96. Ильин И. А. Приложение к журналу «Вопросы философии». Соч.: в 2 т. Т. 1. Философия права. Нравственная философия. М.: Московский философский фонд: Медиум, 1993. 480 с.

97. Ильин В. В., Ахиезер А. С. Российская цивилизация: содержание, границы, возможности. М.: МГУ, 2000. 304 с.

98. Исаев И. А. Политико-правовая утопия в России. Конец XIX – начало XX в. М.: Наука, 1991. 266 c.

99. Искендеров А. А. Российская монархия, реформы и революция // Вопросы истории. 1999. № 11–12. С. 82–101.

100. Исследования по консерватизму. Консерватизм и либерализм. Вып. 3. Пермь: Изд-во Пермского университета, 1996. 201 с.

101. Исторические метаморфозы консерватизма. Пермь: Перм. гос. университет, 1998. 247 с.

102. История национальных политических партий в России. М.: Росспэн, 1997. 405 с.

103. Кант И. Критика практического разума. Метафизика нравов. СПб.: Наука, 1995. 528 с.

104. Капустин Б. Г. Три рассуждения о либерализме и либералах // Политические исследования. 1994. № 3. С. 13–26.

105. Кара-Мурза А. А. Либерализм против хаоса // Политические исследования. 1994. № 3. С. 118–124.

106. Катков М. Н. Московские ведомости. 1884. № 347. 14 дек.

107. Катков М. Н. На Руси не может быть иных партий, кроме той, которая заодно с русским народом // Московские ведомости. 1881. № 72.

108. Катков М. Н. О мерах к пресечению крамолы // Московские ведомости. 1879. № 85.

109. Катков М. Н. По поводу прибытия в Москву Государя и Государыни // Московские ведомости. 1882. № 249.

110. Катков М. Н. Характер государственных преступлений в России // Московские ведомости. 1872. № 27.

111. Катков М. Н. Что нужно для борьбы с крамолой? // Московские ведомости. 1879. № 297.

112. Кимелев Ю. А., Полякова Н. Л. Наука и религия: историко-культурный очерк. М.: Наука, 1988. 176 с.

113. Кишенкова О. Консерватизм как «идеологическая подкладка под власть» // Власть. 2000. № 2. С. 41–52.

114. Клинтон Росситер. Консерватизм // Век ХХ и мир. 1991. № 5. С. 50–53.

115. Князь Мещерский. Воспоминания. М.: Захаров, 2001. 687 с.

116. Консерватизм в России. Круглый стол // Социологические исследования. 1993. № 1. С. 43–61.

117. Консерватизм как течение общественной мысли и фактор общественного развития. Материалы круглого стола // Полис. 1995. № 4. С. 33–59.

118. Консерватизм: идеи и люди. Пермь: Изд-во Перм. университета, 1998. 199 с.

119. Корольков А. А. Пророчества Константина Леонтьева. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 1991. 200 с.

120. Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. М.: Тип. «Мысль», Н. П. Мясникин и К°, 1915. 417 с.

121. Котляревский С. А. Конституционное государство. Опыт политико-морфологического обзора. СПб.: Г. Ф. Львович, 1907. 250 с.

122. Котляревский С. А. Правовое государство и внешняя политика. М.: Тип. Г. Лисснера и Д. Собко, 1909. 428 с.

123. Котляревский С. А. Совещательное представительство. Ростов н/Д: Донская речь Н. Парамонова, 1905. 16 с.

124. Коукер Кристофер. Сумерки Запада. М.: Библиотека Московской школы политических исследований, 2000. 270 с.

125. Коялович М. О. Очерки русского самосознания. Минск: Лучи Софии, 1997. 688 с.

126. Кропоткин П. Русский дневник. М.: Современная Россия, 1992. 412 с.

127. Кузнецов В. Н. Франсуа Мари Вольтер. М.: Мысль, 1978. 223 с.

128. Кукушкина Е. И. Русская социология XIX – нач. XX в. М.: МГУ, 1993. 183 с.

129. Курицын В. М. История полиции России: Исторический очерк и основные документы. М.: Московская академия МВД России, 2001. 203 с.

130. Левицкий С. А. Очерки по истории русской философской и общественной мысли. М.: Посев, 2001. 216 с.

131. Леонтович В. В. История либерализма в России. 1762–1914. М.: Русский путь. Полиграфические ресурсы, 1995. 549 с.

132. Леонтьев К. Поздняя осень России. М.: АГРАФ, 2000. 334 с.

133. Либеральный консерватизм: история и современность. М.: Росспэн, 2001. 384 с.

134. Лосский Н. О. Условие абсолютного добра. М.: Политиздат, 1991. 368 с.

135. Лукин А. В. Переходный период в России: демократические и либеральные реформы // Полис. 1999. № 2. С. 134–154.

136. Людвиг фон Мизес. Либерализм. М.: Социум: Экономика, 2001. 239 с.

137. Мамут Л. С. Этатизм и анархизм как типы политического сознания. М.: Наука, 1989. 253 с.

138. Мангейм К. Консервативная мысль // Социс. 1993. № 1. С. 126–138.

139. Мангейм К. Консервативная мысль // Социологические исследования. 1993. № 11. С. 114–126.

140. Мангейм К. Консервативная мысль // Социс. 1993. № 4. С. 135–151.

141. Мангейм К. Консервативная мысль // Социс. 1993. № 9. С. 127–153.

142. Масарик Т. Г. Либерализм // Вопросы философии. 1997. № 10. С. 118–131.

143. Маслов Е. Несколько мыслей о Посошкове. Казань: Губ. тип., 1859. 20 с.

144. Медушевский А. Н. Либерализм как проблема современной западной историографии // Вопросы истории. 1992. № 8–9. С. 167–178.

145. Менделеев Д. И. К познанию России. М.: Айрис-пресс, 2002. 576 с.

146. Митрополит Иоанн. Русская симфония. СПб.: Царское дело, 2001. 493 с.

147. Митюков М. А. К истории конституционного правосудия в России. М.: АТиСО, 2002. 169 с.

148. Момджян Х. Н. Французское Просвещение XVIII в. М.: Мысль, 1983. 446 с.

149. Монас С. Третье отделение: полиция и общество в России после Николая I. Современные зарубежные исследования русской правовой мысли. М.: ИНИОН, 1982. 195 с.

150. Монтескье Ш. Л. Избранные произведения. М.: Госполитиздат, 1955. 800 с.

151. Монтескье Ш. Л. О духе законов. М.: Мысль, 1999. 672 с.

152. Московские ведомости. 1863. № 168.

153. Московские ведомости. 1863. № 214.

154. Московские ведомости. 1863. № 83.

155. Московские ведомости. 1871. № 269.

156. Московские ведомости. 1871. № 44.

157. Московские ведомости. 1871. № 99.

158. Московские ведомости. 1878. № 106.

159. Московские ведомости. 1881. № 114.

160. Московские ведомости. 1881. № 119.

161. Московские ведомости. 1881. № 126.

162. Московские ведомости. 1881. № 197.

163. Московские ведомости. 1881. № 66.

164. Московские ведомости. 1884. № 12.

165. Московские новости. 1881. № 305.

166. Московские новости. 1881. № 63.

167. Немытина М. В. Суд в России, вторая половина XIX – нач. XX в. Саратов: СЮИ МВД РФ, 1999. 256 с.

168. Нерсесянц B. C. Философия права: учебник для вузов. М.: Инфра-М: Норма, 1997. 652 с.

169. Нерсесянц В. С. Права человека в истории политической и правовой мысли (от древности до 1789 года) // Права человека в истории человечества и современном мире. М., 1989. С. 23.

170. Нечаев В. Манифест 17-го октября и форма правления // Полярная звезда. 1906. № 4. С. 287–299.

171. Никитенко А. В. Дневник: в 3 т. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1955. 543 с.

172. Новгородцев П. И. Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве. Два типических построения в области философии. СПб.: Алетейя, 2000. 355 с.

173. Новгородцев П. И. О праве на существование. СПб.: Изд-во тов. Вольф М. О., 1911. 48 с.

174. О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. М.: Наука, 1999. 528 с.

175. Опыт русского либерализма. Антология. М.: Канон, 1997. 480 с.

176. Опыт исследования мировоззрения ранних русских либералов. М.: РАН, Институт философии, 1995. 311 с.

177. Орлова Н. В. Политические партии России: страницы истории. М.: Юристъ, 1994. 78 с.

178. Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993. 421 с.

179. Пайпс Р. Русский консерватизм во второй половине XIX века. М.: Наука, 1970. 15 с.

180. Пайпс Р. Собственность и свобода. М.: Московская школа политических исследований, 2001. 175 с.

181. Пайпс Р. Три «почему» русской революции. М.; СПб.: Феникс, 1996. 94 с.

182. Палиенко Н. И. Нормативный характер права и его отличительные признаки. К вопросу о позитивизме в праве. Ярославль: Тип. губ. правления, 1902. 48 с.

183. Палиенко Н. И. О законе. М.: Тип. общ. полезных книг, 1904. 48 с.

184. Палиенко Н. И. Суверенитет. Историческое развитие идеи суверенитета и ее правовое значение. Ярославль: Тип. губ. правления, 1905. 567 с.

185. Палиенко Н. И. Сущность административной юстиции и основные черты ее организации в европейских государствах. Киев: Тип. Императорского ун-та, 1898. 14 с.

186. Палиенко Н. И. Учение о существе права и правовой связанности государства. Харьков: Тип. лит. М. Зильбергер, 1908. 342 с.

187. Пантин И. К. Драма противостояния демократии и либерализма в старой и новой России // Полис, 1993. № 3. С. 75–94.

188. Платон. Государство: собр. соч.: в 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1994. 654 с.

189. Победоносцев К. П. Тайный правитель России. М.: Имперское сознание, 2001. 374 с.

190. Покровский И. А. Государство и человечество. М.: Моск. общество народных ун-тов, 1919. 46 с.

191. Покровский И. А. Право на честь. Маленькая иллюстрация к большому вопросу. Пг.: Тип. Линник, 1916. 15 с.

192. Политические партии России / отв. ред. В. В. Шелохаев. М.: МГУ, 2000. 347 с.

193. Полиция и милиция России: страницы истории / А. В. Борисов, А. Н. Дугин, А. Я. Малыгин и др. М.: Наука, 1995. 318 с.

194. Поппер К. Открытое общество и его враги: в 2 т. Т. 2. М.: Феникс, 1992. 448 с.

195. Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве. М.: Тип. Н. Степанова, 1842. 318 с.

196. Пушкин С. Н. Историософия русского консерватизма XIX века. Н. Новгород: Изд-во Волго-Вятской академии госслужбы, 1998. 251 с.

197. Развитие русского права. Вторая половина XVII–XVIII вв. / отв. ред. Е. А. Скрипилев. М.: Наука, 1992. 312 с.

198. Рахшмир П. Ю. Эволюция консерватизма в Новое и Новейшее время // Новая и новейшая история. 1990. № 1. С. 48–62.

199. Реент Ю. А. Общая и политическая полиция России (1900–1917 гг.). Рязань: Узоречье, 2001. 286 с.

200. Репников А. В. Консервативная концепция российской государственности. М.: Изд-во МПЦ «Сигнал», 1999. 161 с.

201. Рождественский Н. Основания государственного благоустройства с применением к российским законам. СПб.: Тип. Н. Греча, 1840. 465 с.

202. Романовский С. И. Нетерпение мысли или исторический портрет радикальной русской интеллигенции. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2000. 364 с.

203. Российская монархия: вопросы истории и теории. Воронеж: Истоки, 1998. 84 с.

204. Российские консерваторы. М.: Русский мир, 1997. 384 с.

205. Российские либералы: кадеты и октябристы (документы, воспоминания, публицистика). М.: Росспэн, 1996. 303 с.

206. Российский консерватизм: теория и практика. Челябинск: Челябинский госпедуниверситет, 1999. 118 с.

207. Русская идея: сб. ст. М.: Республика, 1992. 496 с.

208. Русская философия собственности. ХVIII – ХХ вв. СПб.: СП «Ганза», 1993. 512 с.

209. Русская философия. Очерки истории. Свердловск: Изд-во Уральского ун-та, 1991. 392 с.

210. Русские философы. Антология: в 3 т. Т. 2. М.: Книжная палата, 1994. 424 с.

211. Русский консерватизм XIX столетия. Теория и практика / под ред. В. Я. Гросула. М.: Прогресс-традиция, 2000. 440 с.

212. Русский консерватизм: проблемы, подходы, мнения – круглый стол // Отечественная история. 2001. № 3. С. 103–133.

213. Русский либерализм: исторические судьбы и перспективы: материалы Международной научной конференции. М.: Росспэн, 1999. 556 с.

214. Русское зарубежье. Власть и право. Л.: Лениздат, 1991. 440 с.

215. Русское общество 30-х годов XIX в.: мемуары современников. М.: МГУ, 1989. 445 с.

216. Рэгсдейл Х. Просвещенный абсолютизм и внешняя политика России в 1762–1815 годах // Отечественная история. 2001. № 3. С. 3–29.

217. Секиринский С., Филиппова Т. Родословная Российской Свободы. М.: Высшая школа, 1993. 245 с.

218. Семенникова Л. И. Россия в мировом сообществе цивилизаций. Брянск: Курсив, 1995. 598 с.

219. Сивак А. Ф. Константин Леонтьев. Л.: ЛГУ, 1991. 85 с.

220. Сигал Л. Совесть консерватора // Век ХХ и Мир. 1992. № 2. С. 9–13.

221. Скрипилев Е. А. Английский «Хабеас корпус акт» в русской литературе XVIII–XX веков // Историко-правовые исследования: Россия и Англия. М.: Прогресс, 1990. 15 с.

222. Скрипилев Е. А. Всероссийское учредительное собрание: историко-правовое исследование. М.: Наука, 1982. 216 с.

223. Скрипилев Е. А. Права личности в России до октября 1917 г. // Права человека накануне XXI века. Российско-американский диалог. М.: Прогресс, 1994. 127 с.

224. Скрипилев Е. А. Права человека в истории России // Права человека в России: декларации, нормы и жизнь. Материалы Международной научной конференции, посвященной 50-летию Всеобщей декларации прав человека. М.: МНЭПУ, 1999. С. 35–36.

225. Скрипилев Е. А. Добролюбов. М.: Юрид. лит-ра, 1988. 128 с.

226. Смолит М. Б. Очерки имперского пути. Неизвестные русские консерваторы второй половины XIX – первой половины XX века. М., 2000. 156 с.

227. Современный консерватизм. М.: Наука, 1992. 262 с.

228. Согрин В. В. Либерализм в России: Перипетии и перспективы. М.: Магистр, 1997. 39 с.

229. Сокольская И. Б. Консервативна ли консервативная революция? О хронологической шкале политических теорий // Полис. 1999. № 6. С. 119–128.

230. Сокольский С. П. Консерватизм, либерализм, социализм // Мировая экономика и международные отношения. 1992. № 8. С. 88–94.

231. Соловьев B. C. Литературная критика. М.: Современник, 1999. 422 с.

232. Соловьев В. С. Право и нравственность. Очерки из прикладной этики. СПб.: Изд-во Я. Канторовича, 1899. 186 с.

233. Соловьев В. С. Оправдание Добра. 2-е изд., доп. и испр. М.: Ресурсы, 1996. 478 с.

234. Солоневич И. Л. Народная монархия. М.: ЭКСМО: АЛГОРИТМ, 2003. 608 с.

235. Сорокин Л. Дальняя дорога. М.: Московский рабочий: ТЕРРА, 1992. 303 с.

236. Сорокин П. Человек. Общество. Цивилизация. М.: Изд-во политической литературы, 1992. 543 с.

237. Сорокин П. А. О русской общественной мысли. СПб.: Алетейя, 2000. 221 с.

238. Сперанский М. М. Замечания о губернских учреждениях. Архив. Н. Калачева. Кн. 4. СПб., 1859. 93 с.

239. Сперанский М. М. Проекты и законы. М.: Наука, 1961. 145 с.

240. Степун Федор. Бывшее и несбывшееся. СПб.; М.: Прогресс-Литера: Алетейя, 1995. 651 с.

241. Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия… // Полн. собр. речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906–1911 гг. М.: Молодая гвардия, 1991. 410 с.

242. Стоянов А. Об идеальных воззрениях на общество и государство. Архив Калачева. Кн. 2. СПб.: Тип. и лит. Ландау, 1859. 54 с.

243. Струве П. На разные темы. СПб.: Тип. А. Е. Колпинского, 1901. 555 с.

244. Струве П. Б. Patriotica. Политика, культура, религия, социализм. М.: Республика, 1997. 527 с.

245. Струве П. Б. О мере и границах либерального консерватизма // Полис. 1994. № 3. С. 131–134.

246. Струве П. Два забастовочных комитета // Полярная звезда. 1905. № 3. С. 223–228.

247. Суд присяжных в России. Л.: Лениздат, 1991. 512 с.

248. Тайный правитель России. М.: Русская книга, 2001. 624 с.

249. Тарасов И. А. Личное задержание как полицейская мера безо-пасности. Ч. 1. Киев: Универс. тип., 1875. 243 с.

250. Тарасов И. А. Полиция в эпоху реформ. М.: Изд-во Юридич. Вестник, 1885. 160 с.

251. Тихомиров Л. Критика демократии. М.: Москва, 1997. 672 с.

252. Тихомиров Л. А. Единоличная власть как принцип государственного строения. М.: Трим, 1993. 190 с.

253. Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. СПб.: Комплект, 1992. С. 674.

254. Тихомиров Л. А. Христианство и политика. Калуга: Облиздат, 2002. 616 с.

255. Токвиль Алексис де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. 554 с.

256. Томсинов В. А. Светило российской бюрократии. М.: Молодая гвардия, 1991. 336 с.

257. Точка зрения консерватора // Кентавр. 1993. № 1. С. 124–134.

258. Троицкий Н. А. Александр и Наполеон. М.: Высшая школа, 1994. 304 с.

259. Утопия и утопическое мышление. Антология зарубежной литературы. М.: Прогресс, 1991. 405 с.

260. Филиппова Т. А. Мудрость без рефлексии. Консерваторы в политической жизни России // Кентавр. 1993. № 6. С. 49–60.

261. Фихте И. Г. Замкнутое торговое государство. М.: Красная Новь, 1923. 174 с.

262. Франк С. Л. Ересь утопизма // Социс. 1994. № 1. С. 126–134.

263. Френкин А. А. Национал-либерализм // Вопросы философии. 1999. № 1. С. 18–26.

264. Фриш В. Э. Законопроект о преобразовании полиции в империи. СПб.: Гос. тип., 1913. 15 с.

265. Фукс В. Я. Суд и полиция: в 2 ч. Ч. 2. М.: Универс. тип., 1889. 232 с.

266. Хомяков Д. А. Православие. Самодержавие. Народность. Минск: Белорусская граната, 1997. 207 с.

267. Чистяков О. И. Конституция РСФСР 1918 года. 2-е изд., перераб. М.: ЗЕРЦАЛО-М, 2003. 224 с.

268. Чичерин Б. Вопросы политики. М.: Типолитография т-ва Кушнеров и К., 1904. 139 с.

269. Чичерин Б. Вопросы философии. М.: Типолитография т-ва Кушнеров и К., 1904. 385 с.

270. Чичерин Б. Философия права. М.: Типолитография т-ва Кушнеров и К., 1900. 337 с.

271. Чичерин Б. Н. Мистицизм в науке. М.: Тип. Мартынова и К., 1880. 191 с.

272. Чичерин Б. Н. Наука и религия. М.: Тип. Мартынов и К., 1883. 523 с.

273. Чичерин Б. Н. Наука и религия. 2-е изд., доп. М.: Тип. Мартынов и К., 1901. 535 с.

274. Чичерин Б. Н. Несколько современных вопросов. М.: Изд-во Солдатенкова, 1862. 265 с.

275. Чичерин Б. Н. О народном представительстве. М.: Тип. Грачев и К., 1866. 553 с.

276. Чичерин Б. Н. Положительная философия и единство науки. М.: Тип. лит. тов. Кушнеров и К., 1892. 334 с.

277. Чичерин Б. Н. Пространство и время: сб. ст. М.: Тип. лит. тов. Кушнеров и К., 1904. 385 с.

278. Чичерин Б. Н. Собственность и государство: в 2 ч. Ч. 2. М.: Тип. Б. И. Брискорн, 1883. 470 с.

279. Шапиро И. Введение в типологию либерализма // Полис. 1994. № 3. С. 7–12.

280. Шелохаев В. В. Идеология и политическая организация российской либеральной буржуазии 1907–1914 гг. М.: Наука, 2001. 231 с.

281. Шелохаев В. В. Либеральные модели переустройства России. М.: Росспэн, 1996. 277 с.

282. Шелохаев В. В. Прогрессисты – партия предпринимателей // Полис. 1993. № 4. С. 159–164.

283. Энтин Л. М. Разделение властей. М.: Юрид. лит-ра, 1995. 176 с.

284. Юсти И.-Г. Г. Основание силы и благосостояние царств, или подробное начертание всех знаний, касающихся до государственного благополучия: в 2 ч. Ч. 1. М.: Импер. акад. наук, 1772. 515 с.

285. Ященко А. С. Синтетическая точка зрения в юридических теориях. СПб.: Сенат. тип., 1912. 17 с.

286. Ященко А. С. Теория федерализма. Опыт синтетической теории права и государства. Юрьев: Тип. К Матиссена, 1912. 841 с.

III. Учебники, учебные пособия, лекции, диссертации, авторефераты

287. Антология мировой политической мысли: в 5 т. Т. 1. 832 с.; Т. 3. 787 с.; Т. 5. 824 с. М.: Мысль, 1997.

288. Арсланов Р. А. К. Д. Кавелин и становление национальной либеральной традиции в России: дисс. … д-ра истор. наук. М., 2000. 394 с.

289. Байгушкин А. И. Консервативные политико-правовые воззрения в России во второй половине XIX – начале XX в.: дисс. … канд. юрид. наук. М., 1998. 124 с.

290. Бойко Т. В. Проблемы культурного развития рабочих России на страницах консервативной и либеральной периодики нач. XX в.: 1901–1904 гг.: дисс. … канд. ист. наук. М., 1995. 224 с.

291. Борисов А. В. Министерство полиции царской России: роль в государственном механизме, структура, функции, организация управления: лекция. М.: Академия МВД СССР, 1991. 19 с.

292. Борисов А. В. Полиция самодержавной России первой четверти XIX в.: дисс. … канд. юрид. наук. М.: Академия МВД СССР, 1982. 206 c.

293. Бутылин В. Н. Милиция в государственно-правовом механизме охраны конституционных прав и свобод граждан: автореф. дисc. … д-ра юрид. наук. М., 2001. 40 с.

294. Бутылин В. Н. Милиция в государственно-правовом механизме охраны конституционных прав и свобод граждан: дисс… д-ра юрид. наук. М., 2001. 459 с.

295. Бутылин В. Н., Гончаров И. В. Обеспечение конституционных прав и свобод человека и гражданина в деятельности органов внутренних дел: учеб. пособие. М.: Академия управления МВД России, 2002. 174 с.

296. Гаджиев К. С. Политическая наука: пособие для преподавателей, аспирантов и студентов юрид. фак-тов. М.: СОРОС, 1994. 397 с.

297. Гессен В. М. Основы конституционного права. Пг.: Юр. склад. «Право», 1917. 439 с.

298. Гессен В. М. Административное право. СПб.: Изд-во Юр. склада «Право», 1909. 240 с.

299. Гессен В. М. Из лекций по полицейскому праву. СПб: Изд-во Александровской военно-юридической академии, 1902. 354 с.

300. Гессен В. М. Лекции по полицейскому праву. СПб.: Типография «Север», 1908. 196 с.

301. Гессен В. М. Общее учение о государстве. СПб.: Типо-литография И. Трофимова, 1912. 190 с.

302. Гессен В. М. Основы конституционного права. Пг.: Изд-во юридического книжного склада «Право», 1917. 439 с.

303. Гессен В. М. Теория правового государства. СПб.: Касса взаимопомощи студентов С.-Петербургского политехнического ин-та, 1913. 68 с.

304. Гессен В. М. Административное право: популярные лекции для самообразования. СПб.: Семейный университет, 1903. 240 с.

305. Глушкова С. И. Проблема правового идеала в русском либерализме: дисс. … д-ра политол. наук. Екатеринбург, 2002. 448 с.

306. Гнатюк О. Л. Консервативный либерализм П. Б. Струве: историко-социологический анализ: дисс. … д-ра социол. наук. СПб., 1997. 424 с.

307. Горяйнов С. Г. Российские либералы в конце XIX – начале XX в.: традиции и стиль жизни: дисс. … канд. историч. наук. Ростов н/Д, 1997. 228 с.

308. Графский В. Г. Проблема взаимоотношений власти и знания в истории политической мысли: автореф. дисс… д-ра юрид. наук. М., 1992. 41 с.

309. Гусев В. А. Русская форма политической идеологии консерватизма: дисс. … д-ра политол. наук. М., 1998. 295 с.

310. Гусев К. А. Политико-правовые концепции русского либерализма, конец XIX – начало XX вв.: дисс. … канд. политол. наук. СПб., 2002. 263 с.

311. Деникин А. В. Русский консерватизм XIX в. как социально-философский стиль мышления: дисс. … д-ра филос. наук. М., 2000. 417 с.

312. Дерюжинский В. Ф. Лекции по полицейскому праву. СПб.: Н. Фалеев, 1899. 286 с.

313. Елистратов А. И. Основные начала административного права. М.: Г. А. Лемон и С. И. Сахаров, 1917. 294 с.

314. Ермаков А. В. Консервативное направление общественной мысли по вопросу просвещения в России XIX в.: дисс. … канд. историч. наук. М., 1999. 177 с.

315. Желудкова Т. И. Основные направления деятельности полиции дореволюционной России по охране феодального и буржуазного общественного порядка: лекция. М.: Академия МВД СССР, 1977. 39 с.

316. Золкин А. Л. Культурология: учеб. пособие. Тула: ТГПУ, 1998. 114 с.

317. Из истории трех русских революций / отв. ред. Н. Я. Иванов. Лг.: ЛГУ, 1976. 172 с.

318. Золотухина Н. М., Исаев И. А. История политических и правовых учений России XI–XX вв. М.: Юристъ, 1995. 450 с.

319. Из историй развития политико-правовых идей / отв. ред. B. C. Hepсесянц. М.: ИГПАН, 1984. 141 с.

320. Иконникова С. Н. Диалог о культуре. Л.: Лениздат, 1987. 203 с.

321. История политических и правовых учений: учебник / под ред. В. С. Нерсесянца. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Юрид. лит., 1988. 816 с.

322. История политических и правовых учений: учебник для юрид. вузов / под ред. О. Э. Лейста. М.: МГУ, 1999. 680 с.

323. История политических партий в России / под ред. А. И. Зевелева. М.: Высшая школа, 1994. 446 с.

324. История политических учений / под ред. О. В. Мартышина. Вып. 1. 137 с.; Вып. 2. 363 с. М.: Юристъ, 1996.

325. История политической мысли и современность / под ред. Д. А. Керимова. М.: Наука, 1988. 257 с.

326. Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время: в 5 т. Т. III. История XVIII века. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1893. 270 с.

327. Кистяковский Б. А. Государственное право (общее и русское). М.: Студенческая комиссия общества взаимопомощи студентов коммерческого института, 1908. 384 с.

328. Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. Очерки по методологии социальных наук и общей теории права. М.: Изд-во Н. и С. Сабашниковых, 1916. 467 с.

329. Ключевский В. О. Курс русской истории: собр. соч.: в 8 т. Т. 1. М.: Мысль, 1950. 388 с.

330. Костыря Л. П. Консерватизм в России на рубеже XVIII–XIX вв.: дисс. …канд. историч. наук. Челябинск, 2000. 197 с.

331. Кулешов С. В., Медушевский А. Н. Россия в системе мировой цивилизации: учеб. пособие. М.: Русский мир, 2001. 776 с.

332. Кунцевич К. Н. Эволюция социологической концепции либерализма: дисс. … д-ра социол. наук. Минск, 1993. 248 с.

333. Локк Дж. Избранные философские произведения: в 2 т. Т. 2. М.: Соцэкгиз, 1960. 532 с.

334. Малинова О. Ю. Анализ концепций либерального национализма: середина XIX – начало XX в.: дисс. … д-ра филос. наук. М., 2000. 275 с.

335. Малыгин А. Я. Деятельность милиции по охране общественного порядка на основных исторических этапах: лекция. М.: Академия управления МВД России, 1995. 22 с.

336. Матюхин А. В. Концепции политической модернизации российского общества: компаративистский анализ на материале консервативной и анархистской доктрин второй половины XIX – начала XX в.: дисс. … канд. социол. наук. М., 1998. 200 с.

337. Мулукаев Р. С. История системы государственного управления: тезисы лекций. М.: Академия управления МВД России, 1998. 16 с.

338. Мулукаев Р. С. Полиция и тюремные учреждения дореволюционной России: учеб. пособие. М.: Высшая школа МВД СССР, 1964. 28 с.

339. Мулукаев Р. С. Полиция в России (IX – начало XX в.). Н. Новгород: НЮИ МВД РФ, 1993. 92 с.

340. Нарежный А. И. Проблема государственного устройства России в консервативно-либеральной мысли второй половины XIX в.: дисс. … д-ра историч. наук. Ростов н/Д, 1999. 339 с.

341. Начапкин М. Н. Монархическая идея в русском консерватизме кон. XIX – первой половины XX в.: дисс. … канд. историч. наук. Екатеринбург, 1998. 199 с.

342. Никищенкова М. А. Идея правового государства в русской либерально-правовой мысли конца XIX – начало XX в.: историко-правовой и теоретико-методологический аспекты: дисс. … канд. юрид. наук. Самара, 2002. 198 с.

343. Новгородцев П. И. Об общественном идеале. М.: Юриздат, 1991. 577 с.

344. Новгородцев П. И. Введение в философию права. Кризис современного правосознания. М.: Наука, 1996. 286 с.

345. Новгородцев П. И. История философии права. 2-е изд., доп. М.: МО Вольф, 1899. 302 с.

346. Новиков А. В. Российские консерваторы М. Н. Катков, Д. А. Толстой, К. П. Победоносцев и самодержавие, середина XIX – начало XX в.: дисс. …канд. историч. наук. М., 2001. 219 с.

347. О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей и об устройстве их быта (1861 г., 19 февраля): манифест // Хрестоматия по истории государства и права СССР. М.: Юрид. лит-ра, 1990. 478 с.

348. Общая теория прав человека / отв. ред. Е. А. Лукашова. М.: Норма, 1996. 509 с.

349. Общая теория права и государства: учебник / под ред. В. В. Лазарева. М.: Юристъ, 2003. 520 с.

350. Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка: 80 000 слов и фразеологических выражений. 4-е изд., доп. М.: Азбуковник, 1999. 944 с.

351. Омельченко О. А. Монархия просвещенного абсолютизма в России. «Политические доктрины. Правовые понятия. Государственные реформы»: автореф. дисс. … д-ра юрид. наук. М., 2002. 42 с.

352. Осипов И. Д. Философские основания русского либерализма XIX – начала XX в.: дисс. … д-ра филос. наук. СПб., 1999. 308 с.

353. Очерки по истории мировой культуры / под ред. Т. Ф. Кузнецовой. М.: Языки русской культуры, 1997. 496 с.

354. Папа Иоанн Павел ΙΙ. Права человека // Российский бюллетень по правам человека. Вып. 7. М., 1995. 147 с.

355. Пестель П. И. Русская Правда. Записка о государственном управлении. Наказ Временному Верховному Правлению. СПб.: Культура, 1906. 245 с.

356. Пестель П. Н. Русская Правда (1824 г.). Восстание декабристов: Материалы по истории восстания декабристов. М.; Л., 1925. 452 с.

357. Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб.: Лань, 1907. 606 с.

358. Политическая мысль в России: словарь персоналий (ХI в. – 1917 г.) / рук. авт. коллектива Е. Н. Мошелинов. М.: Книжный дом, 2001. 287 с.

359. Полякова Н. В. Ж. де Местр и политическая философия русского консерватизма второй половины XIX в.: М. Н. Катков, Ф. И. Тютчев: дисс. … канд. филос. наук. СПб., 1996. 212 с.

360. Проблемы общей теории права и государства: учебник / под общ. ред. B. C. Нерсесянца. М.: НОРМА: ИНФРА-М, 1999. 832 с.

361. Пушкин С. Н. Историософия русского консерватизма XIX в.: дисс. … д-ра филос. наук. Н. Новгород, 1997. 349 с.

362. Радбрух Г. Введение в науку права / вступ. ст. Б. А. Кистяковского. М.: Труд, 1915. 142 с.

363. Радищев А. Н. Избранные философские сочинения. М.: Госполитиздат, 1949. 559 с.

364. Развитие организационно-правовых основ управления полиции России в XVIII – начале XX в.: учеб. пособие / под ред. Р. С. Мулукаева. М.: Академия управления МВД России, 2002. 198 с.

365. Репников А. В. Проблемы государственной власти в концепции русских консервативных мыслителей конца XIX – начала XX в.: исторический аспект: дисс. … канд. историч. наук. М., 1997. 211 с.

366. Репников А. В. Проблемы государственной власти в концепции русских консервативных мыслителей конца XIX – начала XX в. (исторический аспект): автореф. дисс… канд. историч. наук. М., 1997. 25 с.

367. Рогочая Г. П. Идейно-философские основания русского либерализма: дисс. … канд. филос. наук. Краснодар, 2000. 159 с.

368. Рузавин В. В. Русская либеральная и консервативная философия на рубеже XIX–XX вв.: основные направления эволюции: дисс. … канд. филос. наук. СПб., 2000. 170 с.

369. Савальский В. А. Государственное право. Общее и русское: в 2 ч. Ч. 2. Варшава: Изд-во студента-слушателя П. Савальского, 1912. 191 с.

370. Секиринский С. С. Русский либерализм: от 40-х к 80-м гг. XIX в.: дисс. … д-ра историч. наук. М., 1998. 405 с.

371. Соколов А. М. Культурно-философский смысл идеи консерватизма: дисс. … канд. филос. наук. СПб., 1997. 155 с.

372. Соловьев Э. Г. Феномен тоталитаризма в оценке представителей русского либерально-консервативного зарубежья и в западной политологии: сравнительный анализ: дисс. … канд. политол. наук. М., 1995. 280 с.

373. Соломенникова И. П. Идеи конституционного развития России в либеральном движении: конец XIX – начало XX в.: дисс. … канд. историч. наук. М., 1995. 159 с.

374. Тарановский Ф. В. Учебник энциклопедии права. Юрьев: Тип. К. Матиссена, 1917. 534 с.

375. Трифонов А. А. Краткий курс полицейского права. СПб.: Воен. юридическая академия, 1888. 456 с.

376. Трубецкой Е. Н. Общая теория права. Иркутск: Изд. студ. юридического факультета Иркутского госуниверситета, 1919. 48 с.

377. Туманова А. С. Государственно-правовое регулирование деятельности общественных организаций России в начале ХХ века: автореф. дисс. … д-ра юрид. наук. М., 2003. 34 с.

378. Философский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1989. 814 с.

379. Чигринов С. П. Государственно-правовой статус милиции (по материалам Республики Беларусь): дисс. … канд. юрид. наук. М., 1993. 244 с.

380. Чичерин Б. Н. Курс государственной науки: в 3 ч. Ч. 1. Общее государственное право. М.: Тип. лит. т-ва И. Н. Кушнерова, 1896. 483 с.

381. Чичерин Б. Н. История политических учений: в 5 т. Т. 4. М.: Тип. лит. т-ва И. Н. Кушнерова, 1877. 612 с.

382. Шамшурин В. И. Эпистемология либерального консерватизма: опыт аналитического подхода: дисс. … д-ра социол. наук. М., 1995. 353 с.

383. Шеймин П. М. Учебник права внутреннего управления. Вып 2. Одесса: Тип. Штаба военного округа, 1891. 79 с.

384. Шершеневич Г. Ф. Общая теория права. Т. 1. Часть теоретическая. М.: Изд-во бр. Башмаковых, 1911. 805 с.

385. Шпилевский М. М. Полицейское право как самостоятельная отрасль правоведения. Одесса: Тип. Ульриха и Шульца, 1875. 196 с.

386. Штейн Л. Учение об управлении и праве управления со сравнением литературы и законодательств Франции, Англии и Германии. СПб.: Тип. А. С. Гиероглифов, 1874. 594 с.

387. Явич Л. С. Общая теория права. Л.: Львов, 1971. 201 с.

388. Яворский Н. Д. Полицейское право. СПб.: Тип. Т-ва художественной печати, 1909. 96 с.

notes

Примечания

1

Катков М. Н. Московские ведомости. 1884. 14 дек. № 347.

2

Солоневич И. Л. Народная Монархия. М., 2003. С. 14.

3

Aлексеева Т. А. Современные политические теории. М., 2000. С. 343.

4

Гаджиев К. С. Политическая наука. М., 1994. С. 288.

5

Там же. С. 286.

6

Сокольская И. Б. Консервативна ли консервативная революция? О хронологической шкале политических теорий // Полис. 1999. № 6. С. 120–121.

7

Философский энциклопедический словарь. М., 1989. С. 273–274.

8

Антология мировой правовой мысли: в 5 т. Т. 1. М., 1999. С. 11.

9

Антология мировой правовой мысли. Т. 5. С. 166–167.

10

Там же. С. 167.

11

Антология мировой политической мысли. Т. 1. С. 170–171.

12

Антология мировой политической мысли. Т. 1. С. 291–293.

13

Берлин И. Философия свободы. Европа. М., 2001. С. 286.

14

Антология мировой правовой мысли. Т. 5. С. 296–297.

15

Там же. С. 274.

16

История политических и правовых учений. М., 1988. С. 354.

17

Гаджиев К. С. Указ. соч. С. 267–268.

18

Пайпс Р. Собственность и свобода. М., 2001. С. 175.

19

Алексеев Н. Н. Идея государства. СПб., 2001. С. 264–265, 360.

20

Алексеев Н. Н. Указ. соч. С. 266.

21

Антология мировой правовой мысли. Т. 5. С. 90.

22

Там же. С. 91–92.

23

Алексеев Н. Н. Указ. соч. С. 267.

24

Антология мировой правовой мысли. Т. 5. С. 393.

25

Бержель Ж.-Л. Общая теория права. М., 2000. С. 65.

26

Монтескье Ш. Л. Избранные произведения. М., 1955. С. 289.

27

Монтескье Ш. Л. О духе законов. М., 1999. С. 16.

28

Антология мировой правовой мысли. Т. 5. С. 382.

29

Там же. С. 386

30

Кант И. Основы метафизики нравственности. М., 1999. С. 227–228.

31

Поппер К. Открытое общество и его враги: в 2 т. Т. 1. М., 1992. С. 9.

32

Ключевский В. О. Курс русской истории: собр. соч.: в 8 т. Т. 1. М., 1950. С. 35.

33

Клинтон Росситер. Консерватизм // Век и мир. 1991. № 5. С. 50.

34

Сокольская И. Б. Консервативна ли консервативная революция? О хронологической шкале политических теорий // Полис. 1999. № 6. С. 119.

35

Сокольская И. Б. Указ. соч. С. 122.

36

Российские консерваторы. М., 1997. С. 8.

37

Катков М. Н. Что нужно для борьбы с крамолой? // Московские ведомости. 1879. № 297.

38

Катков М. Н. На Руси не может быть иных партий, кроме той, которая заодно с русским народом // Московские ведомости. 1881. № 72.

39

Философский энциклопедический словарь. М., 1989. С. 273.

40

Русский консерватизм: проблемы, подходы, мнения. Круглый стол // Отечественная история. 2001. № 3. С. 124.

41

См.: Мангейм К. Консервативная мысль // Социс. 1993. № 4. С. 138, 140.

42

Там же. С. 140.

43

Мангейм К. Консервативная мысль // Социс. 1993. № 1. С. 127.

44

Катков М. Н. На Руси не может быть иных партий, кроме той, которая заодно с русским народом // Московские ведомости. 1881. № 72.

45

Мангейм К. Консервативная мысль // Социс. 1993. № 9. С. 127–129.

46

Цит. по: Берлин И. Философия Свободы. М., 2001. С. 215.

47

См.: Берлин И. Философия Свободы. М., 2001. С. 228–229.

48

Леонтьев К. Поздняя осень России. М., 2000. С. 33.

49

Тайный правитель России. М., 2001. С. 316.

50

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 320.

51

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 394.

52

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 274.

53

Тайный правитель России. М., 2001. С. 396–397.

54

Князь Мещерский. Воспоминания. М., 2001. С. 306.

55

Леонтьев К. Поздняя осень России. М., 2000. С. 22.

56

Сигал Л. Совесть консерватора // Век ХХ и Мир. 1992. № 2. С. 9.

57

Леонтьев К. Указ. соч. С. 44.

58

Русский консерватизм: проблемы, подходы, мнения. Круглый стол // Отечественная история. 2001. № 3. С. 110.

59

Русский консерватизм: проблемы, подходы, мнения. Круглый стол // Отечественная история. 2001. № 3. С. 104.

60

Мангейм К. Консервативная мысль // Социс. 1993. № 4. С. 142.

61

Мангейм К. Консервативная мысль // Социс. 1993. № 9. С. 127–128.

62

Гаджиев К. С. Политическая наука. М., 1994. С. 262.

63

Там же. С. 266.

64

Алексеева Т. А. Современные политические теории. М., 2000. С. 88.

65

Гаджиев К. С. Указ. соч. С. 267.

66

Там же. С. 267.

67

Алексеева Т. А. Современные политические теории. М., 2000. С. 74.

68

История политических и правовых учений: учебник для юрид. вузов / под ред. О. Э. Лейста. М., 1999. С. 419–420.

69

Берлин И. Указ. соч. С. 125.

70

Берлин И. Указ. соч. С. 131.

71

Там же. С. 136.

72

Берлин И. Указ. соч. С. 151–152.

73

Величко А. М. Государственные идеалы России и Запада. Параллели правовых культур. СПб., 1999. С. 102.

74

Там же. С. 103–104.

75

Величко А. М. Указ. соч. С. 85.

76

Победоносцев К. П. Тайный правитель России. М., 2001. С. 374.

77

Там же. С. 374.

78

Алексеева Т. А. Указ. соч. С. 49.

79

Чичерин Б. Н. Пространство и время // Вопросы философии (сб. статей). М., 1904. С. 73.

80

Френкин А. А. Национал-либерализм // Вопросы философии. 1999. № 1. С. 21.

81

Алексеева Т. А. Указ. соч. С. 78.

82

Ключевский В. О. Курс русской истории: собр. соч.: в 8 т. Т. 1. М., 1956. С. 47.

83

Гумилев Л. Н. От Руси до России. М., 1998. С. 300.

84

Гумилев Л. Н. Указ. соч. С. 65–66.

85

Митрополит Иоанн. Русская симфония. СПб., 2001. С. 350.

86

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 459.

87

Хомяков Д. А. Православие. Самодержавие. Народность. Минск, 1997. С. 9.

88

Митрополит Иоанн. Указ. соч. С. 411–412.

89

Мангейм К. Консервативная мысль // Социс. 1993. № 4. С. 139.

90

Русский консерватизм: проблемы, подходы, мнения. Круглый стол // Отечественная история. 2001. № 3. С. 106–107.

91

Игумен Экономцев Иоанн. Православие. Византия. Россия. М., 1992. С. 127.

92

Антология мировой и политической мысли: в 5 т. Т. 3. М., 1997. С. 634.

93

Троицкий Н. А. Александр и Наполеон. М., 1994. С. 277–278.

94

Русский консерватизм XIX столетия. М., 2000. С. 131.

95

См.: Никитенко А. В. Дневник: в 3 т. Т. 1. М., 1955. С. 174.

96

Российские консерваторы. С. 112.

97

Цит. по: Любимов Н. А. Катков и его историческая заслуга. По документам и личным воспоминаниям. СПб., 1889. С. 2.

98

Великие государственные деятели России / под ред. А. Ф. Киселева. М., 1996. С. 434.

99

Там же. С. 445.

100

Корольков А. А. Пророчества Константина Леонтьева. СПб., 1991. С. 39–40.

101

Сивак А. Ф. Константин Леонтьев. Л., 1991. С. 6–7.

102

Тихомиров Л. Критика демократии. М., 1997. С. 77.

103

Пайпс Р. Русский консерватизм во второй половине XIX века. М., 1970. С. 1–5.

104

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 69.

105

Там же. С. 445.

106

Московские ведомости. 1871. № 44.

107

Лукин А. В. Переходный период в России: демократические и либеральные реформы // Полис. 1999. № 2. С. 153.

108

Рэгсдейл Х. Просвещенный абсолютизм и внешняя политика России в 1762–1815 годах // Отечественная история. 2001. № 3. С. 9.

109

Там же. С. 3.

110

Леонтович В. В. История либерализма в России. М., 1995. С. 3.

111

Пайпс Р. Указ. соч. С. 255.

112

Троицкий Н. А. Александр и Наполеон. М., 1994. С. 49.

113

Искендеров А. А. Российская монархия, реформы и революция // Вопросы истории. 1999. № 11–12. С. 83.

114

Троицкий Н. А. Указ. соч. С. 80.

115

Троицкий Н. А. Указ. соч. С. 84.

116

Томсинов В. А. Светило российской бюрократии. М., 1991. С. 112.

117

Искендеров А. А. Российская монархия, реформы и революция // Вопросы истории. 1999. № 11–12. С. 85.

118

Тайный правитель России. 2001. С. 409.

119

Романовский С. И. Нетерпение мысли или исторический портрет радикальной русской интеллигенции. СПб., 2000. С. 211.

120

История политических партий в России. М., 1994. С. 11.

121

Цит. по: Шелохаев В. В. Идеология и политическая организация российской либеральной буржуазии 1907–1914 гг. М., 2001. С. 67.

122

Секиринский С., Филиппова Т. Родословная Российской Свободы. М., 1993. С. 245.

123

Шелохаев В. В. Идеология и политическая организация российской либеральной буржуазии 1907–1914 гг. М., 1991. С. 23.

124

Искендеров А. А. Российская монархия, реформы и революция // Вопросы истории. 1999. № 11–12. С. 82.

125

Опыт русского либерализма. Антология. М., 1997. С. 49.

126

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 25–26.

127

Шелохаев В. В. Либеральные модели переустройства России. М., 1996. С. 3.

128

Репников А. В. Проблемы государственной власти в концепции русских консервативных мыслителей конца XIX – начала XX в. (исторический аспект): автореф. дисс… канд. истор. наук. М., 1997. С. 25.

129

Репников А. В. Консервативная концепция российской государственности. М., 1999. С. 145.

130

Гессен В.М. Общее учение о государстве. СПб., 1912. С. 44.

131

Там же. С. 21.

132

Там же. С. 43.

133

Гессен В. М. Указ. соч. С. 58.

134

Трубецкой Е. Н. Общая теория права. Иркутск, 1919. С. 48.

135

Ильин И. А. Основы законоведения. Общее учение о праве и государстве и основные понятия русского государственного, гражданского и уголовного права. М., 1915. С. 317.

136

Чичерин Б. Н. Философия права. М., 1900. С. 317.

137

Чичерин Б. Н. Философия права. С. 62.

138

Чичерин Б. Н. Наука и религия. 2-е изд., доп. М., 1901. С. 125.

139

Чичерин Б. Н. Собственность и государство. Ч. 2. М., 1883. С. 180–181.

140

Ященко А. С. Теория федерализма. Опыт синтетической теории права и государства. Юрьев, 1912. С. 282.

141

Ященко А. С. Синтетическая точка зрения в юридических теориях. СПб., 1912. С. 15.

142

Палиенко Н. И. Суверенитет. Историческое развитие идеи суверенитета и ее правовое значение. Ярославль, 1905. С. 389.

143

Соловьев В. С. Оправдание Добра. 2-е изд., доп. и испр. М., 1899. С. 475.

144

Алексеев Н. Н. Общее учение о праве. СПб., 1909. С. 11

145

Савальский В. А. Государственное право. Общее и русское. Ч. 1. Варшава, 1912. С. 138.

146

Там же. С. 190.

147

Новгородцев П. И. Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве. Два типических построения в области философии. М., 1901. С. 240.

148

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 29.

149

Московские ведомости. 1863. № 168.

150

Бердяев Н. Д. Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии. Париж, 1970. С. 52.

151

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. Очерки по методологии социальных наук и общей теории права. М., 1916. С. 594.

152

Там же. С. 524.

153

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1915. С. 32.

154

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. Очерки по методологии социальных наук и общей теории права. М., 1916. С. 467.

155

Там же. С. 472.

156

Там же. С. 451.

157

Ященко А. С. Указ. соч. С. 192.

158

Московские новости. 1881. № 63.

159

Новгородцев П. И. Введение в философию права. Об общественном идеале. Вып. 1. М., 1917. С. 377.

160

Там же. С. 114–115.

161

Гессен В. М. Общее учение о государстве. СПб., 1912. С. 167.

162

Там же. С. 190.

163

Палиенко Н. И. Учение о существе права и правовой связанности государства. Харьков, 1908. С. 319.

164

Савальский В. А. Государственное право. Общее и русское. Ч. 2. Варшава, 1912. С. 80.

165

Ильин И. А. Понятие права и силы // Вопросы философии и психологии. Кн. 101 (1). М., 1910. С. 34.

166

Палиенко Н. И. Суверенитет. Историческое развитие идеи суверенитета и ее правовое значение. Ярославль, 1905. С. 359.

167

Вышеславцев Б. П. Философская нищета марксизма. Франкфурт, 1971. С. 166.

168

Чичерин Б. Н. Философия права. М., 1900. С. 232.

169

Чичерин Б. Н. Вопросы политики. М., 1905. С. 37.

170

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. М., 1916. С. 478.

171

Алексеев И. А. Общее учение о праве. Симферополь, 1919. С. 15.

172

Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. Т. 1. СПб., 1907. С. 209.

173

Чичерин Б. Н. Курс государственной науки. Ч. 1. М., 1896. С. 5.

174

Гессен В. М. Общее учение о государстве. СПб., 1912. С. 100.

175

Там же. С. 101.

176

Там же. С. 79.

177

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 645.

178

Чичерин Б. Н. Курс государственной науки. Ч. 1. Общее государственное право. М., 1896. С. 12.

179

Там же. С. 7.

180

Соловьев В. Право и нравственность. Очерки из прикладной этики. СПб., 1899. С. 7.

181

Чичерин Б. Н. Вопросы философии. М., 1904. С. 253.

182

Чичерин Б. Н. Вопросы политики. М., 1905. С. 107.

183

Гессен В. М. Административное право. СПб., 1909. С. 16.

184

Чичерин Б. Н. Собственность и государство. Ч. 2. М., 1883. С. 245.

185

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1916. С. 337.

186

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. С. 553–554.

187

Московские ведомости. 1863. № 83.

188

Леонтьев К. Н. Поздняя осень России. М., 2000. С. 47.

189

Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С. 8.

190

Тихомиров Л. А. Указ. соч. С. 23.

191

Там же. С. 31.

192

Московские новости. 1881. № 305.

193

Тихомиров Л. А. Указ. соч. С. 46.

194

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 130.

195

Московские ведомости. 1881. № 119.

196

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 378.

197

Там же. С. 78.

198

Там же. С. 338–340.

199

Там же. С. 118.

200

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 51.

201

Там же. С. 39.

202

Московские ведомости. 1863. № 214.

203

Тихомиров Л. А. Указ. соч. С. 406.

204

Захаров Н. А. Система русской государственной власти. Юридическое исследование. Новочеркасск, 1912. С. 21.

205

Захаров Н. А. Указ. соч. С. 300.

206

Радбрух Г. Введение в науку права / вступ. ст. Б. А. Кистяковского. М., 1915. С. 19.

207

Чичерин Б. Н. Наука и религия. М., 1911. С. 51.

208

Тарановский Ф. В. Учебник энциклопедии права. Юрьев, 1917. С. 485.

209

Там же. С. 490.

210

Гессен В. М. Административное право. СПб., 1903. С. 14.

211

Там же. С. 14–15.

212

Гессен В. М. Основы конституционного права. Пг., 1918. С. 66.

213

Гессен В. М. Указ. соч. С. 66.

214

Кистяковский Б. А. Государственное право (общее и русское). М., 1908. С. 40.

215

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. М., 1916. С. 559.

216

Там же. С. 560.

217

Там же. С. 566.

218

Кистяковский Б. А. Указ. соч. С. 592.

219

Котляревский С. А. Конституционное государство. Опыт политико-морфологи-ческого обзора. СПб., 1917. С. 9.

220

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1915. С. 23.

221

Там же. С. 350.

222

Котляревский С. А. Правовое государство и внешняя политика. М., 1909. С. 32–33.

223

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1915. С. 392.

224

Там же. С. 396–397.

225

Палиенко Н. И. Нормативный характер права и его отличительные признаки. К вопросу о позитивизме в праве. Ярославль, 1902. С. 5.

226

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. С. 4.

227

Палиенко Н. И. Учение о существе права и правовой связанности государства. Харьков, 1908. С. 1.

228

Тарановский Ф. В. Учебник энциклопедии права. Юрьев, 1917. С. 517.

229

Савальский В. А. Государственное право. Общее и русское. Ч. 1. Варшава, 1912. С. 5.

230

Алексеев А. С. Начало верховенства права в современном государстве // Вопросы права. Кн. 2. М., 1910. С. 12.

231

Виноградов П. Г. Господство права. М., 1911. С. 3.

232

Ильин И. А. Основы законоведения. Общее учение о праве и государстве и основные понятия русского государственного, гражданского и уголовного права. С. 73.

233

Покровский И. А. Государство и человечество. М., 1919. С. 14.

234

Гессен В. Н. Административное право. Популярные лекции для самообразования. СПб., 1903. С. 8.

235

Новгородцев П. И. Введение в философию права. Кризис современного правосознания. М., 1909. С. 170.

236

Бердяев Н. А. О назначении человека. Опыт парадоксальный этики. М., 1993. С. 173.

237

Булгаков С. Н. Об отношении церкви к государству. М., 1917. С. 2.

238

Соловьев В. С. Оправдание добра. 2-е изд., доп. М., 1899. С. 476.

239

Палиенко Н. И. О законе. М., 1904. С. 48.

240

Гессен В. М. Теория правового государства. СПб., 1913. С. 18.

241

Гессен В. М. Основы конституционного права. 2-е изд. Пг., 1918. С. 66.

242

Алексеев Н. Общее учение о праве. Симферополь, 1919. С. 157.

243

Кистяковский Б. А. Государственное право (общее и русское). С. 24.

244

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. С. 392–393.

245

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. С. 611–612.

246

Там же. С. 480.

247

Кистяковский Б. А. Государственное право (общее и русское). С. 178–179.

248

Палиенко Н. И. Суверенитет. Историческое развитие идеи суверенитета и ее правовое значение. Ярославль, 1903. С. 388.

249

Там же. С. 395.

250

Палиенко Н. И. Суверенитет. Историческое развитие идеи суверенитета и ее правовое значение. Ярославль, 1903. С. 391.

251

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. С. 257.

252

Палиенко Н. И. Учение о существе права и правовой связанности государства. С. 324.

253

Там же. С. 337.

254

Палиенко Н. И. Указ. соч. С. 340.

255

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. С. 404.

256

Чичерин Б. Н. Положительная философия и единство науки. М., 1892. С. 208.

257

Чичерин Б. Н. О народном представительстве. М., 1866. С. 91.

258

Алексеев Н. Н. Общее учение о праве. С. 161.

259

Гессен В. М. Основы конституционного права. С. 14.

260

Гессен В. М. Теория правового государства. С. 36.

261

Там же. С. 14.

262

Кистяковский Б. А. Государственное право (общее и русское). С. 173.

263

Соловьев В. С. Оправдание добра. С. 475.

264

Гессен В. М. Общее учение о государстве. С. 169.

265

Там же. С. 171.

266

Чичерин Б. Н. Мистицизм в науке. М., 1880. С. 10.

267

Гессен В. М. Теория правового государства. С. 16.

268

Гессен В. М. Общее учение о государстве. С. 169.

269

Чичерин Б. Н. О народном представительстве. С. 93.

270

Чичерин Б. Н. Философия права. С. 315.

271

Кистяковский Б. А. Государственное право (общее и русское). С. 78.

272

Чичерин Б. Н. О народном представительстве. С. 7.

273

Новгородцев П. И. Введение в философию права. Кризис современного правосознания. М., 1909. С. 170.

274

Там же. С. 208.

275

Алексеев А. С. Начало верховенства права в современном государстве. С. 16.

276

Савальский В. А. Государственное право (общее и русское). С. 153.

277

Тарановский Ф. В. Учебник энциклопедии права. Юрьев, 1917. С. 485.

278

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. С. 299.

279

Чичерин Б. Н. Курс государственной науки. Общее государственное право. С. 344.

280

Кистяковский Б. А. Государственное право (общее и русское). С. 177.

281

Гессен В. М. Лекции по полицейскому праву. СПб., 1908. С. 26.

282

Гессен В. М. Теория правового государства. СПб., 1913. С. 47.

283

Там же. С. 17.

284

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. С. 320.

285

Котляревский С. А. Правовое государство и внешняя политика. С. 398.

286

Котляревский С. А. Сущность парламентаризма. М., 1913. С. 15.

287

Гессен В. М. Теория правового государства. С. 68.

288

Гессен В. М. Указ. соч. С. 54.

289

Там же. С. 24.

290

Там же. С. 25.

291

Там же. С. 25.

292

Гессен В. М. Лекции по полицейскому праву. С. 26–27.

293

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. С. 308.

294

Чичерин Б. Н. Курс государственной науки. Общее государственное право. С. 325.

295

Котляревский С. А. Конституционное государство. Опыт политико-морфологического обзора. СПб., 1907. С. 241.

296

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. С. 334.

297

Там же. С. 335.

298

Чичерин Б. Н. Несколько современных вопросов. М., 1862. С. 241–242.

299

Кистяковский Б. А. Государственное право (общее и русское). С. 294–295.

300

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. С. 568–569.

301

Струве П. На разные темы. СПб., 1901. С. 523.

302

В этой связи интересные мысли содержатся у Иоанна, митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского (Советская Россия. 1993. № 119).

303

Покровский И. А. Право на честь. Маленькая иллюстрация к большому вопросу. Пг., 1916. С. 8.

304

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. М., 1815. С. 152.

305

Петражицкий Л. И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. С. 152.

306

Ильин И. А. Наши задачи. Статьи 1948–1954: в 2 т. Т. 1. Париж, 1956. С. 90.

307

Чичерин Б. Н. Несколько современных вопросов. М., 1862. С. 187.

308

Там же. С. 187.

309

Дюги Л. Антология мировой правовой мысли. Т. 3. М., 1999. С. 585.

310

Чичерин Б. Н. О народном правительстве. С. 32.

311

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. С. 490.

312

Вышеславцев В. Н. Гарантии прав гражданина. М., 1917. С. 29.

313

Чичерин Б. Н. Вопросы политики. С. 121.

314

Зорькин В. Д. Чичерин. М., 1984. С. 5.

315

Новгородцев П. И. О праве на существование. СПб., 1911. С. 5–6.

316

Вышеславцев Б. П. Гарантии прав граждан. С. 5.

317

Котляревский С. А. Совещательное правительство. Ростов н/Д, 1905. С. 7.

318

Котляревский С. А. Конституционное государство. Опыт политико-морфологи-ческого обзора. С. 99–100.

319

Чичерин Б. Н. Философия права. С. 311.

320

Этатизм – доктрина, в основе которой лежит идея о приоритете государственных интересов перед всеми другими.

321

Исаев И. А. Политико-правовая утопия в России. Конец XIX – начало XX в. М., 1991. С. 235.

322

Московские ведомости. 1884. № 12.

323

Катков М. Н. Характер государственных преступлений в России // Московские ведомости. 1872. № 27.

324

Катков М. Н. По поводу прибытия в Москву Государя и Государыни // Москов-ские ведомости. 1882. № 249.

325

Катков М. Н. О мерах к пресечению крамолы // Московские ведомости. 1879. № 85.

326

Тайный правитель России. М., 2001. С. 278.

327

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 479.

328

Там же. С. 93.

329

Там же. С. 15.

330

Солоневич И. Л. Указ. соч. С. 267.

331

Там же. С. 279.

332

Там же. С. 578.

333

Тайный правитель России. С. 133.

334

Леонтьев К. Поздняя осень России. М., 2000. С. 99.

335

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 346–347.

336

Митрополит Иоанн. Русская симфония. СПб., 2001. С. 239.

337

Великие государственные деятели России. М., 1996. С. 443

338

Там же. С. 444, 445.

339

Великие государственные деятели России. С. 445, 446.

341

Русские философы. Антология. М., 1994. С. 19.

342

Антология мировой правовой мысли. Т. 5. С. 35.

343

Там же. С. 37–38.

344

Шелохаев В. В. Идеология и политическая организация российской либеральной буржуазии 1907–1914 гг. М., 1991. С. 40.

345

Шершеневич Г. Ф. Общая теория права. Т. 1. М., 1911. С. 201.

346

Шершеневич Г. Ф. Общая теория права. Т. 1. М., 1911. С. 221.

347

Там же. С. 260.

348

Струве П. Б. Patriotica. Политика, культура, религия, социализм. М., 1997. С. 64–65.

349

Новгородцев П. И. История философии права. 2-е изд., доп. и испр. М., 1899. С. 234.

350

См.: Гессен В. М. Административное право. СПб., 1903. С. 11.

351

Гессен В. М. Общее учение о государстве. СПб., 1812. С. 69.

352

Чичерин Б. Н. Вопросы философии. М., 1904. С. 360.

353

Чичерин Б. Н. Наука и религия. С. 126.

354

Палиенко Н. И. Суверенитет. Историческое развитие идеи суверенитета и ее правовое значение. Ярославль, 1903. С. 395.

355

Котляревский С. А. Правовое государство и внешняя политика. С. 35.

356

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. С. 528.

357

Вышеславцев Б. П. Гарантии прав гражданина. М., 1917. С. 7.

358

Бердяев Н. А. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики. М., 1993. С. 174.

359

Савальский В. А. Государственное право. Общее и русское. Ч. 1. Варшава, 1912. С. 151.

360

Новгородцев П. И. История философии права. 2-е изд., доп. М., 1899. С. 234.

361

Чичерин Б. Н. О народном представительстве. С. 482.

362

Там же.

363

Чичерин Б. Н. Собственность и государство. Ч. 1. С. 33.

364

Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. С. 384.

365

Там же. С. 387.

366

Там же. С. 410.

367

Палиенко Н. И. Сущность административной юстиции и основные черты ее организации в европейских государствах. Киев, 1898. С. 2.

368

Гессен В. М. Из лекций по полицейскому праву. С. 219.

369

Там же. С. 293.

370

Кистяковский Б. А. Государственное право. Общее и русское. С. 212.

371

Антонович А. Я. Полицейское право и политическая экономия (без тит. листа и обложки). С. 1.

372

Там же. С. 2.

373

Гессен В. М. Основы конституционного права. 2-е изд. Пг., 1918. С. 58.

374

Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С. 414–415.

375

Тихомиров Л. А. Указ. соч. С. 419–420.

376

Шершеневич Г. Ф. Общая теория права. М., 1911. С. 16.

377

Московские ведомости. 1871. № 99.

378

Московские ведомости. 1871. № 269.

379

Тайный правитель России. М., 2001. С. 487.

380

Московские ведомости. 1878. № 106.

381

Московские ведомости. 1881. № 114.

382

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 220, 221.

383

Палиенко Н. И. Нормативный характер права и его отличительные признаки. К воп-росу о позитивизме в праве. Ярославль, 1902. С. 6.

384

Там же.

385

Чичерин Б. Н. Вопросы философии. М., 1904. С. 356.

386

Кистяковский Б. А. Право как социальное явление. Вопросы права. Кн. 8. СПб., 1911. С. 17.

387

Новгородцев П. И. Из лекций по общей теории права. Часть методологическая. М., 1904. С. 55.

388

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. Очерки по методологии социальных наук и общей теории права. М., 1916. С. 320.

389

Палиенко Н. И. Нормативный характер права и его отличительные признаки. К вопросу о позитивизме в праве. Ярославль, 1902. С. 31.

390

Палиенко Н. И. Нормативный характер права и его отличительные признаки. К воп-росу о позитивизме в праве. Ярославль, 1902. С. 31.

391

Трубецкой Е. Н. Общая теория права. Иркутск, 1919. С. 17.

392

Ященко А. С. Синтетическая точка зрения в юридических теориях. СПб., 1912. С. 13

393

Чичерин Б. Н. Мистицизм в науке. М., 1886. С. 70.

394

Чичерин Б. Н. Россия накануне двадцатого столетия. Берлин, 1901. С. 83.

395

Чичерин Б. Н. Наука и религия. 2-е изд., доп. М., 1901. С. 424.

396

Чичерин Б. Н. Вопросы политики. М., 1905. С. 37.

397

Чичерин Б. Н. Вопросы философии. М., 1904. С. 368.

398

Гессен В. М. Исключительное положение. СПб., 1908. С. 333.

399

Новгородцев П. И. Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве. Два типических построения в области философии. М., 1901. С. 217.

400

Муромцев С. А. Определение и основное разделение права. М., 1879. С. 150.

401

Виноградов П. Г. Очерки по теории права. М., 1915. С. 26.

402

Гессен В. М. Исключительное положение. СПб., 1908. С. 356.

403

Соловьев В. С. Оправдание добра. 2-е изд., доп. и испр. М., 1899. С. 465.

404

Там же. С. 557.

405

Вышеславцев Б. П. Кризис индустриальной культуры. Нью-Йорк, 195З. С. 240.

406

Чичерин Б. Н. Вступительная лекция по государственному праву. М., 1861. С. 10.

407

Гессен В. М. Лекции по полицейскому праву. С. 23.

408

Алексеев А. С. Начало верховенства права в современном государстве // Вопросы права. Кн. 2. М., 1910. С. 12, 13.

409

Новгородцев П. И. Из лекций по общей теории права. Часть методологическая. М., 1904. С. 38.

410

Новгородцев П. И. Указ. соч. С. 94.

411

Ильин И. А. Основы законоведения. Общее учение о праве и государстве и основные понятия русского государственного, гражданского и уголовного права. М., 1915. С. 5.

412

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. Очерки по методологии социальных наук и общей теории права. М., 1916. С. 327.

413

Там же. С. 356.

414

Чичерин Б. Н. Россия накануне двадцатого столетия. С. 84.

415

Московские ведомости. 1884. № 178.

416

Тайный правитель России. М., 2001. С. 439.

417

Там же. С. 432.

418

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 322.

419

Солоневич И. Л. Указ. соч. С. 98.

420

Там же. С. 325.

421

Там же. С. 412.

422

Солоневич И. Л. Указ. соч. С. 325.

423

Там же. С. 398–399.

424

Московские ведомости. 1866. № 154.

425

Московские ведомости. 1881. № 63.

426

Московские ведомости. 1863. № 23.

427

Московские ведомости. 1863. № 128.

428

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 69.

429

Алексеев Н. Н. Идея государства. СПб., 2001. С. 36–37.

430

Алексеев С. С. Что есть право? // Независимая газета. 1993. 15 окт.

431

Ященко А. С. Теория Федерализма. Опыт синтетической теории права. Юрьев, 1912. С. 111.

432

Там же. С. 107.

433

Покровский И. А. Право на честь. Маленькая иллюстрация к большому вопросу. Пг., 1918. С. 10.

434

Виноградов П. Г. Очерки по теории права. М., 1915. С. 145.

435

Новгородцев П. И. Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве. Два типических построения в области философии. М., 1901. С. 156.

436

Алексеев Н. Н. Общее учение о праве. Симферополь, 1919. С. 13.

437

Бердяев Н. Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии. Париж, 1970. С. 71.

438

Липень С. В. Идеи «свободного права» в юридической науке дореволюционной России: автореф. дисс. … канд. юрид. наук. М., 1994.

439

Муромцев С. А. Из лекций по русскому гражданскому праву. СПб., 1899. С. 3–4.

440

Муромцев С. А. Очерки общей теории гражданского права. Т. 1. М., 1877. С. 197.

441

Муромцев С. А. Право и справедливость: сб. правоведения и общественных знаний. Т. 1. М., 1893. С. 11.

442

Очерки общей теории гражданского права. Т. 1. М., 1877. С. 197–198.

443

Муромцев С. А. Суд и закон в гражданском праве // Юридический вестник. 1880. № 11–12. С. 392.

444

Там же. С. 392–393.

445

Муромцев С. А. Что такое догма права? М., 1885. С. 31–32.

446

Катков М. Н. Московские ведомости. 1884. № 353.

447

Катков М. Н. Московские ведомости. 1871. С. 161.

448

Тайный правитель России. М., 2001. С. 130.

449

Тайный правитель России. С. 174.

450

Там же. С. 172.

451

Там же. С. 446.

452

Тайный правитель России. М., 2001. С. 185, 186, 187, 190, 191.

453

Солоневич И. Л. Народная монархия. М., 2003. С. 72.

454

Ллойд Денис. Идея права. М., 2002. С. 108, 113, 120.

455

Зорькин В. Д. Позитивистская теория права в России. М., 1978. С. 9.

456

Зорькин В. Д. Указ. соч. С. 14, 15.

457

Там же. С. 17.

458

Зорькин В. Д. Указ. соч. С. 29.

459

Антология мировой правовой мысли. Т. 4. С. 673.

460

Палиенко Н. И. Учение о существе права и правовой связанности государства. Харьков, 1908. С. 203–204.

461

Зорькин В. Д. Указ. соч. С. 30, 33, 40, 53.

462

Шершеневич Г. Ф. Общая теория права. Т. 1. М., 1911. С. 275.

463

Там же. С. 300.

464

Рождественнский А. Основы общей теории права. М., 1912. С. 19; Гримм Д. Д. Курс римского права. Учения об основных правовых понятиях. СПб., 1904. С. 39; Васьковский Е. В. Учебник гражданского права. Введение и общая часть. Вып. 1. СПб., 1894. С. 1.

465

Зорькин В. Д. Указ. соч. С. 73.

466

Ивановский В. В. Вопросы государствоведения, социологии и политики. Казань, 1899. С. 9.

467

Зорькин В. Д. Указ. соч. С. 90, 94.

468

Коркунов Н. М. История философии права. М., 1915. С. 272.

469

Антология мировой политической мысли. Т. 4. С. 264.

470

Антология мировой политической мысли. Т. 4. С. 268.

471

Коркунов Н. М. Указ и закон. СПб., 1894. С. 237.

472

Зорькин В. Д. Указ. соч. С. 118.

473

Ковалевский М. М. Общее учение о государстве. СПб., 1909. С. 74.

474

Муромцев С. А. Определение и основное разделение права. М., 1879. С. 56.

475

Зорькин В. Д. Указ. соч. С. 149.

476

История политических и правовых учений. XX в. М., 1995. С. 123.

477

Там же.

478

Чистое учение о праве Ганса Кельзена. Вып. 1. М., 1987. С. 7–8.

479

Алексеев С. С. Теория права. М., 1993. С. 77.

480

Новгородцев П. И. Введение в философию права. Кризис современного правосознания. М., 1909. С. 302.

481

Там же. С. 385.

482

Новгородцев П. И. Введение в философию права. Об общественном идеале. Вып. 1. М., 1917. С. 33.

483

Новгородцев П. И. Из лекций по общей теории права. Часть методологическая. М., 1904. С. 104.

484

Новгородцев П. И. Нравственная проблема в философии Канта. М., 1903. С. 28.

485

Котляревский С. А. Правовое государство и внешняя политика. М., 1909. С. 15.

486

Чичерин Б. Н. О народном представительстве. М., 1866. С. 492.

487

Бердяев Н. Марксизм и религия. Париж, 1969. С. 45.

488

Салье М. Катастрофа либеральных принципов // Независимая газета. 1994. 24 марта.

489

Соловьев В. С. Оправдание добра. 2-е изд., испр. и доп. М., 1899. С. 397.

490

Бердяев Н. А. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики. М., 1993. С. 191.

491

Солоневич И. Л. Народная Монархия. М., 2003. С. 58.

492

Чичерин Б. Н. Философия права. М., 1900. С. 228.

493

Чичерин Б. Н. О народном представительстве. М., 1866. С. 490.

494

Чичерин Б. Н. Мистицизм в науке. М., 1880. С. 15–16.

495

Соловьев В. С. Оправдание добра. С. 334.

496

Трубецкой Е. Два зверя (Старое и новое). М., 1918. С. 10.

497

Покровский И. А. Государство и человечество. М., 1919. С. 26.

498

Котляревский С. А. Конституционное государство. Опыт политико-морфологического обзора. СПб., 1907. С. 138.

499

Савальский В. А. Государственное право. Общее и русское. Т. 1. Варшава, 1912. С. 190.

500

Бердяев Н. Субъективизм и индивидуализм в общественной философии. СПб., 1901. С. 124.

501

Соловьев В. С. Оправдание добра. С. 257–258.

502

Кистяковский Б. А. Социальные науки и право. С. 310.

503

Гессен В. М. Указ. соч. С. 10.

504

Бердяев Н. Правда и ложь коммунизма. Paris, 1931. Р. 103–104.

505

Гессен В. М. На рубеже: сб. ст. СПб., 1906. С. 51–52.

506

Гессен В. М. Лекции по полицейскому праву. СПб., 1907–1908. С. 11.

507

Гессен В. М. О неприкосновенности личности. СПб., 1908. С. 44.

508

Алексеев Н. Н. Общее учение о праве. С. 160.

509

Чичерин Б. Н. О народном представительстве. С. 98.

510

Кистяковский Б. А. Государственное право. Общее и русское. М., 1908. С. 364.

511

Палиенко Н. И. Учение о существе права и правовой связанности государства. Харьков, 1908. С. 304.

512

Муромцев С. А. Определение и основное разделение права. С. 193.

513

Солоневич И. Л. Народная Монархия. М., 2003. С. 53.

514

Московские ведомости. 1867. № 101.

515

Московские ведомости. 1888. № 249.

516

Московские ведомости. 1886. № 341.

517

Тайный правитель России. С. 57.

518

Солоневич И. Л. Народная Монархия. С. 492.

519

Солоневич И. Л. Указ. соч. С. 496.

520

Тайный правитель России. С. 421.

521

Московские ведомости. 1863. № 83.

522

Московские ведомости. 1863. № 103.

523

Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С. 606.

524

Тайный правитель России. С. 68.

525

Дерюжинский В. Ф. Лекции по полицейскому праву. СПб., 1899. С. 4.

526

Чигринов С. П. Государственно-правовой статус милиции (по материалам Республики Беларусь): дисс. … канд. юрид. наук. М., 1993. С. 63.

527

Чигринов С. П. Указ. соч. С. 78.

528

Там же. С. 78, 79, 80.

529

Тарасов И. Личное задержание как полицейская мера безопасности. Ч. 1. Киев, 1875. С. 3.

530

Рождественский Н. Основания государственного благоустройства с применением к российским законам. СПб., 1840. С. 6.

531

Шеймин П. Учебник права внутреннего управления. Вып 2. Одесса, 1891. С. 59.

532

Бунге Н. Х. Полицейское право. Киев, 1969. С. 2.

533

Трифонов А. А. Краткий курс полицейского права. СПб., 1888. С. 407.

534

Гаттенберг К. К. Введение в курс полицейского права. Харьков, 1905. С. 46.

535

Андреевский И. Полицейское право. Ч. 2. Полиция благосостояния. СПб., 1871. С. 46.

536

Там же. С. 4.

537

Яворский М. Полицейское право. СПб., 1909. С. 3.

538

Сперанский М. Замечания о губернских учреждениях. Архив. Н. Калачева. Кн. 4. СПб., 1859. С. 93.

539

Андреевский И. А. Полицейское право. Ч. 1. Полиция благосостояния. СПб., 1871. С. 9.

540

Андреевский И. Полицейское право. Ч. 1. СПб., 1871. С. 27–28.

541

Шпилевский М. Полицейское право как самостоятельная отрасль правоведения. Одесса, 1875. С. 9.

542

Гаттенберг К. Введение в курс полицейского права. Харьков, 1905. С. 1.

543

Тарасов И. Личное задержание как полицейская мера безопасности. Ч. 1. Киев, 1875. С. 1.

544

Гессен В. М. Исключительное положение. СПб., 1908. С. 1–2.

545

Чичерин Б. Н. Курс государственной науки. Ч. 1. Общее государственное право. М., 1896. С. 455.

546

Там же. С. 456.

547

Елистратов А. И. Учебник русского административного права. М., 1911. С. 46.

548

Елистратов А. И. Основные начала административного права. М., 1917. С. 167.

549

Тарасов И. Полиция в эпоху реформ. М., 1885. С. 21.

550

Там же. С. 8.

551

Там же. С. 121.

552

Тарасов И. Полиция в эпоху реформ. С. 127.

553

Штейн Л. Учение об управлении и праве управления сравнением литературы и законодательств Франции, Англии и Германии. СПб., 1874. С. 3.

554

Фукс В. Суд и полиция. Ч. 2. М., 1889. С. 178.

555

Там же. С. 218.

556

Фриш В. Законопроект о преобразовании полиции в империи. СПб., 1913. С. 15.

557

Там же. С. 15, 16, 17, 18.

558

Тарасов И. Полиция в эпоху реформ. М., 1885. С. 44.

559

Регламент Главному магистрату. СПб., 1721. Гл. 10.

560

Юсти И.-Г. Г. Основание силы и благосостояние царств, или подробное начертание всех знаний, касающихся до государственного благополучия. Ч. 1. М., 1772. С. 515.

561

Поппер К. Открытое общество и его враги: в 2 т. Т. 2. М., 1992. С. 307.

562

Там же. С. 52.

563

Платон. Государство: собр. соч.: в 4 т. Т. 3. М., 1994.VI, 428 b.

564

Там же. 473 d.

565

Там же. IV, 429 d.

566

Платон. IV, 433 a.

567

Там же. IV, 416 a.

568

Вальденберг В. Государственные идеи Крижанича. СПб., 1912. С. 171.

569

Маслов Е. Несколько мыслей о Посошкове. Казань, 1859. С. 20.

570

Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве. М., 1842. С. 1.

571

Фихте И. Г. Замкнутое торговое государство. М., 1923. С. 33.

572

Гегель Г. В. Ф. Философия права. М., 1990. С. 458.

573

Чичерин Б. Н. История политических учений: в 5 т. Т. 4. М., 1877. С. 188.

574

Штейн Л. Указ. соч. С. 57.

575

Зонненфельс И. Начальные основания полиции или благочиния. М., 1787.

576

Стоянов А. Об идеальных воззрениях на общество и государство. Архив Калачева. Кн. 2. СПб., 1859. С. 54.

577

Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 8.

578

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993. С. 37.

579

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993. С. 406–407.

580

Евтихеев А. Ф. Законная сила актов администрации. Люблин, 1913.

581

Пайпс Р. Указ. соч. С. 409.

582

Монас С. Третье отделение: полиция и общество в России после Николая I. Современные зарубежные исследования русской правовой мысли. М., 1982. С. 195.

583

История полиции России. Исторический очерк и основные документы / под ред. В. М. Курицина. М., 2001. С. 47.

584

Московские ведомости. 1881. № 126.

585

Московские ведомости. 1881. № 197.

586

Там же. 1872. № 27.

587

Полиция и милиция России: страницы истории. М., 1995. С. 8.

588

ПСЗ. Собр. 1. Т. V. № 3203.

589

История полиции России. Исторический очерк и основные документы. М., 2001. С. 8.

590

Там же. С. 9.

591

История полиции России. С. 9.

592

ПСЗ. Собр. 1. Т. XXI. № 15379.

593

ПСЗ. Собр. 1. Т. XXV. № 16663.

594

ПСЗ. Собр. 1. Т. XXVII. № 20406.

595

Борисов А. В. Министры внутренних дел России. 1802 – октябрь 1917. СПб., 2001. С. 14.

596

ПСЗ. Собр. 2. Т. 1. Отд. 2. № 449.

597

Брачев В. Масоны и власть в России. М., 2003. С. 263.

598

История полиции России. С. 32–33.

599

Там же. С. 36.

600

Борисов А. В. Указ. соч. С. 123.

601

Московские ведомости. 1884. № 12.

602

Московские ведомости. 1881. № 66.

603

Тихомиров Л. Критика демократии. М., 1997. С. 225.

604

Там же. С. 232, 233.

605

Тайный правитель России. С. 89.

606

Там же. С. 92.

607

Борисов А. В. Указ. соч. С. 147.

608

Там же. С. 150.

609

Туманова А. С. Государственно-правовое регулирование деятельности общественных организаций России в начале ХХ века: автореф. дисс. … д-ра юрид. наук. М., 2003. С. 3.

610

Борисов А. В. Министры внутренних дел России. С. 189.

611

Пайпс Р. Русский консерватизм во второй половине XIX века: материалы XIII конгресса исторической науки (16–23 августа 1970, г. Москва). М., 1970. С. 11.

612

Пайпс Р. Три «почему» русской революции. М., СПб., 1996. С. 22.

613

Борисов А. В. Указ. соч. С. 201.

614

Шелохаев В. В. Идеология и политическая организация российской либеральной буржуазии. 1907–1914 гг. М., 1991. С. 61.

615

Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия… // Полн. собр. речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906–1911 гг. М., 1991. С. 77.

616

Борисов А. В. Указ. соч. С. 227.

617

Там же. С. 228.

618

Законодательные проекты и предложения Партии народной свободы 1905–1907 гг. СПб., 1913. С. 65.

619

Борисов А. В. Указ. соч. С. 229.

620

Реент Ю. А. Общая и политическая полиция России (1900–1917 гг.). Рязань, 2001. С. 251.

621

Елистратов А. И. Основные начала административного права. М., 1917. С. 205.

622

Евтихеев А. Ф. Законная сила актов администрации. Люблин, 1911.

623

Независимая газета. 2000. 24 ноября.

624

Независимая газета. 2001. 5 июня.

625

Чернышева В. Бернард Шоу. Скандал заказывали? М., 2007. С. 248.

Table of Contents

Государство и право в контексте консервативной и либеральной идеологии: опыт ретроспективного анализа

Информация о книге

Введение

Глава I История и теория консерватизма и либерализма

§ 1. Возникновение и развитие консервативных и либеральных идей

§ 2. Концептуальная сущность консерватизма и либерализма

§ 3. Эволюция консервативных и либеральных воззрений в России

Глава II Консервативная и либеральная теории государства

§ 1. Понятие, сущность и признаки государства

§ 2. Теория правового государства

§ 3. Идея этатизма и ее теоретическое обоснование

§ 4. Функции и границы государственной власти

Глава III Консервативная и либеральная теории права

§ 1. Общая характеристика правопонимания в дореволюционной России

§ 2. Идеи естественного права и социологическая школа

§ 3. Юридический позитивизм и нормативная теория

§ 4. Учения о правах личности и роль государства и права в их обеспечении

Глава IV Полиция в России в свете консервативной и либеральной теории государства и права

§ 1. Развитие теоретических представлений

§ 2. Полицейское государство: теория и практика

§ 3. Эволюция, правовые основы и функции полиции

Заключение

Список использованной литературы

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

339

341

342

343

344

345

346

347

348

349

350

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

365

366

367

368

369

370

371

372

373

374

375

376

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

394

395

396

397

398

399

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

457

458

459

460

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

471

472

473

474

475

476

477

478

479

480

481

482

483

484

485

486

487

488

489

490

491

492

493

494

495

496

497

498

499

500

501

502

503

504

505

506

507

508

509

510

511

512

513

514

515

516

517

518

519

520

521

522

523

524

525

526

527

528

529

530

531

532

533

534

535

536

537

538

539

540

541

542

543

544

545

546

547

548

549

550

551

552

553

554

555

556

557

558

559

560

561

562

563

564

565

566

567

568

569

570

571

572

573

574

575

576

577

578

579

580

581

582

583

584

585

586

587

588

589

590

591

592

593

594

595

596

597

598

599

600

601

602

603

604

605

606

607

608

609

610

611

612

613

614

615

616

617

618

619

620

621

622

623

624

625