Annotation

«Теорика правительств и парламентарное правление» наряду с «Историей политических доктрин» и «Началами политической науки» составляет своего рода «тривиум» – научный цикл монографий выдающегося итальянского учёного Гаэтано Моски (1858–1941). Данные труды, пользующиеся широкой известностью мирового учёного сообщества, теперь становятся доступными и отечественному читателю благодаря первому в истории переводу на русский язык, выполненному профессором Е.И. Темновым.

Труд Г. Моски рассматривает историю возникновения, становления и развития институтов европейского конституционного строя. Исследование, проведённое накануне прошлого века, как выясняется, становится всё более актуальным в начале XXI века, в эпоху парламентского кризиса и «цветных революций».

Монография, без сомнения, вызовет большой интерес научных работников, государственных деятелей, политологов, юристов – всех, кто интересуется проблемами истории формирования современного конституционализма и парламентской демократии.

- Гаэтано Моска

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Заключение

- Послесловие

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

Гаэтано Моска

Теорика правительств и парламентарное правление: монография

Книга опубликована при финансовой поддержке Министерства иностранных дел Итальянской республики

Перевод с итальянского и Послесловие – Е.И. Темнов.

Глава первая

I. – Недостаточное научное развитие общественных наук по сравнению с науками естественными.

II. – Критика аристотелевской классификации форм правления. Возможность нахождения критериев для более научного исследования. Политический класс.

III. – Каким образом критерий исследования науки о формах правления могли бы выявить существенные различия между теми или иными политическими классами.

IV. – Различные стадии координации и социального упорядочивания, которые проходят политические классы.

V. – Различные критерии формирования политических классов.

VI. – Важность исследования различных характеристик политических классов. VII. – Политическая формула. VIII. – Резюме и заключение главы.

I. Около четырехсот лет до нашей эры Сократ в Афинах учил, что любое точное и достоверное знание, любая истина, которая не являлась бы абсолютно очевидной человеку, не могла быть извлечена откуда-то ещё, кроме как, из наблюдения фактов. Тем самым, он выдвинул вполне справедливое правило. Но помимо этого он полагал, что исследование данных, фактов могло дать с легкостью наилучшие результаты скорее применительно к миру моральному, чем к миру физическому. В этой второй части его утверждения, не желая ни в чём его обвинить, поскольку в некоторых обстоятельствах даже наиболее высокий интеллект может ошибиться, мы можем с полной уверенностью утверждать, что афинский мыслитель обманывался. Результаты экспериментального метода, вплоть до нынешних дней, дают наилучшие показатели именно в физических науках, нежели в науках общественных.

На деле физика, химия, астрономия, география, геология, ботаника и другие науки, примыкающие к ним, такие, как анатомия и физиология, все те, которые находят своё применение к окружающей нас природе или к человеку, рассматриваемому как животный организм, приобрели уже строго научный характер. Они могут рассматриваться в качестве наук, находящиеся в совершенной стадии. Каждая из них обладает определённым числом научно скоординированных истин, демонстрация которых, хотя и недоступная профанам, повсеместно воспринимается всеми, кто специально занимается данной наукой, кто прекрасно разбирается в том процессе, благодаря которому эти истины открыты. Указанные научные истины отнюдь не являются плодом досужих и обыденных представлений, но специального метода наблюдений, применённого разработчиками для данной конкретной науки и, добавим, таких истин, которые подчас находятся в полном противоречии с результатами тривиальных наблюдений. В конце концов, несведущие люди не присваивают себе право поставить под сомнение тот или иной научный результат, достигнутый этими дисциплинами. Более того, они вполне уважают слово специалистов и не помышляют никоим образом смочь по собственной инициативе что-либо добавить или отнять в отношении тех знаний, которые обоснованно и, несомненно, утверждаются учёными.

Напротив, применительно к общественным наукам, за исключением политической экономии и в некотором отношении к статистике, во всех остальных, собирательно описываемых современным термином социология, не найдены ещё пока общие, научно обоснованные принципы, истинность которых единодушно признаётся всеми теми, кто занимается их изучением. Наоборот, какой-то из принципов всегда, остаётся более или менее обсуждаемой гипотезой. Сверх того, научная истина в данных дисциплинах чётко не отделена от обыденных суждений, так, чтобы быть полностью от них независимой; и, в конечном счёте, между дилетантами и учёными не установилось еще пока ясное разграничение, которое в любой дисциплине, достигшей определённой степени зрелости, должно неукоснительно присутствовать.

Недостаточность научного развития, характерная для общественных дисциплин по сравнению с дисциплинами естественными, происходит по различным причинам, которые можно кратко проанализировать.

Первой причиной должна быть относительная достаточность наблюдений, требующихся в естественных науках по сравнению с науками общественными. Научный результат достигается всегда быстрее там, где для его получения необходимо меньше изучения. Добавим, что в сфере естественных наук имеется определённое число феноменов, которые по желанию могут воспроизводиться и позволяют достаточно легко их анализировать. Одним словом, они позволяют делать эксперименты, как это происходит в физике, химии и т. д. В общественных науках это невозможно никогда и все наблюдения базируются на опыте, то есть на изучении естественного хода явлений, в тех условиях, в которых они протекают, часто не самых удачных. В этом случае приходится продвигаться значительно медленнее, если мы желаем получить достоверные результаты.

Другой причиной являются сложности, существующие в общественных науках в большей степени, чем в науках естественных, в обеспечении материалами, над которыми осуществляется наблюдение. На первый взгляд кажется противоречивым, что социальные факты, то есть те, которые разворачиваются на наших глазах и в которых мы сами почти непосредственно принимаем участие, должны были бы давать наилучшие возможности для наблюдения, чем естественные феномены. Однако при ближайшем рассмотрении это не так. В естественных феноменах достаточно обладать теми или иными определёнными методами наблюдения и эксперимента, чтобы быть уверенными в том, что они не исчезнут и не скроются. Мы всегда их сможем изучать, лишь бы они оказались объектом исследования наших чувств или наших расчётов. Напротив, изучение социальных феноменов предполагает наличие векового опыта, информирующего о событиях в жизни различных человеческих обществ и дающего возможность различать наиболее важные, существенные из них, заслуживающих нашего внимания и, в конечном счёте, обеспечивающего обширное и точное их понимание. Вообще, требуется, чтобы учёный имел перед глазами подлинную и точную историю различных человеческих обществ и возможность по-серьёзному в неё углубиться. Чтобы далеко не уходить, вспомним, что ещё примерно век назад писатели, специализировавшиеся в общественных науках, не имели и не могли иметь достаточных познаний. Последние отличались несовершенством и скудостью по сравнению с историческим знанием сегодняшних времен. Поэтому, даже, если тот или иной писатель отличался тонкостью или яркостью ума, его теория почти всегда оставалась поверхностной или ошибочной, и при отсутствии знаний об исторических условиях жизни реального общества представала умозрительной, искусственной и парадоксальной.

В конце концов, если религиозные верования и догмы составили в своё время препятствие для свободного развития естественных наук, то сегодня это препятствие преодолено, с допущением, что религиозные верования являлись таковыми для научного прогресса или оказались несущественными для растущего со временем неверия. Таким образом, мы можем определённо продвигаться вперед в естественном знании, не останавливаясь перед радикальными предвзятостями и предрассудками в умах людей. Напротив, общественные науки ещё находят преграды в виде известного количества мнений а priori, уже не основанных на сверхъестественных верованиях, но питающихся как молоком, представлениями, полученными в раннем возрасте без каких-либо обсуждений, но, тем не менее, укоренившихся в сознании и выступающих против не только силой интеллектуальных привычек, но и телесных чувств. Каждая эпоха имеет такого рода предвзятости, формирующие почти что её особенность и, как мы увидим, имеет таковые и наш век. Если представить себе насколько трудно человеческому разуму освободиться от почти универсально распространенных ошибок, сколько мужества и беспристрастия требуется для того, чтобы решительно противопоставить себя мнению большинства, только тогда можно действительно оценить весомость трудностей, которые в данном отношении имели и должны были преодолеть общественные науки.

Несмотря на это, мы твёрдо уверены в том, что подлинная и настоящая общественная наука, если она пока еще и не сложилась, вполне может, начиная с данного рубежа, состояться и развиваться. Если она не родилась к завершению XIX столетия, она не могла родиться и на его закате, прежде чем он закончится, в силу отсутствия материальных оснований. Очевидно, что среди препятствий, затруднявших её развитие, перечисленных выше, наиболее важными без сомнения, являются недостаточность и несовершенство исторического материала, без обращения к которому ничего серьёзного нельзя было бы предпринять. Сегодня можно сказать, что этих недостатков не существует. Сейчас мы не только знаем историю Греции, Рима, Средневековья и современность неизмеримо лучше, чем наши предшественники век тому назад, но мы можем также воспользоваться знанием истории Восточных Империй, Китая, Японии, Индии, о которой ранее имелись самые поверхностные представления: сегодня, когда мы совершенным образом информированы относительно структуры и социальной организации не только соседних народов, но и народов отдалённых, цивилизациях и культуре весьма отличных от наших; сегодня, когда наконец, дисциплины, помогающие истории в собирании и оценке социальных фактов – статистика, археология, история древнего мира, этнография, сравнительная филология появилось столько новых сведений о человеке и человеческом обществе, мы по-настоящему не можем утверждать, что существуют какие-то условия или факты, недостающие для исследований и выводов: факты есть, условия мы имеем – пора говорить нам самим: кто имеет глаза, пусть видит.

II.То, что общественная наука ещё не родилась, можно превосходно видеть из анализа критериев, на которых основывается классификация форм правления, повсеместно принятая до сих пор. Даже зрелая наука не всегда имеет возможности для классификации. Но когда классификация делается, она должна соответствовать наиболее существенным качествам тех вещей или феноменов, которые наука изучает, а не их внешним проявлениям, иначе она будет основана на тривиальных, а совсем не научных наблюдениях. Критерии классификации должны отвечать подлинным критериям исследования. Так, например, в зоологии животные не классифицируются по цвету кожи или весу тела, поскольку эти свойства, не лишенные впрочем, важности, все-таки являются больше внешними, чем существенными. Подлинными критериями, по которым можно подразделять и изучать животных, выступает их анатомическое строение. Аналогичным образом, растения не делят на плодоносные и неплодоносные, поскольку это основание, говоря языком ботаники, не носит характера существенного, но должно отражать их структуру. Или когда у нас классификация форм правления, восходящая к Аристотелю, как можно убедиться, повсеместно принятая, которая выделяет демократические, аристократические и монархические формы правления по тому, находится ли высшая власть у большинства граждан, у ограниченного класса или же у одного единственного человека, мы вправе ожидать, что и эта классификация выстроена на наиболее важных и существенных характеристиках правления, а не на тех, которые наиболее легко доступны восприятию и вполне очевидны. Тем более что исследования форм правления повсеместно ведутся на основе данной классификации. Если же мы приходим к выводу, что при составлении классификации вдохновлялись исключительно поверхностными критериями и, не имея возможности заменить её другой, мы, тем не менее, можем найти иные критерии, более важные и существенные, изучения социальной организации народов с помощью которых мы косвенно обнаружим ту примитивную стадию, на которой, ещё находится политическая наука, по другому называемая социологией.

Для демонстрации того, что классификационные критерии исследования до сих пор используемые социологией не являются наиболее важными, мы не найдём лучшего способа, чем предоставить перед взором читателя другие критерии, имеющие большую важность. С этого мы непосредственно и начинаем, обозначив, таким образом, один из кардинальных пунктов нашей работы.

Во всех обществах, существующих упорядоченно, в которых присутствует то, что называется управлением, помимо того факта, что власть в нём осуществляется от имени всего народа, или господствующей аристократии, или единственного суверена, того факта, который мы чуть позже будем тщательно рассматривать и убедимся в его значимости, мы неизменно сталкиваемся с другим фактом, а именно: что управляющие или те, кто держит в своих руках и осуществляет публичные полномочия, всегда являются меньшинством и что под ними располагается многочисленный класс людей реально никаким образом и никогда не участвующих в управлении и только подвергающихся управлению. Их можно назвать управляемыми.

Повторим, что данный факт является в высшей степени постоянным и всеобщим и можно сказать что, когда мы рассматриваем общество не с научной, а с практической точки зрения, скажем, почти личной и частной, мы без труда этот факт допускаем и действуем, и рассуждаем в соответствии с ним. Допустим, мы знаем, что в любой стране имеются в некотором количестве люди, осуществляющие все публичные полномочия и что плебс, люди бедные и необразованные в силу факта, а не права, постоянно не делают ничего иного, как подчиняются законам, хотя никоим образом не участвуют ни в создании, ни в претворении жизнь. И люди, прекрасно знающие изнутри секретные дела абсолютистских правительств, со всей очевидностью представляют, что за исключением редчайших случаев они сами и являются великой личностью на троне, а суверен в большинстве случаев есть лишь принцип, на основе которого осуществляется власть правительства, персонально не имеющий или имеющий незначительное влияние на правление. И если этот факт столь очевидный и столь легко воспринимаемый в практической жизни, до сих пор выпадал из сферы научного наблюдения или по крайней мере не нашел в ней того важнейшего значения, которого заслуживает, то его невозможно объяснить, не прибегая к особенным причинам научного плана, к которым мы сейчас и переходим.

Прежде всего, исторические предубеждения, которые по обыкновению заставляют нас рассматривать социальную организацию давно ушедших народов в таком свете, который искажает точное видение истины. У всех нас голова в большей или меньшей мере заполнена сведениями о знаменитой демократии в Афинах, о прославленных эдиктах римского народа, о народных правительствах средневековых республик, что зачастую, рассматривая вещи не слишком внимательно, мы пребываем в убеждении, что в Афинах в век Перла, в Риме во время Гракхов, во Флоренции XIV века численное большинство тех, кто проживал на территории государства и подчинялся его законам, и управлял им. Желания народа, граждан всегда возбуждают у нас идею большинства, и зачастую представление о том, что суверенитет государства как раз и заключается в общности людей по отношению к которым всем вместе и употребляют одно из этих слов. Мы привыкли к этому положению, что правительство большинства в той или иной стране есть факт, если и не постоянный, то часто встречающийся, в котором нет ничего необычного.

Подобным же образом, уже в другом порядке исторических фактов, мы привыкли персонифицировать правительства с суверенами и королями, и часть наследование и чередование их на троне и видеть в этом политическую историю стран с монархической формой правления. Мы даже допускаем, как вполне обычную и возможную вещь, что произволение одного единственного человека может стать законом для многочисленного и политически организованного общества, что один единственный может заставить подчиниться своим командам миллионы людей.

Мы пока больше не настаиваем на этой первой причине научных ошибок обусловленной исторической предвзятостью. Достаточно того, что мы её подчеркнули. Для её раскрытия потребовалась бы широкая панорама исторических фактов, к которой мы вернёмся в последующих главах.

Наряду с историческими предубеждениями можно поставить предубеждения, которые мы назовём современными. В наши дни многие правительства представляются выразителями воли страны; допускают и полагают также, что легальное основание для них состоит в том, что большинство их добровольно допускает. Естественно многие не задумываются о том, является ли эта легальная презумпция фактом действительности и таким образом в уме постоянно укрепляется принцип, что большинство – это те, кто управляет или, по крайней мере, те, кто могут управлять. Мы также часто слышим разговоры о правительствах, от нас не столь давнишних, которые управляют, исходя из автократических начал, и даже в этом случае этот легальный принцип принимается за факт, и мы верим, что целые нации подчиняются абсолютистскому правлению одного человека. С этим современным предрассудком, весьма укоренившимся и распространённым, мы встретимся в следующих главах и найдём ему полное опровержение.

Сделав некоторое усилие, абстрагируемся на время от этих распространённых идей, которым общеупотребительный язык, примитивная вера, привычка думать на основе вышеуказанных стереотипов, заставляют нас полагаться на эти идеи без особых сомнений и размышлений со стороны нашего разума. Мы рассматриваем человеческое общество многочисленное, упорядоченное и гражданское и смотрим, возможно ли, чтобы оно управлялось волей одного человека или волей большинства. Один человек, ещё не правительство, даже если он может создавать законы, он один не в состоянии заставить всех их исполнять. Конечно, в каком-то диком племени, численностью в сотню-другую человек, вождь в состоянии, полагаясь на свою смелость, личную силу, опыт, хитрость, осуществлять самую настоящую и эффективную власть над всеми своими соплеменниками в силу своего личного влияния, но в государстве, включающем несколько миллионов человек это невозможно. Если единственный человек кое-когда может актом своей воли произвести действие, которое заставит слышать на всем пространстве одного из этих государств, то это происходит потому, что он находится в таком положении, которое позволяет ему включить всю огромную и сложную правительственную машину. Последнюю создаёт не он. Это организация людей, её элементы определяются комплексом исторических и социальных факторов, которые один единственный человек не может ни создать, ни глубоко модифицировать. Включение, о котором шла речь, этот человек может осуществить лишь в чрезвычайные и решающие моменты, намечая только главные направления, что же касается обычных условий, событий каждодневной публичной жизни, указанная машина, эта организация людей, этот организм действует сам по себе. С другой стороны мы не можем себе представить общества в той или иной мере демократическое, в котором управление исполнялось бы всеми. И в этом случае также необходима правительственная машина, организация, естественно немногочисленная, посредством которой и выполняется вся управленческая деятельность. Таким образом, и в данных обстоятельствах все публичные функции фактически выполняются ни одним человеком, ни всеми, а специальным классом людей.

Этот особый класс людей формирует из себя правительство, а правительство полностью состоит из них. Этот организм, который столько делает, столько может и представляется столь внушительным для всех, по существу, в обычных условиях включает в себя, поддерживается, допускается лишь небольшим числом людей. Массы, большинство, и это истинно, ему предоставляют средства, позволяющие правительству утверждать себя и проводить свою деятельность. Но очень часто массы делают это уже не добровольно, хотя и признают полезность данного института, но принуждаются к этому силой, лишенные возможности её избежать. Секрет этого положения, т. е. невозможности противостоять действию властей, скрывается в двух неоспоримых свойствах социальной природы человека. Первое состоит в том, что превосходство моральных качеств имеет обыкновение превосходить приоритет численности и грубой силы. Второе, более важное и менее очевидное, чем первое, заключается в том, что организованное меньшинство, действующее скоординировано, всегда одерживает верх над дезорганизованным большинством, не обладающим ни волей, ни стимулом к действию, ни совместной деятельностью.

Итак, существовали бароны, клир, консулы средневековых корпораций, бюрократия и придворная знать в прошлом веке, служащие и так называемые представители народа сегодня, мандарины в Китае, чины в России, даймиосы и самураи в Японии, крупные собственники и капиталисты в Англии, политики в Соединенных Штатах – во всех местах и во все времена, всё, что касается управления, предписаний, отправления власти, влечет за собой командование и ответственность, всегда является принадлежностью особого класса. Верно, элементы его формирования могут весьма значительно варьироваться в зависимости от времени и страны, но каким бы образом этот класс не был составлен, он всегда будет представлять собой перед массой управляемых внушительное, хотя и незначительное меньшинство. С этого момента и в последующем, данный особый класс, мы будем именовать классом политическим.

III. Существенная часть правительства состоит полностью в организации политического класса, поэтому если бы можно было составить по-настоящему научную классификацию правительств, то её следовало бы основывать с учётом наиболее важных характеристик, по которым подразделяются разные типы политических классов. Если же отличия в их организации таковы, что не допускают классификации, то в любом случае, даже если её невозможно составить, остаётся вполне определённым, что критерии, если и не классификации, то изучения правительств, всегда остаются теми, которые мы можем вывести из исследования различных политических классов. Тщательно изучая их природу, их способ действия, важнейшие характеристики, по которым они различаются, мы без сомнения обнаружим разные критерии, которые должны учитываться, если мы хотим изучать политические организмы в их самой глубокой сущности.

IV. Способ, которым формируются, или лучше, были сформированы в период примитивного социального соединения различные политические классы, мы в общем не знаем. До сих пор в отношении первого этапа история нам мало помогает. Мы можем в весьма несовершенном виде проследить этот первый соединительный период только по двум эпохам, относительно недалёким от нас, у народов, тесно связанных с нами, можно сказать, у наших отцов. Мы намерены говорить о первом периоде образования греко-римского государства и о воссоздании унитарного государства, имевшего место в конце средневековья. Из этих двух единственных случаев мы едва ли извлечём некие общие теории. То, что можно решительно подчеркнуть, основываясь не только на этих данных, но и из других несовершенных сведениях, это то, что грубая сила, необходимость, больше, чем соображения человеческого разума или спонтанные акты воли, явились подлинными факторами объединения людей в многочисленные общества. Можно быть уверенным в том, что социальная общность достигается поэтапно, таким образом, что люди из состояния анархического и разобщенного сначала соединяются в небольшие сообщества, а потом они сливаются в сообщество большое. Большой социальный агрегат всегда является результатом серии соединении мелких агрегатов. Постоянным фактом является то, что при распаде по какой-либо причине большого социального агрегата, маленькие примитивные агрегаты, его сформировавшие, имеют тенденцию вновь обнаруживаться. В особенности это происходит, когда черты их древней автономии ещё не пропали.

Когда мы говорим о цивилизации в анархическом и разобщенном состоянии, мы не имеем в виду утверждать, что люди в этом состоянии живут абсолютно изолированно друг от друга. Это невозможно, потому что противоречит не только, скажем, природе, но также и продолжению рода человеческого. Общество, представленное семьёй, примитивной ордой, состоящей из нескольких десятков индивидов, абсолютно необходимо. В этих примитивных монадах человеческого общества всегда имеются начальники, элементы доминирующие и элементы подвластные или простые ведомые. По мере того, как формируются социальные общности среди превратности борьбы, сильные, властные, начальники, скоординировавшись между собой, образуют господствующий класс или класс политический, а остальные, элементы подвластные, остаются массой индивидов, зависимых и управляемых. Это обоюдное слияние не происходит вдруг и внезапно, оно идет в течение длительных веков. Часто, рассматривая разные народы, мы можем видеть различные ступени этого процесса. В истории одного и того же народа от одного века к другому мы можем отметить такого рода отличия. В общем плане, характеристики, свойственные социальному объединению, ещё пока только начинающемуся и незрелому, указывают нам на стадию разобщенную и анархическую жизни человечества. Например, существуют некоторые руководители, имеющие в сфере своего влияния личного, абсолютного, но достаточно большого, некоторое число индивидов и время, когда индивидуальная деятельность руководителей относительно велика, деятельность политического класса относительно незначительна. Напротив, в зрелой политической организации нет следов персональной власти одного человека над другими, но скоординированный политический класс, организованное меньшинство, вбирает в себя такое количество социальных сил, её действие становится настолько мощным, настолько неотвратимым, что ее начальный этап не идёт ни в какое сравнение со зрелой стадией.

Мы уже упоминали, что в Средние Века европейское общество претерпело вначале процесс раздробления и уже позже вошло в период объединения. И, тем не менее, изучая европейское общество определённого периода средневековья до наших дней, мы легко можем выделить фазы различной степени зрелости, которые были и остаются характерными для её политической организации.

Пока не будем принимать в расчёт века, следующие после смерти Карла Великого до начала одиннадцатого века, то время, когда, несмотря на то, что существовали короли и императоры и видимые формы регулярных правительств, тем не менее, можно утверждать, что анархия в значительной части Европы была почти полной. Рассматривая, таким образом, вышеупомянутое время, можно отметить, что во всех европейских странах начал устанавливаться определённый порядок и феодальная организация как будто приобретала ту урегулированность, которая необходима при том политическом режиме, где ещё легко можно обнаружить многочисленные черты незрелости и, следовательно, слабого сцепления и непрочности. Частная война, право самому осуществлять правосудие были только что легально отменены, но некоторые состоятельные и хорошо вооруженные люди могли дерзко нарушать правовые запреты. Короли, олицетворявшие принцип единства государства, институт, вокруг которого соединялись все социальные силы, и чья деятельность отвечала запросам всех организованных социальных сил, была ещё слишком слабой, простой и даже примитивной. В законах, защищавших жизнь и собственность, формально не было недостатка, однако их эффективность оставалась низкой из-за не развитости сил, обеспечивающих их исполнение.

В начале современной эпохи, в шестнадцатом и семнадцатом веке обстановка в этом отношения ощутимо изменилась, но не настолько, чтобы сравнив её с современной, не увидеть разницы. Больше не было баронов, засевших в своих крепостях-башнях и открыто бросавших вызов и королю, всей исполнительной власти, и силе законов государства. Но институты власти тратили бюджетные средства и разрастались количественно значительно быстрее, чем у них появлялась способность эффективно работать. Пока еще были возможны персонажи, типа хорошо известных дона Родриго и Инномито. С другой стороны материальные средства, которыми располагала социальная организация, хотя и более объёмные и регулярные по сравнению со средневековьем, всё-таки уступали нынешним и для того, чтобы убедиться в этом, достаточно сопоставить публичные финансы или армию тогда и сейчас.

Только в восемнадцатом веке европейские правительства начинали приобретать силу и эффективность современных правительств. От открытого противодействия правительственной деятельности не осталось и следа. Большие армии и большие финансы обобщаются. Действительно, если сравнить мир столетней или стопятидесятилетней давности с нынешним, сколько различии можно отметить. Верно, никто не освобождался от наказания в случае серьезного нарушения закона, но последний применялся с оглядкой в отношении тех, кто совершил большое или мелкое правонарушение, авторитет и влияние могли обеспечить безнаказанность. Прочность публичной администрации, аккуратность и правильность выполнения ею своих обязанностей заметно уступали ещё нынешним. Государственные доходы, военные силы, ресурсы, собираемые правительственной организацией с общества и концентрирующиеся в её руках, увеличились с тех времен до наших дней четыре раза.

Мы видим, что правительство, представляющее собой не что иное, как организацию меньшинства, отличающуюся особыми свойствами, скоординированную и использующую в своих действиях все наличные силы против индивидов изолированных и разобщенных, поглощает часть их экономических ресурсов, их материальных сил, заставляя их служить своим целям. Свою деятельность ему удаётся превращать в мощную и неотвратимую. Чем лучше организована эта машина и чем больше объём сил, объединяемых её действием, тем в большей степени её деятельность становится неотвратимой, а развитие индивидуального действия дисциплинированным. Наоборот, когда эта машина в стадии становления или расстроена, тогда её эффективность ослаблена. Доминирующие элементы общества вместо того, чтобы скоординироваться, действуют каждый за себя и индивидуальное насилие, власть человека над человеком поднимают голову. Легко видно, насколько эта характеристика различных степеней совершенства, которой достиг социальный организм, является существенной в правительстве. Понятно, таким образом, почему мы его рассматриваем в качестве одного из наиболее важных критериев, применимых в исследовании самих правительств.

Конечно это критерий исследования, но он с трудом может стать критерием классификации. Действительно, на основе чего можно было бы подразделить правительства на две, три или четыре категории, учитывая различное количество интеллектуальных и материальных сил, которые они способны поглощать из общества и концентрировать в своей деятельности? Но с другой стороны, если эта классификация на основе данного критерия, по крайней мере, бесполезна, то какую ценность имеет общая классификация, что говорит она нам действительно существенного и характерного? Что общего имеют империя Августа, современный Китай и королевство Людовика XIV, почему мы должны ставить их вместе в классе монархических правительств? Что имеет общего классическая демократия в Афинах и в Соединенных Штатах Америки? Ничего, кроме названия. Согласимся, по крайней мере, на критерий исследования, применив который к обществу можно сразу высветить существенные стороны его политической организации: или его строй, внутреннюю упорядоченность, потенциал её коллективного действия.

V. Здесь следует объявить два главных принципа, в очевидности которых каждый легко убедится.

Первый состоит в том, что те, кто составляет политический класс, не могут принуждаться силой. В том случае, если речь идет о материальных средствах правительство, может обеспечить их поступление с помощью силы, что, как правило, и происходит. Те, от кого эти средства идут, едва ли выполняют свои обязанности по убеждению в том, что это полезно и им, и всем остальным. Большинство такого убеждения не имеет или не придает им большого значения. Для большинства людей подлинным мотивом, определяющим их поведение, является уверенность в том, что если они не выполнят положенное, их принудят к этому. Когда же имеют в виду элементы, составляющие само правительство, органа предписывающего и приказывающего, ясно, что никого из его состава нельзя принуждать. Поэтому не принуждение, но естественная страсть человека к власти, к преимуществам, связанным с ней, должны быть и являются на самом деле, побудительной силой к вхождению в господствующий класс.

Второй критерий ни в малейшей степени не оправдывает гипотезу некоторых писателей, что вначале люди оказались под властью правительства благодаря спонтанному акту собственной воли, поскольку противоречит и истории, и самой человеческой природе. Второй критерий связан не с тем, что массы подчиняются руководящему классу спонтанно, а с тем, что они чувствуют превосходство и проистекающее из него влияние. Именно по этой причине, помимо не поддающегося исчислению престижу, который предоставляет политическому классу его координация и организация, элементы данный класс составляющие, должны отличаться своего рода превосходством, внутренне присущим их личности. Как бы то ни было, индивид, составляющий часть политического класса должен иметь, а в некоторых случаях предположительно иметь заслуги или качества, имеющиеся не у всех и которым общество в большинстве своём придаёт весьма важное значение.

Эти заслуги и качества не всегда являются одними и теми же во все времена и во всех странах или, скажем лучше, критерии формирования или допуска в политический класс, различны. И эта вариативность настолько важна, что мы полагаем, что она может составить второй критерий. С его помощью можно, если не классифицировать, то по крайней мере изучать правительства и находить в них наиболее важные характеристики и существенные черты. Но сначала посмотрим, каковы эти различные качества, которые по очереди определяют допуск в политический класс.

В первые периоды социального сцепления, политический класс составлялся благодаря объединению вождей. Руководители народа в варварском и диком состоянии были самыми сильными и храбрыми, так что военная доблесть стала критерием вхождения в господствующий класс. Постепенно по мере увеличения цивилизованности общества, формирования обычаев и традиций, развития интеллектуальной культуры и богатства, появляются другие средства, с помощью которых немногие могут предписывать многим, этот критерий становится менее исключительным и, в конце концов, его важность становится относительно малой.

В связи с этим следует отметить:

• что военная доблесть является одним из видов персональных заслуг, которая становится отдельным критерием, если приобретает особую политическую важность. Добавим, что военную доблесть ни в какую эпоху не следует смешивать с грубой силой. Даже в эпоху дикости люди не склонялись слишком перед превосходством материальной силы. Другое дело сила разума, решимость, энергия – качества, в любое время и в любом месте составляющие подлинное расположение к приказу, вызывающие уважение и стремление подчиниться;

• что даже в мало цивилизованном обществе военная доблесть не может быть исключительным критерием допуска в политический класс. Трудно найти эпоху более грубую, жестокую и воинственную, через которую прошла Европа в средневековье. Но наряду с классом феодальных синьоров, рекрутированного на основе военной доблести, мы находим политически очень мощный класс церковников, вход в который был открыт всем и высокие моральные и интеллектуальные качества вели к первым ступеням иерархии. Равным образом во всех цивилизациях Древнего Востока, если политически важным классом был всегда класс или каста воинов, возможно ещё более важным оставался класс жрецов;

• что в периоды самой жестокой анархии и варварства единственным средством приобретения и удержания богатства была шпага, более богатым был и более сильным, обладание богатством было следствием военной доблести. Но в последующую эпоху, когда установилась определённая социальная организация, человеческие общества обыкновенно вступали в тот период, применительно к которому трудно сказать богатство ли вело к первым ступеням военной иерархии или военная доблесть – к богатству и власти, и в каком случае, и в каком соотношении эти факторы перемешивались. Заметим, например, как в эпоху греко-римской античности высшие классы благодаря своему богатству в то же самое время снаряжали наиболее важные подразделения армии и имели большое влияние в государстве.

• что в средние века только богатые или вообще те, кто уже принадлежал по рождению к высшему классу, могли иметь возможность приобрести физические и интеллектуальные данные и запастись материальными средствами, чтобы пойти в кавалерию, род войск престижный, и аристократический. Кавалерист приравнивался к дворянину, а кавалерия означала благородство, знатность, высокую мораль и интеллект, как этого требовали времена. То же самое необходимо сказать и о самураях, военной аристократии в Японии, рекрутировавшихся из тех классов, которые считались в стране высшими. Завершая эту тему, отметим, что и сейчас еще остаётся фактом, что культура, необходимая для достижения высших военных степеней, приобретается значительно легче богатыми, чем бедными. Фактически, офицерский корпус во всех европейских армиях формируется в среднем из представителей высшего класса по сравнению с солдатским составом;

• что, наконец, с прогрессом экономическим и интеллектуальным военный элемент вообще теряет политическое значение. Хотя случаются, даже в наиболее развитых цивилизациях, критические моменты анархии, угрожающие социальным распадом. В этих случаях военная организация мгновенно вновь обретает важнейшее значение, как единственная сила, способная остановить движение к краху. На сей счёт существует немало примеров недавнего прошлого, чтобы не слишком настаивать на противоположном. То, что обычно называют цезаризмом, прекрасно соответствует данному феномену. Полагаем абсолютно невозможным, чтобы в обществе столь цивилизованном и богатом, каким является общество современное, указанный фактор стал правилом, а не остался исключением; он возможен как некий поворот в те трудные времена, но никогда не превратится в обыкновение.

В примитивные времена социального сцепления, весьма близкие к анархии, военная доблесть есть лучшее средство утвердиться у власти и, следовательно, критерий, в соответствии с которым предпочтительно формируется господствующий класс. Аналогичным образом в последующие времена, когда мир и спокойствие постепенно установились, уже не более сильные, а более богатые стали наиболее важными и уважаемыми, богатство превратилось в самое важное основание для рекрутирования в политический класс. С этого момента индивидуальная смелость много теряет в своём значении, потому что социальный порядок вполне гарантирует, что главарь банды какой-нибудь не сможет больше произвольно подчинять слабого своей власти и отнимать его собственность. Все, кто владеют ею, защищены не столько своей физической силой, сколько деятельностью всего политического организма, которой они, естественно, могут воспользоваться для поддержания своей власти и персонального влияния.

Как элемент формирования политического класса богатство выступает в двух видах. Иногда оно выступало как элемент права, но потом в упорядоченном обществе превратилось в элемент факта.

Частенько мы находим в конституциях разных народов, если хотят легально санкционировать влияние и власть, которые, естественным образом, предоставляет богатство, то сужают предоставление определённых политических прав кругом в той или иной степени зажиточных людей. Эти легальные санкции, эти привилегии, записанные в пользу богатых, в сущности, вещь не столь важная, как принято думать. Даже отмененные, эти привилегия не лишают их богатства, тех преимуществ, которые она предоставляет тем, кто им обладает. С тех пор как стоит мир, это соответствует природе человека и, видимо, по-иному быть не может. Среди всех нужд, наиболее сильными являются экономические. Бедные в целом экономически зависят от богатых, поэтому никоим образом нельзя забывать о том влиянии, которое одни оказывают на других. Войти в политический класс означает получить возможность руководить. Но для этого требуется определённый престиж и уважение, которые вообще невозможно приобрести тому, кто не обладает материальным достатком и экономической независимостью. Даже тогда, когда для вхождения в политический класс недостаточно быть богатым, но требуются культура и особые условия, всё это значительно легче добудет богатый, чем бедный. Из всех видов богатства земельная собственность имела по обыкновению большое политическое значение. Это тот вид богатства, который легче всего установить и сохранить даже в обществе средней цивилизованности, но с её помощью можно приобрести без особых затруднений преданных подчиненных и клиентелу. Тем не менее, богатство денежное в некоторых экономических и социальных условиях подчас составляет счастливую конкуренцию собственности земельной. Во Флоренции жирные пополаны, разбогатевшие купцы, вырвали из рук земельной аристократии публичную власть. В Англии олигархия, которая в течение прошлого века определяла судьбу страны, оказалась состоящей частично из крупных земельных собственников, частично из нуворишей купцов, торговавших с Индией (набабы). В наши дни в Западной Европе, если земельная собственность и сохраняет некоторое значение, то она весьма незначительна.

Рождение в формировании политического класса, также как и богатство, выступает в двух видах: как элемент легальный и элемент фактический. Иногда в примитивные времена, или потому, что процесс социального соединения начался с подчинения низшей расы расе высшей, или по другим причинам, класс, находящийся у власти выразил желание закрепить это положение и для своих потомков, либо с помощью гражданских законов или религии, он исключает от вхождения в него любого, родившегося в подчиненном классе. По этому поводу следует заметить, что если руководящий класс сохраняет элементы превосходства, с помощью чего он пришел к власти, ему легче удастся сохранять правовые возможности исключения всех остальных от власти. Этим самым данный класс не затронет никого, может быть самое большее какую-то индивидуальную личность, имеющую персональные данные для вхождения в политический класс, но легальным образом удалённый от него. Однако если случится так, что время неотвратимо выдвигает кого-то в лидеры, то есть данные к управлению и осуществлению политического влияния не замыкаются только лишь в классе легально управляющем, но становятся достаточно распространёнными и среди других людей; если за пределами политического класса образуется другой класс, имеющий способности участвовать в политическом руководстве обществом, но остающемся отстранённым от этого на основе закона, то поскольку данный закон затрудняет разрешение естественного положения, неизбежно одним или другим образом, данный закон падёт.

Тем не менее, рождение – это один из таких элементов, который, будучи выставлен за дверь, влетит в окно. Отрицаемый в качестве исключительного и юридического критерия при формировании политического класса он сохраняет всегда свою важность как элемент фактический. Мы не говорим здесь исключительно о персональных качествах индивида, скорее, об особых условиях, которыми можно воспользоваться, родись или не родись кто-то в данном положении. Рождение означает богатство, отношения, которые одни могут легко приобрести, а для другого это будет сделать невероятно трудно. Рождение означает относительную легкость усвоения определённых познаний, что для других будет стоить упорного и длительного изучения. Рождение – это тон и привычка к командованию и занятию важных позиций, последнее считается повсеместно незначительным и нестоящим внимания, но на практике имеет исключительный вес. Гонка открыта для всех, каждый может бежать и завоевать приз, но пока один делает три шага, другой – добрую сотню. Вот, что дает рождение.

Исторический опыт только и делает, что подтверждает те приметы, которые предоставляет современное общество. Имеются многочисленные случаи, когда избирательные полномочия сохраняются постоянно на феодальный манер за одними и теми же семьями, поэтому, естественно, те, кто родился вне этих семей, должны преодолеть немалые трудности, чтобы составить им успешную конкуренцию. Чтобы привести примеры, свежие и не такие уж единичные, заметим, что во Франции примерно в течение семидесяти лет парламентаризма доступ в Палату депутатов был открыт широчайшему кругу лиц, а в последние тридцать пять лет, можно сказать, всем. И, тем не менее, в этот короткий период в Парламенте повторялись постоянно некоторые фамилии. Существует много семей, в которых три поколения представляют страну последовательно друг за другом. В Англии, где парламентская жизнь наиболее продолжительная, этот феномен ещё более очевиден. Фишель в своём исследовании английского конституционализма перечисляет большое число семей, члены которых заседают в Парламенте целыми веками, без перерыва хотя бы на одно поколение и это несмотря на все революции и все избирательные реформы.

В конечном счёте, остаётся сказать о последнем элементе рекрутирования политического класса, об особых способностях, связанных с умением исполнять определённую политическую функцию, которые включают в себя широко употребляемое выражение: персональные заслуги. В составляющие персональные заслуги индивида входят его характер, интеллигентность, разного рода специальные знания, которыми он может обладать, позволяющие ему чувствовать себя более или менее приспособленным к выполнению разнообразных обязанностей в публичной жизни страны.

Личные заслуги есть критерий, приобретающий исключительное значение в обществах в значительной мере цивилизованных и достигших высоких степеней зрелости. И это не потому только, что в этих обществах набрали силу идеи равенства и социальной справедливости, которые, впрочем, присущи человеку с рождения, но также, и это принципиально важно, потому, что в них более развит элемент технический и научный. Последний, помимо других областей гражданского бытия, находит своё особенное применение в публичной жизни. Там, где особая культура для тех, кто призван решать судьбы страны, сложилась, и стало необходимым превратить нацию в культурную и цивилизованную, это качество становится неоспоримым для каждого члена политического класса в большей или меньшей степени.

С того момента, когда специальная подготовка становится необходимой для выполнения публичных функций, богатство само по себе не может привести к публичной власти, оно уравновешивается другой социальной силой, то есть знанием.

Впрочем, тогда, когда эта новая сила только развивается, трудно, или даже невозможно утверждать, что богатство полностью утратило свою важность. Само усвоение высшей культуры и специальных познаний в огромной степени ею облегчается. Богатым во сто раз легче это сделать, чем бедным. Но в любом случае богатство не остается исключительно господствующим элементом. На паритетных началах с богатством выбор определяют личные заслуги. Если большое богатство может до известной степени способствовать созданию личных заслуг, то в свою очередь личные заслуги, когда они многочисленны и сопровождаются энергичной волей, могут помочь выдвинуться, даже при поддержке небольшого богатства.

Личные заслуги или личная доблесть, как элемент формирования политического класса, имеют то особенное, что не проявляется само по себе, не действует исключительно только потому, что существует, как это происходит, например, с богатством или рождением: в отличие от них, этот элемент не приобретает ценности там, где он в той или иной степени официально не признан. Для его признания в различных гражданских обществах используются различные системы, которые сейчас бегло рассмотрим.

Первая система состоит в том, что наиболее известные люди, публично признанные столпами данной культуры и знатоками специальных познаний, необходимых участнику политического класса, оценивают способности тех, кто хотел бы быть допущенным в ряды данного класса. И эти способности должны проверяться с помощью экзаменов или пробы.

Эта система превосходно организована в Китае. В этой стране политический класс сформирован мандаринами, в ряды которых без какого бы то ни было легального влияния богатства и рождения никто не войдёт без экзаменов, которые держат перед специальными комиссиями. Даже между различными ступенями самой иерархии мандаринов нет перемещения без экзаменов. Таким образом, Китай – это страна, где особенно неукоснительно применяется критерий персональных заслуг при формировании политического класса, и если там еще не достигли наилучших возможных результатов, то это, разумеется, не из-за нехватки сознания или логики, а из-за, если так можно выразиться, избытка этих качеств.

В наши дни в Европе, в особенности в центральной и западной, существуют одновременно действующие две системы: для многих публичных должностей действует система экзаменов в присутствии особых компетентных комиссий. Для многих других не менее важных, чем первые, которым общественное мнение придаёт большое значение, действует другая система. Любой может быть представлен как кандидат или, по крайней мере, условия дающие право быть избранным самые широкие, а затем, народное голосование решает и оценивает заслуги различных кандидатов, а те, кто наберет наибольшее число голосов, будет избран.

В Англии многие важнейшие публичные должности, в особенности в администрации городков и графств, предоставлены центральными властями людям, по видимости избранными этой властью, но фактически эти люди необходимым образом отмечены комплексом качеств, которые можно обнаружить лишь у ограниченного, численно очень небольшого круга индивидов, которыми не может пренебрегать центральная власть. Поэтому в этой стране многие функционеры не избираются народом, не являются бюрократическими служащими, но по той социальной позиции, которую они занимают, их можно представить как людей, призванных к осуществлению некоторых обязанностей. Представляется, что в рамках этой системы работают функционеры, в наибольшей степени независимые и от центральных властей и от местных влияний.

VI. Каждый легко видит, что различные критерии, рассмотренные выше, в соответствии с которыми происходит рекрутирование различных политических классов, почти никогда не применяются исключительным образом, они соединяются, перекрещиваются, комбинируются тысячами способов, применяясь к различным уровням цивилизации того или иного народа. Они представляют, так сказать, вариативный элемент в том определённом, твердом и постоянном факте, что в любое время, в любом месте политические функции вверены специальному классу. В примитивные времена в следующий период анархии превалирует всегда элемент военной доблести. Сильные, смелые составляют и формируют тогда господствующий класс. С обеспечением относительного мира, способствующего экономическому развитию, сильные становятся богатыми. Постепенно, по мере того как начинает развиваться интеллектуальный элемент, наука применяться к практической деятельности в политической жизни, а многочисленные специальные познания становятся необходимыми для выполнения публичных задач, тогда знание, личные заслуги становятся сопутствующим элементом. Вначале важность знания даёт о себе знать в особенности, когда оно сопровождается авторитетом религии, но потом, лучше развившись, оно заявляет о себе как естественно силовой элемент. Рождение имеет некоторую важность, большую, если главным элементом выступает богатство, которое легче наследуется тем, кто его получает, меньшую, когда рождение уравновешивается знанием, которое приобретается лучше теми, кто ничего не наследует.

Вся политическая история человечества во все времена и у всех народов на разных ступенях цивилизации может быть рассмотрена, таким образом, с двух важнейших точек зрения: с одной стороны степень координации различных политических классов, количество ресурсов, которые они сумели получить в собственные руки и сила их коллективного действия, с другой – различные элементы, входящие в указанные классы, их разные способы утвердиться, их соперничество, борьба, их соглашения и комбинации. Мобильность человеческого общества зависит полностью от их постоянного изменения с учетом выдвинутых двух позиций. От них зависит усиление или ослабление государства, кризисы, которое оно переживает, волнения и внутренняя борьба, которыми государство почти всегда воодушевляется, иногда раздирается противоречиями, а в других случаях разлагается окончательно и гибнет.

VII. Прежде, чем полностью оставить этот аргумент и в целом рассмотрение общих принципов, на которых основываем наше исследование человеческих обществ, полагаем необходимым осветить другую сторону, другую точку зрения, которую следует выделить в изучении политических организмов. Эта точка зрения, хотя и не имеет абсолютной важности первых двух и составляет критерий изучения скорее не самый существенный, а показной и поверхностный, не должен быть оставлен без внимания. Отложенный в сторону, без выяснения природы и сущности, этот критерий может привести к путанице, породить двусмысленности, которые в обычной работе следует с большой тщательностью избегать.

Каким бы не был политический класс, каким бы образом не был составлен, никогда не осознаётся то, что он управляет лишь по одной простой причине, что он состоит из элементов, которые сейчас, или были до этого исторического момента, наиболее способными к управлению. Но всегда имеется оправдание своей власти в некоем абстрактном принципе, в формуле, которую мы называем политической формулой. Она заключается в утверждении, что все чиновники получают свою власть от суверена, который в свою очередь получает её от Бога. Это и есть реальное использование политической формулы. Другое поверье состоит в том, что всякая власть имеет основание в народной воле, это другая политическая формула.

Мы уже видели, как политический класс образуется на фактическом основании, и как всегда он состоит из тех элементов, которые имеют в той или иной степени необходимые реквизиты для того, чтобы войти в его состав. На первый взгляд может показаться, что политическая формула должна быть чистой и простой мистификацией, и, тем не менее, она также имеет причины своего существования, свою важность и заслуживает быть принятой в соображение.

Прежде всего, потому, что она является постоянным фактом, а именно потому, что она соответствует подлинной необходимости человеческой природы. Кажется, что в самом человеческом характере кроется желание верить, что подчиняться приходится скорее абстрактному принципу, нежели какому-то человеку, который управляет, поскольку имеет на то данные. Во-вторых, не менее верно и то, что политические элементы в обществе никогда не бывают слишком стабильными. Они изменяются постоянно с изменением уровня культуры и вообще социальных и экономических условий жизни народа. Поэтому, найдя новые элементы в возможности войти в политический класс и тем более под эгидой новой политической формулы, заменившей старую, по изменениям формулы мы можем легко сделать вывод об изменениях, произошедших в политическом классе и по анализу абстрактных принципов, составивших первую, мы можем распознать фактические элементы, вошедшие в композицию второй.

Вместе с тем, не следует забывать, что не политическая формула определяет способ формирования политического класса, а наоборот, последний принимает ту формулу, которая его больше устраивает.

Если бросить взгляд на политические формулы, имевшие место в разные времена и в разных цивилизациях, то можно сразу заметить их огромное количество. Однако их можно классифицировать по двум главным направлениям. Один тип имеет своё основание в сверхъестественном веровании, второй – в, по крайней мере, рациональном принципе. Таким образом, вера в то, что всякая власть исходит от суверена, который в свою очередь получает её от Бога, есть формула первого рода. Наоборот, ко второй относится принцип, который настаивает на происхождении любой законной власти из народной воли. Но если эта народная воля перестает отражать мнение большинства и превращается в выражение божественной воли, что иногда случается, она попадает уже в первую категорию.

На первый взгляд, казалось бы: что политические формулы, основанные на сверхъестественной вере, должны были бы легче всего, как обычно говорят, быть развенчанными другими, основанными на рациональном принципе. Правительство, утверждающее, что оно является выражением божественной воли, может быть поставлено на позитивную почву реальных фактов. Но, поскольку его утверждение основано на сверхъестественных верованиях, оно никогда не спустится на эту почву. И до тех пор, пока есть люди, которые верят в такого рода сверхъестественное основание, пробовать кого-нибудь убедить рациональным путем в том, что он обманывается, не удастся. Напротив, рациональная политическая формула должна была бы быть более уязвимой, потому что, будучи основанной на земных аргументах, а не на аргументах небесных, демонстрирующих ложность предпосылок, на которых строится все здание, и не поддержанная никаким доводом веры, такая формула должна была бы сойти на нет. Однако вплоть до настоящего времени происходит все наоборот. Поскольку вера в сверхъестественное, скажем прямо, теряет значение, то политические формулы, основанные на ней, не в моде, по крайней мере, в Западной Европе. И те, кто жестоко нападает на них, как это еще многие привыкли делать, занимаются бессмыслицей. Наоборот, переживает расцвет политическая формула, основанная на чисто рационалистических принципах. На основе эти принципов можно легко обвинить любого в чем угодно, но мы никогда не видели никого, кто бы серьезным образов включился в дискуссию по их обсуждению, более того все их допускают и воспринимают как святую правду. И это доказывает, что вполне можно либо полностью, либо частично отказаться от собственных доводов, даже тогда, когда не верят ни коим образом в сверхъестественное.

VIII. Все генеральные принципы, которые мы изложили в настоящей главе не являются, так сказать, ничем иным, как синтезом длительной серии наблюдений за социальными событиями истории и современности. Но, естественно, читатель может и не посчитать их за истинные на основе нашего простого утверждения. Необходимо, следовательно, чтобы и он включился в научный процесс, в ходе которого мы пришли к выше отмеченным выводам. Участвуя в этом научном поиске и можно убедиться в их справедливости. Поэтому в последующих главах мы предпримем длительное аналитическое исследование историко-социальных фактов, в которых находят свое постоянное отражение принципы, отмеченные нами как общие. Затем мы дадим детальное историческое обозрение фактов, подготовивших современную политическую организацию, изучая которую мы убедимся в том, что в современном обществе, как и в прошлом, некоторые фундаментальные законы, присущие всем социальным организмам, остаются неизменными. В конце анализа существующей социальной организации мы попытаемся извлечь пользу, уже основываясь на всем материале книги, из ее результатов для разъяснения современного исторического момента, имея в виду насущные проблемы и стоящие впереди задачи.

Мы прекрасно представляем, что система идей, которой мы всегда следуем и уже которую начали использовать, не отвечает тому, что по данному вопросу общепринято понимать. Те, кто занимаются материей, которую мы рассматриваем, используют ту систему идей, которая так или иначе выглядит следующим образом. Они отталкиваются от того принципа, что люди имеют некие права, подразумевается прирожденные, которые называют политическими – свобода, равенство и т. д. и критерий, по которому оценивают различные формы правительств и то, как отмеченные права в данных формах уважаются. Поэтому полагают, что последняя степень политического прогресса, до которого общественная наука должна как можно быстрее довести страждущие народы, это полный триумф означенных, так называемых прирожденных прав человека, достижению которых противостояли и противостоят преграды невежества, насилия и варварства. В противоположность этому, мы полагаем, что врожденные права являются ничем иным, как гипотезами нашего ума и, что общественные науки должны не указывать какими политическими правами должен обладать человек, предоставляя ему возможность воображать, какие из них и сколько ему хотелось бы иметь. Общественные науки скорее должны видеть, что умеет человек в политической сфере делать и что делает, внимательно наблюдая за социальными фактами так, как они происходили в обществе в прошлом и как они происходят в настоящем. А потом, отталкиваясь от того, что человек умеет делать, можно предположить, что он может сделать лучше, добиваясь с помощью собственной политической организации лучшего уровня морали и благосостояния, которые, двигаясь таким путем, ему было бы возможно достичь.

Глава вторая

I. Изучение конституционной политики евреев.

II. Организационная политика египтян.

III. Антич греко-италийский город.

IV. Политические изменения эллинистического города.

V. Обозрение политической организации республиканского Рима.

VI. Римская империя.

VII. Выводы! и заключение.

I. Приступая в этой второй главе к практическому изучению политической истории разных народов, в которой мы увидим постоянное утверждение и применение нашей социальной истории, мы, тем не менее, ограничимся рубежами античного мира, оставив в резерве в последующем переход к Средневековью и современной эпохе. Нации, которые мы будем изучать останутся теми же, но для большей точности или для выяснения родственных связей, или по другим причинам, мы постараемся больше документировать поиск, чтобы более тщательно рассмотреть прошедшие события.

Начнем с евреев. Они среди всех народов Древнего Востока, как показали последние открытия, являются теми, от кого, вероятно, осталось больше всего документов, касающихся цивилизации, верований, институтов. Поэтому мы сможем без больших затруднений изучить наиболее значительные черты их конституционной политики.

Как и почти все народы древности, евреи положили в основу их политического порядка общность крови, которая теснейшим образом соответствовала общности религиозных верований. Последователи Иакова тщательно следили за тем, насколько тесна между ними эта общая связь, которая, четко отличала их от всех прочих народов, их окружавших. Эта связь были видом родства, проистекавшего из общности прародителя. Последствием этого почти физического родства стала общность божества. Все почитали Иегову, потому что это был Бог их общего предка Авраама, заключившего с ним строгий договор от имени всего потомства. Иегова появился не намного позже Бога всего человечества, когда примитивная фаза еврейской цивилизации уже давно завершилась. Целостная нация сложилась из потомков Авраама, Исаака и Иакова. Ее подразделения соответствовали племенам, основанным на том же критерии, поскольку каждое племя происходило от одного из двенадцати сыновей Иакова и, таким образом, соплеменники между собой были связаны самыми близкими, родственными узами. Наконец, даже различные ветви племени, которые в Библии называются нациями и родами, соответствуют одному общему предку, поэтому соплеменники различных ветвей – это единокровники самой высокой степени.

Это родство, подлинное или предполагаемое, выступало в целом законным основанием, на котором любом народ древности утверждал свое национальное существование. Мы упомянули законное основание, и это означает, что во многих случаях все сводилось к подлинной легальной (подтвержденной) деятельности. Часто общий предок находился после того, как между народами установились политические связи. У нас нет достаточного материала, чтобы утверждать это, хотя некоторые данные, имеющие позитивную историческую ценность, имеются, либо отрицать, но можно вполне определенно считать, что почитаемые фигуры патриархов Иакова, Исаака и Авраама имели это происхождение, и это основание бытия. Впрочем, все народы древности допускали, с теми или иными ограничениями и правовыми оговорками, иностранцев для совместного проживания и установления отношений кровного родства, к которому они, естественно, не имели касательства. И еврейский народ в этом не был более строгим, чем другие народы. В этом и в другом месте Пятикнижия установлены нормы, в соответствии с которыми иноземец мог быть допущен к сынам Израилевым, став, таким образом, воображаемым потомком Авраама и почитателем Иеговы. Странно, но это так, что ни среди евреев, ни у какого-либо другого народа древности, частые эпизоды этой легальной деятельности никогда не расшатывали их полной веры в принцип, по которому любое политическое объединение людей всегда покоится на узах кровного родства. Поэтому на этот принцип указывают все идеи древних по вопросу национальности народов.

Мы рассмотрели этот момент, во-первых, чтобы объяснить фундаментальную политическую идею, общую всем народам древности, по крайней мере, до определенной стадии их развития; во-вторых, потому что принцип кровного родства, предполагавшийся между всеми индивидами одного и того же народа, указывающий на факт объединения людей. Так евреи до монархии, не будучи объединены какими-либо политическими узами, без того, что их политические элементы были бы скоординированы в политический класс, с тем, чтобы сформировать иерархию, подчиняющуюся единому импульсу, смогли сохранить что-то такое, объединяющее их, и всегда поддерживать чувство собственной индивидуальности как народа. Что, впрочем, не позволило избежать обычных последствии анархии: кровавой междоусобной борьбы, грабежа и господства сильных над слабыми, полного отсутствия безопасности, набеги и грабежи соседних народов. Автор книги Судей, после описания главных эпизодов той эпохи насилия и крови, предшествовавших установлению стабильной монархии, приводит в заключение следующие слова, кратко суммирующие причины смут и беспорядков, о которых шла речь: «в это время не было никакого царя в Израиле, и каждый делал то, что хотел».

В любом городе или поселке первенствовали старейшины. Необходимо выяснить, кто же были эти старейшины. Впоследствии они играли политическую роль и во время монархии. Кое-кто полагает, что они были представителями народа, и, несомненно, они таковыми были, если под представителями следует понимать людей, исполняющих обязанности от имени народа, но жестоко ошибается тот, кто верит по современному, что они были избраны родом, который делегировал им осуществление собственного суверенитета. В те времена для того, чтобы заниматься управлением собственным поселком, не требовалась церемония выборов, достаточно было быть одним из наиболее богатых и иметь у себя большое число слуг и подчиненных, или же быть сыном очень знаменитого отца, или просто иметь великую славу мудреца и благоразумного человека, чтобы войти в Совет старейшин, решениям которого менее богатые, менее знаменитые рода, менее выдающиеся по рассудку уважительно подчинялись. Такова и до сей поры форма правления, если мы можем ее так назвать, с помощью которой управляются арабские племена, таковой она была и у евреев, тогда еще не объединенных под единым скипетром.

Тем не менее, евреи, с того момента, когда они упоминаются в истории, были народом, имевшим оседлые места проживания, занимавшиеся сельским хозяйством. До поры до времени это первое подобие политической организации, о которой идет речь, удовлетворяло рассеянные племена, обитавшие в шатрах, но впоследствии эти условия стали невыносимыми. Лишенные минимального единства военных действий, каждый поселок и каждая семья могли рассчитывать лишь на собственные силы, становились легкой добычей банд грабителей, блуждавших поблизости в пустыне. Они вторгались на возделанные земли и пожинали то, что другие посеяли. Это было время, когда амалециты, мадианиты, аммониты, филистяне периодически опустошали ту или иную часть территории евреев. Время от времени в народной среде находился смельчак с небольшим отрядом таких же храбрецов, которому удавалось освободить страну от банды грабителей, и он приобретал влияние и власть на весь период его жизни. Ими были те, кого обычно называют Судьями Израиля. Таковыми были Ехуд, посланный доставить подарок царю Моаба, его убил за предательство и поднял народ против иностранцев. Самгар, другой руководитель народного восстания, который убил филистян ударом плуга. Гедеон, во время, когда мадианиты ежегодно выступали против Израиля, похищали плоды земли, не оставляли ни продовольствия, ни овец, ни быков, ни ослов, неожиданно ночью с ударным отрядом решительных людей напал на их лагерь, благодаря военной хитрости, обратил их в бегство, а потом по его зову крестьяне, рассеянные по своим полям, собрались вместе, завершили разгром убегавших врагов. Абимелек, сын Гедеона, набрав шайку бродяг и черни, убил семьдесят своих братьев, чтобы стать единственным наследником отцовского достояния, а потом убил старейшин Галаада, которые его вначале поддерживали, а потом выступили против, но сам был убит камнем, брошенным одной женщиной. Иефте, другой предводитель отряда, призванный старейшинами Галаада, сумел пресечь нападения аммонитов. Наконец, Самсон, с именем которого традиция связала целую серию баснословных и поэтических приключений известных всем.

Эти условия не изменились вплоть до становления монархии. Нам неизвестно благодаря каким процессам и с помощью каких событий удалось ей установиться. Автор Книги Самуила говорит о ее рождении ex abrupto, внезапном, благодаря спонтанной резолюции старейшин Израиля во главе с последним из судей и одновременно Верховным священником Иеговы, предлагавшем царя. Автор вкладывает в уста Самуила такие слова, с которыми он обращается к старейшинам народа: да возьмет царь сыновей и посадит их на свои военные колесницы среди всадников, и да имеет он в точности десятую долю зерна, вина, овец. Эти слова соответствуют мыслям, которые могли возникнуть только во время жизни автора, когда монархия уже в достаточной степени укрепилась и могла потребовать от народа тех услуг, которые необходимы для правительства в значительной мере организованного. Как бы то ни было, не подлежит сомнению, что монархии удалось дать евреям некую военную организацию. С этого момента начиная, их военные действия приобретают нечто общее. Когда царь выходил со своей семьей и союзникам и останавливался лагерем в каком-то месте, то постепенно стало привычкой концентрировать вокруг него массу войск. Такой результат с самого начала был невозможен без средств, возможно насильственных, но простых и эффективных. Сильный оттенок правды имеет анекдот, приписываемый Саулу, который, узнав, что аммониты осадили Иабес, и, желая снять угрозу, разрезал на куски пару быков и отправил их возить по стране, объявив перед этим, что он сделает то же самое с быками того, кто сейчас же не возьмет оружие и не последует за царем на битву с врагом. Начиная с этого рубежа, набеги малых соседних народов стали постоянно подавляться и, более того евреям, удалось их один за другим подчинить. Последующие цари провели перепись населения, способного носить оружие, и установили от имени царя начальников тысяч, сотен и десятков.

Однако дело еще не дошло до создания подлинной иерархии функционеров, которая, так сказать помимо народа, возглавлялась бы царем. В каждом городе продолжали управлять народом старейшины. Они обладали всеми судебными и административными полномочиями и, возможно, среди них сами и выбирались военные начальники над тысячами, сотнями и десятками. Вокруг царя оставалась маленькая группа высших чиновников, один или два главных военных начальника, один или два квалифицированных писца, высший комиссар по налогам, под началом которого несколько подчиненных, выезжавших в двенадцать провинций, проверяли правильность собранных налогов со стороны старейшин. Царский суд состоял из многочисленных богатых и могущественных членов семьи царя, как это обычно случалось на Востоке. Туда же входили царские слуги, друзья и члены их семей, и определенное число избранных военных, окружавших царскую персону и питавшихся с ним за одним столом. Но даже собранные все вместе они не могли образовать достаточно мощное ядро, чтобы утвердиться в стране и навязать ей свою власть. Очевидно, что те же цари, когда дело касалось злоупотреблений, вынуждены были прибегать к уловкам. Давид, возжелав жену Урии Иттео, не нашел другого способа освободиться от него, как тайно поручить Хоабу, своему личному другу и командующему армией, поставить Урия в сражении на наиболее опасный участок. (10) Акаб, желая получить виноградник Набота, сначала пытался сделать это по-хорошему, предлагая ему на выбор другой ещё лучший или справедливую цену. Встретив решительный отказ Набота, он сговорился (11) с некоторыми старейшинами города, заставил ложно обвинить его в преступлении, по которому тот был приговорен к побитию камнями. Как представляется, такого рода факты случались довольно редко, поскольку вызывали большой шум. Тем не менее, Иорам, сын Акаба, со всеми своими братьями и друзьями, со всеми высшими чинами его были убиты одним авантюристом с целой бандой лихих людей. Этим авантюристом был Йеху. С помощью кровопролития устроив резню царского дома и всех его слуг, он смог занять трон Израиля.

Вполне вероятно, что отсутствие прочной организации в управляющем классе и стала одной из причин политического упадка евреев. В особенности с учетом того, что после первых царей на востоке от еврейской монархии образовались, или лучше, снова образовались другие мощные монархии, лучше организованные в военном отношении, которые могли вооружить и направить в дальние страны многочисленное войско и, следовательно, располагавшие более прочной и более дисциплинированной иерархией управленцев. Ясно, что выше отмеченный факт должен был в значительной мере обусловить раскол еврейского царства на два соперничавших государства: Израиль и Иудею. Второе было слишком маленьким, чтобы иметь какое-либо политическое значение. Первое же, более обширное, возглавлялось некоторыми царями активными и энергичными, как например Акаб и Пеках. В последние времена в его столице Самарии сложилась военная аристократия, достаточно сплоченная, чтобы противостоять, насколько можно, внешним угрозам. Но, успешно отбив несколько нападений, она была вынуждена полностью сдаться ассирийцам, которые отправили её в дальние страны, оставив на месте убогий разоруженный народ, способный лишь возделывать поля и платить налоги. Государство Иудея спустя некоторое время повторило эту судьбу, и евреи навсегда утратили политическое значение, сохранив лишь великое моральное и религиозное влияние.

II. Если о политической организации евреев, весьма простой, мы имеем относительно много сведений, то наоборот, мы не можем, этого сказать в отношении египтян, достигших другой весьма отличной от них ступени совершенства и развития. Тем не менее, из изучения памятников, надписей, некоторых папирусов, найденных в захоронениях, мы можем извлечь определенное число дат и сведений, с помощью которых возможно прочертить известные общие направления в этом сложнейшем вопросе.

Начнём с того, что отметим исторический факт, не лишенный важности: примитивный Египет первых династий, ко времени которых относятся первые памятники и надписи, уже представляют нам страну очень древней и очень продвинутой цивилизации. Завоеватели, принадлежавшие к иной расе, пришли, вероятно, из Азии во времена, которые вплоть до царствования Менеса I, первого фараона, упоминавшегося в хрониках и памятниках, представляются достаточно отдалёнными. Эти племена должны были приложить немало труда, чтобы в течение многих веков вытеснить коренное население вглубь Африки или низвести оставшихся до положения рабов. Требовалось прорыть каналы от русла Нила, осушить болота, превратить в пригодную для жилья и процветающую местность, то, что ранее представляло собой хаос безжизненных песков и мертвящих трясин. Эта длительная и трудоёмкая работа была почти завершена, когда появляются первые, зафиксированные историей и дошедшие до нас, проблески египетской цивилизации. Поэтому, начав изучение политических институтов египтян, мы должны быть внимательными, чтобы не связывать их образование с примитивными временами.

Фактически, с самых отдалённых эпох мы видим Египет сложившейся монархией, охватывающей всю страну от дельты до порогов. Думается, что эта централизованная монархия образовалась из союза известного количества небольших местных синьорий, чьи наследственные главы, принимавшие титухик, занимали высокие должности в суде суверена, обеспечивали сбор налогов, выполняли определенные обязанности на военной службе. Впрочем, в некоторых отдельных районах они, думается, выполняли и широкие судебные административные полномочия и возможно, вводили феодальные отношения в землепользовании, уступая землю тем, кто ее обрабатывает, и получая известный доход. Эти маленькие местные синьории имели прочнейшие корни в стране и потрясающую жизненную силу, потому что каждый раз, когда центральное правительство распускалось и уничтожалось то ли по причине иностранного нашествия, то ли из-за развития смертельных вирусов в собственном теле. Они снова быстро появлялись на сцене и приобретали значительность независимых княжеств.

Центральное правительство с наиболее дальних времен египетской монархии отличалось сильной организацией. Как представляется, иерархия служащих центрального аппарата, без сомнения связанная кровнородственными узами с мелкими помещиками на местах, имели задачу контролировать выполнение ими своих функций. Почти точно, что еще во времена весьма отдаленные в Египте, центру удалось почти полностью перевести на себя и властные полномочия. Класс высших функционеров, в который, как уже было отмечено, входили и главы различных районов, являл собой все в Древнем Египте. Низшие классы предоставляли государству материальные средства, в которых оно нуждалось, участвовали в публичных работах, платили налоги чаще всего натурой, составляли в армии солдатскую массу, в то время как офицеры набирались из высших классов. Как на единственную гарантию, что с ними будут хорошо обходиться, плебеи могли рассчитывать лишь на человеколюбивые чувства самих чиновников. Последние в погребальных надписях напыщенно подчеркивали свой великий гуманизм, что весьма сомнительно, по крайней мере, что факты всегда и полностью соответствовали словам.

Весьма сложно исследовать, было ли в первые времена вхождение в политический класс весьма строгим образом запрещено тем, кто родились в социально низких условиях. Все заставляет верить, что фактически, если не юридически, дело обстояло следующим образом. Ясно, что тогда между различными подразделениями политического класса не существовало какого-то точного разделения. Подобно той же семье: один из ее членов – священник, другой – гражданский служащий, третий – офицер в армии. Часто один и тот же индивид выполнял последовательно три обязанности, отмеченные нами: начиная обыкновенно с последней, он заканчивал первой. Несмотря на свою кажущуюся неподвижность, Египет, как и все восточные страны, должен был в ходе долгих веков развития своих цивилизаций, претерпеть глубокую социальную эволюцию. Огромные изменения своего политического состояния произошли в период XII династии. Эти изменения шли в унисон с еще более смелым и оригинальным подъемом, наблюдаемым в литературе и искусстве той эпохи, ставшим одной из кульминаций, достигнутой цивилизацией на берегах Нила. Надписи, современные последним фараонам XII династии ясно указывают на публичные должности, занимаемые с помощью экзамена. Прямо-таки, кажется, что в то время египетский политический класс формировался почти полностью на основе личных заслуг. Изучение священных текстов, грамотность писца, открывали тогда все двери. Выдержав экзамен, писарь мог в соответствии со своими склонностями, стать священником, офицером, сборщиком налогов, правителем дома или района, инженером, архитектором. Короче говоря, Египет того времени представлял собой режим, который не должен был много отличаться от того, который был представлен китайским мандаринизмом.

После эпохи величайшего расцвета и культуры после XII династии наступила эпоха смут и потрясений. Эти волнения, должно быть, были вызваны теми вирусами распада, которые были присущи египетскому политическому организму и которые нам не дано ни познать, ни оценить. Разумеется, Египет оказался в состоянии полной общественной дезорганизации, когда подвергся нападению диких орд хигсосов. Захватчики довершили разрушение, начатое внутренними раздорами, и страна со всей очевидностью обрушилась, впав в состояние первоначального варварства. Правительство распалось, часть территории подпала под власть иностранных пришельцев, другая часть осталась раздробленной на множество мелких принципатов, в которых старые мелкие князьки или хиги захватили вновь прежнюю власть. Некоторые из них даже приняли титул сутена или царя. Искусство и литература также переживали период застоя, поскольку от него ничего не осталось, кроме считанных памятников и некоторых надписей.

Но египетской цивилизации еще не дано было погибнуть. Создалось впечатление, что после средневековья, продолжавшегося несколько веков, она возродилась сильной и блестящей почти как вначале. Вокруг князей Тебе сгруппировались все остальные князья и все египетские силы, и после вековой борьбы хиксосы наконец-то были изгнаны, а монархия и египетская нация одновременно восстановлены. О политическом устройстве нового Египта удалось узнать еще меньше, чем то немногое, что мы отметили относительно предыдущей эпохи вторжения вождей пастушеских племен. Представляется несомненным, что новая монархия полностью и частично поглотила власть местных князьков. С изгнанием хиксосов пожизненные титулы сутенов или независимых царей были оставлены тем из них, кто был ранее удостоен, но запрещен их потомкам. В надписях о них все меньше и меньше упоминаний, что доказывает неуклонное падение их власти. Снова обширная сеть бюрократической иерархии охватывает весь Египет. И снова крестьянин оказывается не менее угнетенным и подавленным, чем при старом режиме. Военный же элемент в новом Египте приобрел значительно большую важность, по сравнению с той, что он имел прежде. Долгие завоевательные воины, которые египтяне вели в Эфиопии, Сирии, вплоть до Месопотамии, более чем достаточно объясняют указанное обстоятельство. Солдатская масса египетского войска состояла обыкновенно из крестьян, силой оторванных от плуга и лопаты и брошенных в условия жестокой палочной дисциплины. В войско также зачислялись черные рабы и военнопленные. Офицеров поставляли высшие классы, направлявшие своих сыновей в платные государственные военные училища. Оттуда, получив соответствующую подготовку, они выходили командирами пехотных подразделений или возницами вооруженных колесниц.

Жестокие и затяжные воины XIX и XX династии закончились обнищанием страны из-за непомерных налогов и запредельным сокращением местного населения из-за рекрутских наборов. Иностранные элементы, замещавшие местные, были им не равноценны и более того, оставаясь неассимилированными, они оставались для Египта скорее причиной слабости, чем источником силы. Эти и другие обстоятельства, оставшиеся, к сожалению, для нас неизвестными, вызвали новый упадок во втором периоде египетской цивилизации. Когда этот процесс стал достаточно очевидным, на него наложились вторжения ливийцев, эфиопов, народов, живших на срединоземноморских островах, в Греции, Малой Азии и придали ему новый толчок. И, тем не менее, настолько удивительной оказалась эта цивилизация, что, уже, будучи полуразрушенной и близкой к падению, с военной организацией, которая осталась лишь бледной тенью того, что было, ей удается отбросить варваров или же, приняв их в свое лоно, заставить их ассимилироваться. А ведь казалось, что единство государства полностью нарушено, появились древние княжества, эфиопы прочно осели в верхней части страны, а потом пришли и ассирийцы и в течение пятидесяти лет непрерывно нападали на границы, восстания в тех или иных районах самого Египта поставили страну в самые удручающие условия слабости и разорения.

Однако, поистине восхитительная жизненная сила и в этот раз позволила Египту подняться из своих руин. С уходом прочь ассирийцев, изгнанием вон эфиопов национальное единство в третий раз было восстановлено. Произошло второе возрождение, в условиях которого египетская культура и искусство испускали последние бледные лучи, значительно более слабые по сравнению с первым и вторым периодом. И когда задумываешься над тем, что Египет, вызывавший восхищение первых греческие мудрецов, был третьим Египтом, жалким подобием первых двух, начинаешь понимать, каким должно было быть сияние и величие цивилизации, в стародавние времена расцветавшей на берегах Нила. Впоследствии этот третий период быстро пришел к закату. С персидским завоеванием Египет потерял в который раз и уже навсегда, свою национальную независимость, возможность проводить собственный политический курс. Его цивилизация столь древняя и оригинальная погасла. От ее материальной мощи, из ее художественного гения нам остались восхитительные памятники, которые до сих пор еще рассеяны по его земле. От его морального и политического устройства остались, по крайней мере, на сегодня, весьма скромные сведения и неубедительные предположения, слишком расходящиеся с богатейшей сокровищницей исторического опыта, из которой мы можем извлекать уроки жизни нации и цивилизации, исчезнувших сейчас, но сумевших просуществовать тридцать и более веков.

III. Греко-римский город, существовавший в стародавние исторические времена и претерпевший известные трансформации, являет собой другой, чрезвычайно интересный тип политической организации, о котором имеется достаточно сведений, для того, чтобы можно было его изучать.

В примитивных Афинах, также как и в стародавнем Риме, в Спарте и Таранто, в Тебе, Коринфе, Сиракузах и вообще сообществах греко-италийских, оставивших след в истории основой любых политических связей, на первый взгляд выступало предполагаемое родство и общность культа. На этой основе государство или город, что было тоже самое, появлялся при помощи последовательного объединения более мелких организмов в более крупные.

Наиболее мелким и простым организмом, так сказать, политической ячейкой, античного мира была семья. Семья в античном городе не являлась только лишь естественным объединением, разрешенным гражданскими законами, учрежденным на основе взаимного чувства супругов с целью воспитания детей, но была подлинной религиозной общностью и политическим институтом. У семьи был особый культ Лара или домашнего очага, к исповедованию которого никакой посторонний не допускался, и который предполагал в качестве священника отца семейства. Семья выступала и как политический институт, поскольку в кругу семьи тот же отец обладал самыми настоящими суверенными правами, выступал арбитром и судьей для всех членов семьи: жены, детей, невесток, клиентов, рабов. А, кроме того, к тому, что в античном городе-государстве гражданином обыкновенно не становились, а рождались. Таковым становился законнорожденный сын семьи, в которой pater familias пользовался правами гражданства. Государство было не чем иным, как скоплением семей и, чтобы быть гражданином, надо было быть членом одного из них.

Политико-религиозный организм, непосредственно возвышавшийся над семьей, был род (genos у латинян, γενος у греков). Род складывался из некоего числа фамилий, происходивших или, по крайней мере, легально предполагалось, что происходили от одного общего предка, которому посвящались праздники и церемонии под особым названием: sacra gentilicia.

Как кажется в отдаленные времена другие связи теснейшим образом соединяли всех членов одного и того же рода. Это были отношения собственности недвижимой, общей и неотчуждаемой, которые в последующем превратились в простое наследственное право членов этого рода, разрешавшее вопрос в случае, если один из родственников умирал, не оставив завещания. Такой связью была прочная солидарность, приводившая к тому, что если один из членов данного рода оказывался запятнанным кощунством или опозорился поступком, расценивавшимся как недостойный, все его люди отрешались от религиозного общения или изгонялись из города. Видимо тогда изгнанию подлежал весь род, а не один индивид или семья. Но вполне определенно, что, по крайней мере, в наиболее отдаленные времена, каждый род был представлен своей главой в Совете именитых граждан или старейшин, который в обычных случаях под председательством царя, управлял всеми вопросами города. Этот Совет, обозначаемый двумя словами, имеющими одно и тоже значение, латины называли senatus, а греки yepouma.

Между родом и городом Фюстель де Куланж находит в качестве промежуточной организация curia латинов, которая соответствует фратра у греков, которая сформировалась из некоторого числа родов, имевших общий культ и обычаи по отношению к герою, их общему защитнику, и ассоциацию, сложившуюся из определенного количества курий и фратрий, объединенных религиозными узами. Здесь мы позволим себе заметить, что уважаемый автор несколько отошел от принятой системы. Указанные промежуточные организации между родом и городом действительно существовали в Риме и Афинах, но надо иметь в виду, что одна и вторая явились результатом слияния различных других городов, слияний, которые хотя и произошли во времена весьма отдаленные, определенно должны были оставить особые следы. Однако они далеки от того, чтобы быть фактом всеобщим, универсальным для всех греко-италийских государств, как например, политическая организация семьи и существование рода. Впрочем, каково было политическое значение курии, фратрии и племени в тех же Афинах и Риме? Они имели общий культ, но для объяснения этого достаточно указать на тот факт, что вначале эти города были независимыми, каждый из которых имел культ героя основателя, которому, естественно, было небезразлично, что различные небольшие города будут слиты в один обширный город, но что касается политической важности, то ее почти не было. Весьма отлично от этого род, о котором можно сказать, что именно он, а не гражданин, в давние времена существовал перед лицом государства, поскольку город-государство не был ассоциацией изолированных индивидов, но почти федерацией родов, каждый из которых действовал с учетом интересов всех своих членов.

В любом случае, какова бы ни была важность этих промежуточных организаций между родом и городом, вполне очевидно, что древними людьми двигала идея распространения самого рода и что, следовательно, она прекрасно подходила к той же модели, только увеличенной в размерах. Подобно семье, роду, город тоже имел священный огонь, не затухавший никогда, своего героя защитника, культ которого почитался только его жителями, и, как и в роду, существовал предок, положивший начало ему, то есть применительно к городу, был его основателем. Наконец, царь представлял в городе того, кто был отцом в семье, старейшиной в роде. Он воздавал жертвоприношения герою охранителю от всего города, председательствовал в Совете старейшин и в народном собрании, командовал войском во время войны.

Мы употребили термины Совет старейшин (senatus, yepouma или ßouXp и народное собрание – comitia, ayopd), рассмотрим, каковы же были первоначальные полномочия этих двух институтов в античном греко-римском городе. Сенат или совет старших, состоял из старейшин города и поскольку, как представляется, число его участников всегда соответствовало в точности количеству родов, входящих в состав города, поэтому можно предполагать с достаточной степенью определенности, что, по крайней мере, вначале совет состоял из отдельных глав родов. Глава каждого рода, об этом надо помнить, никогда не определялся обычными выборами. Для того, чтобы рассматриваться в качестве такового, достаточно было быть наиболее авторитетным по богатству, разуму или возрасту среди различных отцов семейств, входящих в род. В этом Совете старейшин, возглавлявшимся царем, обсуждались все общественные дела и в случае разногласия, решения принимались в соответствии с большинством голосов. Когда же речь заходила о делах исключительной важности, созывалось народное собрание, в котором, вероятно, могли участвовать все индивиды, способные носить оружие. В этой ассамблее старейшины обсуждали варианты принятия тех или иных решений, и все собрание в целом беспорядочными криками могло одобрять или не одобрять различные предположения, но в индивидуальном порядке не была допущена ни к осуждению, ни к голосованию.

Эта форма правления, в соответствии с аристотелевской классификацией, могла бы сойти за смешанный вид монархии, аристократии и демократии. Монархическим элементом выступал царь, который председательствовал в Совете старейшин, как священник национального культа, и, будучи кроме всего прочего по всей вероятности наиболее богатым гражданином и главой наиболее знатного и могущественного рода во всем государстве, должен был иметь значительное личное влияние. Элемент аристократический представлял сенат, и, наконец, демократия должна была бы иметь свое практическое выражение в народном собрании, участвовать в работе которого, имели право все граждане, способные носить оружие. И все же, более пристально анализируя античный город-государство, мы обнаруживаем почти полную видимость этого участия, и что, не считая некоторого личного влияния царя, имевшего возможности извлекать выгоду из привилегии своего положения, политическая организация античного государства имела характер главным, и почти исключительным образом, абсолютное превосходство политического класса над всеми другими социальными классами и совершенно четкое отделение первого от остальных. Это деление было настолько совершенным, четким и абсолютным, что подобное с трудом можно найти у других народов и других цивилизаций.

Мы видим, каким образом для того, чтобы стать гражданином, нужно было родиться законным сыном отца семейства, входившего в один из родов, составлявших композицию государства. Отметим, между прочим, что для признания сына незаконнорожденным было достаточно, чтобы мать являлась гражданкой; браки между иностранцами или гражданами и иностранцами не рассматривались в качестве законных. Сейчас можно легко понять, что не все могли иметь необходимые данные, чтобы достичь условий, столь же привилегированных, как остальные. Естественно их не имели рабы, всегда многочисленнейшие в античных городах-государствах, входивших в семью и даже допущенные к культу очага и домашних ларов и которые даже могли быть похоронены рядом с господами в фамильной, родовой могиле. Однако для государства они не существовали, поскольку в правовом отношении рассматривались в качестве вещей, но не персон. Помимо рабов во всех греко-италийских городах мы обнаруживаем другой класс людей, чье положение вначале имело много общего с позицией рабов. Это был класс клиентов. Они происходят, вероятно, от освобожденных эманципированных рабов и обрабатывают крошечный участок поля, предоставленный им хозяином. Они находились в теснейших личных отношениях с отдельной семьей, но для города их как бы не существовало. Наконец, помимо рабов и клиентов, присутствовала еще одна, последняя категория индивидов, лично вполне свободных, но которые не пользовались какими бы то ни было правами граждан и поэтому ни коим образом не допускались в легальное состояние (статус). Это были домицилированные, имевшие постоянное место жительства в городе иностранцы, незаконнорожденные, семьи или целые рода, потерявшие права гражданства, наконец, клиенты угасших семей. Если задуматься над тем, насколько легко сыну гражданина можно было потерять свое гражданство и насколько редко индивид мог его приобрести, становится понятным насколько многочисленным был с самых отдаленных времен в греко-италийском городе этот последний класс людей, которых в Риме называли plebs, а в Греции δήμος.

Таким образом, совершенно очевидно, что если под народом мы понимаем численное большинство, то оно не принимало никакого участия во власти в старинном греко-италийском городе. И если форма правления имела видимость демократии, то это происходило потому, что все граждане участвовали в управлении общественными делами, но составляли они лишь весьма узкий и исключительный класс.

И все же поначалу, несмотря на узость и исключительность, этот класс не встречал много препятствий в осуществлении своих полных правомочий. Это положение нельзя объяснить иным способом, нежели теми условиями нищеты и униженности, в которых находились плебеи в то время, когда единственным богатством было территориальное и вся земля находилась во власти настоящих граждан или патрициев, как в общем принято именовать их в истории. Короче, все элементы, способные войти в формирующийся политический класс, находились в числе полноправных граждан. И, естественно, другие, не имевшие навыков и возможности командовать, смирялись с участью подчиняться.

Но это положение не могло длиться вечно. Когда отношения стали более совершенными, стало возможно обрести достаток благодаря торговле и ремеслам. Значительная часть клиентов стали собственниками исключительными тех земель, которые их предки получили от патрициев. Наконец, среди самих плебеев по тем или иным социальным и экономическим причинам, о которых нам мало известно, формируется класс, уже достигший частично экономической независимости и политического благосостояния. В то время как число полноправных граждан неуклонно уменьшалось, этот класс смог приобрести необходимые способности для вхождения в политический класс и возможность надеяться заставить открыть двери легального гражданского состояния, которые были строго настрого закрыты для него до этого.

Борьба, которая дала место подобным возможностям и надеждам между античным классом граждан и плебеями, стала всеобщим, универсальным фактом во всех греко-италийских сообществах. Победа плебеев была почти всеобщей (повсеместной). Среди более или менее значительных стран лишь Спарта осталась верной античным порядкам. Во всех остальных раньше или позже рассмотренная нами родовая конституция закончила свое существование, упав и сломавшись вдребезги. Эта революция, о которой мы знаем по событиям, произошедшим как в Греции, так и в Риме, обычно рассматривается в истории как изменения, произошедшие в форме правления, связанные с переходом власти от аристократии к демократии. Однако если под демократией следует действительно понимать правление большинства численного, такое понимание никоим образом не точно. Ведь остается фактом, что в ходе вышеупомянутой революции произошла единственно замена правительства меньшинства на правительство другого меньшинства, более широкого, если хотите, и на другом основании, чем первое. В конце концов, вся революция вылилась в возможность регулировать государство в соответствии с новым публичным правом, в отмене старой политической формулы и принятием новой, которая разрешала всем элементам, способным к политическому руководству, сформировавшимся среди плебеев, приобрести гражданство и, следовательно, принять участие в осуществлении публичной власти.

IV. Поскольку общественные условия, вызвавшие медленный упадок античного города, были в своей основе теми же, что в Греции, что в Риме, то и революции, произошедшие в двух странах, имели достаточное сходство между собой. Хотя некоторые формальные моменты, и в особенности различные последствия, которые они обусловили, заставляют нас заняться отдельно сначала одним случаем, а затем другим. Вначале поведем речь о Греции, а потом рассмотрим Рим.

В Греции, в целом, социальные и экономические условия, которые сделали необходимым изменение родовой конституции, появились у плебеев примерно около середины седьмого века до Рождества Христова. Но следует отметить, что сам класс патрициев или старых граждан нанес первые удары по прежнему порядку вещей, препятствуя из-за ревности большому влиянию, которым обладали рода, откуда происходил и царь, игнорируя само царское достоинство или же сводя его к простой функции, не выходящей за пределы религиозного культа. Гражданские столкновения, которыми началась новая политическая эра, оказались длительными и кровавыми. Ненависть различных социальных классов была острейшей. Думается, что для патрициев победа плебеев означала их падение на уровень древних рабов, людей без родины, без божества, семьи, постановку их вне закона, исключение их из священных обрядов, признание их браков конкубинатами, т. е. внебрачным сожительством, а их детей незаконнорожденными, чьей крови, перемешанной с кровью патриция было достаточно, чтобы лишить потомство права гражданства. Люди, которые только лишь из-за терпимости пришли жить на этой земле, где древние рода (люди) имели могилы предков, алтари своих богов, священный огонь своих семей.

С другой стороны, оставаться в прежних условиях означало для плебеев, если они были бедными, быть лишенными своих маленьких наделов из-за лихоимства и судебного крючкотворства и низведенными до положения рабов в домах патрициев. Если же они были богатыми, то это тоже означало разорение, изгнание, убийство, по меньшей мере, быть полностью подчиненными тем, кто в их глазах не имел никаких других достоинств, кроме того, что родились в исключительной и одиозной касте. Поэтому в течение многих и многих лет почти во всех греческих городах шла нестихающая борьба с чередующимися победами и поражениями двух партий, всегда сопровождавшаяся кровавой резнёй и в особенности массовыми изгнаниями в ссылку, куда по-доброму или силой, отправлялись побежденные.

Прежде чем вещи пришли в стабильные порядок и привели, наконец, к той революции, которая должна была полностью изменить политическое устройство всех греческих государств, в это борьбе, которую мы отметили, случались длительные периоды передышек. В каждом городе гражданские воины заканчивались усталостью, а усталость сторон становилась благоприятным поводом какому-то удачливому авантюристу, поддержанному группой подельников, собранных из тех же плебеев, утвердиться над всеми уже не в качестве законного суверена, но как повелителя, навязывающего силой свою власть, в такой же степени незаконную, в какой еще более насильственную и жестокую. Таковыми были так называемые тираны, периодически утверждавшиеся во многих городах Греции, до тех пор, пока греческий город, как мы уже сказали, полностью преобразовавшись, не преодолел революционную эпоху, чтобы вступить в новую фазу стабильного политического порядка.

Среди всех греческих государств наиболее совершенный тип этого заключительного переворота, который потом породил новый политический порядок, предложили Афины. Изучая историю Афин в эпоху Конституции Солона, мы будем изучать верную модель, с которой мало-помалу будут сообразовываться все политические переустройства, чуть раньше или чуть позже произошедшие почти во всех главных эллинских городах, как на матери родине, так и в колониях.

В эпоху Солона в Афинах насчитывалось три партии и три различные политические течения. Крупные земельные собственники, античные граждане или патриции, чьи политические предпочтения полностью ограничивались сохранением древней родовой конституции. Богатые торговцы, бывшие плебеи, ставшие состоятельными и авторитетными, которые хотели разделять почести и политическую власть; и мелкие собственники, бедные плебеи, искренне желавшие политической реформы, но той, которая улучшила бы их собственные экономические условия, нежели дала бы надежду занять высокие посты. Задачей конституции Солона и было осознать реальные потребности новых социальных условий и смочь их интерпретировать в новое законодательное установление с расчетом создать новое политическое устройство достаточно прочное и стабильное.

Прежняя родовая конституция должна была быть полностью отменена, ибо не могла, удовлетворить даже античную олигархию старых граждан, становившуюся все более узкой. И это было сделано. Действительно, новая конституция провозглашала абсолютно новое публичное право. Гражданин рассматривался ею уже не в качестве члена одного из родов, входивших в античный город, но как свободный человек, родившийся на территории государства и владеющий там имуществом. Важнейшее нововведение, которое лишало каких-либо привилегий потомков древних фамилий и устанавливала гражданство, как условие, значимое для всех. Жесткость реформы впоследствии на практике была смягчена тем, что все важнейшие должности были зарезервированы за классом наиболее богатых граждан. Реформа удовлетворяла семьи богатых плебеев, получивших возможность развития, она не слишком ущемляла интересы и амбиции древних нобилей, которые в своей массе были крупными собственниками. Наконец, для бедных плебеев, составлявших большинство, в конституцию были добавлены различные положения, направленные на улучшение их экономического положения: менее обременительные законы по долгам, а в некоторых случаях их частичное прощение, гарантирование собственности обрабатываемых ими земельных участков, которые до того находились в более или менее временном владении.

Это был полностью новый тип политического устройства, принятый греческими городами после почти вековой гражданской борьбы к середине шестого века до н. э. С ним они оставались более или менее спокойными процветающими, некоторое время по обстоятельствам. Однако потом некоторые существенные недостатки организации эллинистического государства, которые в ходе принятия вышеозначенных реформ не удалось избежать, не замедлили произвести свой эффект. По истине, хотя легальная база прав на гражданство радикально изменилась, и само право стало более доступным, все-таки не следует думать, что в новом греческом городе большинство тех, кто жил на его территории, были гражданами. Более того, все было наоборот: политический класс немного расширился, но почти всегда оставался меньшинством. Действительно, кроме рабов всегда многочисленных, отстраненными от права гражданства оставались и свободные, и домицилированные иностранцы или meteci, к которым вновь испеченные граждане относились весьма придирчиво, прежде чем предоставлять права, хотя те происходили в своей массе из вольноотпущенников и иностранцев.

В этом самом меньшинстве граждан не замедлили образоваться некие клики, самые настоящие политические мафии, которые использовали террор, убивали, изгоняли своих противников, завладевали их имуществом. Они доминировали повсеместно до тех пор, пока другая клика более обширная и лучше организованная, сбросит ее господство, используя те же методы, которые она применяла против своих врагов. Если эту клику составляли богатые, ее называли аристократической, если же из бедных и она была более многочисленной, она носила имя демократической. Этому положению вещей способствовал тот факт, что города-государства оставались небольшими с управленческим механизмом весьма простым, что все граждане посвящали большую часть своей деятельности публичным делам и могли легко сместить управляющих, найдя им замену.

Необходимо также учитывать противоборство двух, наиболее мощных государств: Греции-Спарты и Афин, стремившихся создать в маленьких городах партии своих сторонников. Когда одерживала верх одна партия, она ставила у власти олигархию из немногочисленных богатых, когда превалировала вторая – управление переходило в руки бедных граждан; их было больше, чем их противников, но относительно всех жителей государства они всегда находились в меньшинстве.

Среди греческих государств, претерпевших трансформацию родовой конституции, единственные Афины выделяются немного из той мрачной картины, в которой мы прочертили общие линии развития событий. В этом городе правление, которое во времена Перикла называлось демократическим, имело исключительно благоприятные условия для своего жизненного процветания. Были многочисленные рабы, также многочисленные meteci или домицилированные иностранцы, но все граждане бедные и богатые, оставались избранным меньшинством. Конституция Солона сохраняла всю совокупность власти в руках богатых граждан, но после изгнания Писистратов, тирания которых случилась почти сразу же за первым применением той конституции, новые реформы Клисфена, а затем знаменитые нововведения Перикла, подняли почти на вполне одинаковую высоту граждан бедных и богатых. Но последние из этих реформ совпали с эпохой наивысшего расцвета Афин, величайшей воспитанностью и культурой афинских граждан, когда все бедные и богатые жили одной жизнью, когда, занимая тысячи оплачиваемых должностей, почти все граждане могли найти нередко прибыльное занятие, когда с помощью колоний cleruchi удавалось освободиться от избыточного бедного населения, когда, наконец, ни в одном городе Греции, как утверждал современник, не была жизнь столь сладкой для тех, кто имел деньги, и не было так легко заработать деньги тому, у кого их не было. Все это делало попытку политического переворота в Афинах, куда менее вероятной авантюрой, чем где-либо.

Афинская демократия поэтому, в сущности, была не чем иным, как олигархией очень отобранной и тщательно подготовленной, почти вся занятая исполнением публичных функций, привлекавшая на должности по жребию людей из своей среды, поскольку почти все были достаточно подготовлены к их занятию. Они жили на доходы от их собственности, от необременительной торговли или в худшем случае на почетные вспомоществования в фиксированном размере, которые полагались за выполнение общественных должностей, благодаря которым материальная нужда мало ощущалась или не ощущалась вообще. И, тем не менее, несмотря на это, нельзя сказать, что в Афинах отсутствовали попытки изменить политическую систему, а две из них были направлены на монополизирование политической власти только одной частью граждан.

Первая попытка была совершена группой, так называемых четырехсот, которые в течение Пелопонесской войны с помощью активного ядра в пять тысяч граждан, пытались сами вместе со своими сторонниками занять все государственные должности, исключив других граждан. Эта попытка прикрывалась предлогом сэкономить средства, распределявшиеся бедным гражданам, в случае выполнения ими какой-то должности, но через короткое время она была сорвана. Другая попытка имела место после окончания Пелопонесской войны, когда Афины должны были принять спартанский гарнизон. В это время тридцать дерзких злодеев, набранных из трех тысяч их близких приспешников, захватили и распределили между собой все публичные посты, принялись жестоко, без какой-либо формы суда, уничтожать своих противников и захватывать их имущество. Преследования носили характер настолько мало политический, что это было очевидно. Тридцатка сговорилась между собой выбрать каждому одного из наиболее богатых метеков или домицилированных иностранцев, убить его и завладеть его собственностью. Это правительство, которое трудно назвать как-либо по-другому, нежели сборищем преступников, было, в конце концов, свергнуто силой всеобщего негодования, вызвавшего восстание, поддержанное в последний момент самими спартанцами. Такое событие произошло в Афинах всего лишь однажды, но его могло быть достаточно, для того чтобы дать идею политического переворота другим небольшим греческим государствам, где они часто происходили.

Эти отличительные черты публичной эллинской жизни стали одной из важнейших причин упадка, как самой Греции, так и греческих колоний. И под македонским господством продолжалось гражданское соперничество и борьба, обагрившая кровью все города, лишившая людей всякой безопасности и гарантий неприкосновенности их собственности. Олигархии или тирании, которые в основе своей были не чем иным, как олигархией под водительством одного лидера, господствовали в отдельных городах и для того, чтобы лучше уничтожать и грабить своих сограждан, все больше опирались на поддержку македонян. В последние времена, непосредственно перед завоеванием римлян, небольшое число людей, честного и энергичного склада, среди которых упоминались Арато, Филопемен и Ликорта предприняли действия, увенчавшиеся определенным успехом, чтобы вырвать родину из этой кровавой анархии. Свергнув некоторых тиранов и местных олигархов, они ввели в каждом городе правление богатых аристократов, элементы правосудия и справедливого порядка. Чтобы гарантировать правление и предотвратить частые перевороты, несущие с собой неизменное кровопролитие и грабежи – настоящий бич Греции, они объединили все города с подобным устройством в одну лигу. Ее участники взаимно гарантировали поддержку установившиеся правительств. Лига, по имени тех городов, которые сформировали первоначальное ядро, стала называться Ахейская Лига. Таким образом, Греция смогла получить короткую передышку и некоторое относительное спокойствие до тех пор, пока не пришел Рим и не принес мир и абсолютную неподвижность своего господства.

V. Весьма другими должны были быть судьбы Рима. Начиная с самого основания римское государство было более консервативным и одновременно более революционным из всех греко-римских городов-государств, что и составило весьма заметный знак его оригинальности. В целом в Греции упразднению монархизма предшествовала в течение длительного времени борьба между старыми гражданами и плебсом, который оставался исключенным из политической жизни города вплоть до отмены родовой конституции. В Риме мы сразу обнаруживаем, что прибегали к умеренным шагам: при Тарквинии Приске растет число родов, допущенных в политику из плебейских семей и, таким образом, расширяется патрицианский город без изменения ни на йоту родовой конституции. При Сервии Туллии утверждаются центуриатные собрания и, таким образом завершается революция, аналогичная той, которую провел Солон в Афинах, введя новый политический режим, основанный уже не на родственной крови рода, а на цензе. И все же в Риме эти новые центуриатные комиции не привели к отмене, что на первый взгляд было бы его необходимым следствием, старых кури-атных комиций или собраний родов. Поэтому две конституции, почти два города, базирующихся на двух различных системах публичного права сосуществовали. Борьба и определенное слияние этих двух городов и двух различных концепций публичного права, на которых они строились, составляют всю внутреннюю историю Рима от изгнания царей до почти третьего века до н. э.

Отмена монархического режима усилиями патрициев, древний город-государство, построенный на фундаменте родовой конституции, пережил свое второе рождение. Казалось бы, что все консулы и все магистраты избираются куриатными комициями, но в то же время оставались центуриатными комициями, решения которых служили единственной основой, для уплаты налогов и всего, что связано с военной службой. Как видим, плебеи рассматривались гражданами, когда на них возлагались тяготы и, напротив, считались иностранцами в отношении осуществления политических прав. Естественно, плебеи не могли долго терпеть это положение вещей. Разделения стали их первым орудием войны, и надо сказать по истине, это был хороший выбор. Если патриции не хотели допускать их в публичную жизнь города, они создали свой собственный. Патриции римские не были столь близорукими, чтобы не понимать того ущерба, которое понесет государство от этого раскола, поэтому они пошли на соглашение и сделали кое-какие уступки претензиям плебеев. В этом направлении были предприняты первые изменения в жестокий закон о долгах и предусмотрено введение должностей плебейских трибунов, которые хотя и оставались вне патрицианского города, тем не менее, имели право налагать свое нерушимое вето на любые решения, противоречащие интересам плебеев.

С тех пор с помощью целой серии эпизодов борьбы за законы, благоприятные для плебеев, дело шло к приобретению политического равенства с патрициями. Внимательно рассматривая эпизоды данной борьбы, видно, что среди плебейской массы существовало два элемента, выражавших два разных интереса; хотя их и возможно было каким-то образом совместить, но в целом они были весьма отличны и разделены. Без сомнения существовало некое ядро богатых плебеев, имевших тоже образование и все способы осуществлять свое персональное влияние, что и патриции. Эти плебеи мечтали изменить политические основы государства, чтобы быть допущенными к выполнению тех должностей и магистратур, к которым их призывало их общественное положение. Кроме этого имелась огромная масса бедных плебеев, которые, как и бедняки во все времена и во всех странах, мало размышляли о достижении равенства своих политических прав, а мечтали в основном об улучшении своего экономического положения. Тогда руководители плебейского движения сумели совместить эти два элемента с их различными интересами, и их предусмотрительность в значительной мере обеспечила счастливый результат этой борьбы и даже политическое величие Рима. Когда плебейские трибуны предлагали свои rogazioni, в них всегда были умело перемешаны предложения допустить плебеев к новым постам с теми, которые были направлены на законодательное смягчение долгов или же давали возможность надеяться бедным плебеям на более справедливое общественных земель. В этом смысле богатые плебеи оказывали поддержку бедным в виде своей опытности в публичных делах и своей авторитетности, в то время как бедные предоставляли богатым преимущество числа. Действуя таким образом, вместе им лучше удавалось достигать своих целей. Постепенно плебеи добились политических прав, и два города – патрицианский и плебейский, наконец, слились, и некоторая часть плебеев вошла составной частью в римский политический класс, а другая достигла того уровня благосостояния экономического, который сравним с уровнем менее высоких классов общества.

Как мы уже отмечали, выясняется, что после того, как все политические права были предоставлены всем плебеям, после того как патрицианский город исчез, а созывавшиеся курии стали ограничиваться чисто религиозными вопросами, правительство города оставалось всегда по-настоящему аристократическим. Рим не числился среди тех городов, которые скупо предоставляли собственное гражданство. Некая относительная легкость в его получении иностранцами была одним из важнейших факторов его величия. Ясно, что перед лицом других государств античности, самыми многочисленными оставались граждане Рима, которые все в теории имели равные права политические и гражданские. Но фактом оставалось и то, что наиболее высокие посты всегда были зарезервированы за членами немногих семей, которые вдобавок происходили из древнего патрициата, хотя и смешанные с некоторым числом плебейских семей, которым удалось подняться на их уровень. В подобных семьях и рождались консулы и сенаторы и, если пробегать по спискам консулов и высоких магистратов, можно убедиться в том, что некоторые имена часто повторяются: настолько богатство, античные связи и родство, традиционность клиентелы и историческое имя имели важность в этом обществе, формально демократическом. Тем не менее, когда человек истинных способностей рождался в условиях социального низа, для него не было невозможным выдвинуться и утвердиться на первых ролях. Действительно, мы видим как часто наряду с потомками древних семей, действовали новые люди, или говоря современным языком, paryenus. Эта малая исключительность римской аристократии, открытость собственных рядов в том случае, когда речь шла о человеке подлинных и установленных заслуг, соединенные с другим фактом экономического благосостояния, которым пользовались самые несостоятельные плебеи, с конца противостояния патрициев и плебеев до больших войн, которые Рим вел на Востоке, привели к тому, что римское государство было самым благополучным и прочно организованным, говоря политическим языком, во всей античности. Без сомнения это обстоятельство способствовало и его внешнему величию.

Это положение вещей не требовало больших изменений, чтобы стать лучше, каким он был, еще более несравненным среди всех. Однако, постоянных войн в далеких странах оказалось достаточно для того, чтобы разрушить класс мелких собственников, чтобы богатства высшего класса стали еще крупнее и сконцентрировались в еще меньших руках, чтобы новым людям стало все труднее выдвинуться вперед, поскольку сложившиеся условия в республике делали неизбежным радикальное изменение институтов политических. Теперь речь уже не шла о том, что все должности занимались представителями высшего класса с известным допуском, достаточно открытым, для заслуженных людей. Но в самом высшем классе сложилась подлинная олигархия, состоящая из малого числа сверхбогатых семей, монополизировавших исключительно для своей выгоды все высшие посты, от которых они отлучали других, не имевших денег на такие же траты. С тех пор, как большая часть плебеев превратилась в пролетариев, голоса уже не отдавали, а продавали, а деньги превратились в единственного арбитра на выборах.

Для исправления данного зла пришли Гракхи, попытавшиеся практически осуществить правило, которое шестнадцать веков спустя, установит Макиавелли, который сказал, если хотите, чтобы учреждения продолжали работать, нужно возвратиться к их истокам. Действительно они старалась оживить античные условия Рима, ограничив всемогущество богачей и в особенности воссоздав класс мелких собственников. Как известно их попытки провалились и нам неизвестно, почему это произошло: то ли по их неопытности, а может быть в силу самих вещей. Как бы ни были уважаемыми слова Макиавелли, довольно сомнительно, чтобы однажды изменившийся мир, вдруг изменился снова и возвратился в то состояние, в котором был вначале. Чтобы не случилось, времена Фабрициев и Сципионов для Рима ушли навсегда. Расширение гражданства, произошедшее после Гракхов, как последствие гражданской войны, изменило еще больше его политический характер, в первоначальную концепцию которого, как и всех античных государств, не вписывалось то, что можно было быть гражданином, не имея при этом политических прав. Напротив, можно было пользоваться политическими правами тем, кто имел собственное жилье в черте города и тем, кто жил поблизости от него, чтобы смочь прибыть на собрание каждый раз, когда оно созывалось. Так увеличивалось различие между новым общественно-политическим состоянием Рима и его древним обликом. Средство исправления всех зол виделось уже не в возвращении к старой форме правления, но к поиску новой, которая в силу необходимости хода вещей, должна была установиться. Действительно, правительство плутократии становилось все более нетерпимым после двух гражданских войн, во время которых до поры до времени скрывавшиеся злоба и алчность во всей своей омерзительности вышли на свет, а различные политические идеи перестали скрывать свои истинные мотивы. Росло желание разделаться со своими частными врагами и завладеть их собственностью. После того, как олигархия, сокращаясь все больше, превратилась в триумвират, пришла Империя, чтобы дать немного мира и покоя Риму и всему миру.

VI. Общественная организация Римской Империи с ее различными преобразованиями заслуживала бы значительно более тщательного изучения, чем это делалось до сих пор. В основном то, что преимущественно известно об этой эпохе это сумасбродство и безобразия, которыми перепачкала себя большая часть императоров. В расчет не берется, что все это лишь грубая и поверхностная часть спектакля, достойная увлечь чувства толпы. Но ученый, изучающий общественные явления, предпочтительно должен поставить в центр своего внимания и исследования радикальные изменения, которые претерпели в эту эпоху политические идеи и общественное состояние античного мира. К сожалению, мы этим вопросом здесь не сможем заняться и ограничимся лишь прочерчиванием основных линий. Мы уже рассмотрели, какой была политическая концепция, сформировавшая античный греко-италийский город-государство. Мы рассмотрели, как Рим, построенный в соответствии с этой концепцией, смог в предпочтение другим устроить более здоровую политическую жизнь, расширив значительно число своих граждан и ограничивая власть в руках деятельной и способной аристократии. Мы видели, как после того, как, покорив весь мир, эта форма правления ему стала неприемлемой. Римская олигархия деморализованная, обессиленная не могла больше управлять миром, поэтому новая иерархия, новая организация должна была продолжить ее дело: собирая вместе и романизируя провинции, завоеванные Римом республиканским. Эта новая организация и новая иерархия были римской армией, которая заменила римский город. Рим, в период завоевания мира был городом, наиболее могущественным, чем другие, подчинившим их всех. Рим императорский был военным организмом, стоящим над любым городом, соединявший их вместе, и уравнивал между собой. Этот орган возглавлялся своим генералиссимусом, им был император.

В первое время эти изменения не могли не сохранять некоторые контакты с прошлым. Сначала императоры принадлежали к наиболее выдающейся семье Рима античного. В самой армии наиболее высокие ранги сохранялись за выходцами из старой олигархии. Сенат поддерживал за собой некоторое значение, сохраняя характер скорее муниципальный, чем мировой. Быть римским гражданином означало еще знак отличия. Но постепенно армия, хотя и называвшаяся всегда римской, стала приобретать прямо-таки универсальный характер. Ее командиры, вышедшие из нее, сделавшие карьеру в Империи, были провинциалами. Сенат, хотя и имел политические функции довольно узкие, становился полностью мировым институтом. Наконец, качества римского гражданина распространились на всех подданных Империи. В Империи не существовало другой души, другого организма, который бы соединял так различные части, как военный. Он воплощал суверена, его часть составляли префект претория, осуществлявший высшую юридическую власть и все губернаторы провинций, все власти как административные, так и судебные. Мы полагаем, что в истории не было еще примера подобной централизации всех общественных полномочий в военной организации. Но очевидно, что именно эта конструкция лучше всего соответствовала тогда древнему миру. Ниже этой всеобщей организации, охватывавшей все и дававшей единый импульс всем силам Империи, сохранялась собственная особая организация в каждом городе, ею был муниципалитет. Хотя мы не знаем, каким было в точности его правовое положение, представляется, тем не менее, что муниципалитет сохранял на деле довольно широкую автономию. Но жестоко ошибается тот, кто полагает, что устройство римского муниципалитета было демократическим. С самого начала муниципалитет управлялся олигархией, состоящей из тех, кто имел правомочия римских граждан, но не всегда были, как кто-то может вообразить, рожденными в Риме или в Италии, но часто были наиболее авторитетными личностями на месте. Впоследствии, когда правомочия римского гражданина стали почти или полностью всеобщими, тогда в каждом муниципалитете формируется привилегированный класс curiales, пользовавшихся некоторыми исключительными правами и набиравшимися на основе ценза. Они выполняли все публичные функции, включая обеспечение выплаты государству налогов со всего города. Ниже curiales находился многочисленнейший класс людей, лично свободных и имевших римское гражданство, но именовавшихся в документах и расценивавшихся законом, как лица низкого происхождения и незнатного рода, которые ревниво исключались из любого вида публичной деятельности.

(Социальное) устройство Империи, такое, каким мы его описали, претерпело за века большие изменения. Мало-помалу гражданское управление отделилось от военного, в администрации и правосудии обширный бюрократический корпус стабилизировался и освободился от всякого военного влияния. В тоже время суверен приобрел видимость подлинного главы государства. Он продолжал быть главнокомандующим армии, но кроме этого окружил себя самым настоящим двором гражданских и военных лиц. От дворцовых групп и партии, в большей степени, нежели от полков легионеров, зависели по большому счету судьбы Империи. Наконец, монархия приобрела характер наследственный и регулярным образом династический. Все эти изменения являются вполне очевидными в тот период римской Империи, которую обыкновенно называют Низкой Империей.

Мы отметили, что уже в первые века Империи подлинное равенство гражданское и политическое между римскими гражданами исчезло, с того момента, когда статус римского гражданина перестал составлять сам по себе некое отличие. Мы отметили, что в каждом муниципалитете образовался класс привилегированных curiales. В Низкой Империи официально признавалось социальное неравенство, как и иерархическое устроение различных классов людей. Это – факты и они становились все более распространенными и важными. Под curiales располагались люди низкого происхождения и незнатного рода, потом вольноотпущенники, колоны, и, наконец, рабы. Вверху же находились различные категории лиц, классифицировавшихся по большей части по выполнявшимся ими публичным функциям, в каждой из которых были установлены особые ранги и привилегии и даже почетные титулы, свойственные ей. Так, например, различались spectabiles, clari и так далее.

Известно, что во времена Низкой Империи античное общество сползало в мучительное разорение, вызванное главным образом медленным истощением. Римская Империя, политическое тело столь мощное когда-то, медленно угасало, потому что римское общество, изнуряясь, сокращаясь, уходило, сокращая крайности богатств, рук, способностей. Странная и необъяснимая атония, неопределенная слабость охватила в то время человечество. Население уменьшалось, состояния исчезали, поля истощались, индивидуальности, мощные своим интеллектом и энергией, рождались все реже. Еще никогда мир не казался близко стоящим у своей последней черты, как тогда. Каковы были причины подобного продолжавшегося угасания, мы совершенным образом не можем знать. Естественно были моральные причины, связанные с особыми условиями того общества, которые мы здесь не можем оценить. Поэтому лучше не заниматься тем, что заявлять в расчете на толпу, что тогдашнее общество сгнило от коррупции, превратилось в скопище пороков и т. д. Эти фразы больше уместны в устах святых отцов. Но их не скажет тот, кто руководствуется больше, чем религиозным чувством, знанием людей и истории. Напротив, в отношении причин мы можем высказать некоторые соображения. Ясно, например, что все бюрократическое устройство в заключительный период было организовано таким образом, что деятельность правительства становилась особенно тягостной, мелочной и аморальной. Верно, и то, что, постоянно увеличивая потребности и нужды государства и уменьшая одновременно ресурсы общества, оно все время увеличивало абсолютное и относительное количество этих ресурсов, поглощаемых государством на свое функционирование. Все это должно было вести, в конце концов, к полному истощению самого общества и, как следствие государства. Наконец, сказалось и распространение христианства, и его становление, как религии почти универсальной.

Христианство действовало двумя путями в разложении римского общества. Один путь прямой. Он состоял в отвлечении людей от дел земных, в направлении их в сторону аскетизма, насаждая веру, почти всеобщую в грядущий конец света. Поэтому люди меньше заботились об увеличении частных состояний, от чего страдало и общественное благосостояние. Широко распространившиеся монашество и целибат (безбрачие) препятствовали рождению детей, способствовали уменьшению уже обессиленного населения. Наконец, интересы Империи были преданы забвению, как интересы светские, земные. Были оставлены в небрежении и все человеческие средства и способы, которые можно было бы использовать, для выведения общества из тех отчаянных условий, в которых оно оказалось. Все ждали помощи с неба, иначе все закончится грядущим концом света. Этот первый путь, думается, не был слишком действенным, потому что основывался на чувствах и настроениях столь противоречащих истинной природе человека, которая после некоторого раздумья, могла его мощно отвергнуть или успешно нейтрализовать.

Другой путь, непрямой, косвенный, по которому христианство способствовало демонтажу Римской Империи, нам кажется более важным. Он выражался в поглощении почти всех материальных, моральных и интеллектуальных энергий того времени и создании государства в государстве. Иными словами Церковь со своими выборами, своей иерархией должностей, со своими диспутами теологическими притягивала к себе все амбиции, удовлетворяя потребность людей в активности, в обсуждении, в интересе к тому, что выходит за пределы своего частного круга, что свойственно человеку во все времена. Ограничение человеческой активности, всего того, что приводило к очевидному ущербу интересам Империи, не имело другого эффекта, кроме того, что массы, наиболее здоровая и энергичная часть общества чувствовала самое большое равнодушие.

Это были самые очевидные причины упадка Низкой Империи. Что касается последствий, они достаточно известны. После того, как изнуренное население потеряло возможность вербовать легионеров, не имея денег заплатить ни им, ни их командирам, после того, как бюрократия, дряхлая и деморализованная, утеряла способность централизованно руководить различными частями Империи, которой она должна была давать импульс к единству, – особенно в то время, когда эта цивилизация становилась истощенной и не способной более противостоять огромным полчищам варваров, которых Империя допускала для осуществления служб, на которые не хватало собственных рук и воли, тогда достаточно было одного дуновения, чтобы погасить последнюю искру жизни того тела, у которого длительное медленное истощение отнимала все признаки жизненности и энергии. Это дуновение пришло, и жизнь погасла. Это касается Запада, как мы понимаем. На Востоке римская цивилизация обладала еще такой жизненной силой, что, несмотря на поражения и возрождения, сумела продлиться еще тысячу лет.

VII. И сейчас, прежде, чем завершить данную главу, кратко подытожим то, что удалось выяснить.

Начиная с истории евреев, мы удостоверились в том, что в республиканский период не существовало иного, чем политическая организация весьма примитивная и намеченная лишь в общих чертах и, что их политический класс не выработал никаких принципов объединения и упорядочивания. Мы подчеркнули, что монархия представляла попытку избавиться от этого политического хаоса, подчинить различные политические силы единому принципу, скоординировать в известном виде свой политический класс. Мы видели, как, в конце концов, эта попытка не удалась в полной мере и как, поэтому политическое устройство еврейских царств оставалось до момента их падения, несовершенным и примитивным. Рассматривая египтян, мы убедились в том, что среди неопределенных данных, связанных с их политическим устроением, несомненным является то, что оно явилось совершенной антитезой, того, что существовало у евреев. С самых дальних времен мы находим у египтян совершенным образом организованный политический класс и большое число общественных сил, имеющихся в распоряжении правительства. Политическая формула, с помощью которой египетский политический класс оправдывал свою власть, была монархической, которая среди всех прочих является наиболее эластичной и способной применяться к различным социальным периодам. Фактически она смогла приспособиться к глубоким изменениям, которые египетский политический организм претерпел и вынес в течение стольких веков. Это удивительная приспособляемость, которая способствовала в значительной мере уникальной жизненности, имевшейся у египетской цивилизации, и ее удивительной продолжительности.

Потом мы исследовали античную организацию грекороманского государства. Античный город-государство был в деталях проанализирован с учетом тех религиозных принципов, составлявших его основание и семейной организации, составлявшего политическую формулу. Мы видели, как эта формула, не соглашавшаяся на вхождение всех политических элементов в политический класс, была отставлена, и как государство было реорганизовано на основе нового публичного права. Затем анализ касался особенно Греции, представлявшей новую фазу развития античного государства. Было замечено, что несмотря на чрезвычайную активность, проистекающую из того, что все интеллектуальные силы полностью входили в политический класс и посвящали свою деятельность исключительно государству, объединяющему все колоссальное количество интеллектуальных, моральных и материальных сил, оно все равно страдало в значительной мере от отсутствия стабильности. И проистекало это оттого, что политический класс был разделен на фракции, каждая из которых старалась сместить другую, чтобы единственной насладиться преимуществами власти. Среди них в ряде случаев случалось, попадали те, кто уничтожал своих противников. Кроме того, отмечено, что античному государству не хватало стремления к расширению и то, что его политическая и социальная организация исходила из невозможности переходить за границу города. Наконец, мы видели, как Рим, легче, чем любое государство античности, претерпел различные социальные эволюции, которые, благодаря большой политической чистоте, (политическому здоровью) удалось починить весь мир. Как этот город, лишенный возможности управлять миром с помощью единственно только своего политического класса, ограниченный в средствах по социально-экономическим причинам, выронив из рук свой скипетр, передал его своей армии, ставшей мировой организацией, поддержавшей его имя. Об этом военном правительстве, оставившем некоторую автономию аристократическим муниципалитетам, и, тем не менее, собравшим в своих рядах все политические элементы, ориентированные на централизацию, мы рассказывали в различных аспектах. Мы, наконец, видели этот политический корпус, которым проявила себя Римская Империя, ее падение разрушенной и истощенной, поскольку до предела обескровленное общество было неспособно снабдить правительство жизненными средствами, без которых его деятельность была немыслима. Мы знаем, почему христианство в тех же общественных условиях перенаправило течение человеческой активности и энергии.

Исследуя политическую организацию всех обществ, оказавшихся в поле нашего внимания, мы применяли не только общие аристотелевские критерии классификации, но использовали и свои собственные, теоретически обоснованные в предыдущей главе. В следующей главе, следуя историческому подходу данной работы, оставим ушедшие общества, и, применяя опробованные критерии, обратимся к анализу всех стадии и всей долгой истории разработки, продуктом которой и является современный политико-правовой этап.

Глава третья

I. Распад античного мира при падении Римской Империи.

II. Различные периоды указанного распада.

III. Полная анархия X и XI столетий.

IV. Феодальное восстановление.

V. Короли Франции и феодализм.

VI. Перехватывание королем политической власти баронов. Различные периоды данного процесса. Первый период от святого Людовика до Людовика XI.

VII. Второй период от Людовика XI до Людовика XIV.

VIII. Античный режим. Король. Суд. Дворянство.

IX. Чиновничья и судебная организация.

X. Армия и финансы.

XI. Заключительные соображения по поводу причин, способствовавших падению античного строя.

I. По мере ухода и разрушения Западной Римской Империи, от нее постепенно отделялись ее различные части и занимались варварским населением германского происхождения. В древней Британии кельтское население так никогда полностью не романизированное и, в среде которого сохранилась еще древняя клановая организация, (а) в которой каждый подчинялся местному вождю, оказало жесткое сопротивление англо-саксонским завоевателям, но, потерпев поражение, были частью уничтожены, частью обращены в рабов, частью вытеснены за горы Уэльса, в болота Корновальи или же за моря, в Армонику. (1) В то время как на континенте местные народы, то ли потому, что были небольшими по численности, то ли потому, что класс наиболее бедный и более многочисленный не чувствовал угрозы своему материальному положению, почти не оказывали вооруженного сопротивления. Этому способствовал должно быть и тот факт, что в Римской Империи, если не считать легионов, никакая другая военная организация не поддерживала воинственный дух у населения и не подготавливала к сопротивлению, нашествию. Наконец, не следует упустить, что в первые века варварского нашествия все предводители захватчиков предусматривали свидетельства, оправдывавшие их власть в глазах населения римского, называя себя наместниками законного римского императора, имеющего резиденцию в Византии и выполняющими некоторые формальности при видимом подчинении последнему.

По всем этим причинам варварская оккупация происходила относительно мирно. Краткие стычки, по правде говоря, имели место, но почти никогда между коренным населением и захватчиками, но между различными бандами оккупантов. По общему правилу проигравшие отправлялись осваивать другие места, пока еще свободные от варваров.

Римские жители, как видно, привыкли в условиях Империи видеть всю власть, сконцентрированной в руках бюрократии и армии. В их политическом бытии ничего не изменилось, за исключением легионов, которые в последние времена в основном набирались из варваров. Военным образом организованные варвары заместили целые народы. Что касается чиновничьих контор, к которым варвары были менее приспособлены, были почти полностью оставлены во власти римлян. Варварские народы, чья организация, как отмечалось, была исключительно военной, жили среди римлян, подобно армии, расквартированной на постой среди людей, если и не враждебных, но чужестранцев. Особенно не вмешиваясь в муниципальные дела римлян и гражданскую администрацию страны, их вожди, которых называли королями, иногда наследственными, чаще избираемыми, возглавляли всю военную иерархию, осуществляли в отношении всех вещей, представляющих публичный интерес право высшего контроля, который ранее принадлежал императорам, сводили это правомочие единственно к своей персоне, но теперь перешедшее к людям, выдававшим себя за его представителей.

Это положение вещей является точным только на первые времена варварского нашествия. Оно слишком напоминает ситуацию в Империи. Фактически, в политическом отношении, если не принимать во внимание универсальный характер Империи, все оставалось как вначале. Единственное существенное отличие состояло в том, что полномочия, которые сначала имела военная организация, состоявшая из местных элементов, сейчас перешли к другой военной организации, состоящей из иностранцев, составлявших все вместе народ, проживавший со своими семьями и обосновавшийся на римской территории.

И все же эти первые времена первых вторжений не были, так сказать, началом конца, первым шагом по той дороге, которая должна была привести античный мир, такой мирный и устроенный, к состоянию полнейшей анархии, к растворению всякого организованного политического класса, к исчезновению любой центральной власти, регулярно функционирующей, к войне всех против всех. Этот процесс разложения, который переживал мир, вещь слишком важная, чтобы, хотя немного (кратко) остановиться и поинтересоваться причинами и выяснить точки, откуда этот процесс берет начало и доходит до завершения.

Прежде всего, мы должны упомянуть рост нищеты, постоянное уменьшение населения, невежество, которое становилось все более дремучим и всеобщим. Кое-кто мог бы перепутать все это с проявлениями того, что мы называем причинами политического упадка и в самом деле они таковыми являются. Но в нашем случае необходимо рассматривать их как причины и следствия в одно и то же время, и больше как причины, чем следствия, поскольку очевидно, что они не только следовали за политическим упадком и сопровождали его, но и предшествовали ему. Действительно, мы констатировали, что возникают в Поздней Империи, и что среди конкурирующих факторов, его генерирующих, одним из наиболее важных выступает распространение христианства. В отношении неграмотности в особенности: без сомнения в последние времена и в начале Средних Веков христианство не способствовало его распространению. Вся античная наука была языческой, и этого было достаточно для того, что Церковь создавала препятствия ее распространению. Святые отцы вообще особо не ценили знания. Необходимо также добавить, что, если безграмотность и нищета постоянно увеличивались в течение Поздней Империи, приход варваров, которые были умелыми воякам, но были посредственными работниками (что же касается образования, они стыдились умения читать и писать), лишь углубил сложившуюся ситуацию.

Второй причиной стала продолжение новых вторжении варваров, которые были продолжением первых. Препятствуя укреплению любого правительства, увеличивая нищету, лишая каждого и всех всякой безопасности, вынуждая вооружаться для защиты собственного дома и поля, эти вторжения должны были способствовать развалу общества, хотя преувеличивать их значимость и не нужно.

Истинный зародыш общественного разложения находился в самой организации первых варварских завоеваний, как мы уже показали.

Мы видели, что в Римской Империи, централизующим организмом, поддерживавшим единство, часто была армия. Во время первых варварских нашествий армию заменило целиком все пришлое варварское население, организованное военным образом (на военный лад). Можно сказать, что некоторые варварские короли, например, Теодорих пытались сознательно осуществить эту замену и полагали, что проведенная добросовестно, она сможет обеспечить длительное существование готического правления, мир и прочный порядок итальянцам. Хотя это устроение, прекрасное для гарантирования мира на тридцать, сорок и даже пятьдесят лет, должно было со временем неуклонно привести народы к полной анархии. Римская армия смогла поддерживать единство Империи столь долгое время, потому что сама представляла собой прочно организованную иерархию, способную к повиновению и готовую действовать по единому приказу. Первое время этот единый приказ, эта строгая дисциплина, прочное сцепление всех частей, варварское население могло поддерживать, когда еще подчинялись своему вождю, который вывел их из родных лесов, когда оно селилось среди людей, если и не открыто враждебных, но вполне определенно чуждых. Но как только оно натурализовалось и почувствовало себя прочно на этой земле, где их отцы обосновались, как солдаты в гарнизоне, и, когда, наконец, оно (соединилось) слилось с римским населением, с которым каждодневно контактировало, тогда и проявились явным образом начала разложения, присущие их собственной природе. Не сформировав германское население в единое систематизированное государство, более того, без какой-либо ясной государственной идеи и умения сложить некую иерархию на основе общего принципа подчинения тому, кто представляет законы, строя все постоянно лишь на личной преданности человека к человеку, господина к подвластному, ситуация необходимым образом должна была привести к разложению древнего единства. Король, высшие, но существовавшие где-то далеко, руководители, не находились в непосредственном общении с военачальниками, им прямо подчиненными. Последние рассматривались чуть ли не равными им и, когда за ними не предусматривались прав избираться, судить, назначать и смещать с постов, то они демонстрировали чисто формальное уважение. Любой нижестоящий командир оказывался на своей территории абсолютным господином и его солдаты, знавшие только его и ему персонально подчиненные, практически не чувствовали над собой никакого сдерживающего начала, чинили над безоружным населением любой произвол, который во времена анархии сильные могли обрушить на слабого. Слабые, чтобы иметь хоть какую-то защиту, поступали на службу к могущественным или же группировались в большинстве под защитой аббатства или епископства, чья материальная и моральная власть и защищала, и увеличивала свое владычество, или же, в конце концов, собирались в гильдии, корпорации, коммуны. Все эти лиги людей свободных, но малоимущих образовывались с целью обеспечить их общую безопасность. Поэтому организм государства мало-помалу сворачивался и другие организации, созданные по необходимости, по нужде такого рода защиты его стали замещать.

Для того, что человеческое общество из состояния полной дезорганизации и анархии сорганизовалось под нормальным правительством, требуется много времени. Для того чтобы потом возвратиться снова из нормального правления в состояние анархии (имеется в виду состояние анархии постоянное и длительное) наоборот, ничего не требуется. Это дело одного дня, одного года или одного века. Хотя состояние полного социального разложения было достигнуто Европой в общем плане к девятисотым годам. Движение в этом направлении, как мы уже подчеркивали, восходит к падению Римской Империи. Именно тогда в римском обществе проявились те начала, которые, развившись, должны были привести его к анархии, длившейся в течение веков. Но для того, чтобы созрели сами эти начала, тоже потребовались века. Поскольку встречались силы противоположные, сопротивление которых требовалось преодолеть, которые временами могли и затормозить движение. Поэтому этот длительный период, в течение которого завершился социальный распад Европы, следует подразделить на разные подпериоды, на которых представляется ценным остановиться.

II. Первый подпериод начинается с первыми варварскими нашествиями. Около пятидесяти лет после них начинает становиться ощутимым движение общества к прекращению действия любой центральной власти. Проходит век, второй, и это движение все более обостряется. Тем не менее, ему противостоят три противоположные силы, замедляющие его прогрессирующее действие.

Первая из указанных трех сил – это королевская власть. Следует также сказать, что она наименее важная. Власть короля – это замысел и институт германского происхождения и как таковая она не могла иметь большого практического централизующего значения. На деле королевская власть выражалась посредством иерархической структуры из больших синьоров, которой, как мы видели, не хватало существенных элементов, чтобы быть компактной и дисциплинированной. Власть королей во Франции, Италии и Испании, несмотря на усилия некоторых их дальновидных и энергичных представителей, находилась в эти первые века в постоянном упадке, от которого казалось, никаким образом невозможно было избавиться.

Вторая вытекала из мощи идей и традиций римских, которые в первые века после падения Империи, оставались ещё весьма значительными. Фундаментальная идея Римской Империи, то есть та, которую людям в политическом отношении суждено было разделять и подчиняться, как единому приказу, не была так легко забыта, как кому-то может показаться. Не только римляне, но и варвары сами ещё долго рассматривали варварские королевства как власть фактическую, происходящую, как всегда полагали, по праву Византии. Привычка, имевшаяся у римлян покорно подчиняться повелению, исходящему от далекой центральной власти, не могла не смягчить другое противоположное обыкновение, имевшееся у варваров, управлять по распоряжениям ближайшего начальника, избранного ими же, с которым они были связаны персональными связями. Если изучить все попытки варварских королей установить нормальное управление, кодифицировать обычаи, дисциплинировать чиновников, то будет видно, что все они исходили из идей и традиций управления, существовавших у римлян. Более того, можно сказать, что почти всегда они являлись проектами и результатами прямой деятельности людей римского племени.

Наконец, если христианские идеи ускорили падение Римской Империи и в определенном смысле способствовали упадку античного общества, то с первого века Средневековья, с Григория Великого и впоследствии, мы видим объединение всех христиан, движение церкви ко все большему урегулированию, централизации, организационному соподчинению своих структур и своих задач. Эта изумительная деятельность, начавшаяся в рассматриваемые нами времена, проводилась многие и многие века с выдающимся постоянством и способностями. Она должна была воплотиться в создание того совершенного организма, каковым является современная римская церковь, которой, заметим в скобках, в значительной мере обязаны своей продолжительной жизнью христианские доктрины. Хотя церковь действовала вне государства, она не могла оставить без внимания идеи людей и должна была воспитывать их на принципах порядка, исправности, иерархического подчинения. Само присвоение церковью полномочий государства и претензий на подчинение ей светских правительств придавало этим попыткам почти священный характер и ставило их в предпочтительное положение по отношению к строптивым стремлениям любого, кто, пользуясь ее материальной слабостью, захотел бы отвергнуть принцип вообще какого-либо подчинения. Эта третья антиразрушительная сила, хотя она еще и не набрала своего максимального выражения, что произойдет много позже, тем не менее, уже с конца второго, начала третьего века средневековья, начала приобретать значительный вес.

Этими тремя силами сумела воспользоваться со знанием дела семья из Геристала для того, чтобы попытаться остановить разрушение античного мира, сплотить прочно варварские элементы с римскими и из их слияния возродить стабильную политическую систему, состоящую из королевств германского типа, слитых и соподчиненных в империю, подобную римской, освященную в целом церковным авторитетом. Следует отметить, что семья из Геристала имела все реквизиты, которые могли бы обеспечить успех в политическом предприятии такого рода. В исполнении этого плана, что по всей вероятности принадлежал наиболее выдающемуся представителю данной семьи, то есть Карлу Великому, использовались наиболее подходящие и эффективные средства. Среди всех синьоров, которые в обстановке неуклонного ослабления власти Меровингов сумели во Франции подняться и приобрести вес и значение в связях, в последователях, в богатстве, члены семьи из Геристала первенствовали. Они достигли такого положения, что стали гербом (олицетворением) самой королевской власти. Заняв должность королевского камердинера, они превратили последних Меровингов в игрушку в своих руках. Хотя эта игрушка служила неплохим прикрытием значительного роста их власти относительно других синьоров. Германские племена еще хорошенько не осевшие, нападавшие на границы Франции по ту сторону Рейна, были отогнаны и впоследствии покорены. Благодаря им, смелым и способным военачальникам, хорошей организации войска был остановлен всплеск нашествий сарацин, которые были отброшены по ту сторону Пиренеев. В конце концов, когда во Франции уже в течение трех поколений власть фактически находилась в их руках, после того, как все привыкли им повиноваться, Пипин, собрав в монастыре последних Меровингов, заставил их (предложил им) засвидетельствовать высшей властью, что его семья обладает (получила) правом на неё от самого епископа Рима. Тем самым он придал своей власти величественный и почти божественный характер новой династии, которая с этого момента официально приступила к правлению.

За Пипином пришел Карл Великий и под воздействием его великой индивидуальности, планы семьи де Геристала не только продолжали осуществляться с той же настойчивостью и счастливой судьбой, но приобрели очертания грандиозности, какой они до него не имели. Его предшественники изгнали сарацин за Пиренеи и подчинили германские племена в приграничье Рейна, он же перешел Пиренеи и, образовав целую серию маркграфств на испанском склоне этих гор, обеспечил безопасность южной границы своего государства. Что же касается северо-восточной границы, то он со своим победоносным оружием дошел до Эльбы и Савы, завоевал наиболее отдаленные германские и славянские народы, принудив их принять христианство, приучив к оседлому образу жизни. Таким образом, ему удалось охватить романогерманской цивилизацией, которая ещё оставалась в странах, входивших в Римскую Империю и обеспечить безопасность этих стран от новых вторжений варваров. Прадед, дед и отец Карла Великого едва-едва объединили под своим скипетром всю Францию между Пиренеями и Рейном, он к этому добавил королевство лангобардов, и, как мы уже убедились, всю Германию. Они восстановили королевство на германский манер, ему удалось возродить империю по римскому типу. Они реформировали иерархию крупных синьоров, заставляя их быть более лояльными к центральной власти, он же с введением института missi dominici (полномочных ревизоров) и периодических собраний свободного населения (campi di maggio), установил административную систему, более продвинутую по сравнению с феодальной, что позволило возвысить класс простых свободных людей, построить тип государства более приспособленного к римским традициям централизованного и регулярного управления, чем имели все средневековые государства.

Достаточно широко известна проверенная историей истина, что гений одного лишь человека, как бы высоко он не стоял и как бы его позиция не заставляла ценить его личные качества, не может существенно изменить направление развития общества, в особенности в той части, которая зависит от исторических причин, которые теряют своё значение только тогда, когда уже проявили свои последствия. Тщета усилий семьи из Геристала остановить неуклонное социальное и политическое разрушение, от которого мучительно страдал европейски-христианский мир в первые века Средней эпохи, показывает, что ни один гениальный человек и даже четыре поколения энергичных людей и тонких политиков не могут сделать, даже если эти поколения представлены генерацией просвещеннейших личностей в делах и мира, и войны, которые никогда до этого не появлялись в истории. Фактически, после смерти Карла Великого, можно констатировать быстрое ослабление любой центральной власти. Общество сразу же возобновило свое движение к упадку, которое не прекратится в этот раз вплоть до своего полного раскола на самые простые и примитивные политические элементы. Но это данный эпизод принадлежит уже второму из подпериодов, упомянутых выше, о котором и пойдёт речь.

III. Во второй период социального демонтажа Европы мы обнаруживаем одну отягчающую причину, несомненным образом ускорявшую движение. Она состоит в новых вторжениях норманнов, венгров, сарацин и особенно в природе этих вторжений. В этот раз это не было перемещение целых народов со своими семьями на новые территории, на которых они хотели поселиться. Это не были огромные и дисциплинированные армии, которые могли завоевать разом значительные части страны и установить там свою власть. Скорее это были банды грабителей, чьё частое появление, проходившее почти всегда безнаказанно, было очевидным показателем того, насколько велика была политическая и военная дезорганизация Европы в то время. Указанные банды с одной стороны наживались, пользуясь существовавшим расколом, грабя и сжигая по своей прихоти, а потом возвращаясь восвояси или скрываясь в недоступных или хорошо защищенных местах. С другой стороны, их растущая угроза, вынуждала каждого вооружаться для защиты собственного дома и из-за отсутствия защиты со стороны государства, собираться под прикрытие укрепленных замков, чтобы иметь какую-то гарантию не потерять свою жизнь и имущество. Антикризисные, центростремительные силы, действовавшие в первом подпериоде, без сомнения ещё наличествовали, но точно также как они оказались недостаточными для предотвращения социального краха тогда, такими же они оказались и сейчас. Думается также, что некоторый уровень стабильности, достигнутый при Карле Великом, несколько понизился, что, впрочем, может быть простым следствием времени. Действительно, римские традиции должны были много потерять в своей практической значимости, постепенно по мере удаления от эпохи существования Империи. Народы будут еще вспоминать Императора, управлявшего целым миром, потому что эта простая мысль легка для понимания и поддерживается всеми, но постепенно забудут античную централизующую и регулярную администрацию, стабильное правосудие, прочную военную организацию, все те вещи, которые массы не видели воочию, не только не помнили, но и не могли даже представить. Само королевство, созданное на германский манер, расширившись и охватив обширнейшие территории страны, должно было много потерять в своем централизующем влиянии. В значительной мере оно управлялось на основе личной преданности, которую демонстрировали leudi своему синьору, и чем дальше находился синьор, тем меньше её ощущалось.

В итоге Церковь в период с восьмисот пятидесятого до тысячного года, хотя и переживала серьезное временное усиление власти епископата, не продолжила линию на организацию и сплочение вокруг епископа Рима с той же энергией, которая была характерна для нее в другой исторический отрезок – от Григория Великого до Карла Великого. После него римский епископат стал объектом мелочных и коррупционных разборок, вследствие чего потерял те широкие и грандиозные перспективы, тот огромный моральный престиж, который смог восстановить лишь с Ильдельбранда.

Таким образом, ослабленные плотины опрокинул паводок: полная анархия, казалось бы, остановленная при Карле Великом, воздвигла свою империю, не противостоящую кому-то, но от этого совсем не мирную на всей той части западной Европы и центральной, которая не была оккупирована сарацинами. Два-три поколения после смерти Карла Великого ещё имели короля и возможно римских императоров, но от мира, безопасности, послушанию законам, нормальной управленческой иерархии не осталось и следа. Государство не могло поддерживать мир и спокойствие, если не имело в своём распоряжении ни моральных, ни материальных сил, их абсолютно не хватало. Моральные и материальные силы невозможно извлечь из общества, если не существует политического класса координированного и организованного, способного вызвать уважение грубых масс. Возможно, тогда политический класс был внутренне расколот на некие элементарные элементы. Каждый, кто в силу своих физических данных, смелости, интеллекта, богатства становился над другими, лично вызывая уважение у своего окружения, не особенно заботясь о том, что где-то далеко. Он остерегался исключительно других сильных, своих непосредственных соседей, с которыми пребывал в постоянной войне или лучше сказать, в постоянном соревновании по части грабежа и убийства. Чтобы немного обезопаситься и обрести некую уверенность в период отдыха, он устраивал гнездо, башню, замок на вершине холма трудно доступного. Туда же были вынуждены скрываться все самые бедные, больные, увечные и подобные им. Туда же шел скромный крестьянин, предлагавший своему защитнику десятину от своего стада, он обрабатывал землю хозяина, защищал в случае необходимости замок, получая в обмен надел земли, достаточный для прожития. Он оказывал ему почести, принося плоды той земли, которой пока обладал, пока ни он, ни кто-то другой ее не отобрали. Пусть права владения собственности не писались тогда ничем иным, как острием шпаги.

Таковым складывалось общее положение для деревни. Но там и тут крестьяне, в противоположность тем, кто собирался вокруг светского синьора, находили более удобным объединяться под защитой богатого аббатства, чье господство обычно было более мягким, более регулярным, менее грабительским. В городах епископ, влиятельный благодаря большим богатствам, положенным при его должности, поддержке клерикалов, связям со многими господскими домами, отношениям с бедными и немощными, укрывавшимися под его защитой, осуществлял власть настолько всеобъемлющую, что подчас она казалась самой настоящей властью сеньориальной. А, кроме того, впоследствии свободные люди, соединившись вместе в большом количестве, более образованные, уверенные в себе и зажиточные, чем деревенские жители, легко организационно сплачивались с целью взаимного гарантирования жизни и имущества. Поэтому образовались гильдии или корпорации, участники которых давали клятву, сохранять между собой вечный мир, разногласия которые могли появиться, предоставлять суждению руководству союза и в особенности взаимно защищать и помогать друг другу в случае необходимости. Из связи и слияния различных гильдий рождается коммуна, которая в античные времена в Италии называлась компания. Она охватывала все города, поскольку все, включая синьоров, часто сопротивлявшихся, были вынуждены входить, как говорилось, с клятвоприношением в коммуну. Но этот исторический факт имеет место в целом после X века, в период более поздний, по сравнению с тем, который мы сейчас рассматриваем.

IV. Общеисторическая закономерность состоит в том, что зерна социальных изменении, происходящих в ту или иную эпоху, неизменно прорастают в эпоху непосредственно предшествующую. Институт, имеющий подлинно социальное значение, почти никогда не является плодом импровизации, но очень часто повторяет свои принципы из другого времени, когда никто и не подозревал, какую важность они приобретут. Более того, можно утверждать, что единственным способом не угадывать будущее, но предвидеть каким-то образом направление, в котором будут развиваться общественные события непосредственно ближайшего будущего, является умение наблюдать хорошенько настоящее, видеть целеполагание, которого придерживаются существующие институты, и потом суметь выяснить последствия необходимые и возможные данной направленности. Применительно к нашему вопросу, мы уже видели, как зародыши анархии, уже проявились в заключительные годы времени относительного порядка и спокойствия, которые соответствуют первому веку средневековья. Сейчас же мы сможем увидеть, как во времена наивысшей анархии, т. е. до X и XI вв., уже существовали ростки, которые, развившись, должны будут реконструировать социальную организацию.

Прежде всего, следует отметить, что даже в условиях безудержной анархии, следовало соблюдать определенные правила и определенный порядок. Известно, что и разбойникам нужна определенная вера, а в средние века, когда почти все были больше или меньше разбойниками, перемирие с Богом всегда скрупулезно соблюдалось и договоры между разными синьорами, либо между синьором и вассалом достаточно точно исполнялись. Поскольку указанные договоры были практически однотипными, ибо вызывались одними и теми же обстоятельствами, поэтому постепенно стало формироваться своего рода обычное право. Последнее, войдя всем в привычку, став общим для всех умов и сознаний, превратилось в моральную силу, которой материальная сила, если другого не дано, должна была приходить к соглашению и даже идти на некоторые уступки. Если в первый период беспорядка всё расхватывалось в толчее и суматохе, и каждый главарь банды отрезал от куска полотна свою часть и только такой длины, насколько позволяла шпага, а также насколько многочисленна была шайка, которая следовала за ним, то, по прошествии какого-то времени, кусок разматывался, и полотно уже нельзя было приобрести по-другому, как не вырвав его у того, кто его уже имел. А тот, естественно, имея все преимущества принадлежащие тому, кто пришел первым, уже утвердился в этом краю, хорошо обосновался в своей крепости и, без сомнения, уже заимел связи и друзей, поэтому совсем нелегким делом представлялось выкурить его из гнезда и занять его место. Действительно, даже в самые смутные времена средневековья, если мы и найдем пример-другой авантюриста новой волны, которому удалось бы успешно скинуть старого барона, то, надо сказать, это будет фактом далеко не частым. Вследствие всего этого, мало-помалу, некоторое число семей в том или ином месте страны прочно укоренялось, и таким образом формировался достаточно однородный и компактный класс, хотя ещё и не имевший пока прочной организации, но объединенный общим духом, в особенности привыкший командовать, в то время как иные общественные классы обрели обыкновение подчиняться. Благодаря этому, без сомнения, вытекало значительное смягчение привычки к насилию, как принципу порядка и управления. Наконец, тот же самый класс, чьё господство над землей и людьми однажды было прочно установлено, почти инстинктивно почувствовал необходимость вновь объединиться вокруг некоего института, имени, имеющего историческое значение. Он почувствовал, подобно всем политическим классам повсеместно и во все времена, удобство и выгоду оправдать свою материальную власть политической формулой. Имя или институт уже существовал там, он выжил среди стольких смут, преодолел собственное бессилие. Это был король, политической формулой стал феодализм.

В самой середине хаоса девятисотых и тысячных лет королевское достоинство выжило. Оно оставалось, лишенное материальной основы, но благодаря моральным идеям, не потерявшим своего значения, воспоминаниям о предыдущих исторических периодах, никогда не терявших своего влияния и постоянно связывавшихся с этим именем. Король всегда был древним руководителем германцев, которому ото всех оказывались благочестие и учтивость. Он был представителем общепризнанного принципа власти, из которого исходил любой закон и любая законная власть. Такому пониманию традиция и воспоминания римского права всегда сообщал определенную жизненность. Наконец, было помазание монарха, получавший от Бога светский меч и право управлять народами. В целом, из этих идей и воспоминаний исходило глубокое уважение к его имени, отвлеченные, возвышенные чувства и общевоспринимаемое и бесспорное распространение его прав. Когда политический класс образовался вновь, единственно в короле он сможет точку своего воссоединения, основание своего организационного строения. В его личности, в акте его власти, полагалось найти законные титулы обладания землей, широчайшие права, которыми фактически этот класс уже обладал.

Феодализм многими рассматривается не как политическая формула, а как подлинное выражение королевской власти. Но это утверждение не выдерживает даже элементарной критики. Потому что короли могли передавать не только право верховенства, но и собственность на землю людям, занимавшим её, то есть баронам. Это было необходимо для того, чтобы они стали ее хозяевами, после того как nemo dat quod non habet. Теперь уже короли в Европе не становились никогда абсолютным хозяином всех суверенных прав, земель и людей, которые её обрабатывали. Значительно в меньшей степени таковыми были короли в средние века, в особенности между девятисотыми и тысячными годами, время зарождения феодального строя, когда было много таких хозяев собственного дома и окрестностей. Впоследствии, из-за того, что власть короля, т. е. государства существенно сократилась, нет более абсурдной вещи, чем думать, что он ее лишился в пользу тщеславных и буйных главарей бандформирований и, что никакой гарантии дисциплины и точного выполнения своих обязанностей с их стороны правительство не дождется. Итак, принимая участие в дискуссии по данному вопросу, мы скажем, что при феодализме предполагаемая уступка королевская феода в обмен на почести, верность и услуги, которые барон должен был предоставить суверену, в большинстве случаев было ни чем иным как простой юридической фикцией. Истина состоит в том, что в эпоху ужасающей анархии, предшествовавшей тысячелетию и чуть позже, сильные овладели стольким количеством земли, сколько могли захватить. На ней они утвердились как абсолютные хозяева над слабыми, которым они сохранили жизнь под условие, чтобы они обрабатывали землю в значительной мере в пользу синьора. Впоследствии, когда многие мелкие синьоры немного укрепились в своих замках крепостях, как это всегда случается, потребовалось фактическое владение оправдать правом. Бароны сделали вид, что они получили законное дозволение от суверена на владение этими землями, регалиями, всем комплексом прав, которые их предки завоевали исключительно с помощью шпаги, по праву сильного, что всегда случается, когда нет никакого высшего института над всеми, который бы всех держал в повиновении.

Без сомнения, поскольку короли в девятисотые годы, в сущности, весьма походили на главарей этих банд, отличались такой же природой, как и феодальные бароны, поэтому совершенно неудивительно, что подобно тому, как крупные бароны имели обыкновение закабалять земли (и предоставлять их) мелким синьорам своим сторонникам, точно также делали и они. Но этот случай все же был исключением, а не всеобщим правилом, и, добавим, исключением довольно редким. В некоторых случаях суверен, желая вновь вознаградить какого-нибудь смелого, но бедного военачальника, предоставлял ему земли, отобранные у побежденного им и лишенного собственности барона. Для примера вспомним, как в северной Италии Оттоны передали многие земли немецким кондотьерам, которые естественно были отобраны у старых итальянских баронов, восстававших против них. Но такие случаи оставались редким исключением. Наконец, после тысячелетнего рубежа произошли три эпизода, когда армии из Франции и других стран, где феодализм, утвердившийся вначале фактически, а потом и санкционированный правом, распространился на другие государства. Мы имеем в виду завоевание Англии и Двух Сицилий норманами и покорение Святой Земли франками. Захватчики пересадили в эти страны, как это всегда случается, институты, к которым они привыкли у себя на родине, а, поскольку, во Франции в то время как фактически, так и по праву был уже полностью развит феодализм, то эти завоевания и были организованы на феодальный манер. Но в этих случаях феодальние институты сохраняли неустранимые черты своего экзотического происхождения. Укажем лишь на одну из них. Жесткая дисциплина баронов во времена первых преемников Вильгельма Завоевателя не объясняется ни чем иным, как самой настоящей уступкой им феода со стороны суверенной власти, отобравшей землю у проигравших и подарившей её своим воинам в обмен на военные услуги, уже оказанные, и те, что ещё предстояло оказывать, а также необходимость поддерживать боеспособной и дисциплинированной армию покорителей в первые времена, под страхом быть изгнанными и покоренными.

Весьма уместно возвратиться к разговору о коммунах. Мы уже видели, что их первоначальное появление следует искать во временах смутной анархии, предшествовавших тысячелетним годам. Мы видели, что отправной точкой здесь были союзы свободных граждан городов, объединявшихся с целью застраховать себя от всех бед, грозивших изолированному индивиду в те времена со стороны частного насилия. Остается сказать о знаменитых королевских или императорских хартиях, к которым восходит появление коммун. У них не большая важность, чем у королевских инвеститур (пожалований), их действие не выходило за рамки санкционирования свершившихся фактов. После того, как коммуна утвердилась фактически, у нее возникало естественное желание получить правовое основание. Даже для свободных людей, объединившихся вместе в гильдии и компании, источником любого права оставался король, и им также требовалось королевское признание, и решали правовую задачу подкрепить королевским разрешением становление своего союза.

Итак, среди множества смелых людей, действовавших порознь и разрезавших на куски западно-европейский мир, находились некоторые, кто в материальном отношении не слишком выделялся от других, но присоединял к своему имени титул короля. С этим титулом связывалось все, что касалось идей и воспоминаний порядка, законности, подчинения центральной власти, остававшихся с античных времен. После более или менее длительного периода хаоса и полной анархии общество нашло себя восстановленным в некотором количестве мелких политических организмов, баронств, епископств, коммун, находившихся всех без исключения в поисках политической формулы, имевших общую задачу собственного становления, привлечения королевского авторитета и влияния, которое постепенно должно было их поглотить. Таковым оказывалось положение Западной Европы на начало двенадцатого века.

V. Прежде, чем приступить к рассмотрению истории социальной реконструкции, произошедшей во второй половине Средних веков, подобно тому, как мы это делали, в случае анализа социального распада, случившегося в первой половине указанного периода, необходимо четко установить различие. Если в первом периоде, рассмотренном нами, представлялось затруднительным дать единое описание идеи общности социальных фактов и событий, развивавшихся во Франции, Италии и Германии по причине их незначительных отличий в этих странах, то в данном периоде это становится абсолютно невозможным. И это не потому, что исторический процесс, развертывавшийся в данных трех странах, существенным образом различен. Мы не имеем в виду совокупность институтов, обычаев, идей, которые в общем находили выражение в духе времени, развивавшемся во всех трех странах примерно аналогичным образом. Мы имеем в виду случившиеся события, настолько различные, что во избежание недоразумений, опасаясь принять видимость за сущность, следует непосредственно изучать историю общественных изменений на примере одной из этих стран. Эта страна, так сказать, наиболее типична из остальных, поскольку цепь социальных изменений развивалась более упорядоченно и прерывалась меньшим числом случайных причин. Кратко указанные, там, где это уместно, они вызвали незначительные изменения, которые в общественном положении других стран были следствием всех тех возмущающих факторов, о которых мы из-за стремления к краткости, и в особенности из-за опасений запутаться в излишних исторических деталях, умолчим. Эта типичная страна, которой мы считаем, полезно заняться по сравнению с другими, и сделать объектом нашего краткого изучения есть Франция.

Уже в первой половине средневековья Франция всегда выступала страной, в которой общественные изменения, подчеркнутые нами, происходили в наиболее полном и упорядоченном виде. Мы не говорим об Англии, где, начиная с варварского нашествия, сопровождавшегося особыми событиями уже упомянутыми, и продолжавшимися до восемнадцатого века, история развития политических институтов следовала курсом достаточно независимым и отличным от того, что был характерен для континентальной западной Европы. Мы также ничего не говорим об Испании, где вторжение и длительное господство арабов оставило глубокие следы в политических институтах страны, как впрочем, и в других сферах, хотя, если сравнивать, в значительно меньшей мере, чем в южной Италии. Но, ограничиваясь странами, хотя и входившими в Империю Карла Великого, то есть Германией и Северной Италией, следует отметить, что в них процесс социального распада происходил менее равномерно и менее полно, чем во Франции. Германия не пострадала от нашествия варваров, будучи страной по происхождению варварской. Так или иначе, постепенно страны переходили от состояния абсолютно разобранного, при котором население не имело постоянного местожительства, к состоянию относительной цивилизованности, при котором люди оказывались связанными с землей. Постепенно старинная организация в племена сходила «на нет», становилась более очевидной разница общественных условий, более четким деление на крепостных крестьян, обрабатывающих землю и на объединения лиги простых свободных людей, а также на баронов или синьоров, составлявших подлинную военную касту, в руки которых шаг за шагом отошла почти вся земельная собственность. Одного указанного факта достаточно, даже не учитывая других, для утверждения, что завоевание не было единственной причиной социального неравенства, установившегося в мире римском к началу средних веков. Та же картина, мы видим, повторяется в Германии, где завоевание не имело места. Карл Великий завершил эту линию развития, начавшегося ещё давно, подчинив ещё кочевые народы. Последние обитали в лесах, практиковали свирепые обычаи и собственные примитивные институты, характерные для начальных ступеней культуры, которые германская нация, сейчас об этом можно сказать, уже преодолела. После его смерти, Германия примерно целый век разрывалась анархией. Среди множества мелких политических организмов, вышедших из неё, первенствовали два по своей важности, множеству союзников, стремлению использовать свои преимущества. Ими были два дома герцогов Саксонских и Франкфуртских. Длительное время они боролись за первенство. Саксонский дом первым пришел к командному могуществу и попытался придать своей власти тот престиж, который связывался всегда с великим и всегда уважаемым титулом римского Императора. Опираясь на такую поддержу, он стремился поглотить все остальные политические организмы. Это было нелегким делом, хотя некоторые успехи были достигнуты. Когда же пришли к власти люди неумелые и лицемерные, многое выпало из рук, и было подобрано другой семьей, Франкфуртсткой. Начатое Саксонским домом, это предприятие продолжалось вначале с неплохим успехом. Но впоследствии, пожелав расширить поле своей деятельности и включить в него Италию, он вступил в борьбу с Папством, где обнаружились свои камни преткновения.

Императоры из дома Свевов оказались последними, кто пытались воспользоваться августейшим титулом Римского императора и сплавить в единый политический организм всю Германию и всю Италию. Это были сильные и предусмотрительные люди, но задуманное казалось слишком обширным планом, чтобы быть осуществленным. Поле действия – чрезмерно великим, чтобы их энергичные усилия увенчались счастливыми результатами. Когда Фридрих Барбаросса в Ронкалье предложил определить права Римского императора и заявил, что именно таковыми являются и его права, он юридически подтвердил свою политическую программу, которая фактически была воспринята почти всеми средневековыми мыслителями. Но одновременно, попытки её распространения практического от Балтики до Неаполя, сделали эти замыслы нереальными. На деле Свевский дом не достиг своей цели, и после них Империя сузилась до простого названия, лишившись содержания. Германия и Италия продолжили идти своими путями к политической интеграции. Малые организмы постепенно сплавлялись в большие, которые их поглощали. Император, институт, который теоретически объединяет всех, свелся практически к совершенной политической пустоте. Более того, можно сказать, что неудачная попытка сплавить из этих двух стран слишком обширный политический организм, эта мечта о новой Римской Империи, привлекшая столько умов и столько энергий, обернулась тем, что потом интеграционный процесс привел к появлению образований значительно более мелких, чем прежде. Если бы появилась возможность создать несколько солидных государств, но возникло, наоборот, множество мелких и слабосильных. В то время, как Франция на конец политического средневековья представала единой и компактной, Германия и Италия в то же самое время оставались ещё довольно расколотыми и разделенными. И только в самое последнее время эти две страны, следуя национальному движению текущего века, проснувшись, сумели наконец-то конституироваться каждая по-своему в единый и прочный политический организм.

Если неумеренность их стремлений к созданию политического организма, который называется Священная Римская Империя, не позволила им осуществиться, то наоборот, пожелания куда более скромные и ограниченные, которые имела в первое время во Франции королевская власть, способствовали росту её мощи сверх всяких мечтаний. Что касается этической стороны власти, короли Франции не испытывали недостатка в ее аргументации. Они являлись наследниками Карла Великого, были помазанниками Божьими, естественными предводителями французского дворянства. Как видно политическая формула, на которую могла опираться королевская власть, была вполне добротной. При всём этом вначале их стремления выглядели достаточно скромными. Вплоть до времени Филиппа Августа они удовлетворялись подчинением мелких баронов поблизости от Парижа и получением чисто формальных почестей от больших вассалов издалека. Понятно, что центром их власти был Париж, который с тех пор в памяти и культуре Франции стал иметь большое значение. Их умелая политика и, без сомнения счастливая судьба, помогли освободиться от соперничавших политических организмов, которые могли бы явиться альтернативными точками концентрации политических элементов Франции. Королевство Арль, которое после рубежа тысячелетия, распространило своё влияние на юго-востоке Франции, не обладало традициями, позволявшими поддерживать столь помпезный титул. Его напористый руководитель, объявивший себя вассалом Священной Римской империи, вскоре потерял всякое значение и сошел со сцены. Совсем другой вес и значение как политический центр имело графство Тулузы. Этот город был моральным и интеллектуальным ядром всей южной Франции и демонстрировал явное нежелание соединяться в политическом отношении с северной Францией. И последняя возможно покончила бы со становлением большого южного государства, чьей столицей стала бы Тулуза. Но войны и крестовые походы Альбигойцев пришлись кстати, и подорвали потенциал графов Тулузских, ослабив южные элементы в их противостоянии с северными. Оставались, наконец, герцоги Нормандии, Бретани и Бургундии. Но первые, увязшие в Англии, превратились в иностранцев во Франции, поскольку обрели иное поле деятельности. Вторые управляли страной слишком отдаленной и варварской, чтобы иметь какое-то влияние на судьбы Франции. Последние же, расположенные на западной границе, пытались создать большой политический организм наполовину французский, наполовину фламандский или германский, но возможно сопротивление различных этнографических элементов, или географические трудности, или недостаточность сил, не позволили им это сделать. Кроме того, никакой из этих политических центров не имел титулом королевства и не мог воспользоваться политической формулой, столь блестящей, как короли Франции. Никто из них не был расположен в сердце страны и не имел возможностей, достаточных для того, чтобы успешно бороться против столь мощного и активного центра политического восстановления Франции, находящегося в Париже.

Освободившиеся, таким образом, от’ соперничающих организмов или ограничив сферу их деятельности, так, чтобы она не вредила себе, французские короли с большим постоянством настойчиво стремились реорганизовать страну под своей властью. Вплоть до царствования святого Людовика, политическая иерархия, на которую они опирались, представала уникальной полностью иерархией феодальной: недисциплинированной и анархичной, как и зародившейся с самого начала, не знающей ни тормозов, ни правил. До тех пор, пока короли не имели никакой другой возможности продемонстрировать свою власть, лишь полагаясь на этот политический класс, могущество фактически не могло не быть весьма ограниченным. Хотя время от времени с большим трудом кому-то из королей удавалось найти иные средства для осуществления своих планов, помимо тех, что бароны соглашались ему предоставить. Королю была нужна вооруженная сила, и он должен был прибегать к военной службе баронов, ему нужны были денежные средства, и он вынужден был собирать светских и церковных вассалов на встречу в парламент и объяснять свои потребности, требуя субсидий. Каких-то других, своих собственных и независимых сил и средств он был лишен, не считая тех, что давали его собственные, личные владения, но они были достаточно ограничены. Поистине, когда для того, чтобы обуздать своеволие класса подчиненных, правительство не имеет никаких других средств, кроме тех, что предоставляют сами подчиненные, оно находится в порочном кругу. Таковым было положение королей во Франции, из которого они должны были суметь решительно выбраться, сведя, дворянство к состоянию полного политического бессилия и окружив себя гораздо более послушным классом чиновничества, более организованным и неукоснительно выполняющим распоряжения центральной власти. Такая полная трансформация французского политического класса постепенно происходит в промежутке четырех или пяти веков. С учетом результатов, достигавшихся раз за разом, мы можем разделить это время на два периода, которые мы последовательно рассмотрим. Первый длится от святого Людовика до Людовика XI, второй от Людовика XI до Людовика XIV.

VI. Во время первого периода королевская власть постоянно укреплялась, так сказать, под сурдинку. Короли почти никогда не предпринимали фронтального наступления на права нобилитета, но интенсивно укрепляли собственные силы, постепенно увеличивая денежные поступления и с ростом доходов, создавая каждый раз новые военные подразделения, непосредственно финансируя их из бюджета, а также иерархию чиновников, назначая и смещая их по своему усмотрению. Так, к концу этого периода появляется король, который его и закрывает. Людовик XI открыто и жестко выставил свои батареи, с помощью которых избавился от последнего из своих крупнейших вассалов, герцога Бургундского, а потом снес одну за другой головы наиболее выдающихся дворян, чем дал понять всему нобилитету, что во Франции есть некто более сильный, чем они все вместе взятые и что им следует приготовиться к тому, чтобы иметь своего господина.

Способы, с помощью которых французские короли достигли своей цели, представляются следующими:

Прежде всего, им удалось стать защитниками коммун и овладеть, таким образом, определенным количеством экономических ресурсов, которые сами коммуны уступали в обмен на мир и спокойствие, проистекавшие из королевской защиты. Многие историки полагают, что во Франции правили те самые короли, которые помогли росту коммун, чтобы противопоставить их нобилитету. Нам представляется это мнение неточным, поскольку развитие союзов свободных людей в городах является общим фактом для западной и центральной Европы. Оно происходило в Испании, Франции, Италии, Германии, Нидерландах и даже в Англии. Этот факт связан главным образом с революцией в экономике. Она произошла во всех этих странам после крестовых походов, когда торговля и индустрия превратились в источник значительного богатства. Что же касается Франции, то королям в частности удалось создать точку воссоединения всех коммун и их политических сил, что произошло главным образом с созданием Генеральных Штатов. Следует также отметить, что коммуны во Франции с учетом экономических условий страны, никогда не достигали того уровня развития, к которому пришли итальянские, фламандские и даже некоторые немецкие коммуны. И это должно было весьма способствовать тому, чтобы держать их под королевской опекой, которая естественно их в момент зарождения.

Во-вторых, короли Франции, опираясь на священный характер власти, результаты успешной и прославившей их борьбы против папства, превратились, можно сказать, с учётом неприкосновенности галликанской церкви, в руководителей французской церковной иерархии. Отсюда проистекала большая моральная и материальная поддержка: моральная, потому, что они находились во главе столь уважаемой иерархической церковной структуры, материальной потому, что могли располагать прибыльными местами, откуда можно было бы поддержать верующих (своих сторонников), а благодаря бесплатным дарам и сборам, имущество Церкви имело весьма неплохой источник накопления. В борьбе с папством, о котором уже шла речь, французские короли почти всегда имели в качестве союзников юристов со всей страны. Сорбонна во Франции была всегда союзником королевской власти, не только в данном случае, но и во всех остальных. Университетские доктора, приверженные принципам римского права, не признавали законной никакую другую власть, кроме власти суверена, рассматривая остальных властителей, как узурпаторов. Это прочное соединение класса интеллектуалов и ученых во Франции много способствовало могуществу королей в особенности потому, что с окончанием средневековья интеллигенция и знание начинают приобретать социально-политическое значение.

Наконец, опираясь на интеллектуальные и состоятельные в финансовом отношении элементы, королевская власть смогла построить иерархию административных и судебных чиновников и создать вооруженные силы, полностью им подчиненные. Что касается гражданских служащих, то после святого Людовика, лично отправлявшего правосудие под историческим дубом, можно найти упоминания о королевских инквизиторах (следователях), отправлявшихся туда и сюда с полномочиями контролировать деятельность местных властей и осуществлять правосудие прямо от имени короля. В последующем короли постепенно обобщили опыт направления в провинции посланников с административными и судебными полномочиями. Можно найти всё более многочисленные следы такого рода поездок королевских посланцев, упомянутых как конные инспекторские поездки уполномоченных королевского дома. Наконец, при Людовике XI чиновники, выступавшие от королевского имени, упрочились в столице и провинциях и прибрали к рукам все наиболее важные функции, бывшие у дворянства. А в отношении военной организации следует отметить, что после многих медленных и последовательных изменений жандармерия, составленная из бедных благородных людей на жалованье, идущее непосредственно от короля, опять-таки при Людовике XI, наконец, заменила старую феодальную кавалерию. В то же время формировалась и пехота из наемников швейцарцев, немцев, гасконцев, содержавшихся за счет короля. И таким образом, шаг за шагом, увеличивая собственные материальные и интеллектуальные ресурсы, этот политический институт, называемый королевской властью, подошел к концу пятнадцатого века и вполне мог рассматриваться в качестве подлинного господина Франции.

VII. Второй период укрепления королевской власти во Франции отличается следующими чертами: король стал уже настолько сильным, что не скрывает больше собственных претензий на всевластие, он стремится открыто отобрать у дворянства весь тот политический потенциал, который у него еще оставался, все административные, судебные и военные функции, сосредоточить все в руках бюрократии, самым прямым образом зависимой от его собственных указаний. Это движение, направленное на поглощение и бюрократическую централизацию, постоянно поддерживалось самой бюрократией и теми нобилями, кто входил в её состав, всем классом образованных людей и в особенности юристами, постоянно воодушевленным римскими идеями и традициями. Наконец, поддержка шла и от всего Третьего сословия в целом. Под этим термином стали понимать не только и единственно представительство коммун, но весь полностью общественный класс, к тому времени начинавший формироваться и именоваться средним слоем или буржуазией. Старинный класс нобилей препятствовал, насколько мог, указанной тенденции возрастания королевской власти, прибегал к различным гражданским войнам, чтобы ее замедлить. Но, поскольку, несмотря на полную политическую беспомощность, в которую он пал, нобилитет сохранял (и это стало частично причиной политического конца королей) богатства, многочисленные привилегии и всё, что удовлетворяло его тщеславие, что проистекало из видимости и действительного обладания власти, и, что, вероятно, более дорого сердцам людей, чем реальная власть, то он закончил тем, что примирился полностью со своей судьбой. При Людовике XI дворяне перестали быть хозяевами Франции, но оставались всегда важнейшей частью политического класса. Они жили в замках среди крестьян и по большей части ими управляли, командовали, руководили и были им, так сказать, естественными вожаками. При Людовике XIV, когда второй период политического упадка дворянства завершился, нобили, фактически отделенные от народа, переставшего их воспринимать, и под большим нажимом выплачивавшим феодальные повинности уже в денежной форме. Дворяне больше практически не выполняли каких-либо функций, которые говорили бы об их подлинной значимости, они стали неспособными к выполнению публичных обязанностей по причине нехватки знаний, в которых буржуазия их уже превосходила. А между тем, они сохраняли многочисленные привилегии и льготы, тяжело отзывавшиеся на других социальных слоях, вынужденных нести государственные тяготы вдобавок к их дерзостям и нахальству. Наглые и надменные в той же мере, как и невежественные и неспособные, превратившиеся в элементы декора королевских залов, из баронов, ставших придворными, альковными интриганами и участниками других позорных низостей, неизменно получавшие за чужой счет блага и преимущества, они были в общественном организме тяжелой, но бесполезной частью, составляя самый настоящий балласт.

Такого рода изменения не могли произойти иначе, как постепенно. Именно так и было. Первые короли, преемники Людовика XI, Карл VIII и Людовик XII, занимаясь внешними войнами, мечтали поставить на место дворянство и укрепить королевскую власть. Тем же занимались и Валуа, может быть с лучшим успехом вплоть до знаменитых религиозных войн шестнадцатого века. Последние стали некоторым отступлением в неуклонном процессе, следуя которому Франция шагала к централизации и поглощению всех малых политических организмов в один большой организм. Пользуясь военной обстановкой, более того, раздувая огонь войны, грандам удалось снова вырвать у королевской власти значительней объем политических полномочий, коммуны возвратили себе часть своих старинных привилегий. Да и весь народ, почувствовав слабость правительства, сделал то, что он обычно делает в подобных случаях: отказался от выплаты ряда налогов, уплачиваемых государству. Тот же самый Нантский эдикт ослабил власть правительства: во Франции установился мир, но, благодаря ему, протестанты были близки к тому, чтобы образовать собственное государство в государстве. И это несмотря на то, что королем, подписавшим этот эдикт в силу необходимости, был Генрих IV, тот самый, кто прекрасно знал о том, что следует вернуться к программе, принятой первыми Валуа. После Генриха IV пришел Ришелье, грозный кардинал. Оставив протестантам полную свободу совести, он разрушал их укрепленные точки, находившиеся под их контролем, ликвидировал их организацию, повсеместно ломал политические организмы, еще сохранявшие своего рода автономию, эшафотом подавлял склонное к восстаниям дворянство. Ресурсы и потенциал правительства значительно возросли. Наконец, Маззарино продолжил работу Ришелье и в ходе полусерьезного выступления Фронды, сломил последнее амбициозное поползновение нобилей. Людовик XIV завершил эту работу. В течение длительного правления данного короля Франция завершила разработку социально-политического режима (строя), который в общем плане понимается как старый (античный) режим, который практически без изменений продолжался вплоть до революции.

Мы постоянно убеждаемся в том, что для лучшего понимания общественной и исторической стороны жизни народа, необходимо изучать то, что ей предшествует. Поэтому для того, чтобы стать способными понять, что собой представляла революция, и чем был парламентарный режим, нет ничего более полезного, чем анализ старого режима. На этом аспекте мы задержимся более продолжительно, взяв к рассмотрению как обычно Францию, как наилучший тому образец, заметив, однако, с некоторыми вариантами, о которых мы кратко упомянем, что политическое и социальное состояние других континентальных государств западной Европы во многом напоминает то, что характерно для самой Франции.

VIII. Политическим центром Франции, политической формулой, с помощью которой оправдывалось осуществление любой власти при старом режиме был король. Именно королем мы, прежде всего и займемся.

Король получал собственную власть непосредственно от Бога. В средние века долго обсуждался вопрос, получает' ли суверен полномочия непосредственно от Бога или же через понтифика. В то время, которым мы занимаемся, хотя сам понтифик еще формально не отказался от собственных претензий, и важнейший религиозный орден иезуитов их мощно и открыто поддерживал во всех произведениях, публиковавшихся его членами, тем не менее, почти повсеместно во Франции, как, впрочем, и практически во всех странах католических, признавалось, что король получает свою власть не от кого-нибудь еще, а от Бога, и не должен никому отдавать отчёт. Церковь сама в целом разделяла это мнение. Последствия такого положения оказались достаточно тяжелыми, и кто об этом не имеет никакого понятия, достаточно указать на инструкции Людовика Х^, написанные для дофина, чтобы получить вполне ясное и точное представление. В этих инструкциях говорится, например, вся собственность на все, что находится на этой земле, принадлежит королю, который по своей доброте и для блага своих верных подданных, оставляет этим пользоваться, но всегда может, когда возникнет необходимость, отобрать у них всё и использовать по своему усмотрению. Король, чтобы не навлечь на свою голову божественную кару, не должен делать ничего, кроме добра, но что является добром, он судит сам. И, даже если он ошибется, и по немощи телесной или дьявольскому искушению совершит зло, подданные не могут осуждать его действия. Никто из смертных не имеет права спрашивать у него отчёта и только после смерти, перед судом Всевышнего будут сведены его счеты. Какой бы административный или политический институт не создавался, какая бы легальная власть не осуществлялась, она исходила исключительно от короля и не существовала дольше, чем продолжалось его благорасположение.

Органами, с помощью которых выражалась и осуществлялась по всей Франции деятельность королевской власти, были двор, дворянство и бюрократия. Все три института составляли политический класс и эффективно управляли страной, выступая щитом той суверенной власти, от которой очевидно и зависели. Двор состоял из всяких родственников короля, больших сановников государства и церкви, крупных синьоров из нобилей и из большого количества' благородных людей незнатного звания. Некоторые из них были постоянно приписаны ко двору, занимая многочисленные должности, имевшиеся в королевском доме. Другую часть составляли благородные люди, пришедшие из провинции и наносившие визит королю с целью, как говорилось, оказать ему свое уважение и испросить место. Все вместе были достаточно многочисленны и постоянно заполняли залы обширных дворцов Версаля и Трианона и выполняли фигуры этикета, которые требовались по торжественному церемониалу той эпохи.

Поскольку двор в самом конечном счете был ни чем иным, как непрекращающемся парадным действом, то его представления проводились с безупречным вкусом и немыслимой роскошью. Первые роли оставались за королем и членами королевской семьи, в то время как князья, графы, герцоги, архиепископы, аббаты, кавалеры, помимо дам различных состояний, исполняли вторые или третьи роли. Этот сверкающий генеральный штаб комедиантства и шутовства, с людьми света и галантными дамами, которые приветствовали друг друга, общались, обедали, ухаживали, заводили маленькие интрижки, помогали поднятию престижа короля заодно и всех деталей его туалета, составлявшие крылья во время его прохода с изысканной грацией, с превосходным знанием дела, стоили слишком дорого стране. Огромное число мест, щедро оплачиваемых королевским казначейством, представляли собой самые настоящие синекуры и служили лишь поддержанию роскоши. Сверкающая приманка, с помощью которой все, кто хотел занять выдающееся общественное положение, стремились в этот блестящий приют праздности, чтобы пребывая среди неги и роскоши, удовлетворять запросы человеческого тщеславия. Высшая французская знать забывала свое насыщенное трудами прошлое, забывала важнейшие публичные обязанности, которые на деле, а не для комедии, когда-то она выполняла, свои былые реальные полномочия. Она, наконец, запамятовала то, что ее сегодняшнее высокое общественное положение сохраняется стабильным только при условии обмена на действительные и важные услуги, оказанные собственной стране.

Разделенный на камарильи и соперничающие группировки, двор манипулировал своими министрами. Каждая из группировок старалась оттеснить другую от королевских милостей, и той, которой это удавалось, ставила в министерство в качестве начальников своих фаворитов. В этой борьбе с самыми низкими средствами одерживали верх часто те, кто имел самые подлые души, поэтому по общему правилу те, кто оставался победителем в сражении, не были и менее отвратительными. Среди приемов, столь укоренившихся в этом галантном общении и отвечавших благосклонным чувствам Людовика XIV, Регенту и Людовику XV, альковные интриги составляли наиболее эффективное искусство. Влияние куртизанок на короля ощущалось во всех делах, представлявших какую-либо важность: в отношениях с иностранными державами, в судьбоносных решениях внутреннего порядка, в распределении даже незначительных постов.

Если двор состоял полностью из нобилей, то не все они входили в состав двора. Для того чтобы постоянно туда допускаться, было недостаточно родиться благородным человеком. Требовалось то, что на языке того времени называлось авторитетом (признанием). Под ним понималось в целом то влияние, которое давала, принадлежность к какой-то влиятельной семье, высокопоставленным родителям или друзьям, обладание значительными богатствами или, возможно, умение интриговать лучше, чем другие. Таким образом, во двор не входили те, кто не имел хотя бы одного или лучше нескольких подобных качеств. Те, кто вошли, как это случается во всех великосветских мафиях, делали все возможное, чтобы поставить палки в колеса и максимально затруднить вхождение во двор тем, кто этого добивался. Если же он демонстрировал немного благопристойности и независимость характера в той мере, в какой это могло повредить их игре, тогда, естественно, в отношении его они чувствовали себя обязанными удвоить враждебность и коварство. Обыкновенно средствами отстранения непрошенных гостей были взгляд на них сверху вниз, не предоставление им ни в коем случае доступа к суверену и министрам, ревнивое сокрытие от них секретных хитросплетений и закрытых путей, с помощью которых можно приобрести то, чего иначе невозможно достичь, в конце концов подавление их тем, что заставлять их чувствовать каждый раз огромное несчастье быть провинциалами и нехватку того, что называлось хорошим тоном. Таким образом, разочарованная и униженная масса среднего и мелкого дворянства, после краткого пребывания в Версале, потратившая много и мало приобретшая, возвращалась восвояси в свои замки.

Там, потеряв всякое влияние в политике и управлении, большая часть дворян проводила жизнь в самых ничтожных занятиях. Чем ниже падала их реальная власть, тем выше росла в них родовая спесь и ценность старинных пергаментов, на которых и строилось их всевозможное превосходство. Чем дальше они отдалялись от других общественных классов, тем больше становились презираемы ими. Никаким другим образом нельзя было выразить своего отношения, как в форме ненависти к тем привилегированным, которые возлагали на других выполнение общественных задач, к тем людям, которые ничего не делая, получали феодальные доходы, обрекая на голод несчастного крестьянина. Чем более несостоятельным оказывался дворянин, тем более суровым показывал он себя в своих требованиях. И, конечно, не мог превратить в щедрого мелкого дворянина крестьянин, с большой натугой выживавший с доходом от пятидесяти до ста луидоров в год. Но даже когда мелкое и среднее дворянство еще не было доведено до крайностей, оно явно не становилось богаче от постоянных трат на поездки в Версаль или в стольный город своей провинции, где губернатор периодически каждый год держал собственный двор, появляться и присутствовать на котором была их почти святая обязанность. Не имея возможности заняться производством или торговлей, так как это считалось унизительным (deroger), а также выбрать какую-то иную профессию, кроме военной, мало прибыльной и опасной, оставаясь почти всегда на низких должностях, где долгая и почетная служба часто не имела никакой другой компенсации, кроме грошовой пенсии, это дворянство пребывало в самых стесненных экономических условиях. Поэтому часто даже скромный достаток, это последнее основание уважения людей, которое как ничто другое спасает от насмешек и издевательств, убывал день за днем.

В такие нищенские условия опустились нобили только после Людовика XIV, в течение последних шестидесяти или семидесяти лет, предшествовавших революции. А, кроме того, отнюдь не во всех провинциях они оказались, когда революция разразилась. Далеко на восток, в Бретанию и Вандею и некоторые южные горные районы «хороший тон» двора ещё не проник. Там еще сохранились добрые старые традиции, грубоватые, но простые и сердечные. Там нобили крестили детей своих арендаторов, отправлялись с ними на охоту, жили в их среде, знали их нужды и обычаи, понимали их язык. Вот почему они сохраняли ещё в значительной мере их влияние и простые обыкновения. Отдаленность их от двора гарантировала их от разорения, поэтому их еще любили и уважали. Но те области, где это уважение по отношению к дворянам не было исключением, сами составляли исключение во Франции к концу восемнадцатого века. Если в Бретани, Вандее и Лозере крестьяне выступали против республиканцев и хотели поставить во главе нобилей, то в других провинциях к ним не было другого отношения, кроме поджога их замков, а иногда и перерезать их как скот.

Французское дворянство полностью, начиная с самого крупного до наиболее мелкого, было избавлено от большей части налогов, как впрочем, и от военного призыва по жребию. Тем не менее, не юридический долг, а долг чести обязывал каждую дворянскую семью посылать одного из сыновей в армию, где благородные юноши служили в должностях офицеров, что было запрещено простолюдинам.

IX. Таким образом бросив взгляд на привилегированные классы во Франции, скажем несколько слов о бюрократии или о всей правительственной машине, с помощью которой король или лучше сказать двор, распространяли свою власть на всю страну, сосредотачивали в своих руках такие ресурсы и такие социальные силы. Скажем кратко об общественном образовании, о судебной и административной системе, о публичных работах, о государственном влиянии на экономику, о полиции и армии, налоговой системе Франции во время старого режима. Развитие и прогресс во всех указанных институтах был таков, что если бы мы писали эти заметки применительно к современной Франции, то, как бы мы не старались быть краткими, мы не уложились бы в несколько страниц, но в анализе Франции тогдашней, это вполне можно.

Общественное образование при старом режиме не имело большого значения. В государственном бюджете на него отводились самые незначительные суммы. В Париже имелись свои факультеты, а, кроме того, и в некоторых провинциальных городах ещё со средних веков они существовали, но преподавание, которое велось с тамошних кафедр, уже не имело того блеска, той славы, которыми в прошлые времена они заслуженно отличались. Во времена Треченто и Кватроченто (т. е. XIV и XV вв. – Т.Е.) парижская Сорбонна служила интеллектуальным центром не только Франции, но и значительной части западной Европы. В сеттеченто (XVIII в.) Париж продолжал быть важнейшим центром знания и культуры, но этому мало или почти не способствовало образование официальное или публичное. Положительный результат достигался за счет собрания лучших умов Франции и близ лежащих стран, за счет интеллектуальной деятельности, частных, спонтанных усилий, тех одаренных людей, которые собирались на стихийные встречи, на которых учёный мир мог в изящной манере высказать свои мысли. Столь привлекательную возможность соединения умов давали знаменитые салоны, которыми Франция славилась в прошлом (XIX? – Т.Е.) веке. Можно утверждать, что во всех университетах и колледжах достаточно редких, существовали примерно одинаковые порядки и официальное образование, или лучше сказать, образование организованное, за исключением математики и некоторых других отраслей точных наук, ни коим образом не соответствовало интеллектуальному росту времени и оставалось примерно на той высоте, которая была характерна последним десятилетиям средневековья или, в лучшем случае, периоду Рисорджименто. Поэтому высшие классы не получали от школы ничего, кроме знаний рудиментарных или бесполезных. Их интеллектуальное развитие, обеспечивалось впоследствии чтением, разговорами и жизнью салонов. Все это приводило к тому, что культура, даже наиболее широкая, имела сильнейший оттенок дилетантизма. (d) Поскольку привилегии и дворянское происхождение оставались главными условиями занятия какого-нибудь высокого поста на государственной службе, не существовало даже намека на требование обладать академическими степенями, что сейчас является общим условием всех, кто хотел бы исполнять какую-нибудь публичную функцию. Более того, в последнее время для некоторых должностей, предполагающий знание точных наук, и специальных техник, пришли к необходимости сдачи экзамена по математике.

Что касается образования первоначального или элементарного, то и оно во Франции едва существовало. Некоторые коммуны содержали школы одного учителя, чаще всего приходского священника, но, как правило, забота о том, как научить читать и писать оставлялась монашеским или сестринским орденам, которые справлялись с ней довольно плохо. Хотя, даже и в этой сфере в последнее время личная инициатива стала частично замещать недостаток правительственной организации. Поскольку необходимость владения началом грамотности, ощущалась всё больше, то число тех, кто даже в начальных классах учился читать и писать, значительно возросло.

В отношении судебной системы, следует сказать, что гражданское законодательство во Франции ещё в прошлом веке отличалось запутанностью, расплывчатостью, различиями от провинции к провинции. Во всех провинциях оно представляло собой мешанину из римского права, права канонического, античных средневековых обычаев, полностью варварских, неприменимых в новые времена, в новых реальностях. Королевские ордонансы, изданные в ходе многовековой практики откликаться на те или иные сиюминутные нужды, часто противоречили друг другу и не были связаны между собой четкой юридической связью. Во всей этой мешанине законов принцип гражданского равенства всех соблюдался довольно слабо. Существовали одиночные привилегии целых социальных классов, таких как дворянство, духовенство, льготы в отношении отдельных лиц. В практическом же осуществлении закона указанные привилегии имели значительно больший вес, который они имели в самом писаном тексте. Об уголовном законодательстве можно сказать, что оно оказывается еще более варварским, чем гражданское. Процедурные формы в особенности представляются настолько грубыми и жестокими, что, не будучи официально отмененными, они не применялись на деле, благодаря растущим гуманным настроениям эпохи. В области уголовного права, как и гражданского принципа равенства граждан перед законом, был весьма далек от признания. В квалификации преступлений и применении наказаний дворянство, духовенство, чиновничество пользовались многочисленными привилегиями.

Магистратура во Франции набиралась в прошлом веке из особого рода семей, представлявших так называемое дворянство мантии или дворянство тоги (gens de robe), у которых означенная мантия была родовой и почти наследственной. При всём том, часто, чтобы получить место в Парламенте, необходимо было заплатить за него наличными. Во Франции существовали различные парламенты, служившие коллегиями высших магистратов, и каждый из них обладал специальной юрисдикцией. Так, парламент в Париже обладал более обширной юрисдикцией, осуществлял должностные функции в широкой судебной и административной сфере, в чём, впрочем, участвовали в меньшей степени и другие. Парижский парламент помимо надзора за точным выполнением всех законов в королевстве, какой бы направленности и характера они не обладали. В сфере обычного права он регистрировал все новые законодательные акты, исходившие от короля, которые становились действующими после регистрации. Если парламент полагал, что новый закон окажется вредным для интересов государства или противоречащим общему духу, свойственному законодательству королевства, он мог отказать в его регистрации. Однако, в этом случае король мог считать себя свободным от необходимости регистрации парламентской, превратив его в действующий закон на специальном королевском заседании, называвшемся «ложем правосудия». Историческая беспристрастность требует сказать, что при старом режиме французская магистратура, хотя и составленная почти полностью по принципу рождения и, часто в дополнение к тому купившая свои должности за деньги, всё же, благодаря старинным традициям семейной чести и тому живому чувству справедливости, которое сохранялось и развивалось в классах, обыкновенно занимавшихся изучением юриспруденции, в целом оставалась единой и беспристрастной в решении частных дел, независимой перед лицом других властей государства. Это были ценные качества, благодаря которым, имевшая столько других дефектов, магистратура всегда, вплоть до революции, была окружена неким ореолом респектабельности.

О центральной администрации Франции при старом режиме уже шла речь, когда мы упоминали о весомости влияния дворцовых интриг и женских склок при выборе министров. Тем не менее, отметим, что в силу особых обстоятельств кое-когда такой пост занимали способные и честные люди, насколько это было возможно при указанных обстоятельствах. Впрочем, эти счастливые исключения случались нечасто, и большая часть министров, в особенности после кардинала Флери, оказались посредственностями, иногда полностью неспособными персонажами, мечтавшими исключительно только о том, чтобы обогатиться. Служащие министерств, естественно, четко представляли себе происхождение и характер своих начальников. Поставленные на должности по блату, благодаря протекции кого-то из влиятельных придворных, они не выделялись никакими заслугами или выдающимися способностями, в принципе необходимыми на том посту, который они заняли. Но, будучи однажды назначенными, за исключением случаев самых тяжелых ошибок, они не испытывали опасений быть смещенными, а чаще всего оставались надолго в той же должности и, таким образом, к концу приобретали некоторый опыт и компетентность, или, в худшем случае, осваивали убогую практику рутины, которой оказывалось достаточно, чтобы двигать дело вперед по следам, оставленным предшественниками. Если судить об администрации провинциальной в главном городе, то напомним, что в каждой провинции был губернатор, имевший богатый доход, позволявший устраивать обеды и приемы для провинциального дворянства, имитируя некоторым образом своим маленьким двором королевский двор, находившийся в Версале. Вся остальная работа, всё, что составляло настоящее управление, было оставлено интендантам. Рост полномочий и расширение должностных функций интендантов шел во Франции параллельно с укреплением королевской власти. В то время, которым мы занимаемся, очевидный триумф королевской власти проявился в её обширнейших и важных функциях. Тот, кто хотел бы представить хотя бы приблизительную картину этого, должен посмотреть на современных префектов. Там, где провинция была крупной, в более мелких городках, чем столица, в провинции находились субинтенданты. При назначении интендантов и субинтендантов придерживались в целом тех самых критериев, которые мы рассмотрели применительно к чиновникам центральной администрации. Хотя помимо тех оснований, которые обеспечивали бы выполнение ими своих обязанностей, добросовестность интендантов в определенной мере гарантировалась тем, что на данную должность назначались помимо протекции всегда лица достойные почтения, занимавшие зачастую весьма уважаемые позиции. Поэтому администрация интендантов по общему правилу не была столь продажной, как это можно было бы предположить по первому взгляду. Что же до способностей, то благодаря стажу они доходили до вполне удовлетворительного состояния и более того, поддерживались во приемлемой золотой середине. Из их переписки с центральными властями, сохранившейся по большей части до нас, мы можем составить представление об их административных умениях, в общем и целом не такое уж неблагоприятное.

По поводу публичных работ при Людовике XIV, то есть на начало описываемого периода, они выполнялись прекрасно: порты, дороги, каналы были построены на весьма большие бюджетные деньги с большой пользой для торговли и промышленности. Однако во второй половине правления великого Короля и в ещё большей степени при его последователях возможности бюджета почти полностью исчерпывались возросшим военными расходами, немыслимой роскошью двора и мотовством придворных. Новые работы значительной важности больше не начинались, и всё ограничивалось восстановлением и сохранением старого. Для такого рода труда правительство набирало работников из крестьян. Последние в таком случае были обязаны предоставить свои руки за ничтожную плату, а зачастую и без неё. В сущности, в конце старого режима Франция обладала немногими дорогами и другими средствами сообщения, а поскольку и это немногое было перекрыто платными барьерами и заслонами, то они делались дорогими для провоза товаров и существенно снижали скорость перевозок.

Как видно, попытка усилить экономическое влияние государства с помощью публичных работ, оказалась среди не самых счастливых. Но это была тогдашняя вера правительства, а также и частных лиц, в то, что лучший способ увеличить общественное богатство, состоит в сложной системе протекционистских таможенных тарифов и премий, предоставляемых национальному производителю. Посредством этих мер предполагалось сделать невозможной иностранную конкуренцию на национальных рынках и увеличить экспорт по сравнению с импортом. Такого рода концепции общественной экономики находились весьма далеко от истины, тем не менее, если их выдвигали люди, находившиеся у власти, то виноваты были не они, а время. По такого рода принципам строилась знаменитая протекционистская система Кольбера. С небольшими изменениями, она оставалась в силе вплоть до правления Людовика XVI. Следует сказать, что практически эта система не была лишена некоторых серьезных преимуществ. Например, упомянем значительный толчок, данный торговле с колониями и помощь в первоначальном становлении некоторых отраслей промышленности, ставшими впоследствии сильными и процветающими, которые без правительственной поддержки возможно бы и не появились. Верно и то, что после Кольбера его система, попавшая в руки людей менее разумных и прилежных, чем он, принесла вместо добрых, неважные плоды. Но наряду с этим, необходимо отметить, что экономические законы других народов отнюдь не были обоснованы более научно. Все соседние страны, та же Голландия, а во второй половине восемнадцатого века также и Англия, находились в экономическом положения ещё более удручающем по сравнению с Францией. Поэтому, та, не будучи самой слабой, не могла бороться с ними без некоторого успеха в сфере торговли и производства. И вообще, в последний период старого режима, условия жизни торговых классов скорее улучшились, чем ухудшились.

Остается высказать несколько позиций в отношении знаменитых корпораций искусств и ремесел, которые в последние десятилетия старого режима, которые столь сдерживали частное производство, что были полностью искоренены революцией. Сказать по правде, они не были результатом деятельности королевского правительства, но скорее остались в наследство от средних веков, в течение которых они имели огромное значение и серьезные основания бытия. В последние века они в значительной мере разложились и превратились в самые настоящие мафиозные группировки, притесняющие бедного работника-индивидуала. Королевская власть из-за некоторой законодательной инерции и из-за того, что корпорации не компрометировали ничем руководящий класс и не покушались на его интересы, а возможно и из-за определенного уважения, которое вызывает всё, что связано с далекой древностью, сохранила их, несмотря на их деградацию, не изменив их ни в чём. Тем самым королевская власть совершила огромную ошибку, возможно столь же масштабную, что и революция, которая их полностью отменила.

Важнейшими чертами, отличавшими французскую полицию в прошлом веке, были те, которые характерны для всех простейших и плохо организованных полицейских сил: неопределенные, но достаточно широкие, произвольно используемые полномочия, недостаток подходящих средств, которые можно было бы использовать эффективно в любое время и во всех случаях. Парижская полиция располагала исключительными полномочиями для того, чтобы сурово пресечь любое преступление, а также и для того, чтобы гарантированно защитить официальные власти от наскоков частных лиц, которые с помощью печати или каким-либо иным публичным образом, могли быть направлены против властей. То количество мелких проступков и правонарушений, которое сейчас относят к компетенции исправительных судов, тогда безоговорочно разрешались полицией. Время от времени какая-нибудь жестокая расправа или произвольные аресты устрашали воров и бродяг, во множестве шнырявших в окрестностях Парижа, а ночами и по его улицам. Кое-когда подвергался аресту и помещался в тюрьму автор опубликованной сатиры или другого выпада против правительства или против некоей важной персоны из властей. В обычных же случаях грабежи и убийства совершались почти что безнаказанно. И вот здесь, улучив момент, в печати публиковалось и говорилось всё, что хотелось. В действиях полиции просматривалась система двойного подхода. Так, например, если известный пасквиль против двора был напечатан никому неведомым бедолагой, вполне могло случиться, что полиция по своему свободному усмотрению его задерживала и устраивала ему добрую взбучку. Если та же ошибка совершалась лицом высокопоставленным или известным писателем и этот арест мог возбудить общественное мнение, то тогда он не задерживался без специального приказа короля (letter de cachet) и заботливо препровождался в Бастилию.

В провинциях общественная безопасность была обеспечена ещё хуже, чем в Париже. Каждый округ имел команду конных жандармов (marechaesse) с приказом поддерживать добрый порядок и задерживать всех, кто совершил правонарушения и преступления. Но эта команда, даже, если находилась под умелым управлением и состояла из порядочных и знающих людей, была совершенно недостаточной из-за своего малочисленного состава по сравнению с тем обширным районом, который и должна была охранять. К сему добавлялись многочисленные пошлины и выплаты за проезд по дорогам внутри и между провинциями и ненавистные права на охоту, принадлежавшие тогда исключительно нобилям. Всё это умножалось деятельностью контрабандистов и браконьеров (braonniers), группы людей, привыкших выступать против закона и тех, кто его заставлял выполнять и, поэтому очень опасных для правопорядка и общественной безопасности. Кроме этого во многих местах синьоры сохранили остатки древней феодальной юрисдикции. На их землях они сами судили мелкие правонарушения и провинности, и в пределах их владений никто не мог быть арестован королевской жандармерией за проступки, на которые распространялась их компетенция. По общему правилу синьоры свое право наказывать использовали с большой мягкостью, поэтому их территория превращалась в убежище для всех окрестных преступников.

X. Ну, а сейчас пора высказаться в отношении вооруженных сил и финансовых структур, двух институтов, которые были, если и не лучше организованы, то в качественном отношении были настолько развиты при старой режиме, что могут вполне походить на свои аналоги и при современном правительстве.

При правлении Людовика XVI постоянная армия составляла сто пятьдесят тысяч человек, весьма значительная сила, в особенности, если принять во внимание, что население Франции в те времена едва достигало две трети от существующего, а богатство страны уступало нынешнему в ещё большей пропорции. Во время Людовика XIV и Людовика XV эта численность частенько перекрывалась. Иностранная национальность не была в действительности препятствием для поступления на службу, и набирались целые полки итальянские, фламандские, ирландские, в особенности швейцарские и немецкие, хотя без сомнения подавляющее большинство солдат были французами. Рекрутирование рядового состава проходило различными способами. Кое-когда оно было добровольным, но это случалось редко. Чаще всего это были отребья народа, задержанные полицией и осужденные на исправительные работы по доброй воле или против желания, им приходилось одевать форму. Кроме этого существовали так называемые сержанты-вербовщики, получавшие известную сумму в деньгах за каждого человека, направленного в армию. Эти сержанты были самыми настоящими торговцами человеческой плотью. Они крутились вокруг молодых крестьян и праздных работников и тех из них, кто склонялся к пьянству и дебошам, подпаивали, предоставляли им по необходимости девиц, а потом, загнав их хорошенько в долги, оглушенных и ослепленных притворными обещаниями в минуту слабости или опьянения, побуждали фатально поставить подпись, которой они продавали свою свободу и жизнь. Когда же в конце концов этими средствами не удавалось пополнить свои кадры, тогда прибегали к набору по жребию. От него освобождались дворяне, все жители больших городов, буржуа, обслуга известных семей и вообще все те, кто имел влиятельных защитников или некоторое состояние, поэтому вся тяжесть набора падала на землепашца из крестьянских низов, разрывавшегося между полем и семьей. Отлученный длительным сроком военной службы от полевых работ, крестьянину оставалось покориться судьбе, приговаривавшей его к военному делу чаще всего на всю жизнь.

Материальное и моральное состояние солдата оказывалось самым несчастным. Дисциплина поддерживалась суровой и произвольной, хотя может быть менее мелочной и старательной чем та, которой подчинены военные сейчас. Занятия в принципе не требовали большого напряжения, но солдаты находились в скученном состоянии в зараженных казармах, спали вдвоём на одной кровати, питались мало и плохо, и едва ли чем могли помочь шесть сольдо, выдававшиеся каждому в качестве дневной платы. Среди собранных в казарме людей и, чаще всего деморализованных ещё до того, как они надели военную форму, устанавливалась моральная атмосфера, очень похожая на ту, что царит в тюремном бараке. Вне казармы солдаты отличались буйным и непредсказуемым поведением и, главным образом, из них появлялись те, кого называли souteneurs des fittes. У них не существовало никакой иной надежды улучшить своё положение, кроме как стать унтер-офицерами, которых по общему правилу набирали из наиболее опытных и ловких солдат. Однако в последние десятилетия их производили в большом числе из молодых солдат, выходцев из мелкобуржуазных семей, которых необходимость или неустроенная жизнь привели в ряды армии. Вот эти люди и составляли по-настоящему опасный элемент. Обладая некоторыми способностями, они могли тешить себя мыслью о том, что уже вполне готовы войти в состав офицерского корпуса, из которого они практически полностью исключались, поскольку не являлись дворянами. Поэтому они ненавидели эту касту привилегированных, которые не имели никакого иногда права и никакого иного отношения к командованию, кроме того, что сообщало им их рождение, позволявшее им относиться ко всем с высокомерием и чванством. Книги, которые несколько смягчали тяготы казармы, а ими естественно служили те, что были тогда в моде – это «Эмиль» и «Общественный договор» Руссо, не способствовали тому, чтобы примирить их с существующим порядком вещей и поддержать их терпение выносить несправедливость их положения. В конце концов, их недовольство могло иметь разрушительные последствия для спокойствия государства, как фактически они и проявились, когда представилась возможность. Поскольку офицеры, гордые своим благородством, берегли себя сколько могли от тяжелых трудов, едва касаясь материально и почти никак морально проблем рядового состава, то солдатская масса оставалась полностью под влиянием унтер-офицеров, которые, живя в казарме среди солдат, понимали их душу и нужды и умели говорить на их языке. Именно на счет унтер-офицеров следует отнести те случаи, когда во время революции некоторые полки отказывались открывать огонь против митингующей толпы, а некоторые даже присоединялись к ней, бросив на растерзание собственных офицеров.

Ближе к середине XV века благородные люди служили, как правило, в особых кавалерийских корпусах, хотя уже при Людовике XII мы находим, вошедший в обыкновение обычай, предоставлять командование подразделениями пехотинцев дворянам. Впоследствии это становится широко распространенным правилом, в то время как первый принцип отходит на второй план. Таким образом, происходит то, что с конца XVII века и, впоследствии, во всех европейских армиях, войска состоят из крестьян, а офицеры из дворян. Однако во Франции вплоть до Людовика XIV, дела обстояли далеко от того чёткого порядка, который они приобрели в период правления большого короля «gran Re» и сохранялись в последующем. Когда он занял трон, во многих полках офицеры ещё даже не носили форму и не слишком ощущали разницу между собой в званиях, но скорее в степени чистокровности и аристократичности предков. Они с трудов воспринимали, как это маркиз или граф должны согласиться с тем, что следует признать своим начальником простого кавалера. Людовик XIV приказал всем облачиться в мундиры и подчиняться согласно воинскому званию, а не геральдическому гербу. Более того, по введенной им системе сохранялись многочисленные черты, свойственные старому порядку. Младшие офицеры полностью набирались из провинциального дворянства. Они почти никогда не вырастали выше командира батальона. Большие господа: герцоги, графы, маркизы, принцы крови службу начинали сразу же полковниками. Таким образом, случалось, что безбородый юнец шестнадцати годов с самого первого раза приходил командовать офицерами, имевшими двадцати или тридцатилетнюю службу за плечами и участие в трех или четырех кампаниях. При Людовике XV всемогущая придворная камарилья настояла на принятии декрета, по которому звание майора, ранее присваивавшееся за отличие в службе или выслугу лет, передавалось для присвоения в распоряжение короля. Последний мог представить к нему любого, кто мог показаться достойным. Этот шаг практически лишил надежды значительного продвижения по службе мелкое дворянство, старевшее в низких званиях.

В пехоте и кавалерии в большинстве случаев достаточным оказывалось благородного происхождения и кое-какой поддержки при дворе, чтобы получить офицерский чин. Кадетские школы, введенные при Людовике XIV, несколько раз последовательно закрывались и открывались вновь. Но, в принципе, никто не верил в необходимость какой-то специальной подготовки для замещения офицерской должности в двух упомянутых родах войск. В артиллерии и инженерном деле, естественно, дела обстояли по-другому. Так называемые артиллерийские школы, учрежденные также Людовиком XIV, продолжали работать, и их необходимо было закончить, чтобы стать офицером. Для поступления в них теоретически хватало дворянского звания. Но потом необходимость получить технически грамотный персонал вынудила проводить экзамены (buon passaggio). Однажды, в случае, когда требовалось проявить строгость, на экзамене на офицерский чин, генеолог Шерин отклонил какое-то количество учеников, потому что они не были дворянами, в то же время как аббат Боссюэ, экзаменатор по математике не пропустил других по причине полного отсутствия знаний. Получилось так, что те, кто был одобрен Шерином, были отвергнуты Боссюэ, и наоборот, и из сотни учеников лишь четыре или пять смогли соединить дворянство и знания – два качества, необходимые для службы.

В военно-морском флоте необходимым образом пришли к аналогичной системе. В первые годы правления Людовика XIV командование кораблем отдавалось благородному, который, совершенно не разбираясь в морском деле, оставлял управление кораблем на лоцмана и на других моряков практиков, находившихся на борту. Этот порядок имел самые тяжелые последствия, вынуждавшие подчас преодолевать условности этикета и отдавать командование целой эскадрой плебею. Впоследствии учредили школы для морских офицеров, в которые, для привлечения персонала, бесплатно допускались в большом числе дети мелкопоместных дворян.

Если бы мы захотели затронуть тему финансов государственных, то нам следовало бы начать с установления того, до какой величины доходит годовой актив его бюджета, с определения его публичного долга, других статей его расходов, основных налогах, о способах их истребования, общественных классах, на которых в наибольшей степени они возложены.

До министерства Некера во Франции не существовало того, что называют бюджетом. Все публичные доходы рассматривались как частные доходы короля. Последний тратил их бесконтрольно для удовлетворения собственного удовольствия, сохраняя славу и блеск королевства, а также поддерживая благосостояние своих самых преданных подданных. Из бюджета, впервые составленного Некером и из других данных, предоставленных людьми, разбирающимися в данной материи, вытекает, что с середины восемнадцатого века вплоть до революции, годовые доходы короля, которыми и были доходы государства, колебались от четырехсот до шестисот миллионов. Таким образом, средняя величина дохода составляла пятьсот миллионов.

Чтобы приблизительно представить себе весомость данной суммы, нужно напомнить, что век назад деньги стоили в два или три раза больше, чем сейчас. Кроме того, если общая сумма налогов берется исходя из индекса относительного богатства, концентрируемого в руках государства, необходимо иметь в виду весь комплексный уровень национального богатства: естественно, та же сумма, полученная от бедной страны, будет указывать на налоговое бремя более тяжелое, чем в том случае, когда она собирается от богатой страны. Франция прошлого века была достаточно богатой, но менее богатой, чем сегодня. Точное соотношение между ее богатством тогда и сейчас установить мы не можем. Однако тот факт, что в 1788 году французский экспорт достигал 354 миллиона, в то время как в наши дни он значительно превышает цифру в четыре миллиарда, дает об этом четкое представление. Пятьсот или шестьсот миллионов доходов, приносимые налогами, представляют собой, таким образом, груз куда более обременительный, чем тот, который на первый взгляд может показаться. Следует сказать, не боясь ошибиться, что этот груз, с учетом слабой продуктивности земли в то время, в основном принадлежавшей Церкви и крупным собственникам дворянам, слабо заботившимся об ее плодородии, а также незначительного развития промышленности и торговли, ощутимо превышал ту сумму, которую без какого-либо ущерба для их совершенствования экономические силы нации могли бы вынести.

Способ, которым тратились финансовые средства правительством, разумеется, не способствовал увеличению национального богатства. Публичный Государственный долг поглощал 207 миллионов годовых для погашения процентов. Отмечалось, что тогда французское правительство не брало в заем деньги под четыре или пять процентов, как сделало бы в наши дни правительство, чье финансовое положение было бы приведено лишь в посредственный порядок, а под десять процентов. Принимая во внимание большой процент (ссудные?) на деньги в те времена, как и слабую платежеспособность, и обеспеченность должника, необходимо признать, что доход был не слишком велик. В любом случае процентная нагрузка достаточно ощущалась в государственном бюджете. Армия и флот стоили дорого, двор и королевская роскошь поглощали, по меньшей мере десятую часть государственных доходов, остальные деньги источались, поскольку государство, поедая собственные ресурсы в зародыше и покупая всё в кредит, вынуждено было платить огромные проценты, чтобы оплатить эти авансы. На управление, правосудие, общественные работы, общественное образование оставались жалкие крохи бюджета. Из этих крох большая часть шла на оплату тех мест, которые представляли собой истинные синекуры привилегированного класса, и лишь самая незначительная часть из оставшегося использовалась на пользу обществу.

Взыскание налогов осуществлялось с помощью сложной системы генеральных подрядчиков, которые субсидировались и контролировались целой армией чиновников. Эта система была дорогостоящей и, в принципе, бесполезной как для правительства налогоплательщиков (кроме, пожалуй, узкого класса привилегированных), так и для самих подрядчиков налогов, сформировавших свой собственный, особый класс. С ним обращались со смешанным чувством презрения и почтительного раболепства, внушаемым богатством, проистекающим из рода деятельности, которое вызывает отвращение. Этот класс народ заклеймил прозваньем maltole.

О самих налогах мы распространяться не будем. Уже известно, что почти все они выплачивались третьим сословием, то есть теми, кто не принадлежал ни к нобилям, ни к церковникам (ни благородным, ни духовным лицам). Существовала древняя сентенция, что во Франции, дворянство поддерживает блеск и могущество государства кровью, духовенство – молитвой, а народ – деньгами. Мы уже убедились, что это так называемый взнос дворянской кровью сводился ни к чему иному, как занятию в армии привилегированного положения. Что же касается духовенства, то без сомнения оно своими молитвами призывало помощь Божию к решению общественных дел, но поскольку мы не знаем, в какой мере эти молитвы были услышаны, поэтому мы не можем точно подсчитать ту поддержку, которую от них получило государство. То, что остается истинного, невыносимого, тяжелого из старинного изречения, было денежным гнетом, который почти весь был взвален на плечи простолюдинов: три прямых налога, двадцатая часть, подушная подать и оброк (taglia). Духовенство было полностью от всего этого освобождено благодаря легкому бесплатному дару. Дворянство платило лишь первые два, причем основой облагаемой налогом суммы служит их декларация. Народ же платил все три. Строгость и фискальность, инквизиторская жестокость, с которой его заставляли платить пропорционально бедности и отсутствию защитников налогоплательщика. Бедняки крестьяне оказывались разоренными, подчас низведёнными в ужасающую нищету, обреченными на хронический голод. Косвенные налоги на соль, вино, табак, помимо таможенных пошлин и сборов, которые выплачивались во всех городах, обнесенных стеной, отличались по своему характеру тем, что в основном давили на бедных. Придворные и чиновники высокого ранга, которым приходилось все же что-то платить, умели подтвердить на практике истинность евангелического принципа: кто даст одну (монету?) получит назад сто. Поскольку от них зависело, кому разрешить тот или иной выгодный подряд на сбор налогов, они предоставляли его тому, кто обыкновенно демонстрировал свою благодарность щедрыми подарками.

XI. В главном и целом мы описали систему управления, по всем направлениям которой произвольное мнение, пристрастность, фаворитизм были главными принципами и, так сказать, формировали внутреннюю и существенную часть его природы. При всём этом не следует полагать, что из-за одного указанного обстоятельства, его скорое и полное крушение было неизбежным. Правительства не менее несправедливые, не менее незаконные продолжали оставаться подчас веками, но в нашем особом случае другие причины должны были ускорить катастрофу.

И, прежде всего, простой народ, этот необходимый элемент любого серьезного социального переустройства, чувствовал и временами сильнее обычного эту слепую силу, толкавшую его на кровь и на восстание, силу нищеты и голода. Мы имеем в виду не бедность – от неё народ фатальным образом не застрахован нигде и никогда. Но когда бедность доходит до крайности, она может вылиться в жестокое восстание и зверство. Во Франции в предыдущем веке эта крайняя бедность ощутимо затронула крестьян. Речь не идет о той курице каждое воскресенье, которую упоминал Генрих IV, но о том, чтобы иметь хлеб насущный. Ржаной хлеб, гречка, пожалуй, каштаны хороши, чтобы утолить голод, но не поддержать здоровье и силу в теле, но даже этого и то не доставало. В некоторые зимы в деревне буквально умирали от голода, ели траву и жёлуди. Когда человек оказывается в таком экстремальном положении, он становится зверем. Всё умолкает перед непреодолимой необходимостью насытиться, он ненавидит любого, кого находит тучным. Животный инстинкт убивать, похищать и умирать в борьбе, источая беспредельный заряд ненависти, злобы, зависти, накопившийся среди стольких страданий, становится господствующим. Чернь в этом состоянии может сдерживаться только до тех пор, пока прочность общественного организма настолько неколебима, что не позволяет зародиться, малейшей надежде опрокинуть его. Такие несчастья переносятся, сохраняя спокойствие лишь до тех пор, пока люди убеждены в том, что эти беды абсолютно неизбежны. Однако едва общественное здание обнаруживает признаки колебания, едва только проблеск надежды появляется на глазах несчастных, неизбежно их энергия взрывается порывом безрассудным, отчаянным, диким, который все сметает, всё разрушает. Сотрясается вся общественная организация и принуждается обновляться на более прочных основаниях.

И во Франции в элементах, способных перестроить политический класс недостатка не ощущалось. В течение всего восемнадцатого века буржуазия приобретала и приобрела два главных реквизита, которые теперь потребовались для вступления в него: деньги и знания. Подрядчики налогов, коммерсанты, промышленники, адвокаты, врачи, буржуа во всех главных городах вкусили достатка, часто богатства. Иногда они скупали собственность разорившихся нобилей, вынужденных её продавать. Имея те же самые средства, что и дворянин, буржуа обеспечил себе тот же уровень жизни. Он допущен в салоны, где по своему духу и образованию он находится не на вторых ролях. Круг его чтения одинаков с тем, что занимает досуг герцога и маркиза. Хорошее знание практических сторон жизни, законов, дел, которыми он занимается, едва ли уравновешивается умением (деликатно) потягивать винцо тех, кто щеголял всего лишь своей придворной ловкостью (savoir-faire) и этикетом (bon ton). Равный дворянину во всем, он превосходил его в активности и энергии. Лишившееся приоритета и первенства дворянство окопалось в траншеях своих привилегий и вооружилось против дерзостью и нахальством. Оно держалось теперь больше своего фамильного герба, служившего средством отстранения от первых постов толпы умелых конкурентов. Дворянство посматривает с ревнивой заботой на этот герб, обеспечивавший ему привилегированную позицию для продвижения вперед по сравнению с теми, кто был более ценен и имел больше личных заслуг. Нобили держат на расстоянии буржуа, обращаясь грубо и надменно с теми, кто полагает их ровней себе, демонстрируя им свое превосходство. Буржуазия, которая чувствовала, что может и умеет делать все, и видела, что она постоянно исключается из первых рядов с помощью несправедливых привилегий, для которых уже не существовало никаких разумных оснований, чувствовавшая оскорбления и поношения со стороны тех, кто лишь своим рождением оправдывает свое превосходство, также накапливала ненависть и злобу. Едва только оказавшись у руля правления, она возьмет все на себя и направит свои усилия на их уничтожение.

Какие возможности защиты остаются у законно установленной власти? Политическая формула, на которой она базируется, религиозное основание. Король есть помазанник Божий, дворянство происходит от него, духовенство состоит из верующих священников. Однако во вмешательство Бога в политические события уже никто больше не верит, даже сами привилегированные лица, более того последние может быть ещё меньше, чем остальные. Наука и философия восемнадцатого века почти полностью освободили человеческий дух от любой сверхъестественной веры, и это представление стало уже народным, распространенным, оно присутствует в салонах, дошло даже до парикмахеров и слуг. С забвением религии новые доктрины, проповедующие равенство, свободу и т. п., политическая формула, полностью направленная на фактическое свержение правительства, стали популярными. Эти доктрины разделялись и буржуазией и плебсом, которым они сулили надежды, играли на самолюбии. Они оказались привлекательными даже для умов самих нобилей, чья культура, слишком поверхностная и абстрактная, не позволяла замечать ничего ложного в этих доктринах. Дворянство видит в них некую интеллектуальную забаву и даже само прямодушно призывает к реформам и равенству, не отдавая себе отчета в том, что всё это невозможно без полного принесения в жертву их собственного социального статуса, а может быть и их собственной жизни.

Однако, когда какой-то класс держит власть в своих руках, располагая всеми средствами и всеми силами социального организма, он может всегда воспрепятствовать победоносному восстанию, придти к соглашению и, если уж ничего другого не остается, уступать шаг за шагом свою территорию, будучи уверенным, в гарантиях. Это как вооруженный человек, находящийся посреди враждебной, но безоружной толпы, может до некоторой степени сдерживать её и заставлять её находиться на дистанции. Однако, для того, чтобы воспользоваться с успехом оружием, даже таким как власть, необходимым условием является решительность и энергия. А этого то, как раз и не хватало дворянству и привилегированным французам. Это были люди, проведшие всю жизнь при дворе и в салонах, не знавшие нищеты и врожденной ненависти бедного против богача. Они составили себе представление о крестьянах на основе Гесснеровских идиллий. Они верили в то, что провозглашение в конституции принципов социального контракта будет достаточным для того, чтобы заставить призвать к порядку голодный плебс, заставить его забыть столько множество несправедливостей и столько понесенных обид. Безукоризненные, с учтивыми и утонченными манерами джентльмены, которые могли смело встретить смерть на дуэли, поставленной по всем правилам классической кавалерии, оказывались беспомощными в дикой и беспорядочной уличной бойне. Им не хватает решимости на дерзкую военную хитрость, на скорую и кровавую репрессию, жестокую и безжалостную, приводящую в ужас неистовый сброд и обеспечивающую победу порядка. Постоянно нерешительные и колеблющиеся, они будут сдавать одну за другой все выигрышные позиции, которые занимают. Лишенные силы, они будут переданы палачу. В тюрьме, перед революционным трибуналом, они наградят судей презрительной усмешкой. На эшафоте продемонстрируют спокойствие, достоинство и мужество, однако с этими качествами можно благополучно умереть, но не бороться, победить и господствовать.

С учетом всего того, о чем шла речь, социальный катаклизм стал во Франции неизбежным.

Глава четвертая

I. Новая политическая формула.

II. Механизм её применения.

III. Первые попытки.

IV. Наполеоновская реорганизация.

V. Различие исторической и социальной важности, которое может иметь парламентское правление.

VI. Поиски государства, типичного для исследования данной формы правления. Выбор Италии.

VII. Краткий обзор исторических и социальных причин, обусловивших становление парламентского правления в Италии.

VIII. Два предупреждения в отношении метода, которому необходимо следовать в его изучении.

IX. Король в Италии.

X. Министерство или кабинет.

XI. Министры.

XII. Государственный Совет. Графский Суд. Завершение исследования центральных органов итальянского правительства.

I. Общественные условия во Франции прошлого века вызвали революцию. После революции и долгой серии противостояний и потрясений, появились парламентские правительства, которые постепенно в течение настоящего (XIX – пояснение моё Т.Е.) века распространились в той части Европы, где социальные и моральные условия напоминали условия Франции. Сейчас, основательно понаблюдав практику всех парламентских правительств, мы сможем легко различить, что, несмотря на те общественные обстоятельства, продуктом которых они являются и более или менее спорные способности, имеющиеся у этих правительств, удовлетворять указанные общественные потребности, все они могут быть упорядочены под влиянием единой системы политических идей. А, кроме того, отдавая необходимый отчет о тех отличиях, которые связаны с, так сказать, местными условиями и практической и механической стороной их функционирования, все они строятся по одной и той же модели. Прежде, чем войти в анализ их внутренней природы, мы полагаем полезным остановиться несколько на изучении идейных течений и материальных обстоятельствах, которым они обязаны своим происхождением.

Когда мы говорим, что в организации правительства ощущается влияние определенной системы политических идей, мы хотим подчеркнуть, что эта система формирует свою политическую формулу. Мы уже видели, какова была политическая формула правительств старого режима. Бюрократия и дворянство, составлявшие политический класс, обладали всей властью, получаемой, выражаясь юридическим языком, от короля, а тот от Бога. Прежняя формула не могла удовлетворить новые общественные классы, пришедшие к власти с революцией. Примем к сведению и то, что революционное движение в политике совпало по времени и скоординировалось с подобным движением в религии и поэтому политические революционеры не могли не отвергнуть формулы, основанием которой оставалась теология, сверхъестественное. Отсюда понятно, что когда нападают на реальное существование политической системы, отвергают также и принципы права, на которых она основана. Наконец, не следует забывать, что если в прошлом веке новые социальные страты смогли приобрести возможности стать частью политического класса, то это могло произойти в значительной мере благодаря глубокому и распространившемуся интеллектуальному движению, которое в тоже время разворачивалось во Франции. Следствием этого движения явилась новая философская и политическая школа. Свои доктрины она извлекала частично из поверхностного изучения античной классики, частично из абстрактных, априорных концепций, довольно плохо, скажем прямо, отвечавшим реальным фактам. Тем не менее, они активно нападали и разрушали верования, с помощью которых подкреплялось политическое здание старого режима, и представляла себя уже зрелой и привлекательной новая политическая формула. Эти доктрины могли быть конкретизированы или лучше сказать синтезированы в неких афоризмах или принципах публичного права, часто встречающихся и сейчас, несмотря на расплывчатость содержания и различие истолкований, которые мы сейчас оперативно и рассмотрим.

Прежде всего, начнём со свободы. В частной жизни ей придается значение скорее относительное, чем абсолютное. Поскольку общественные отношения предполагают взаимную зависимость, поэтому абсолютно свободным мы не можем назвать никого, кроме Робинзона Крузо на своем острове. На обыденном языке свободным называют того, кто хотя и подчиняется, в общем, необходимостям общественной жизни, не должен оказывать никакой особой почтительности и не подчинять собственное существование какой-то одной или нескольким определенным индивидам. Так, например, свободен собственник и не свободен его слуга. Свободен взрослый человек, располагающий без какого-либо контроля собой и своим бытием и не свободен сын в семье, пока живущий под опекой собственного родителя, который его содержит. В политическом смысле тому же слову придается значение всегда достаточно смутное и неопределенное. Античные греки и римляне, от кого и идет данный термин, понимали под свободой, под свободным правительством, такое политическое устройство, чей центр, чьё организационное начало не сводилось бы ни в коем случае к институту, представленному одним индивидом, но некоей общностью, коллективом, даже очень узким, людей. Отталкиваясь от этого принципа, нельзя назвать свободным то правительство (правление), которое Юлий Цезарь замыслил для античного мира и имел сердце и ум, способные осуществить задуманное. Таковым могло бы стать другое правительство Брута и Кассия и других представителей античной патрицианской аристократии, которое они хотели сохранить. Современные деятели, разделяющие отчасти древние идеи, тем не менее, в общем, имеют по данному вопросу представления менее исключительные и, скажем, более соответствующие реальности. В основном расцениваются, как несвободные те правления старого режима, а также и те, что до середины текущего века поддерживались в так называемых абсолютистских формах. Необходимо признать, что при такого рода правлениях любая власть проистекает номинально от одного человека, вокруг которого организован весь политический класс. Однако на деле этот класс включает не все политические элементы нации, а только ту часть из них, которая насильственно исключила из него все остальные элементы. С течением времени это становится всё более очевидным. Положение несправедливое и ненормальное, приводящее к краху, а кроме того объясняющее ту негативную оценку, которую оно заслуживает. Сегодня, по мнению большей части образованного и руководящего класса, и так называемые монархические правительства могут расцениваться, как свободные, лишь бы при этом признавалось право частных лиц вести свободную в определенных границах пропаганду какого-то порядка идей как устно публично или частным образом, так и в печати. Арест и задержание гражданина правительственными агентами должны регламентироваться четко зафиксированными нормами и не зависеть от их произвольного желания. И, наконец, и этому придается наибольшее значение, более или менее большое число граждан имеют право участвовать в голосовании по выбору членов ассамблеи, которая и является центром притяжения всего государства.

Наконец, если мы захотим узнать мнение класса, хотя наименее образованного и авторитетного, но наиболее многочисленного, мы имеем в виду простого народа, то мы увидим, что для него политическая свобода понимается как полное отсутствие или слабость любого принципа власти и в особенности тех актов, посредством которых власть выражается и осуществляется. Таким образом, может показаться, что наиболее свободным будет то правление, при котором платят меньше налогов, не столь тяжела военная служба, не так много правил и формальностей, которые необходимо соблюдать. Свобода, таким образом, могла бы состоять исключительно в полном отсутствии любого правительства, в том, чтобы каждый libito facesse licito in sua legge – блуд признал бы всеобщим законом и официально провозгласил царство индивидуальной силы.

Второй политический принцип, который был и остается популярным, принцип равенства. Этот принцип также, к сожалению, является объектом различных интерпретаций. Согласно одной из них равенство в политике должно состоять в отмене всех привилегий рождения или касты и в выдвижении принципа персональных заслуг вне зависимости от общественного класса, в открытии как можно более широких возможностей для того, чтобы тебя узнали и оценили. Другой взгляд, включающий первый, но охватывающий также и другой порядок идей, рассматривает равенство в политике как активное участие всех в правительстве собственной страны, отражающее всегда волю большинства. Таковы приблизительно идеи так называемой демократической школы, которая сегодня в моде по большей части в Европе и, в особенности в латинских странах. Для социалистов, наконец, равенство юридическое перед законом, легальная возможность, хотя и теоретическая, предоставить большинству править государством по своим представлениям, не имеет никакого практического значения, не будучи сопровожденная равенством жизненных условий и, следовательно, исчезновением разнообразия социальных отличий. Если бы идеалы этой последней школы осуществились на практике, то вся существующая социально-политическая организация должна была бы исчезнуть.

Наконец, чтобы завершить перечисление, мы упомянем братство, хотя в политическом отношении мы у этого слова не сможем найти какое-то значение, которое бы указало на его практическую и осуществимую концепцию. Все три, соединенные воедино – свобода, равенство и братство, составляют так называемые вечные принципы восемнадцатого века, которые, соединившись, вылились в знаменитое провозглашение прав человека. Последняя послужила основой всего революционного законодательства, снабдила, саму революцию политической формулой. Кроме того, она в большей или меньшей степени повлияла на все сегодняшние парламентские конституции и сформировала политическую мысль значительной части современных политических и тем более государственных деятелей в Европе. Мы на ней уже предварительно останавливались и не собираемся вновь её рассматривать. Очевидную невозможность практического осуществления мы продемонстрируем не в одном каком-то месте, а в ходе всей нашей работы в ходе длительного и добросовестного анализа фактов.

II. Однако недостаточно было найти политическую формулу под доктрину прав человека, требовалось разработать и запустить политический механизм, с помощью которого теории и политические принципы данной формулы могли бы найти, по крайней мере по видимости, свою практическую реализацию. С этой точки зрения и французские революционеры, и вообще все, кто впоследствии защищал и обеспечивал становление парламентских режимов в различных частях Европы, продемонстрировали скорее дух имитационный, чем изобретательный. Из всех конституций и попыток конституций, которые были сделаны, единственным образом, что касается способа образования и запуска функционирования правительственного механизма, который представляет некий оригинальный тип, был тот, что предложен Сиесом и который, можно сказать, так и не был никогда осуществлен. Остальные не только весьма походили друг на друга, как уже было отмечено выше, но также можно утверждать, что постоянно видоизменяли образ той модели, которую все политические мыслители прошлого века имели постоянно перед глазами. Этой моделью было тогда действовавшее английское правительство. Естественно, более охотно они взяли бы в качестве образца классические республики античности, в период правления Ликурга, Солона, а в Риме во времена Курия Дентато и Фабриция. Но уж слишком были неприменимы политические конструкции той эпохи и тех стран к Франции 1789 года, чтобы от этих мыслей не отказаться. Напротив, в английской конституции прошлого века, несмотря на то, что дух и большая часть институтов были в высшей степени аристократическими и, как таковые, сурово осуждались политическими философами XVIII столетия, в особенности же главой их школы Руссо. Тем не менее, фактом оставался принцип, по которому представительство той или иной общности осуществлялось посредством представителей этой общности, избранных ею самой большинством голосов, что удивительным образов представляло собой воплощение в жизнь идеалов мыслителей и политических деятелей, стоявших во главе революций. К этому следует добавить, что с конца прошлого века в Англии центром тяжести государства являлся не король, а Палата депутатов, члены которой избирались. Истинно и то, что избирались и способом очевидным легальным представители уже не народа, но олигархии и местных структур. Но, в конечном счете, английское правительство не следовало воспринимать иначе, как часть материального механизма, который мог легко быть использован для внешнего обнаружения концепций, входящих в теорию народного суверенитета. И в целом так и делалось.

Другой критерий, которым вдохновлялись многие из авторов парламентских правительств в Европе и который в общем плане у них явно превалировал, это разделение трех фундаментальных властей: законодательной, исполнительной и судебной. Какой бы важной ни была на практике данная теория, в данном случае, занимаясь политическими формулами и правительственными механизмами, представляется справедливым упомянуть о том, что тем человеком, который хотя её и не нашел, но первым чётко и ясно выразил, был Монтескье. Поэтому этот писатель занял место рядом с Руссо как вдохновитель идей, имевших столь ощутимое влияние на политические конституции современной Европы.

III. Первые результаты политической реорганизации во Франции, воссозданной с новыми элементами своего руководящего класса благодаря радикальному изменению политической формулы и правительственного механизма, осуществлявшего тогда свои полномочия, оказались довольно плачевными. Враждебность старых привилегированных классов, взрыв наиболее безудержной анархии плебса, едва только почувствовавшего ослабление старой правительственной организации и отсутствие консолидации с новой, ещё только становящейся, внешние войны и войны гражданские, в конце концов, преувеличенное доктринерство огромного большинства революционных вождей, их слепая и высокомерная вера в принципы, презрение, которым они покрывали все, что могло как-то сдержать события, изучение, приспособление к практической необходимости в политической жизни. Всё это лишило Францию на десять или двенадцать лет нормального правительства и ввергло страну в период неслыханного насилия, кровавой борьбы, всеобщей дезорганизации. В самый разгар событий, смелая и компактная группировка якобинцев, строго организованная под руководством всего лишь нескольких вождей, доводит до крайних последствий свое доктринерство без какой-либо щепетильности в выборе средств для достижения собственных целей. Она владеет искусством подчинения слепых и грубых масс, знает, как руководить их порывом. С наглой и фанатичной уверенностью она заявляет о том, что только она выражает народную волю. Она оказывает сильнейшее влияние на всё революционное движение. Ей удается даже на какое-то время утвердиться во главе его и руководить им. С падением якобинского правительства под грузом ужаса и ненависти, вызванных кровавой тиранией, центральная власть ослабевала все больше и, возможно, не смогла бы избежать полной анархии или реставрации старых суверенов, вследствие более или менее полного слияния старых и новых политических элементов, если бы военная организация, которая среди всей этой борьбы скорее усилилась, чем была ослаблена, не предложила стране, посадив на трон наиболее счастливого, энергичного, и наиболее амбициозного из своих командиров, который имел силу, волю, способности сформулировать и практически положить конец политической реорганизации нации.

Поскольку в разгар всяческих неурядиц, от которых она страдала, революционная Франция продемонстрировала такую силу действия, которая оказалась равной всей старой Европе, обремененной своими проблемами. Экономическое улучшение, неопределенные, но соблазнительные надежды славы и чести, опьянение от' возможности оказаться впереди касты привилегированных, сделать карьеру, включая самую успешную, которая зависит, прежде всего, от' личных заслуг и способностей, привели к тому, что и плебеи, и буржуазия поддерживали всеми силами революцию, в армии же в особенности собрались лучшие представители нации. Армии старого образца неизменно теряли позиции перед лицом республиканских батальонов, до тех пор, пока решающие победы Бонапарта не вынудили все страны континента европейского запросить мира. Итак, в середине ещё пока дезорганизованной Франции, желающей спокойствия и отдыха, вдруг возник молодой, смелый и организованный организм: армия. Молодой капитан с амбициями не меньшими, чем способности ума, опираясь на этот организм, смог увидеть, что вся Франция всецело доверилась ему. Он сумел гениально соединить все руководящие элементы, реорганизовать страну, составив почти целиком новое правительство.

IV. Наполеоновская реорганизация происходила в три разных периода. Мы будем рассматривать лишь третий, с учетом того, что первые два оказались лишь подготовкой к нему.

Монархия была реставрирована и снова воля высшего иерарха стала источником, из которого проистекали все власти государства. Тем не менее, революционные идеи не были полностью отброшены. Там, где раньше короля делала воля Бога, сейчас плебисцит, манифестация народной воли воссоздала пожизненного суверена, удачливого генерала, властвующего во Франции. Ещё один плебисцит объявил наследниками его власти членов его семьи. Что касается их реальной ценности как действительных факторов, разумеется, обе формулы воли Божественной и воли плебисцитной были эквивалентными, но новая, конечно, более подходила для тенденций времени.

Но, кроме того, что претерпела изменения формула, которая оправдывала осуществление суверенной власти, изменилась практическая ценность этого института. При старом режиме воля суверена была, в конце концов, ни чем иным, как волей привилегированных групп, участники которых, избранные на основе рождения, происходили из наиболее высоких ступеней социальной иерархии без какой-либо оглядки на личные заслуги и персональное значение, с ревнивой заботой препятствовали другим занимать наиболее высокие должности. В новой системе, наоборот, суверенная воля, когда она не являлась, что случалось часто с таким человеком как Наполеон, персональной волей того, кто сидел на троне, во всех остальных случаях могла означать нормы правления четкие и неизменные, одинаковые для всех и для всех обязательные для исполнения. Это было, короче говоря, полной гарантией для людей снизу, для тех, кто хотел, доверяясь собственным заслугам, подняться наверх. Кроме того, гражданский кодекс, удивительный по своей ясности, тщательной отделке и нормам, установленным равными для всех граждан, сильные администрация и судебное устройство, в которых нет и следа старинных привилегий, и боеспособная армия, основанная на тех же принципах, – вот справедливая, здоровая и возможная часть революционных идей, осуществленных Империей.

Однако наряду с этими преимуществами существовал и противовес. Мы ничего не будем говорить о чрезмерном преобладании личной власти суверена, бросившей страну в нескончаемую череду войн, которые её обессилили и переутомили. Но и независимо от этого изъяна, который конечно был тяжелым, но, по естественной необходимости, временным, полагаем, что наполеоновское правительство, даже если бы оно пережило своего основателя, всегда ощущало бы нехватку тех существенных элементов, без которых оно, конечно, могло моментально найти способы защиты от анархии, но не смогло бы превратиться в форму социальной организации действительно прочной, стабильной и долговечной. Потому что необходимым условием для этого является участие в нём всех политических элементов страны, всех живых сил, всего социально ценного в соответствии с уровнем их важности. Это то, чего не имелось в политической системе торжественно открытой Бонапартом. В его системе бюрократия, как административная, так и судебная и военная, даже будучи регламентирована строгими юридическими нормами, тем не менее, фактически сплотилась в исключительный политический класс. Любое проявление политической активности строго пресекалось и запрещалось другим социальным классам, хотя и имевшим способности к тому. Со временем эта система не могла не дать самых печальных результатов, поскольку шаг за шагом полностью отделяла управляемых от управляющих, порождая у вторых равнодушие, а порой и ненависть к первым, сократившимся до угнетательской касты, на которую самого энергичного суверена уже не могла не повлиять, ни тем более изменить её. Наконец, нельзя обойти молчанием то, что к наполеоновской эпохе восходит та широкая организация, амплитуда и неопределенность полномочий полиции, скопированные с других континентальных правительств, которые оказались не последней причиной революционных волнений, прокатившихся в первой половине этого (XIX – пояснение мое, Т.Е.) века по столь значительной части Европы.

На момент падения Империи наполеоновской во Франции господствовали умеренные и прозорливые настроения, предсказателем которых Людовик XVIII был наиболее высокопоставленным представителем. Эти настроения пытались примирить политические элементы старого режима и те, что с революцией пришли к власти. Ненависть и обида ещё не были забыты, печальное наследство старого режима и революционного периода, чрезмерная неудовлетворенность интересов различных политических элементов, которые, чтобы договориться, должны были прийти к соглашению, слепая и фанатичная вера, присутствовавшая в собственной политической формуле этих элементов, непримиримость самих различных формул, из которых одна опиралась на божественное право, другая – абстракции Руссо, наконец, отсутствие политического такта у большей части людей, которых по своему несчастью Франция поставила во главе своих дел, привели к тому, что такое мудрое примирение не состоялось. Но мы оставляем на этом свой анализ исключительно Франции и переходим к соображениям более широкого характера.

V. После 1815 года не только Франция вошла стабильно в режим политического парламентаризма, но вся та часть Европы, где социальные условия больше всего походили на те, что сложились во Франции. Началась политическая деятельность, которая в более или менее короткий промежуток времени, не превышающий пол столетия ни в какой стране, должна была завершиться установлением той же формы правления. Сама Англия, которая до этого жила своей собственной политической жизнью, почувствовала влияние политических идей и социальных трансформаций, встряхнувших остальную Европу на западе. И мы видим, что в текущем веке ее старая конституция основательно менялась, по крайней мере, дважды. В том же 1815 помимо Франции, королевство Нидерландов перешло к парламентскому режиму. К 1820 г. предпринимались попытки распространить его и на другие страны, но оказавшиеся преждевременными, успеха не имели. Другие, подобные, имевшие место около 1830 г., оказались более удачными. К 1848 году все правительства западной и центральной Европы, не ставшие пока парламентскими, ощущали жесточайшую конвульсию, приведшую или немедленно, или после весьма краткого отрезка времени к необходимости полной или частичной трансформации.

Таким образом, сейчас парламентский режим, где уже около полувека, где почти двадцать пять лет, в чистом виде или частично перемешенный с остатками прежних режимов, действует во всей центральной и западной Европе. Применительно к Франции, мы уже изучили способ, с помощью которого подготавливались и созревали новые социальные условия, обеспечившие падение правительства старого режима. Изучая Францию, мы предоставили читателю возможность рассмотреть собственными глазами страну не в каких-то особых или анормальных условиях, но, как уже было сказано, страну наиболее типичную для всей центральной или западной Европы. Верным является и то, что условия, сложившиеся в других странах фактически немногим отличались, что в этих странах спустя короткое время имели место политические трансформации примерно похожие тому, что случилось во Франции и что было следствием заключительным революции. Мы также видели, какой была система теоретических идей и пример практического механизма, с которыми были связаны все парламентские правительства европейского континента. Однако нам остается провести последнее исследование, наиболее важное и трудное: предстоит рассмотреть до какого момента правительства, таким образом составленные, пришедшие к власти для действительного и ощутимого изменения социальных условий, но материально настроенные, на абстрактные теории и механические движения, могли действовать, удовлетворяя те необходимости, ради которых они и создавались. Остается увидеть, до какого пункта, благодаря парламентским правительствам, могли бы получить практическое воплощение истинное и реальное, те политические стремления, которые стали подлинным созревшим результатом времени, если бы благодаря им могла бы разрешиться проблема замены богатства и знатности в качестве основания формирующегося политического класса на личные заслуги и компетентность.

Остается удостовериться, в том, действительно ли все политические элементы страны, все социальные ценности участвуют в активной политической жизни и не остаются ли они в значительной своей части исключенными из нее; наконец, принципы публичного права, на которых все основано, допускают ли они такой способ их истолкования и применения, что желаемые цели, которые мы отметили, могут ли быть достигнуты или же от них следует полностью отказаться. Это важно и с точки зрения того, считаем ли мы парламентское правительство стабильной и долговечной формой, типом социальной организации, при котором все запросы новой эпохи, которые созрели или готовы созреть, могут найти своё разрешение, или же эта форма переходная и она пройдет. Последнее не сможет предложить народам никакого стабильного порядка и продлится до тех пор, пока, не созреют новые институты, которые не будут порождены не абстрактными спекуляциями и не рабской имитацией, но неосознанным и не нечаянным плодом новой цивилизации и новых, уже намечающихся, социальных потребностей. Только они могут единственно предложить ту форму правления, которая удовлетворит новые и действительные общественные потребности.

В этом вопросе более чем очевидно, что наше мнение не может не быть не чем иным, как результатом долгого и продуманного исследования парламентских правительств, их способа функционирования и достигнутых практических результатов. Только тогда и можно завершить этот анализ. Итак, не откладывая, мы его и предпринимаем. Для упрощения нашей задачи, проделаем то, что мы уже предпринимали в другом подобном случае. Вместо того, чтобы изучать все парламентские правительства, чьи характеристики необходимым образом испытывают влияние особых условий различных стран, в которых они установлены, и что, поэтому трудно представить воедино, в одном синтетическом обзоре, который охватывал бы их все, мы выберем из их числа то, что меньше всего искажено местными влияниями и лучше всего представляет, так сказать, типовые черты, исследуя которые, мы сможем выделить те качества, которые являются общими для всех правительств одного и того же типа. Поскольку такого рода выбор имеет чрезвычайную важность, мы не преминем обосновать причины нашего выбора читателю.

VI. Прежде всего мы полагаем, что необходимо полностью исключить все маленькие государства. Мы, изучающие результаты деятельности парламентских институтов и старающиеся поэтому выбрать такое государство, где они меньше всего испытали возмущающие воздействия особых и местных обстоятельств, конечно, не можем строить своё исследование на примере политического организма, который из-за своего небольшого размера наиболее подвержен влиянию возмущающих факторов, которые именно и имеют характер особых и местных. Исключительные обстоятельства легче всего возникают и сохраняются в ограниченной социальной среде, чем в относительно широкой. Кроме того, вполне очевидно, что способ функционирования комплекса социальных институтов, чей масштаб столь грандиозен и сложен, как парламентская система, не может быть изучен и оценен иначе, как в большом обществе, почему мы и настаиваем на этом. В свой обзор мы включили прежде всего, такие страны, как Соединенные Штаты, Англия, Германия, Австрия, Испания, Франция и Италия.

Соединенные Штаты Америки, без сомнения, управляются представительным правительством, в которой на первый взгляд выборный элемент превалирует в большей степени, чем в правительствах, собственно парламентских, поскольку Президент, который должен представлять высшую иерархию бюрократического механизма и частично сама бюрократия, избираются народом или назначаются представителями народа, а не отбираются по каким-то другим схемам, как в Европе. По этой причине широко распространено убеждение в том, что в Соединенных Штатах нет бюрократии. Хотя и расположенные вне Европы, Соединенные Штаты все-таки населены людьми по своей расе, происхождению, в особенности привычкам, культуре, составляющими, так сказать, часть европейского мира и, следовательно, их правительство вполне можно было бы отнести к типу правительств, в которых избранный элемент (29) имеет преимущество, если там не присутствуют важные аномалии, препятствующие это сделать. На деле Соединенные Штаты – это новая страна, появившаяся благодаря относительно недавней колонизации, которая не проявляет всех политических характеристик старого европейского общества. Не учитывая различие экономических условий, которые, разумеется, должны были иметь весьма важные последствия, отметим, что в Соединенных Штатах представительное правительство установилось не вследствие падения старого режима. Поэтому в цепи социальных событий они не представляют ту же фазу, тот же исторический период, что и на европейском континенте. Таким образом, здесь отсутствует точка сравнения, для нас являющаяся капитальной, поэтому мы не можем выбрать эту страну в качестве типичной для анализа европейских парламентских правительств.

Аналогичным образом Англия, хотя и имеет парламентский режим в чистом виде, демонстрирует важные аномалии Значительный период средних веков и в течение современной эпохи до самого конца прошлого века, Англия жила своей достаточно оригинальной политической жизнью, отличной от той, что протекала на близком европейском континенте. Не смотря на то, что в текущем веке английское парламентское правительство значительно приблизилось к странам континентальной Европы, тем не менее, на британских островах парламентаризм не представляет ту же социальную фазу, тот же исторический период, что и остальная Европа. Фактически, в чиновничьей организации, в местном управлении и графствах, в выборе магистратов и местных функционеров, в самом способе создания Палаты Общин: английское правительство до сих пор демонстрирует свой оригинальный характер и не сможет стать типичным для других парламентских правительств.

Германия и Австрия, хотя и имеют парламенты, а в Австрии, единственной их даже два, а в Германии помимо основного, есть ещё и множество частичных парламентов, все же не могут войти в число стран, руководимых парламентским правительством или, по крайней мере, принципом чистого парламентаризма. Мы уже пояснили, что под чисто парламентским правительством мы понимаем то, в котором политическое преимущество в государстве принадлежит элементам, поднявшимся непосредственно или опосредовано с помощью народных выборов. Этого нет ни в случае с Австрией, ни с Германией, где бюрократия и армия пользуются исключительной независимостью, обладают политическим весом, придворные и феодальные элементы всегда имеют влияние и власть Палаты представителей народа совсем не бесспорна. Поэтому Австрия и Германия вычеркиваются из списка предпочтительных типов парламентских правительств.

Наоборот, испанское правительство, можно сказать, представляет парламентский тип в чистом виде. Но, говоря по правде, Испания едва ли может быть избрана для изучения какого-либо типа правления в Европе. Поскольку часто в нашем веке гражданские войны заливали кровью испанскую почву, анархия не раз её опустошала и разоряла и горстка удачливых людей во главе нескольких солдатских батальонов или банды guerrilleros диктовала свои законы целой нации. Последняя оказывалась отделенной от остальной Европы, в моральных и интеллектуальных условиях слишком исключительных для того, чтобы каким-то образом быть выбранной в качестве модели типичной для изучения европейских политических условий. Пройдясь, таким образом, по улице с устранением претендентов, нам ничего не остается, как сделать выбор из оставшихся Франции и Италии. Скажем сразу, оба правительства в этих странах должны были бы весьма подходить для выбора в качестве совершенного типа парламентского правления. Как во Франции, так и в Италии, несмотря на то, что там существует многочисленная бюрократия и внушительные постоянные армии, все политическое влияние остается за элементами, поднявшимися благодаря народным выборам. Кроме того, парламентский режим во Франции действует дольше всего из всех стран Европы континентальной. Он прошел различные фазы ограниченного и расширенного голосования, монархию и республику. Хотя он и прерывался зачастую насильственными переворотами, но надо учитывать, что их следствием было продолжение чистого парламентаризма. Может быть за исключением одного только раза, когда после государственного переворота в 1851 году была попытка, которая могла состояться на несколько лет, утвердить правительство олигархии, амбиций, тщеславных людей, собравшихся вокруг звонкого имени и подержанных в основном армией, воинской славой и надеждой на благосостояние, которое они старались доставить нации. Не следует забывать и то, что Франция в текущем веке в сфере идей и политических институтов, можно сказать, задавала тон остальной Европе и её интеллектуальное и моральное влияние без сомнения ощущается всё больше.

Впрочем, с другой стороны, также отметим, что Италия имела период, не прерывавшийся никакими переворотами. Этот период парламентаризма длился двадцать три года, такой период времени, который Франции не удавалось никогда ощутить без изменения формы правления. Италия же по разнообразию социальных условий и культуры, характерных да её провинций, она достаточно полно воспроизводит то, что свойственно всей Европе. Кроме того, никто не будет отрицать того, что итальянцы – народ живой и сметливый, который сразу же умеет распознать новые институты и извлечь из них пользу. За двадцать три года каждый смог занять, или готов это сделать, четкую позицию, которую система действующего правительства ему определила, сумел приспособиться к особенностям, ещё может быть и несозревшим, но уже вполне ясно проявившимся. Наконец, то, что способствовало больше всего и определило наш выбор Италии – это фактор исключительно персональный. Мы пишем в Италии, она наша родина, мы знаем её лучше всего, мы преимущественно её изучали и больше всего её любим.

VII. А сейчас, прежде, чем мы начнем длительное описание парламентского правления в Италии, мы кратко воспроизведем последние события, подготовившие установление в ней действующего режима.

До вторжения французов в Италию в 1796 году общий тип итальянских правительств был таковым, какой мы изучили применительно к старому режиму во Франции. Как за Альпами, так и до Альп дворянство как класс потеряло всякое политическое значение, однако пользовалось некоторыми важными привилегиями. Подобно французскому королевскому двору в Версале, итальянские маленькие дворы в Турине, Флоренции, Неаполе выступали источниками и каналами, по которым обильно изливались милости на тех, кто был достаточно влиятелен, удачлив или хитёр, чтобы их черпать. И в этом отношении дух и привычки в республиках Венеции, Генуе, Лукке совсем не отличались от того, что царило в близлежащих монархиях. Олигархические клики там правили государством и обладали монополией на все высокие должности и прибыльные места. Однако в Италии пагубность и несправедливость системы, ощущались менее остро, чем во Франции. Правительства, в особенности в Венеции, Ватикане, Неаполе были достаточно слабо централизованы, оставляли широкие полномочия местным властям и временами не слишком тяжелое бремя налогов в деньгах и услугах, требовавшихся с населения. Кроме того, эта были маленькие правительства, управляющие и управляемые, часто лично знали друг друга и поддерживали между собой дружеские отношения. Поэтому эти режимы отличались чем-то патерналистским, старинным добродушием национального характера, сейчас, к сожалению, в значительной мере потерянного. Все это сближало великих к малым и взаимно связывало их системой клиентских отношений почти повсеместно. Таким образом, буржуазный класс, тот самый, который как политический элемент мог бы присоединиться к дворянству и заменить его и был при случае способным почувствовать несправедливость привилегий нобилитета, был еще слабо развит, более того находился на начальном этапе своего развития. По всем указанным причинам многие трения были сняты, многие случаи недовольства были смягчены. И хотя в Италии, в конце концов, также стал ощущаться дух новых времен, тем не менее, все-таки не хватало той вязанки горючего материала, которая по эту сторону Альп должна была бы привести к вспышке революции. Кроме того, тот же дух времен проникал и в суды, и в управление. В течение последней половины века многие злоупотребления были прекращены или смягчены, что подготавливало и осуществляло медленное и мирное обновление общества. В этом движении, столь осторожном и благоприятном, справедливость требует отдать пальму первенства Тоскане и Ломбардии, находившейся тогда под прямым управлением Австрии, которая подготавливала там то экономическое процветание и ту привычку к справедливому и нормальному режиму, который должен был превратить её в наиболее цветущий и наиболее здоровый, морально и материально, регион Италии.

Весь этот социальный и политический мир, постепенно изменявшийся, претерпел основательное потрясение, всеобщую перемену, после вторжения французских армий. Политическая формула Руссо была насильственно пересажена по эту сторону Альп и с ней пришли к власти новые элементы, частью прямодушные люди, политические мечтатели, в которых никогда не было недостатка в нашей стране прошлого величия и классических воспоминаний, но частично и в большей мере, самый настоящий отстой из всякого рода негодяев, сброд мошенников, который, не обращая нисколько внимания на какие-то идеи или принципы, пользовался случаем, чтобы продвинуться, украсть самим и дать обогатиться заальпийским хозяевам. Ни одни, ни другие не имели достаточно сил, чтобы утвердиться в стране. В эти времена неустойчивости и насилия и буржуазия, которая в осуществлении новых принципов должна была бы рассмотреть возможность улучшения своего положения в будущем, на тот момент не ощущала подлинного интереса в их поддержке. Помощь оказывали ей лишь французские войска. Но случаи их неудач возбуждали свирепые выступления безудержной черни, движимой религиозным фанатизмом, ненавистью к буржуазным классам, привлекательностью вседозволенности и беспорядка. Эта ужасная альтернатива, в которой ничто не способствовало достижению публичной морали и истинным интересам страны, от чего выигрывали только худшие элементы общества, самые низкие инстинкты человека, продолжалось до тех пор, пока французское господство не укрепилось, и не была установлена монархическая форма правления Наполеона и его родственников.

Италийское королевство и другие мелкие принципаты, вассалы Франции, существовавшие тогда на полуострове, переживали, необходимо сказать по правде, время значительного социально-политического прогресса. Разумеется, речь не идет о национальной независимости, Условия, сложившиеся в стране были таковы, что с трудом можно было говорить о чем-то ещё кроме как о господстве либо Австрии, либо Франции. И в то время предпочтительным было господство Франции, которая оставляла определенную автономию многим регионам, проводила военное и административное переустройство страны с национальными элементами (лучший способ подготовить её в зрелом виде к будущей независимости), а кроме того, прививала многое из того, что было здоровым и отвечало подлинным социальным потребностям из опыта французской революции. Многим злоупотреблениям был положен конец, отменены многие привилегии, особые права дворян, исчезли такие местные явления как фаворитизм, самоуправство, дух традиционализма и клиентелы, препятствовавшие продвижению вперед. Было учреждено нормальное и хорошо организованное правительство. Оно сумело вобрать в себя лучшую часть социальных сил и направить их на обеспечение процветания и общественного благосостояния. Оно заставило всех соблюдать закон. Но среди всего этого положительного имелось и много скверного, весьма ощутительного для населения. В основном это было огромное количество людских потерь и денежных средств, уходивших на далекие войны, не интересовавших никого в стране. Ну, и, наконец, весь политический класс оказался составленным из бюрократии, но это стало не самым большим злом в то время, когда помимо государственных функционеров, находилось совсем немного людей, имевших желание и способности участвовать в публичной деятельности.

После реставрации 1815 года направленность итальянской политики значительно изменилась, по сравнению с той, которая существовала до вторжения французов. Некоторые из числа самых маленьких старинных государств исчезли, другие, из тех, что существовали, укрупнились, территория, непосредственно подчиненная иностранцу была значительно расширена. Централизованное управление на наполеоновский манер вначале сохранялась. Объём ресурсов, изымавшихся правительством из общества и, как следствие, власть и полномочия самого правительства, заметно выросли. Любая автономия местных органов была ликвидирована. Наряду с этими качествами, плохими или хорошими, унаследованными от наполеоновских правительств, новые правительства отличались собственными недостатками. Дворянство не приобрело всех старинных привилегий, освященных правом, более того, они оставались по большей части отмененными юридически. Фактически же могущественные фамилии, составлявшие двор и в основном приближенные к трону, сохраняли многочисленные льготы, приобретавшие всё более отвратительный характер в глазах других, по мере того как исчезал старый дух клиентелы и непринужденных отношений между различными общественными классами. Кроме того, органическая пристрастность правительства ощущалась больше всего когда, благодаря многочисленной бюрократии и усложненной и обширной администрации, оно ежедневно общалось со многими гражданами и могло прослеживать интересы почти все общие. Вместе с тем, выступая чуть ли не антагонистами революционным идеям, восстановленные правительства были проникнуты по истине чрезмерными религиозными и мистическими настроениями. Все это не могло не шокировать идеи века, необходимым образом ставшего совсем не мистическим, но давало легкий повод выдвинуться всякого рода мошенникам на почве недостойных комедий и комичного лицемерия. Итак, в правительствах, состоящих исключительно из бюрократов и придворных, некоторым образом уравновешенных и контролируемых, в этих камарильях из высокопоставленных служащих, генералов, священнослужителей, нобилитета, стала появляться и становиться все более глубокой продажность, стремление воспользоваться преимуществами, которые дает власть, дух исключительности становился всеобъемлющим.

В то же самое время, начиная с 1815 года и до 1848 года, в итальянском обществе стали назревать глубокие перемены. Дух новых времен, который в прошлом веке фактически в Италии еще мало ощущался, сейчас повсеместно возобладал. Буржуазия, в особенности её часть, известная своим богатством, и те из дворян, (а их было большинство), которые не были приближены ко двору и не получили высоких должностей, но уже стали экономически процветать и, кроме того, взялись успешно приобретать то, с помощью чего в нашем веке класс может утвердиться в обществе и получить способность им руководить – знание. С этой точки зрения тогдашнее поколение итальянцев обеспечила быстрый прогресс. С организацией общественного образования не самой совершенной на севере и практически никакой на юге, культуры высших классов сумела, по обстоятельствам, более или менее благоприятным, присоединиться к общему направлению европейской культуры и не остаться на её нижних ступенях.

Замечено, как образование, помимо того, что делает людей способными к участию в правительстве, поднимает их дух, укрепляет характер и внушает им стыд, если приходится подчиняться тому, кого ценят ниже их. Добавим, что чувство достоинства, вновь пробудившиеся у стольких итальянцев, начинало проникать в сознание людей, тяжело переживавших стыд за национальную несостоятельность, в которой они оказались. Надежды на возрождение и независимость, которые до этого не проявлялись иначе как в виде риторических отдушин или снов индивидуальных умов, стали разогревать сердца и возбуждать разум тех людей, которые составляли живые и активные силы страны. Было видно, как все эти элементы, двигаясь в этом важнейшем политическом направлении медленно, но вполне определенно, накапливались и созревали.

Но прежде, чем они стали в полной мере зрелыми, их изоляция и рассеянность там и сям, позволяла их легко подавлять. И в этом правительстве предоставляли широкий простор деятельности наиболее репрессивному и наиболее одиозному из своих органов, то есть полиции. Её жестокость и самоуправство, подонки, из которых набирался её состав, бесчеловечность и истязания, широко использовавшиеся ими, находились в вопиющем противоречии с гуманными обычаями века. Все это в огромной степени способствовало тому, что тогдашние порядки стали ненавистны всем, и по сравнению со всеми другими неудобствами и пороками, больше всего заставляли чувствовать необходимость вырвать бразды правления государством из рук бюрократии и скудоумных придворных, которые в своём стремлении сохранить за собой власть любой ценой и, не имея на то нужной энергии и интеллекта, вынуждено совершали злоупотребления настолько же жестокие, насколько и глупые.

С таким раскладом сил ситуация приближалась к знаменитому 1848 году. Революционный взрыв, разразившийся тогда в Италии, был не изолированным. Идентичные причины привели к подобным событиям в Германии и Венгрии. Их вызвала необходимость становления нации, допуска в правительство новых политических элементов, участия в управлении государством промышленной и профессиональной буржуазии и класса средних собственников. Прежняя бюрократия, постаревшая и истощенная, выглядела абсолютно беспомощной в то время, чтобы подавить движение и удержать ту власть, которую до этого момента она использовала как свою исключительную привилегию. Но, с другой стороны, новый политический класс, стремившийся к власти, в своей политической формуле, принятой им и в целом в своём поведении демонстрировал ещё глубокую неопытность, неизбежную для человека, приступающего к работе, которую он никогда не делал. Старая бюрократия пользовалась неопытностью и трудностями ею, естественно, порождаемыми, чтобы снова утвердиться у власти, пусть на короткое время и даже насильственным путем. В большинстве регионов Италии ей помогало превосходство иностранного оружия.

Исключение составляет Пьемонт, где некоторые ответственные люди сумели противостоять и преодолеть исключительные трудности первых лет парламентского правления. Во всей же остальной Италии с 1849 по 1859 господствовал период суровой реакции. Она была тем более жесткой, грубой и насильственной, чем меньше она ощущала возможность продлиться и чем больше она входила в противоречие с идеями и общественным движением времени. Худшие эксцессы имели место в Папских государствах и экс-королевстве Двух Сицилий, где власть часто оказывалась в руках самых отъявленных негодяев, а правительство разжигало страсти и низкие инстинкты толпы, используя вычурные средневековые предрассудки, подавляя образование, культуру, все, что было высокого и благородного в обществе. Впрочем, этот скорбный период, как мы уже упоминали, оказался относительно кратким. К 1860 году, частью по самой необходимости развития событий, частью благодаря серии благоприятных обстоятельств, старые правительства практически полностью были смещены. Сложилось конституционное королевство Италии с центром в Пьемонте.

VIII. За двадцать три года вплоть до сегодня политический строй в Италии не претерпел каких-либо существенных изменений, более того не произошло ничего, кроме того, что стали лучше проявляться его характерные особенности и дойдя до этого пункта повествования, нам не оставалось бы ничего, чтобы сразу же начать его описание. Однако позволим себе сделать два замечания: одно касается используемого метода, второе – распределения анализируемого материала.

Сначала о первом. Говоря вообще, в любом нормально сформированном правительстве фактическое распределение политических властей не всегда согласуется с правом. Статут, Учредительный документ или, просто, публичное право, написанное у того или иного народа, вдохновляются постулатами политической формулы, действующей у этого народа, но почти никогда не указывают точно истинные границы власти, фактически существующие. Сейчас этот историко-общественный феномен в современной Италии особенно очевиден. Основополагающий Статут Королевства не является подобно гражданскому кодексу нужной и точной нормой, которая в случае своего практического применения находит своё верное истолкование, не только формальное, но и существенное. Напротив, если не брать видимую сторону и правовые формы, где все скрупулёзно основано на букве закона, но все, что касается действительного распределения полномочий государства, то это чётко не просматривается. Однако в данном случае мы попытаемся тщательным образом избежать той ошибки, которую каждый раз совершают люди, исследующие эту материю, смешивая в своих работах правление фактическое с правовым или, по крайней мере, не различая четко эти две вполне различные вещи. Поскольку мы объявляем, что, начиная с этого момента, объектом нашего изучения будет не что иное, как фактическое правительство (правление), то в ходе исследования, мы будем подчеркивать важнейшие пункты, в которых оно расходится или находится в очевидном противоречии с правлением юридическим.

Что касается второго, то мы укажем, что всю совокупность чиновников, составляющих обширную и сложную правительственную машину Италии, можно было бы подразделить на две большие группы: группу обычных служащих, так сказать, бюрократов, получающих от государства зарплату, обмен на их службу, имеющих, как правило, соответствующие навыки для выполнения своих обязанностей и отобранных различными способами – обычно с помощью экзаменов или конкурсов. Другая группа – это, так сказать, свободные функционеры, выполняющие почти всегда временные обязанности, не получающие вознаграждения. Они выбираются прямо или опосредованно народными выборами. Не нужно забывать, что политическое преобладание последнего класса служащих выражает существенный характер парламентского правления. Даже учитывая, что оба класса служащих в каких-то вопросах смешивают свою деятельность, в особенности потому, что некоторые их элементы, скажем так, вклиниваются в состав другого класса и, не смотря на это, с учетом того, что различие между ними отражает, как мы полагаем, существенные характеристики и практически их установить не так уж сложно, поэтому мы и сделаем их главным критерием распределения материала в нашем исследовании. Вначале мы займемся характеристикой и обязанностями обычных служащих, а затем выборных.

IX. А сейчас, взяв на себя задачу детального исследования всех законных властей, мы начинаем с той из них, которая традиционно сохраняет приобретенное уважение в глазах народа и которая из всех внешних политико-религиозных форм, если и не по существу, является высшей из всех других: то есть с короля.

Юридической основой всех конституционных властей являются положения Фундаментального Статута Королевства. Сегодня, поскольку все широко предоставлено королем, можно легко возвести к нему происхождение любой власти в государстве. Вопрос не ставится так, может ли король отобрать то, что он предоставил, то есть отменить Статут и снова управлять на старинный манер. И это хорошо, что такой вопрос не ставится, потому что он оказался бы совершенно ненужным (бесполезным). Хотя, если бы появилось желание им заняться, по серьезному восприняв утверждение, что предоставление Статута есть акт свободной и спонтанной воли некоего индивида, то бесспорно здравый смысл заставлял верить в то, что кто имеет силу и право дать, может одновременно и отобрать и что тот, кто может временно отказаться от своих прерогатив в пользу других, может и вернуть их в наиболее подходящий для себя момент.

При старой системе король получал собственную власть от Бога, при новой точное знание того, откуда он её получает немного затемнено. Используемая формула гласит: король милостью Божией и волей народа. Но постоянное соединение Божественной благодати и воли народной, сошедшееся на одного индивида, есть такая вещь, которая в наше время упадка веры, воспринимается с трудом и с трудом верится. В целом также говорят, впрочем, достаточно туманно, о соглашении, которое должно было быть заключено между народом и династией. Возможно, распространению идей такого пакта способствовал тот факт, что подавляющее большинство провинций, сформировавших сейчас Королевство Италии, высказали свою волю присоединиться к Пьемонту и быть управляемыми его королем в соответствии с его конституцией, посредством всенародного голосования. В любом случае, однако, точные условия, на которых и был заключен вышеназванный пакт, не выполняющиеся уголовные статьи обоих его частей, наконец, судьи, которые должны были бы знать и судить сами правонарушения – всё это вещи, которые остаются абсолютно неопределенными.

Прерогативы, которое Статут оставляет за королем, были бы ещё более широкими, если бы он ими реально обладал; или, по крайней мере, если бы они осуществлялись целой иерархией чиновников, признававшим в его лице собственную власть. Но это как раз один из тех моментов, на которые мы указывали, в которых записанное публичное право наиболее расходится с фактическим управлением. Номинально король осуществляет высшее управление всей внешней политикой, он – высший руководитель всей административной структуры Государства и, таким образом, всей исполнительной власти, он назначает всех магистратов, он генералиссимус всей армии и флота, которые должны были бы поэтому подчиняться его личным приказам, помимо этого у него право назначать сенаторов из определенной категории персон, распускать Палату депутатов и отказывать в одобрении актов законодательной Палаты. Однако на практике, мы не знаем, что сказали бы, даже самые умеренные из конституционных монархов, если бы они попытались осуществлять, скажем, не все, но хотя бы малую часть своих полномочий. Понятно, что все наш члены парламента думают' о том, что однажды написал Тьер, а именно, что конституционный король царствует, но не управляет. Разумеется, тот или иной акт короля, расходящийся с волей выборной Палаты, которая является выражением других политических элементов, не входящих в парламентские группы, расценивался бы как неконституционный или, по крайней мере, как противоречащий добрым конституционным обычаям. Все в Италии: внешняя политика, исполнительная власть, судопроизводство, армия, выбор сенаторов – находится в руках людей, которые хотя и избраны королем формально, фактически намечены выборными властями.

До сих пор по поводу королевской власти присутствуют иллюзии и страхи в равной степени напрасные. Надеются или опасаются в зависимости от настроения те, кто считает, что король может с сегодня на завтра отправить обе Палаты в отставку, приостановить действие конституции и возвратиться к абсолютному правлению, то есть на старинный манер. Есть те, кто думает, что если этого не происходит, то это следствие исключительно его честного характера, верности соглашению, подтвержденному присягой. Другие полагают, что этому бы воспрепятствовало народное выступление, вооруженное восстание на баррикадах. Мы, естественно, с большим почтением отмечаем честность характера нашего Суверена. Однако это его личное качество, блестяще проявляющееся в нынешнем короле как и в его августейшем предшественнике, но может и отсутствовать в ком-то из его преемников. И, конечно, мы не полагаем, что в этом и заключается подлинная гарантия нерушимости парламентских институтов. Мы не верим и в народные восстания, поскольку король, законно установленная власть, имеющий право отправить по домам депутатов, проявил бы исключительную слабость духа, если, располагая всеми организованными силами государства, допустил бы возведение баррикад. О природе и важности влияния, которое могла бы в будущем оказывать королевская власть, имеются некоторые соображения немного другого порядка, которые представляются ценными для изложения в данной работе.

Действие королевской власти можно рассматривать в двух манерах или способах ее проявления, которые для поверхностного наблюдателя могут показаться перепутанными, однако для нас они четко различаются.

Первый способ состоит в сугубо личном влиянии, которое зависит полностью от индивидуальных качеств человека, сидящего на троне. Прекрасно известно всем, кто хоть немного разбирается в жизни, что границы власти человека, на каком бы месте или посту он не находился, лишь по видимости определяются официальными полномочиями занимаемой должности, но на деле испытывают мощнейшее влияние той степени интеллектуальной силы, с которой он умеет выразить замысел своих проектов, и того уровня силы воли, с которой он сможет их осуществить. Королевская власть, точно также как и все другие власти и социально значимые позиции, не могут избежать действия этого общего закона. Таким образом, роль, как, допустим, человек большого интеллекта и сильного характера, конечно, оказывал бы большое личное влияние, даже оставаясь полностью в рамках Статута и, что ещё более важно, в пределах добрых парламентских обыкновений. Однако не следует забывать, что это влияние, который выдающийся и наиболее высокопоставленный человек, может проявляться в масштабах политики всей страны, эффективно ощущаться по главным направлениям и, в особенности по важнейшим поводам. Обычная же жизнь в политике зависит почти полностью от заслуг правительственного механизма, который один единственный человек, каким бы сильным и интеллектуальным он не был, не может по своей воле вылепить или ощутимо изменить. Кроме этого, следует заметить, что выдающиеся люди в истории народов появляются совсем не так часто, если воспитание и образование может способствовать их формированию, и сама история не всегда бывает, готова к тому, когда рождается ребенок в старинной династии на ступенях трона.

Быть или не быть этой манере, этому способу королевского влияния зависит исключительно от случая. В наследственных монархиях занять трон разумному и энергичному человеку составляет счастливая случайность, хотя иногда и несчастливая. Этого нельзя сказать о другом способе влияния. Он состоит в том, что король может действовать не просто как личность, но как институт, когда он выступает центром, узловым пунктом, политической формулой целой иерархии функционеров, многих политически организованных элементов. Сейчас этого в Италии больше нет, и мы не видим, как можно было бы вернуться к этому положению. В настоящее время все политически важные элементы в нашей стране продвигаются наверх с помощью народных выборов. Если еще существуют широкий слой бюрократии и сильная армия, то они зависят от короля лишь номинально. Фактически же наиболее высокие посты в их соподчиненной структуре заняты функционерами полностью зависимыми и, скажем, назначенными, выборной Палатой (Палатой депутатов). Сейчас эти высшие чиновники прерывают иерархическую цепочку, которая могла бы соединить короля с бюрократией и армией, поскольку первый отделен от вторых и можно сказать практически изолирован. И, не считая того, что подчиниться приказу, идущему от короля означало бы совершить для подчиненного служащего совершить незаконный шаг, но вполне определенным остается то, что интересы, идеи и привычки массы функционеров и гражданских и военных сейчас уже слишком связаны с существующей системой, чтобы этот приказ поступил как простой акт воли бессильного суверена.

X. Эти функционеры, назначенные или по крайней мере строго отобранные по выбору суверена Палатой депутатов, управляющие всей бюрократической машиной и фактически изолирующие её от влияния короля и персон, его окружающих, то есть от двора, являются, как уже догадался читатель, министрами Они все вместе образуют состав министров или кабинет, находящийся под управлением его главы. Кабинет и председатель Совета министров являются по обыкновению руководителем большинства Палаты депутатов. Они – ведущее колесо, центр притяжения всей парламентской системы. Вот почему мы займемся ими достаточно основательно.

Мы начинаем с состава кабинета, который, можно смело сказать, является одной из фактических характеристик, хорошо раскрывающих подлинную природу парламентского правления. Предположим, что имел место парламентский кризис, король приглашает к себе некоторых из руководителей различных депутатских групп и консультируется с ними по поводу создавшейся обстановки. Проинформированный ими, он вызывает на Квиринал (Квиринальский холм – один из холмов Рима, где находится дворец короля, а с конца 40-х гг. XX века – дворец президента республики – пояснение переводчика) лидера на пост главы нового парламентского большинства, которое образовалось и объявило шах и мат последнему кабинету. Король официально поручает ему сформировать новый кабинет. Весьма затруднительно определить качества и выдвинуть требования, которым должен удовлетворять хороший лидер. Ему нет необходимости равняться с Цицероном по красноречию или иметь какую-то необычайную славу в стране за свои литературные или научные заслуги, конечно, он не должен быть глупцом или невеждой. Строго не требуется и того, чтобы он имел опыт службы на какой-либо должности в публичной администрации, но едва ли возможно, чтобы он не имел вообще никакого представления о практике управления. Было бы весьма скверно лидеру в моральном отношении зарекомендовать себя исключительным добряком, но он не должен спускаться и значительно ниже среднего уровня людей, зарекомендовавших себя честными среди других депутатов. В особенности требуется, чтобы он был старым членом парламента, знакомым со всеми хитростями и уловками, дающими победу или отдаляющими поражение на том трудном и запутанном поле сражения, которым является Палата депутатов. Необходимо глубокое знание человеческих сердец и, вообще, характер всех депутатов в частности. Необходимо, чтобы он умел управлять одновременно пружинами сотен честолюбий, сотен нужд, сотен мелочных и благородных страстей сплетенных воедино. Он должен знать всё, что имеет значение и что хочет каждый депутат и уметь сделать вид; что каждому он дает то, что тому желательно. Великая моральная и интеллектуальная посредственность, сопровождаемая огромной парламентской практикой и большим человеческим тактом – вот, в конечном счете, в нескольких словах то, что составляет совершенного парламентского лидера, действительно подходящего к тому уровню, которого он должен придерживаться. Такого рода человеку король доверяет формирование кабинета и ему предстоит в будущем осуществлять высокое руководство всем правительством.

Здесь должен проявиться его благородный разум: поскольку тот счастливый день, когда он призван к власти одновременно будет и самым трудным в его жизни. Состав кабинета – это настоящая скала, о которую может разбиться лодочка несчастливого или неопытного лидера. Строго говоря, составить какой-нибудь кабинет легко, но сделать его жизнеспособным или, по крайней мере, сообщить ему относительную жизненность – весьма трудно. Для этого, прежде всего, необходимо найти людей не просто небесталанных, но тех, кто имеет определенный вес в Палате, чьи имена были бы известны в стране. Кроме того, применительно к некоторым министрам, требуется определенная компетентность в тех вопросах, которыми он будет заниматься, что не означает того, что надо быть самым сведущим. Война, морской флот, помилование и юстиции, публичные работы и финансы суть именно такие министерства, где такая компетентность есть и более того, требуется. Что касается других министерств, то они выше данного условия и предоставлены дилетантам. Но все это составляет лишь малую часть трудностей, которые лидер должен преодолеть при выборе своих сотрудников. Те должны быть влиятельными депутатами, опытными парламентариями, руководителями групп, каждая из которых в свою очередь могла бы позвать за собой некоторое число преданных друзей в поддержку министерства. Наконец, нужно, чтобы все эти разноплановые элементы действовали согласованно, могли продвигаться вперед гармонично, по крайней мере, внешне, не выставляя напоказ соперничество и вспышки личного раздражения, которые первоначально могли их разделять. Все должны стремиться если и не к тому, чтобы иметь так называемые общие принципы, то, по крайней мере, к тому, чтобы уметь временно работать в команде более прочной и действенной за общие интересы.

Все, избранные министры, составив кабинет, договариваются в общих интересах оставаться у власти как можно дольше. Подчиняясь общей идее, каждый думает о том, как руководить или на своем участке двигать вперед государственный корабль, не хуже, чем он может или верит. Председатель Совета министров добивается того, чтобы всё работало согласно и разумно на общее благо. Если прийти к власти трудно, то не следует думать, что остаться у власти легче. Министерство, если оно предполагает долго работать, должно, прежде всего, стараться избегать глупостей, слишком больших или лучше слишком очевидных и непосредственно проявляющихся. Противники-то, вот они, на скамьях Палаты, отслеживающие каждый твой шаг. Руководители групп не все и не во всём удовлетворены. Они смыкаются, составляют коалиции, с тревогой и подозрением рассматривают любой случай, вызвавший внушительное дезертирство в министерских рядах и дающий им возможность требовать роспуска правительства.

Поэтому, например, не следует предпринимать никакого звучного шага во внешней политике, которой, затрагивая национальную восприимчивость, вызвал бы взрыв, истинный или притворный, возмущения правительством и последнему пришлось бы сожалеть о последствиях. Никогда не следует представлять проект закона, даже отвечающий интересам всей страны, но ущербный для многих депутатов или их коллег, поскольку он может вызвать в министерских рядах некоторые из тех отставок, столь ожидаемых противниками и столь неприятных для кабинета. Наоборот, не слишком удачные меры, эффект которых сделается ощутимым в далекой перспективе, безвредны, их министерства могут предпринять. Ошибочное направление во внешней политике, если оно не ведет к катастрофе, не приводит к какому-то неудобству. Систематическая и медленная дезорганизация начал правосудия и порядка в какой-то области государственного управления, а иногда и во всех, нельзя назвать опасным. Более того, если это случается, то идёт на пользу жизненности министерства.

Общеизвестно изречение: праздность есть мать пороков. Безделье может также вести людей к неповиновению и возбуждает сверх меры капризные настроения и вспыльчивость против существующих властей. Депутаты не избавлены от этого общего закона, действующего на всех людей. Предусмотрительный кабинет, если хочет держать их послушными, должен их постоянно загружать. Загружать не предложениями полезных и умных технических реформ в армии или в управлении юстицией и т. п., которые по большей части не интересуют никого, кроме нескольких персон, занимающихся именно ими дискуссия по которым, не выходит за пределы офисов, а потом, если речь не пойдёт о каком-то персональном аспекте, быстро одобряются подавляющим большинством в Палате. Хотя то, что постоянно заставляет находиться в курсе событий – это законодательные предположения, наиболее тесно связанные с потребностями наступательной политики, доступные пониманию и культуре всех, по которым каждый может высказать своё мнение и произнести речь в Палате. Эти проекты, обсуждаемые в коридорах Монтечиторио, звучат в унисон с теми, что находятся в повестке дня за столиками кафе и на газетных полосах. Для подобной цели прекрасно подойдет, например, закон об избирательной реформе, одобренный в прошлом году, а в настоящее время проекты так называемого социального законодательства, вполне способные его заменить.

Но все эти вещи не что иное, как бесполезная болтовня, если кабинет, не пренебрегая ею, не озаботится в то же время тем, чтобы сохранить надежных старых друзей и не обзавестись новыми. Министерская армия состоит обычно из различных подразделений, имеющихся за каждым министром, плюс из некоторого числа новобранцев. Последние не сопровождают какого-то министра в его карьерной судьбе, а привлекаются по разным причинам к работе кабинета в целом. Помимо них, самыми нерегулярными силами выступают настоящие отряды авантюристов, привлекаемые от случая к случаю для усиления рядов, которые при наступлении первых признаков опасности, первыми же разбегаются. С тех пор, пока стоит мир по общему правилу люди не предоставляют каких-то услуг без вознаграждения. Депутаты в не меньшей мере подвержены этому закону, в какой их влиятельные избиратели, способные оказать им услугу, не являются, как правило, бескорыстными. Поэтому, чтобы удовлетворить запросы их и их сторонников, министерство вынуждено щедро одарять их усилия. Эти воздаяния не бывают, и возможно никогда не были, непосредственно денежными, но, не опускаясь до презренного металла, они находятся в сфере государственного управления и материализуются в тысяче вещей, которыми располагает министр и способным удовлетворить самое неумеренное честолюбие или жажду обогащения. Существуют тысячи мест, которые можно отобрать у выслуги лет и у заслуг и предоставить тому, кому диктует' интерес портфеля. Есть тысячи контрактов и подрядов, которые государство может заключить на более или менее обременительных основаниях, обратившись к одному, а может быть и к другому. Как в гражданском, так и в уголовном процессе на баланс справедливости могут повлиять в пользу кого-то, кто имеет реальную защиту в Монтечиторио (Дворец Совета министров, правительства Италии – Т.Е.). Шоссе или железная дорога могут быть проведена или нет, и проходить она может здесь, а может и там. И это не говоря о наградах, привилегиях, субсидиях, освобождении более или менее скрытом от военной службы, от уплаты налогов и так далее. Все это депутаты не стыдятся просить, а министры предоставлять. Можно упомянуть и о снятии полицейского надзора с преступника, и разрешении носить оружие, щедро предоставляемого другому, лишь бы они имели покровителя, там, где исполнить властны то, что хотят. Таким образом, министры сохраняют доверие большинства депутатов. Последствия этой системы – фаворитизм и самоуправство с разного рода градациями, проникшие во все министерства. (d) В некоторых из них закон уже не что иное, как коварное оружие, поражающее несчастного, появившегося, чтобы что-то просить, закон, предусматривающий права, но лишенный возможности их защитить. Для других же, находящихся в противоположных условиях, закон не существует, а если и существует, то имеет ценность лишь для того, чтобы придать важность оказанной услуге, без чего она бы её не имела. Каморра, употребим грубое слово, которое заставит устыдиться нас, занимающихся данным предметом, существование которой для всех очевидно, Каморра день за днем все больше становится подлинной хозяйкой положения. Дело не в том, что наши министры, люди, которые вплоть до сегодняшнего дня возглавляют руководство делами (мы ничего не гарантируем на будущее) бесчестны, более того их моральный уровень настолько высок, что превышает уровень средний порядочного человека. Однако они находятся на таком склоне, с которого невозможно не соскользнуть, не порвав со всеми своими друзьями, со всем своим честолюбием, полностью со всем своим прошлым. Необходимо прекратить ставить людей в условия, при которых они не могут' добиться ничего, не понижая свой моральный уровень. Поставленные на такое распутье, они почти всегда расплачиваются своей нравственностью за расходы обстановки. Это подтверждают наши руководители (управляющие). Оставаясь честными как частные люди, они постепенно коррумпируют свой характер как лица публичные. Это неизбежный результат пагубной системы правления. Правительство, вдохновленное теоретическими идеями и метафизическими абстракциями, нисколько не обращает внимания на знание истории, общества, человеческого характера.

Какое бы благоразумие и активность не были у главы кабинета, какой бы доброй волей не отличались его коллеги по совместной работе, тем не менее, работа их трудная и не всегда можно достойно выйти из запутанных положений, которые необходимо преодолеть. Не имея ввиду неожиданные удары, бури среди ясного неба, какими были бы попытки цареубийства, избиение соотечественников за границей, какие-нибудь слишком громкие пощечины, которые иностранная держава, надавала итальянскому правительству, ужасные катастрофы, которые невозможно в полной мере ни предвидеть, ни избежать, приводящие к политическим землетрясениям, способным капитально встряхнуть кабинет до основания и т. п., хватает и одних обычных эпизодов парламентской жизни, преизобилующей щекотливыми положениями. Эти благословенные обсуждения бюджета, на которые нужно идти аз год в год, таящие в себе пропасти и засады. Именно там происходят стычки оживленные и острые, жестокие и безжалостные атаки. Там выкладывают карты на стол, там раскрываются закулисные секреты, – самое страшное пугало для министра и любимое оружие для отчаянных и непримиримых противников. Там случается, отказываются от' того умеренного и лицемерного языка. Согласно его правилам, чтобы сказать нечестность, произносят неделикатность, а свинство именуют неудобством. Этот язык позволяет избегать скандалов на словах, но разрешает на деле. Именно его принято называть языком парламентским. Там, в ходе тайных голосований выступают против отдельных министров или кабинета в целом в рукопашной схватке наносятся смелые удары, иногда достигающие цели.

И даже, если эти острейшие выпады преодолены, жизнь кабинета не становится легкой и плавной. Недовольных хватает, Палата полна разочарованных честолюбий, поскольку, по крайней мере, третья часть депутатов идет туда с надеждой стать министрами или генеральными секретарями, но таких постов, всего-навсего восемнадцать. Поэтому, когда по-серьезному дело идет к роспуску Палаты, что могло бы дать преимущество кабинету, поскольку премьер через своих префектов мог бы так сориентировать волю страны, что она поставила бы под сомнение избрание наиболее докучливых врагов, когда, скажем, эта опасность кажется дальней и маловероятной, тогда недовольные образуют коалицию, раздражение протестующих поднимается на поверхность и накатывается волна. Глава правительства, как опытный кормчий пытается спасти своё судно, терпящее бедствие, не деморализовать гребцов, потому, что лозунг спасайся, кто может, будет фатальным. В совсем уж безнадежном случае он жертвует частью груза, бросая, как новый Иона, некоторых из своих коллег в бурное море Монтечиторио, чтобы попытаться успокоить волны. Это называется провести министерскую реорганизацию. Это один из наиболее распространенных и оптимальных средств избежать общей катастрофы, поскольку места, остающиеся свободными в кабинете продаются с аукциона и предоставляются тому, кто помимо качеств, необходимых, чтобы стать министром, приведет с собой находящемуся в опасности кабинету солидное число голосов. Хотя по большом счёту и этого оказывается недостаточно. Гроза, подготавливавшаяся давно, сгущается над министерскими креслами, появляются предвестники бури, раздается неизбежное громыханье. Вотум недоверия уже готов, ожидают лишь удобного случая, чтобы его вынести, но терпения ждать уже нет, и этот случай заставляют родиться любой ценой – кабинет падает, сраженный молнией. И тогда король вызывает к себе нового лидера нового парламентского большинства и начинает новую эпопею более или менее похожую на ту, которую мы описали.

XI. Чтобы в совершенстве понять как и в какой мере может осуществлять министр, распознать секреты его полномочий как легальных, так и легальных не в полной мере, необходимо занятья исследованием тех важных и сложных органов нашей центральной администраций, называемых министерствами.

Вопрос исключительной важности, мы будем стараться быть кратким, но в тоже время не будем забывать ничего из наиболее существенного. На нем с исследования критериев, в соответствии с которыми набирается персонал этих администраций, а затем перейдем к организации и офисам.

Что касается персонального состава министерского чиновничества, как впрочем, и всех служащих – гражданских и военных Королевства Италии, его следует рассматривать применительно к двум периодам: первый имел место в ходе образования самого королевства и первых лет: его жизни, это был период так сказать, чрезвычайный и неурегулированный, и второй, можно сказать, обычный и нормальный, начавшийся с момента установления нового порядка вещей и продолжающийся поныне.

В течение первого периода, поскольку было необходимо срочно сформировать целиком огромную администрацию, многочисленную армию и т. д., поэтому персонал набирался в спешке, как придётся, кого получше, а кого то не самого плохого Частично прибегали к помощи старой бюрократии маленьких исчезнувших государств, так что многие служащие бывших правительств – пьемонтского, тосканского, неаполитанского пошли на службу в итальянское правительство. В их небольшом числе встречались люди способные, средних достоинств и даже ниже среднего. Добавим к этому, что в первое время, в особенности среди пьемонтцев и тосканцев, случались продвижения по службе в той же мере быстрые, в какой и незаслуженные. Однако закрыть все должности было недостаточно. На эти места претендовала значительная часть тех, кто помогал или делал вид, что помогает революции и рассчитывая на некую компенсацию в виде служебного поста. Поэтому бюрократия пополнилась эксгарибальдийцами и заговорщиками, а также в немалом числе самыми настоящими проходимцами. (?) Среди революционеров и искренних гарибальдийцев насчитывалось некоторое количество лиц действительно умелых и способных, чья служба могла оказаться весьма полезной. Другие, оказавшиеся на каких-то постах, ощущали недостаток необходимых знаний, чтобы хорошо исполнять обязанности, но имели честность и способности восполнить их недостаток. Со временем они могли стать отличными функционерами. Но все они вместе взятые составляли лишь малую часть. Оставшиеся, со всеми интриганами, о которых мы уже говорили, представляли самый настоящий отстой, заразу всех управленческих звеньев, которую они были вынуждены выносить.

Составленное таким образом из разнородных элементов, скверно перемешенных и в массе своей образующих некий комплекс, который доброкачественным при всем желании назвать было нельзя, министерское чиновничество, как впрочем, и провинциальная администрация, в первые годы существования итальянского Королевства поистине находилось в хаосе и показывало подлинные чудеса бездарности. Чтобы исправить это безобразное положение были использованы два средства. Добросовестное их применение должно было дать эффект медленный, но гарантированный. Первый способ представлял собой систему чисток, с помощью которых постепенно увольнялись в запас или в отставку большое число старых служащих. Это средство, хотя оно и часто применялось без необходимой беспристрастности, в целом дало хорошие результаты. Второй способ – не допускать в качестве служащих новых лиц кроме молодежи, прошедшей необходимые экзамены, подтвержденные академическими дипломами, а также конкурсный отбор. Более того, сейчас, когда формирование итальянского чиновничества вошло в обычный, нормальный период, когда давно завершилась революция, всё должно проходить законно и не должно существовать другого пути занятия служебных постов в министерствах, кроме документов и конкурсов. Однако, к сожалению, как будет видно в этом деле как и в других, закон скрупулезно не соблюдается.

Для того чтобы лучше применять систему конкурсов и в тоже время регулировать распределение должностей в соответствии с разнообразием способностей служащих, предоставить лучшие условия труда и возможность быстрого карьерного роста, тем, кто выполняет наиболее тонкую, интеллектуальную работу. Для тех, чьи должностные функции более скромные и больше механического характера из австрийской администрации был заимствован и введен в администрацию итальянскую принцип деления кадрового состава министерств на классы. Мудрый и полезный принцип разделил всех на две категории или, как обычно говорят, на две карьерные линии; их круг обязанностей как нормы допуска на службу различны: карьера мелкого служащего и карьера ответственного работника. (?)

Для допуска ответственного работника, помимо тяжелого конкурса, выявляющего особые способности претендента, необходима общая культура, подтвержденная дипломом, чаще всего по юридической специальности. (?) Для такого кандидата зарезервированы более почетные должности заместителя и секретаря, на которые не могут претендовать другие и только он один может подниматься по иерархической лестнице до её наиболее высоких ступеней, становясь руководителем отдела и департамента. Напротив, мелкому служащему предлагается карьера достаточно ограниченная, пределом его служебного роста является должность старшего архивариуса. Конкурсное испытание, которому подвергается кандидат, естественно, проходит на более легком материале, менее научного характера и, говоря вообще, не требует от него предъявления какого-либо документа, подтверждающего уровень его общей культуры. Если иногда что-то и потребуется, то не выходит за пределы, например, аттестата технической школы или гимназии.

Нет ничего более рационального и справедливого в информационном критерии данного деления. Более того, по нашему мнению, в будущем это деление следует усиливать и распространять. На её основе ответственный работник может превратиться в настоящего государственного деятеля, почти в административного магистрата, ответственного, наделенного должностными функциями, серьезной гарантией независимости на своем участке работы. В то время как мелкий служащий должен всегда быть зарезервирован за должностями чисто материального плана, его отношениям с государством должен быть придан характер простого договора на выполнение работы. К сожалению, на практике мы движемся не в этом направлении. Само отличие, установленное сегодняшними правилами строго не соблюдается. Известны министерства, где одна и та же работа без всяких различий предоставляется и мелким служащим и ответственным работникам, как для одних, так и для других не существует персональной ответственности – она остается за министром. И, вообще, в дисциплине, и в том, как используются дисциплинарные меры, не делается никаких отличий между двумя вышеупомянутыми категориями.

Когда чуть выше мы начнем рассматривать публичное образование, мы увидим, что в Италии пока сталкиваются с серьезным недостатком – нехваткой квалифицированных экзаменаторов. И следствием этого выступает не только слабая материальная оснащенность экзаменов, но и их программная теоретическая продуманность. Отсутствует общая ясная идея того, какие способности экзаменуемого должны быть подвергнуты испытанию, и каковы должны быть способы наиболее подходящие, чтобы в них удостовериться. Если сейчас неизвестно, как готовить и проводить хорошо экзамен, то в будущем тем более будет неизвестно, как следует руководить конкурсом. Действительно, в министерских конкурсных программах, в особенности в отношении того, как формулируются тезисы, много следовало бы переосмыслить. То же следует сказать и о комиссиях, которым министры поручают руководить конкурсами. Следует заметить, что их потенциал, взятый в среднем, более чем сомнительный. Что касается честности, серьезности конкурса, имеется в виду независимости комиссий от любого вида влияния – рекомендаций, давления, то это требует особого разговора. Иногда давление оказывается не столько на комиссию, сколько на самого министра, иногда же происходит обратное. Но вполне определенным было то, что в большинстве случаев, почти всегда достигался известный эффект. Если из пяти членов комиссии, проводящий конкурс, только один был подвержен рекомендациям, этого было достаточно, чтобы придать им значение, иногда большое значение. Это, разумеется, не означает, что не существовало и не существует сейчас конкурсов, где не господствовала бы беспристрастность. Однако многочисленная и проверенная информация, которой мы располагаем, убеждает в том, что общее правило как раз другое. И для того человека, который отправился в Рим для участия в конкурсе, мы никогда не сумеем сказать, в достаточной ли мере он запасся дружбой с влиятельными людьми, в особенности с депутатами и в достаточной ли мере он пристрелял нужную территорию имеющимися в его распоряжении патронами. В противном случае, злоупотребление быстро проявится и потом будет трудно ее исправить.

Министерство, имевшее отношение к работе комиссии, которая делит конкурсантов на годных к службе в министерстве и не годных к ней, а потом классифицирует первых по заслугам, может, юридически говоря, следовать или не следовать её рекомендациям. Здравая бюрократическая практика хотела бы, чтобы им следовали без раздумий. Но слишком большое покровительство и дружеские связи сейчас обнаруживаются в этой игре, чтобы верить, что данная обычная норма никогда не нарушалась; наоборот, это как раз тот момент, при котором тесные связи с депутатом могут оказаться полезными. Министерство находится, или верится, что находится, в положении более свободном в своих действиях, чем комиссия в своих реляциях, которые, оставаясь на почве законности, следовало бы держать строго секретными. Однако подчас этот секрет становится секретом Полишинеля. Поистине в большинстве случаев единственным, кто остается в неведении – это тот простодушный человек, идущий законной дорогой, хотя тот, кто умеет «срезать углы», прекрасно узнает все, что его интересует. Но полученной информацией следует пользоваться осмотрительно. Общеизвестно, что во всех конкурсах есть момент, чьё благополучное разрешение не происходит без эффективной защиты. И момент этот таков: когда объявляется конкурс, то указывается число мест вакантных, ради заполнения которых конкурс и проводится. Эти места остаются вакантными в ходе конкурса и некоторое время после него. Число участников конкурса, как правило, превышает число вакантных мест, имеющихся в наличии к концу конкурса. Сейчас, неясно, места, которые должны стать вакантными в будущем, следует ли постепенно закрывать людьми, показавшими приемлемые результаты на последнем конкурсе или же для них необходимо объявлять новый конкурс? В интересах тех, кто проходит испытание, оставить первое решение в силе. Однако оно пошло бы вразрез с мнением администрации, которая уже имела бы готовых служащих, не ожидая дня нового конкурса и не хлопоча об его устройстве. Часто сталкиваются различные интересы людей, заинтересованных в проведении нового конкурса. Часто для того, чтобы дать место начальнику, вынуждены увольнять сверхштатного служащего, занимающего (замещающего) в данное время эту должность, а у того могут быть могущественные защитники, поэтому выиграть легко дело удается не всегда. Таким образом, случается, что некто, под угрозой переделки всей работы комиссии или министерства, из третьего по списку становится четвертым, а четвертый – пятым и окончательно остается без места, которого он, может быть, заслуживал больше, чем любой другой конкурсант.

Поскольку мы упомянули сверхштатных служащих, скажем и о них несколько слов. Разнорабочие или подёнщики как их называли, существовали почти во всех администрациях королевства. По общему правилу без какого-либо гарантированного будущего, ради самого мелочного оклада, корпели они с утра до вечера на самой неприятной работе. Кроме того, имеется класс людей, так сказать, без места, перемещаемых туда и сюда – deplaces, не примирившихся с перспективой стать рабочими и не имеющими достаточного образования, чтобы овладеть профессией, перебивающихся случайным заработком, неважно где, лишь бы обеспечить кусок хлеба. Сверхштатные работники министерств, тем не менее, почти что аристократию мелких служащих. И это не потому, что при зачислении на службу, они проявили лишь минимальные способности и в этом они похожи на остальных, но потому, что их работа проще и значительно лучше оплачивается – месячный оклад доходит до ста пятидесяти лир и почти равняется ставке заместителя секретаря. Их рабочее время такое же, как и у других служащих, а обязанности – идентичны функциям ответственных работников. Чтобы занять столь непыльные места, естественно, требуются высокие личные качества или могущественная протекция. Журналист-республиканец, опытный организатор демонстраций, уличный оратор, помощник, содействовавший во время выборов сразу нескольким кандидатам и то, вполне основательно, все могут рассчитывать не быть лишенными такой возможности. Решающим является покровительство руководителя группы, министра, главного секретаря, оно сразу же позволяет занять должность, в противном случае эта перспектива становится весьма отдаленной.

Сверхштатные служащие многочисленны во всех министерствах. В некоторых из них – например, в министерстве сельского хозяйства, промышленности и торговли их присутствие объясняется тем фактом, что нужда в работниках возникает эпизодически, например, каждая перепись населения требует во время своего проведения дополнительного персонала, который потом становится излишним. В других министерствах их держат и оплачивают как резерв на случай щедрой раздачи постов фаворитам и интриганам. Первоисточник порчи коренится в нашем законе и наших политических обыкновениях, следуя которым служащий управленец рассматривается как машина, простой инструмент в руках ответственного министра. Последнему предоставлена достаточная свобода в выборе своих инструментов. Он может даже какого-нибудь наёмника поставить на должность, которая должна бы быть замещена подлинным служителем государства. Сюда же следует добавить и необходимость самих министров иметь некую поддержку среди мерзавцев, пописывающих заметки в бульварных газетках, горлопанов на площади, влияющих на настроение избирателей. Возникает нужда и иметь каких-то доверенных лиц среди бюрократии, которую они не знают и инстинктивно чувствуют её неприязнь. Все это дает повод и толчок к назначению новых служащих. С уходом министра в отставку преемник в большинстве случаев соблюдает приобретенные права и назначает в свою очередь сверхштатных работников. Здесь же и те, что назначены по рекомендациям влиятельных депутатов и так, мало-помалу ими заполняются офисы министерств. Скандал нередко достигает апогея, когда кто-то нарушает министерский приказ, по которому он вошел в штат и стал штатным служащим. А также нередко можно видеть секретарей, назначенных таким же образом, которым дружба с министром или журналистское прошлое, извиняют некомпетентность и освобождают от обязанности иметь диплом и проходить конкурс.

Мы рассмотрели различные ступеньки министерской служебной иерархии, но мы их не перечислили по порядку. Ниже министров и главных секретарей располагаются начальники отделов, каждый из которых возглавляет одно из управленческих направлений, вся совокупность которых доверена министру. Так, например, в Министерстве общественного образования работает начальник отдела высшего образования, второй – среднего, и третий – начального образования. В некоторых министерствах, какие-то направления в силу особой важности и своего рода автономии, возглавляются генеральным директором. Так, например, в Министерстве публичных работ имеются генеральная дирекция почт и подобная же дирекция телеграфов, существует генеральная дирекция казначейства, подчиняющаяся министерству финансов. Под руководством начальников отделов и генеральных директоров трудятся начальники отделений, а под их началом – секретари и заместители секретарей. Они завершают категорию ответственных работников. Объем дел, подлежащих рассмотрению, и количество административных актов, требующих своего решения в каждом министерстве огромен. Вся эта масса, естественно, распределяется между различными начальниками отделов, те направляют документацию начальникам отделений, которые в свою очередь адресует их секретарям и их заместителям. Тем не менее, эти функционеры никогда не работают от своего имени. На деле каждый акт или декрет передается на подпись министру, который и подразумевается в качестве единственного ответственного лица. Поскольку на практике, помимо его ответственности, как мы уже убедились, почти полностью номинальной, министр не может, скажем, не только подвергнуть анализу, но даже прочитать, хотя бы минимальную часть того, что он подписывает, то министерский механизм сводится к тому, что некий неизвестный исполнитель, полностью освобожденный от какой-либо ответственности, разрешает подчас серьезнейшие проблемы. Представляется даже неправдоподобным, как в Италии, где придается такое значение вопросам частного права, доверенным магистратуре и снабженными столькими гарантиями, а магистраты строго ответственны в своих действиях, и обсуждают каждый документ почти всегда коллегиально, подвергая их взаимному контролю, оказались легкомысленными в материи административного права, от которого иногда зависят интересы не менее серьезные, чем те, что регламентирует гражданский кодекс. Когда страна прекратит тратить, полагаем бесполезно, свои интеллектуальные силы на дискуссии о расширении избирательных прав, голосовании по списку и т. п., вместо того, чтобы подумать о вещах более практичных и серьезных. Вопрос об административном устройстве – один из тех, что должен быть детально изучен и преобразован в том смысле, чтобы предоставить управленческим служащим большую независимость и в тоже время возложить на них большую ответственность, чем ту, что они имеют сегодня.

А пока, что касается центральной администрации, бюрократическая безответственность остается точно такой, какой она существовала в старых абсолютистских правительствах. Разница только в том, что при деспотизме министров назначал король и двор, а сейчас парламентское большинство. Всего лишь несколько лет тому назад в некоторых министерствах работали высокопоставленные служащие, даже начальники отделов, которые силой интеллекта и опытом практической работы сумели приобрести значительное влияние, которое последовательно поддерживалось различными министрами. К сожалению сейчас такого рода служащие или отправлены в далекие провинции или уволены в отставку, в запас. А на их местах появились неизвестные, но послушные секретари, которые порой меньше, чем за год могли прыгнуть в кресло начальника отдела. Министерская автократия могла бы иметь более законный и стабильный тормоз, если бы получили развитие некоторые бюрократические структуры, уже существующие в зачаточном состоянии в некоторых министерствах. Вероятно, они и предназначены для того, чтобы в будущем её регулировать и смягчать. Это так называемые Высшие Советы, например, Публичных работ и Общественного образования и как таковые могли бы рассматриваться также комитеты различных родов войск при министерстве обороны.

Высшие Советы, распространенные почти во всех министерствах и приобретшие достоинство и власть, могли бы предстать важнейшей частью нашей центральной администрации и даже осуществлять контроль за некоторыми функциями законодательных Палат. Известно, что многочисленное собрание, подходящее для того, чтобы выражать высшие мотивы воли или мнения страны, оказывается не всегда умелым в обсуждении или изменении какого общего закона, чисто специального и технического характера, необходимого прямо сегодня. Сейчас, в этих случаях суждение Высшего совета министерства, к которому относится закон, должно было бы иметь исключительно важное значение. Кроме того, деятельность внутри министерства, в особенности назначения, продвижения по службе, взыскания служащих, требует наделения Высшего совета значительными полномочиями. Но для того, чтобы законным образом использовать данные полномочия и чтобы на практике они не стали иллюзорными, необходимо было бы, чтобы члены Высшего совета не назначались бы министром из числа высших функционеров и не могли бы им быть смещены. Их должность должна предполагать пожизненное выполнение своих обязанностей определенным числом высших функционеров, в то время как другие члены должны избираться с помощью голосования некоторых структур или групп людей с особой компетенцией. Но устроенные таким образом эти избирательные коллегии насчитываются пока лишь в незначительном числе в Италии, впрочем, и общественное мнение могло бы лучше осознать важность их образования. По правде говоря, в последнее время по всемерно заслуживающей похвалы инициативе действующего министра, в Министерстве Общественного образования закон предписывает, что половина состава Высшего совета должна избираться из числа университетских ученых различных факультетов. Но это пример уникальный и конечно, если Палаты не выказали никакого нежелания в принятии этого закона, это не означает того, что если завтра другой министр выступит с подобным законопроектом, то Палаты не смогут выразить свое отрицательное отношение и не отвергнуть его. И потом следует все-таки признать, что люди, которые должны были бы войти в означенные структуры благодаря особым выборщикам, интеллектуально и морально созрели далеко не в полной мере.

Из всего того, что уже изложено по вопросу министерской бюрократии, читатель уже вынес убеждение в том, что методы ее деятельности весьма далеки от того, чтобы назвать их похвальными. И это верно. Кроме тех мафиози, которые заняли места благодаря подлости и достойных презрения приемов, все служащие глубоко раздражены и унижены условиями подчинения и смирения перед любым произвольным предписанием, которое им адресуется. В глубине своего сознания они сохраняют глубокую неприязнь к парламентской системе и, в особенности к вмешательству депутатов в их работу. Однако, поскольку высказывать внешне свои настроения было бы слишком опасно или, по крайней мере, вредно для своего карьерного будущего, поэтому каждый их не демонстрирует нигде кроме семейного круга или среди очень надёжных людей. Во всех других случаях они научились избегать каких-либо разговоров о работе или же, если солгать им представляется более легким, они высказываются вполне положительно с энтузиазмом настолько большим, насколько менее искренним. Все это порождает и поддерживает привычку утаивания, что, конечно, не возвышает характер служащего и способствует превращения министерских офисов в средоточие иезуитства и низкого макиавеллизма. Когда депутат для рекомендаций или ради интриг или по другой причине, приходит в офис, он часто ведет себя как хозяин, а порой и как хозяин наглый и грубый. Служащие, ненавидящие его в душе, внешне ведут себя смиренно и любезно. Стоит депутату быть отмеченным известным нагрудным знаком, который почти всегда носят подчеркнуто напоказ, прикрепив к цепочке часов, то все: от начальника отдела до привратника, высказывают ему свою рабскую почтительность. Прекрасно известно, что раздражать депутата означает раздражать министра, а министр есть абсолютный арбитр всего хорошего, что надеется или всего плохого, чего опасается бедный государственный служащий. Все двери недоступные или наглухо закрытые для народа, распахнуты для депутата. Последний, то ли благодаря легкости обращения к министру или другим высшим чиновникам, то ли из-за уважения или страха, которые его особа вызывает в офисах, располагает, даже если у него нет желания прибегать к давлению и интригам, конечно, большими возможностями в разрешении какого-то административного дела, чем простое частное лицо.

Служащие, приученные к тому, чтобы не слишком торопиться с выполнением заданий, если нет никакого нажима, и вмешательства депутата, мало-помалу оказались подвержены непостижимой лености во всех остальных делах, которыми никакой святой не заставил бы их плодотворно заняться. Невероятно представить себе какие и сколько затяжек и докучливых хлопот встретят бедного человечка при решении какого-то управленческого дела, даже самого ничтожного, если ему не подадут руку помощи депутат сенатор, высокопоставленный чиновник персональным образом. Но надо сказать, что все злоключения не зависят только от служащих. Последние прекрасно знают по собственному опыту, что не быстрое выполнение обязанностей продвинет их вперед, а снискание благорасположения депутата А и депутата Б. Было бы слишком наивно считать, что они думали о том, как бы исполнить желания темной публики, вместо того, что использовать особые отношения с высокопоставленными персонами, которые могут быть им исключительно полезными. Когда же касалось дела запутанного, да и не совсем законного, лучше было сделать так, чтобы оно попало в руки одного из тех, кого называли адвокатами министра или, попросту говоря, адвокатами дельцами. Эти люди, зная все тайные дорожки и имея многочисленные связи, добивались, за плату, сумма которой росла пропорционально важности дела, таких результатов, на которые иначе было бы безумно надеяться. Вокруг способов достижения успеха, используемых, адвокатами дельцами, этими аферистами, в Риме и провинциях циркулируют разговоры, о которых мы не должны умолчать. Говорят, и говорят настойчиво, люди весьма почтенные, неспособные лгать. Приводятся реальные факты и конкретные имена, существуют клики и фирмы, состоящие из четырех, пяти и более депутатов, в которых адвокаты дельцы – лишь представители перед лицом публики. Они обеспечивают поступление дел, которые потом быстро разрешаются благодаря участию всех членов фирмы, разделяющих доход между собой. Но сначала предусматривается вознаграждение адвокату, под именем которого работает это общество, именно уважаемое общество (игра, слов, т. к. «уважаемым обществом» в Италии называют мафию её участники – прим. переводчика). Природа и характер деятельности нашего правительства, как и знание душевных качеств людей, от которых стало известно об этих фактах, заставляют нас думать о том, что правдивость ведущихся разговоров более чем вероятна.

Ещё несколько замечаний и мы простимся с этими благословенными министерствами. Итальянский закон не предоставляет служащему каких-либо гарантий против взысканий начальников, включая наиболее тяжелые, такие как отстранение от должности и увольнение. В Австрии, в Германии, а также в Швейцарии для того, чтобы отстранить от должности административного функционера необходимо больше, чем общественное мнение и больше, чем решение магистрата. В Италии высший административный начальник, то есть министр, является судьей всех недостатков и упущений служащих и может своим произвольным решением уволить кого угодно, не давая никому отчета. Когда мы думаем о том, что положение о несменяемости магистратов желательно записать в Статуте мы всё больше убеждаемся в том, что в этом вопросе многие до нас ошибались в оценке взаимной важности чиновников судебных и административных. Сказать по правде, министры почти никогда не применяют право увольнять. Но это следует отнести скорее к общему послушанию служащих, нежели к милосердной душе их начальников. Последние никогда и не опускаются до увольнений, для них достаточно самого права, поскольку служащие остаются, как таковые, послушными инструментами в их руках. Поскольку министрам дано право наказывать, то им же предоставлено право и поощрять. На деле, если не упоминать о знаках отличия, премиях и т. д., продвижение по службе служащих министерств и вообще всех гражданских администраций не урегулировано, в отличие от военных, законами и точно установленными нормами, через которые нельзя было бы перешагнуть. В министерствах наоборот, хотя нормы продвижения по службе и существуют, но ничего более простого, чем их преодолеть. Совсем недавно мы были свидетелями того, как полуграмотные служащие, пришедшие из нищенской лачуги поднялись к звездам (в тексте игра слов: date statte ate stelle из хлебов к звездам – прим. переводчика) на головокружительную высоту и стали командовать коллегами, которым год назад были подчинены. И все это благодаря услуге министра. Чтобы обеспечить себе такое благорасположение служащий, вообще говоря, готов испытать все пути, как прямые, так и кривые, а иногда развернуть в офисе такую деятельность и оказать такое рвение, которые для него будут на пределе сил, потому что обычно он не привык так работать. Когда же он видит, что ему никак не удается заслужить министерское благоволение, тогда, рассчитывая на изменение отношения, он начинает действовать противоположным образом. Разумеется, это не делается без величайшей предосторожности, но, даже оставаясь в самых узких рамках благоразумия, ему хватает возможности навредить. Часто служащие, в особенности тщеславные, имеют отношения с газетами, как сторонниками, так и противниками министерства. Сейчас, без особой опасности себя разоблачить, благодаря газетам, враждебно настроенным к министру, какие-то сведения, или факт, которые могут ему навредить, распространяются исключительно быстро.

Эти отношения, между служащими и печатью – самая настоящая чума, которая в последнее время заразила министерства. Она причина раскрытия многих деликатных деталей, важных секретов офиса, ставящих подчас правительство в весьма затруднительное положение и почти никогда не позволяющее предотвратить какую-нибудь подлость или преступление мафии. Эти отношения опасны ещё и тем, что способствуют выдаче кредита, как хорошо информированным грязным и постыдным изданиям, с помощью которых разного рода люди, пользующиеся дурной славой, имеют возможность утвердиться. За это постыдное положение, свою долю вины несут и сами министры, тем более что у каждого из них имеются официальные органы, сообщающие все строго служебные сведения министерства, в которых разрешено и даже предписано, чтобы министерские акты скрывались или защищались служащими перед публикой. Естественно те, кто однажды пристрастился к этой игре, используют их ради своей собственной пользы. Среди всех служащих, сверхштатных или уже сверхштатных, часто бывших журналистов, не забывших свою прежнюю специальность, есть те, кто прибегают к этому средству, далеко не самому бесполезному среди средств, ведущих к успеху.

И, несмотря на всё это, в особенности на ограниченные возможности лучшей карьеры для молодых выпускников, имеющих диплом юриста, но не имеющих достаточно денег, сама перспектива обрести общественную позицию сразу же после прохождения конкурса, некоторые иллюзии в отношении весомости собственных заслуг, позволяющих человеку, продвинуться, которые ещё не совсем рассеялись, в особенности живейшее желание поселиться в столице, избавиться от скучной и вялотекущей жизни в маленьком местечке, в котором он обречен пребывать, побуждает многих и многих порядочных и достойных молодых людей предпочесть карьеру государственного служащего в министерстве. Поэтому, когда настанет время подумать о серьезной и радикальной реформе всего нашего организма центральной администрации, следует учесть, что в нем нет недостатка в здоровых элементах, которые реформатор должен иметь в виду, и на которые он может основательно положиться.

XII. Чтобы иметь полное представление обо всем нашем бюрократическом центральном организме, необходимо сказать ещё и о двух больших структурах, которые его дополняют и, в известной мере, контролируют. Мы будем вести речь об их важности, об их обязанностях и о том, чему они могли бы послужить в будущем. Это – Государственный Совет и Счетная Палата. Необходимость в высшем собрании, высшей административной магистратуры, которая следила бы за всем ходом управления государством, собирала жалобы административные, для которых уже исчерпаны все иерархические ступени и высказывала свое мнение в отношении всех сложных дел, в которых министр чувствует необходимость быть проинформированным, эта необходимость его учреждения для становления всей нашей нации ощущалась всеми членами правительства в такой степени, что несмотря на антипатию, которую этот' институт вызывал у всех, очарованных демократическими доктринами, несмотря на обвинения в неконституционности, воздвигавших против него, всё же Государственный Совет оказался поддержан в Италии существующим режимом. Два закона – от 30 октября 1859 и от 20 марта 1865 гг. регламентируют его функции. (91) Сегодняшнее устройство Государственного Совета, впрочем, ещё далеко от той важной роли, которую он заслужил бы. Его функции сейчас – частично консультативные, частично решающие и судебные.

Консультативные функции Государственного Совета в ряде случаев факультативны, в ряде случаев предписаны законом. Министр может иногда по своей воле запросить мнение Государственного Совета, иногда же это необходимо сделать по закону, чтобы оно было услышано, принято во внимание. В последнем случае министерские декреты должны содержать формулу: принимая во внимание мнение Государственного Совета.

Не касаясь всех других случаев, закрепленных особыми законами, обязательным предписывается принять во внимание мнение Государственного Совета:

по вопросам экстрадиций, поставленным иностранными правительствами;

по вопросам осуществления любых церковных мероприятий;

по всем предложениям установления общих норм, выдвинутых государственной администрацией;

по жалобам, направленным королю против административных мер, прошедшим все иерархические ступени.

Во всех этих случаях, когда мнение Государственного Совета носит обязательный характер, никакой закон не вынуждает министра, который сделал запрос, действовать в соответствии с ним. И только если королевский или министерский декрет противоречит мнению Государственного Совета, он должен быть представлен вначале полному составу Совета министров.

Юрисдикционной компетенции Государственного Совета подлежат спорные вопросы между правительством и его кредиторами, касающиеся толкованию контрактов займа и законов, их регламентирующих, а также и тех, что относятся к публичному долгу; а, кроме того, все материалы, которые по действующему законодательству предоставлены его юрисдикции, а также и те, которые относятся к отмененным решениям.

Государственный Совет подразделен на три секции: внутренних дел, помилования, правосудия и культа и финансов. Каждая секция занимается собственной областью дел и может по необходимости, быть разделена на комитеты. Однако когда следует высказать мнение по проекту закона и административному регламенту или же делам, подпадающим под юрисдикцию Совета, решение должно быть выработано на его общем заседании. Министр, уже получивший мнение секции Совета по своему вопросу, может просить, чтобы оно было пересмотрено всем Советом; это право предоставлено также президенту Совета.

Из этой краткой характеристики должностных функций Государственного Совета, можно составить представление, хотя этот институт ещё далек от того, чтобы полностью отвечать замыслу, как мы уже отметили, о том, как эта высшая административная магистратура, контролирующая весь бюрократический аппарат государства, и, будучи верховным судом, куда направляются для разрешения в последней инстанции все административные жалобы, даже в том виде, в котором он существует, мог бы быть весьма эффективным тормозом, если бы входящие в него люди были бы полностью независимы от министерского влияния. Действительно, хотя полномочия Государственного Совета почти все консультативные, следует проверить смелость того министра, который отваживается систематически пренебрегать его мнениями. Для того чтобы контроль института, поставленного над некоторыми государственными функционерами, был бы по настоящему результативным, первым условием, требующимся для этого, является совершенная независимость этого института от чиновников, которых он контролирует и как раз именно данного качества недостает Государственному Совету по отношению к министрам.

Поскольку к несчастью и в Государственном Совете господствует общий принцип, образующий всю нашу администрацию, в соответствии с которым все административные служащие, не важно, идет ли речь о назначении или смещении, или приостановлении, должны полностью зависеть от министерства. Простой королевский декрет, предложенный министром внутренних дел и утвержденный в Совете министров, достаточен для назначения советника председателя секции и далее президента всего Государственного Совета. Закон не кладет никакого предела категориям лиц, которыми должен ограничиваться выбор, поэтому министры совершенно свободны в наборе персонала, как им нравится, и, разумеется, послушание этих лиц не будет качеством менее всего требуемым. Для назначения простых референтов и секретарей Государственного Совета достаточно королевского декрета по предложению одного министра внутренних дел. Еще более чудовищно то положение, при котором несменяемость простому судье гражданского суда предоставляется, а Президенту Государственного Совета нет. Королевский декрет, принятый Советом министров по предложению и с обоснованием министра внутренних дел, может привести к отстранению от должности или даже увольнению президента или советника Государственного Совета. Для референтов и секретарей достаточно простого декрета, исходящего от министерства внутренних дел.

По нашему мнению, мафия, причиняющая вред министерствам, не может быть уничтожена, если вначале не будет поражена автократия самих министров. Следует сделать так, чтобы каждый административный акт выходил под подписью секретаря, его подготовившего и начальника отдела, которым его рассмотрел, и чтобы эти люди были персонально за него ответственны. Следовало бы также учредить административные суды, состоящие из высокопоставленных служащих, обеспеченных гарантиями независимости, куда могли бы стекаться жалобы на административные акты, прошедшие уже безрезультатно все ступени иерархической лестницы или вызвавшие недоверие. В конце концов, Государственный Совет должен был бы быть завершением всего здания или структурой, в чью компетенцию входил бы высший контроль за всей администрацией государства, в которую как в последнюю инстанцию, приходили бы апелляции на решения административных судов. И по способу выбора своих членов, и по гарантиям, которыми они должны быть обеспечены, Государственный Совет должен занимать положение полностью независимое от министров.

В большей степени, чем Государственный Совет, эффективный контроль за нашей администрацией, в особенности, что касается финансовой стороны, осуществляется Счетной Палатой.

Для организации итальянской Счетной палаты моделью послужила бельгийская Счетная палата, тем не менее, она отличается от нашей в различных существенных пунктах. Бельгийская Счетная палата, учрежденная во времена, когда бюрократия вызывала ещё значительное недоверие, и имевшая и главе министров, ставленников Палаты депутатов, оставалась не вполне эффективной. Однако она была упорядочена таким образом, что превратилась в инструмент, с помощью которого Палата депутатов контролирует в финансовом отношении всю исполнительную власть. Действительно, президент, вице-президент и канцлер этой Счетной палаты назначаются Парламентом и им же при необходимости отзываются. Они осуществляют свои полномочия во всей сфере финансовой деятельности министров и отдают отчет в этом Парламенту. Наоборот, Счетная палата в Италии есть структура чисто бюрократическая, которая поставлена, это верно, в условия некоторой независимости. Она ведет надзор не столько над бюрократией, сколько над её начальниками. Наша Палата депутатов сама осуществляет определенный финансовый надзор над министрами посредством Бюджетной комиссии. Когда в 1862 году наша Счетная палата была учреждена, многие хотели придерживаться ближе бельгийского образца. К счастью, по нашему мнению, их точка зрения не возобладала.

В Италии, таким образом, президент и советники Счетной палаты назначаются королевским декретом, принятым Советом министров по предложению министра финансов. Они не могут быть отозваны, ни отправлены на отдых, ни уволены каким-либо другим способом, кроме королевского декрета, единогласно с мнением комиссии, состоящей из президентов и вице-президентов Палаты и Сената. Необходимо признать, что, твердо придерживаясь руководящего принципа всего нашего публичного права, в соответствии с которым любая высшая власть должна находиться у избранников народа или у тех, кто по их воле возглавляют государственную деятельность, тем не менее, назначение членов этой высшей магистратуры, ни их смещение, не могли быть обеспечены лучшими гарантиями.

Назначение, продвижение и смещение других служащих Палаты осуществляется королевским декретом по предложению самой Палаты на совместном заседании секций. Этот порядок, исключая полностью министерское влияние, четко пресекает все ошибки, неточности и злоупотребления, которые вмешательство депутатов и их давление на министров, вызывают во всех службах столицы. Действительно, в том, что касается строгости конкурсов, регулярности и точности предоставляемых услуг, справедливости рассмотрения заслуг персонала, Счетная палата может служить похвальным и достойным подражания образцом для всей итальянской бюрократии.

Должностные функции Счетной палаты состоят в обязанностях контроля и надзора, назначении пенсий, пересмотра счетов министров и из юрисдикционных полномочий, которые она выполняет во всех бухгалтерских операциях.

Что касается первых, Палата должна наложить свою визу на все королевские декреты и их зарегистрировать. Если Палата признает, что какой-то из них противоречит закону, она может отозвать свою визу и тогда декрет отправляют в Совет министров. Если последний признает акт законным, то он отправляется в Палату, которая, если она настаивает на своем первом мнении, регистрирует акт с оговорками.

В конце каждого года Счетная палата сообщает Палате депутатов и сенату список своих регистраций с оговорками.

Каков бы ни был министерский декрет – разрешающий контракт; одобряющий расходы, назначающий или переводящий служащих, он всегда должен быть снабжен визой Счетной палаты. Исключаются только расходы, не превышающие две тысячи лир за один раз.

Все мандаты и приказы на оплату подлежат визированию Счетной палатой, которая контролирует все и следит за тем, имеются ли достаточные фонды в бюджете министерства, как и то не исчерпаны ли средства той главы, на которую ассигнованы суммы. Если случается, что денег нет, то Счетная палата аннулирует мандат и в этом случае её решение непреложно.

В конечном счете, Палата осуществляет надзор за всей финансовой администрацией Государства и это делается помимо бюрократического надзора, осуществляемого внутри самих министерств.

Что касается второй части должностных функций Палаты, то мы ограничимся тем, что отметим, что Палата устанавливает все пенсии, которые платит государство.

О третьей части её прерогатив станет ясно, если мы укажем, что различные министерства должны передавать каждый год в Генеральную Бухгалтерию, а та в Счетную палату, разработанную и точную сводку своих бюджетов. Палата на основе этих сводок составляет детальный доклад, который может быть снабжен всеми соображениями, которые она полагает справедливым сделать по тому, как разные администрации действовали в финансовой сфере. Сюда же могут быть включены все предложения реформ или изменений, которые она считает уместными. Этот доклад передается обеим Палатам Парламента вместе с законом, касающимся общего отчета, который министр финансов докладывает ежегодно Парламенту на предмет утверждения.

Наконец, о четвертой составляющей ее полномочий, укажем на то, как надлежит Счетной палате выносить бухгалтерские заключения по всем финансовым агентам правительства. В противовес заключению такого рода можно выставить единственное исключение – некомпетентность, которое передается в Государственный Совет. В некоторых случаях заключения могут быть отменены новым решением самой Палаты.

Без сомнения Счетная палата являет собой большой и благотворный тормоз для всей нашей администрации и в особенности для финансовой стороны её деятельности. Этот институт пока еще сохраняет себя от тлетворных политических влияний, поэтому его работа продолжает оставаться справедливой, энергичной и быстрой. Заслуги этого учреждения, их реальную ценность можно было бы оценить только в том случае, если бы в стране, по несчастью, которое, надеемся, никогда не случится, эта полезнейшая структура вдруг была бы отменена. Однако наш энтузиазм не должен нас ослеплять и, отдавая должное его отмеченным услугам, мы не должны убаюкивать себя в напрасной надежде, что достаточно его одного для того, чтобы остановить угасающую угрозу политического делячества, захлестывающего все наши министерства, а в некоторых уже прочно освоившегося на правах хозяина. Контроль Счетной палаты простирается лишь на законность административных актов и расходы. В Италии же полно изобретательных умов, знающих и умеющих в случае необходимости совершить на законном основании самые очевидные несправедливости и самое позорное воровство. Кроме того, еще во многих случаях наши законы оставляют достаточно открытых лазеек для обмана и интриги, чтобы в них не проскочить с необыкновенной легкостью, даже не обременяя себя необходимостью обращаться к помощи адвокатского крючкотворства. Наконец, один изолированный институт, чьё существование лишь едва по названию известно большей части итальянцев, чьи услуги большинством ещё игнорируются, который ещё не вобрал в себя народную любовь и признание, который, хотим мы этого или не хотим, занимает ещё подчиненное положение и если, и до – определенного момента способен пресечь отдельные произвольные акты и административное насилие, не может остановить всё, положить конец всем этим противоправным проявлениям, которые к несчастью становятся почти универсально распространенным фактом.

И сейчас, когда мы закончили анализ центрального механизма нашей бюрократической организации, мы завершаем настоящую главу. В следующей же мы приступим к изучению тех её элементов, которые, будучи связаны и подчинены центральному механизму, выполняют, тем не менее, свою задачу – передают и распространяют его действие на всю территорию государства.

Глава пятая

I. Важность и природа провинциальных политических организмов. Методы, с помощью которых их следует изучать.

II. Провинциальная администрация в собственном смысле слова.

III. Полиция.

IV. Замечания по поводу менее важных органов.

V. Народное образование.

VI. Организация судопроизводства и магистратура.

VII. Армия и флот.

VIII. Заключительные выводы главы.

I. В предыдущей главе мы уже выяснили применительно к органам центральной бюрократии, в чем состоит различие между правительствами абсолютистскими и правительствами парламентскими. Главным образом и почти исключительно, это отличие заключается в том, что в первых министры назначаются королем, как правило из того ансамбля фаворитов, больших синьоров и высших чиновников, окружавших личность суверена. Они руководили и формировали то, что называлось двором. Во-вторых, министры определены благодаря реальному выбору большинства, так сказать представителей народа. Но совершенно ясно, что правительство, политическая организация не состоит только из органов центральной бюрократии. Те, кто следили за ходом рассуждений до сего времени, отлично представляют, что по нашему мнению характерные черты любого политического порядка следует изучать в организации политического класса в целом, полностью исследуя элементы, которые его составляют и способы, которыми они действуют. Оказавшись перед проблемой, на которую мы указали в предыдущей главе, то есть проблемой парламентского правительства и вынужденные, поэтому ответить на вопрос, представляет ли оно заключительный этап политического движения, к которому спустя более чем за столетие пришла Западная Европа или же оно представляет всего лишь проходную фазу, простую остановку. Мы должны направить свои интеллектуальные усилия главным образом на анализ тех политических организмов, которые, сохраняя зависимость от центральных органов, распространяют свою деятельность на всю территорию государства, поскольку именно в них заключается ключ проблемы.

Основательная реформа Министерства, предпринята Палатой депутатов, как известно с английских образцов. Однако не так легко можно было бы ввести в деятельность нынешнего итальянского правительства всю судебную, административную и т. д. организацию Великобритании. Понятно, что политическая организация Англии в прошлом веке и предыдущие века, разворачивалась в особых обстоятельствах, поэтому и в текущее время в этой стране остаются институты, имеющие свой особый отпечаток. Например, все должностные Функции, которые в континентальной Европе свойственны нормальной бюрократии. В Англии была и частично остаются возложенными на вполне свободных служащих, назначенных, но не оплачиваемых центральным правительством, которое, впрочем, делает выбор своих служащих, не выходя за рамки строго определенных условий. Сейчас эту систему слепо скопировать невозможно, поскольку общественные условия в Италии невозможно мгновенно приравнять к тем, что сложились в Англии; это не считая того, что сама английская социальная обстановка находится в упадке или по крайне мере в состоянии трансформации, потому что приходится сталкиваться с некоторыми новыми общественными выводами, одним из которых является все время растущая необходимость технических знаний и сугубо специальной культуры, для тех, кто хотел бы занять государственные должности. Поэтому у нас установилась система, которую мы могли бы назвать смешанной; скопировав у англичан некоторые отдельные учреждения, и заимствовав с другой стороны иные структуры, свойственные парламентским правительствам или полупарламентским Франции, Бельгии, Австрии и Германии, мы максимально возможно сохранили первоначальное положение дел, оставив, таким образом, классу служащих или чиновникам обыкновенным все функциональные обязанности, которые они и осуществляли.

Прежде чем начать исследование этой смешанной системы, считаем необходимым напомнить о том, каков был общий характер политического движения века, о котором мы уже вели речь. Ясно, что в основе своей, это движение выявляет растущую важность науки и специальной культуры, имеющих тенденцию занять свое место в структуре политического класса, а также указывает на обостренное чувство прав и обязанностей, морального долга человека, более высокого уровня цивилизованности. Отмена какой-либо юридической привилегии рождения или судьбы не означают исключение любого политического элемента организованности политического класса и строгой дисциплины самих членов политического класса. Они должны оставаться характерными чертами прочного и длительного политического порядка. Помимо этой общей идеи, мы полагаем в изучении наших учреждений необходимо придерживаться следующих особых критериев. Прежде всего, с учетом того, что в некоторых учреждениях необходимо должны работать нормальные бюрократические элементы, следует, что последние должны иметь полную независимость и нести всеобъемлющую ответственность за порученное дело. Во-вторых, если окажется, что нерегулярные, свободные политические элементы помогают и контролируют работу регулярных служащих и до определенных пределов деятельность нерегулярных агентов может быть допустима, то постепенно ее можно обобщать и распространять. В-третьих, следует принять в качестве способа набора свободного персонала единственно народные выборы, если других нет, и в процессе развития наших действующих институтов невозможно найти лучших методов формирования политических элементов вполне независимых и компетентных для выполнения необходимых функций.

Ну, а сейчас, мы перейдем к критическому рассмотрению современного состояния действующих учреждений, делая акцент и на том развитии, которое они могли бы получить в будущем. Мы начнем с провинциальном администрации в собственном смысле слова, а затем рассмотрим полицию, сделаем некоторые замечания насчет управления финансов и администрации почт и телеграфов, в конце же мы задержимся и, скорее всего, основательно на трех больших институтах: народного образования, магистратуре и армии.

II. Администрация, ту, которою называют в узком смысле провинциальной, но куда включают и администрацию коммунальную, являет собой один из наиболее сложных, и обширных организмов, в деятельности которого успешно сочетаются работа бюрократических элементов с активностью свободных политических элементов, избранных путем народного голосования. Префект, стоящий во главе каждой провинции, соединяет в своей собственной персоне объемные и самые разнообразные должностные полномочия. Помимо участия в управленческой работе Провинциального Совета, наблюдение за таковой в коммунах, деятельностью благотворительных организаций и т. д., он отвечает за общественный порядок, поэтому под его началом находится полиция и если её сил недостаточно, он может призвать на помощь вооруженные силы, т. е. армию. Он председательствует в провинциальном совете по школьному образованию и поэтому принимает участие в инспектировании тех или иных сторон народного образования, а также в совете по народному здравоохранению и т. п. Префекту должны помогать и до известных границ его контролировать некоторые высшие чиновники, называемые советниками префектуры. Однако функциональные обязанности этих советников и их положение по отношению к префекту таковы, что нельзя сказать, что он играет роль конституционного монарха, который царствует, но не управляет. Многие другие функции, например, управление и надзор за благотворительными учреждениями, префект выполняет вместе с членами провинциального совета, назначенными на его пленарном заседании. Наконец, синдик (городской голова – прим. Переводчика) и Коммунальный совет действуют почти автономно и за исключением совершенно незаконных трат, если они случаются, или случаев разногласий, если они выливаются в непримиримые раздоры, надзор префекта сводится почти к номинальному.

Пространный и целостный критический обзор всей провинциальной администрации делать далеко не просто. Объект исследования самый обширный, требующий куда более основательной предварительной экспозиции материала, чем это сделано у нас в достаточно сжатом виде. Что касается неполадок сейчас работающей системы, об этом и не потребовалось бы говорить, их много. Каждый изъян связан со своим обычным личным опытом, нехваткой умения вести практические дела, каждый служащий, может вспомнить не один такой случай, не одна книга опубликована по этому поводу, где перечисляется добрая сотня таких эпизодов. Поправить положение, по правде говоря, не так легко. Для этого потребовалось бы, прежде всего, хорошенько познать и объяснить органические дефекты всей провинциальной администрации, а потом уже пытаться найти эффективный способ их исправления. Упомянутые выше органические дефекты, которые здесь мы нашли необходимым указать, относятся к разным категориям. Первые можно было бы отнести к самой существующей избирательной системе, поэтому они присущи всем служащим, пришедшим из одних, так сказать, народных выборов и их невозможно исправить иначе, как заменой класса свободных функционеров, избранных народом на другой класс свободных функционеров, набранных по другим критериям. Вторые состоят в недостаточной организаций, в нехватке дисциплины у многих из этих свободных элементов, что естественно, усугубляет недочеты избирательной системы.

В целом в Италии существуют достаточно запутанные идеи по так называемому вопросу централизации и децентрализации. Следует ли все это понимать как централизующее правительство трудно сказать, так как каждый писатель использует это выражение в исключительно своем собственном смысле и поэтому довольно неопределенном. Мы, не высказывая никакого мнения по этому вопросу, ограничимся тем, что предложим читателю подумать и убедиться в том, что у правительства должен быть центр, то есть высшие органы, иерархически руководящие всей политической машиной. А, кроме того, укажем, что неприятие так называемой централизации в Италии порождает тот факт, что до сих пор в нашей стране политическая машина почти полностью представлена регулярной бюрократией и ее различные подразделения не имели ни независимости, ни несли ответственности за свои действия, поскольку вся ответственность всегда лежала на их высших иерархах, то есть министрах. Сейчас полагают, что с этим недостатком можно бороться с помощью предоставления почти автономных должностных полномочий самого широкого плана местным служащим, избранным из местных же элементов, не имеющих никаких отношений – классовых, контролирующих, дисциплинарных с другими служащими. При этом забывают, что предоставление обширных полномочий автономному служащему или группе автономных служащих, вполне соответствует установлению персональной власти человека над человеком и что только дисциплина и ответственность за собственную работу могут поддержать того, кто руководит или располагает властью в пределах законности. Нельзя умолчать и о том, что контроль над коммунальными провинциальными советами, который должен был бы осуществляться со стороны префекта, значительно ослаблен в силу некоторых, далеко не очевидных, но мощных причин, о которых мы упомянем чуть позже.

Как видно полная провинциальная и коммунальная реформа не может не учитывать полностью обновленного направления развития всего нашего политического порядка. Введение административных судов и прямой ответственности государственных служащих – это институты, которые должны действовать как в провинциальной, так и центральной администрации. Кроме того, следовало бы подумать о формировании класса свободных функционеров, которые не избирались бы в ходе народного голосования и придать ему с самого начала организованность и дисциплину и, за исключением маленьких местных автономий, увеличивать насколько возможно полномочия провинции, уменьшая полномочия коммун, особенно небольших. Полномочия префекта, Совета префектуры, Джунты, Провинциального совета также следует распределить лучшим образом. В противном случае эти реформы можно ждать еще очень долго. Хотя несовершенства нынешней системы признаются всеми, тем не менее, ещё не чувствуется мощного притока идей и настроений, направленных на проведение тех радикальных изменений, которые мы полагаем и являются единственно по-настоящему эффективными.

Мы не сможем закончить разбор местных администраций, не сказав ничего об исключительно важной, хотя и неправомерной роли, которую играют префекты в нашей политической системе. Мы имеем в виду их вмешательство в выборные кампании как административные, так и собственно политические.

То, что префекты все полностью являются избирательными агентами министерства, истина уже настолько очевидная, что какая-либо ее демонстрация представляется излишней. Во Франции это происходит давно. В Италии это факт более свежий, но, конечно, не новый, появившийся в последнее годы, сейчас он всё больше распространяется. Раньше существовали лишь избирательные агенты, так называемые политические префекты, посылавшиеся в некоторые большие города, а сейчас во всех без различия. Если бы мы были последователями той школы конституционного права, которая сейчас в моде, то вмешательство префектов, как любое другое средство подкупить или сфальсифицировать так называемую волю страны; мы должны были бы отвергнуть как безобразие, как вопиющее нарушение принципов публичного права, закрепленных в нашем Статуте. Но поскольку мы не считаем, что воля страны может быть выявлена со всей откровенностью посредством голосования, поэтому мы не только не чувствуем благородного гнева по поводу вышеозначенного вмешательства, но даже по зрелом размышлении, в большинстве случаев склоняемся к тому, что находить его полезным. Действительно, сейчас и некоторое время ещё и в будущем, нами произвольно управляют элементы, вышедшие из так называемых народных выборов. Однако для нас очевиден факт, что на выборах большинство всегда по необходимости, полностью пассивно, а выбор депутата, навязывается ничтожным организованным меньшинством. По нашему мнению, будет лучше, если это положение дел будет исходить от центральных властей, чем от некоей местной клики, образованной по указке мафиози. За неимением другого, нам такой выход кажется более достойным. Добавим также, что нам кажется предпочтительным, чтобы центральная власть, то есть министерство опиралось бы на депутатов – своих собственных креатур, чем оно было бы вынуждено торговаться с людьми, оказавшимися в Монтечиторио, подчас Бог знает как. Обязанные своим выдвижением другим, эти люди вынуждены расплачиваться и, как правило, они продают свою поддержку в обмен на средства такой компенсации. Плохо то, что правительство не использует открыто вмешательство префекта, но, наоборот, лицемерно пытается его отрицать. Так, например, последний избирательный закон лишает выборы самых безобидных возможностей, за которые его можно было бы оценить положительно. Он лишает голоса сотрудников охраны публичной безопасности, тюремной охраны, всех дисциплинарных учреждений, которые в случае необходимости были одновременно надежными избирателями. Но это не означает, что можно или желательно дозволять другие средства избирательного влияния весьма вредоносные и опасные. Разрешать префекту оказывать самые неправедные услуги тому, кто обладает хорошим числом голосов для министерского кандидата. В маленьких местечках обусловить выбор синдика и пресечение злоупотреблений в коммунальном управлении избирательными маневрами. Или ещё хуже, давать спекулировать по тем же причинам на наказаниях, предусмотренных законом для преступников, а подчас и оказывать поддержку мошенникам со стороны власти, которая и должна существовать не иначе как для их устрашения и наказания за их преднамеренные преступления.

Что не касается кадрового состава префектур, его строение весьма, напоминает то, что существует в министерствах. Более того, в последнее время административная провинциальная карьерная лестница была унифицирована с той, что существует в Министерстве внутренних дел. В префектурах точно также присутствуют мелкие служащие и ответственные работники; есть там и сверхштатники, ещё более рабочие лошадки, чем их коллеги в министерствах к мы сделаем правильно, если оставим их в покое. В конкурсах на должности ответственных работников в префектурах большого наплыва не наблюдается, поскольку зарплата заместителя секретаря в префектуре ниже, чем у его коллеги в министерстве, работа менее престижная и более тяжелая, возможности блестящего будущего не слишком большие, поскольку жизнь в провинциальном городе, тем более в маленьком, не такая привлекательная, как в столице. С учётом всех этих причин как правило число молодых людей, заявивших об участии в конкурсе не превышает количество объявленных мест. Одно из условий, из-за которых служебная карьера, в префектуре непривлекательная и ограниченная состоит в том, что известное число префектов, и часто наиболее важных были избраны не из состава административного персонала, а из числа депутатов, сенаторов и других политических деятелей. Это обыкновение, вошедшее в моду в отношении карьеры многих неспособных к ней, иногда интриганов, а подчас, и людей опытных и честных, имеет своим эффектом отдаление от карьеры служащего многих прекрасных работников, которые опасаются конкуренции со стороны политических деятелей и не видят вперед ничего, кроме грустной перспективы оставаться всю свою жизнь отодвинутым на вторые роли.

III. Если сравнить итальянскую полицию с полицией английской, французской, немецкой и австрийской, то есть стран более крупных и наиболее цивилизованных в Европе, то сравнение будет не в её пользу. Итальянская полиция располагает двумя мощными, законными средствами предупреждения преступности, находящимися в её почти безграничной власти, в особенности по отношению к низшим классам: полицейский надзор и ссылки на поселение. Помимо этих законных мер, в предотвращении и раскрытии преступлений здесь и там используются тайком другие, незаконные средства грубого и даже жестокого характера, столь противоречащие мягким обычаям времени. Например, на Сицилии, в особенности в маленьких внутренних коммунах битье палками, а иногда и пытка, применяемые к арестованным, находятся в повестке дня. Естественно, так не поступают с теми, задержанными или подозреваемыми в совершении преступлений, чьё социальное положение не столь плачевно, поскольку какая-то, хотя бы немного, значительная личность может наделать столько шуму, что его будет слышно далеко, а исполнителям придется сожалеть о таких излишках. Подобные факты неосознанны обществом, но внутри силовых ведомств и в местах отдаленных и малонаселенных они известны и частенько бытуют. Несмотря на широчайшие возможности, которыми располагает полиция, её деятельность достаточно неэффективна, потому что пригодность личного состава ниже, иногда много ниже, его задач. Можно утверждать без боязни ошибиться, что средний уровень всех полицейских сотрудников от самых начальных до самых высоких, от рядового до комиссара полиции, не соответствует той служебной позиции, которую он занимает.

Главная причина этой общей неспособности полицейских агентов состоит в принципиальном отвержении порядочных людей выбрать эту карьеру. Но наряду с этим было бы неверным полагать, что это традиционное отвращение неисправимо. Как и всякие другие подобные обыкновения, его можно поправить, если пресечь те условия, которые его породили. Прежде всего, следовало бы самым решительным образом отказаться от привычки, которая в Италии кое-где сохраняется, принимать в ряды полиции негодных сотрудников, противопоставляя таким образом негодяев организованных и в форме негодяям неорганизованным в штатском. Ещё недавно какой-то подлец, который должен был бы находиться под надзором полиции, подчас становится полицейским. Порочный бездельник с легким налетом образования может, если найдет могущественного покровителя, стать начальником полиции. Эту должность, случалось, можно было получить, выступая несколько месяцев с республиканскими лозунгами, заполняя безграмотными и противоречащими здравому смыслу статьями колонки какой-нибудь провинциальной газетёнки. Отсюда ясно само собой, что подобные элементы, вошедшие в организованную структуру, лишают её общественного уважения и устанавливают моральное препятствие честным и способным людям поступать туда на службу. Помимо всего, следовало бы значительно увеличить денежное содержание и подвергать более серьезным испытаниям способности тех, кто предполагает претендовать на высокие должности. Наконец, ещё одно средство материального характера, но имеющее несомненное моральное значение – было бы уместно изменить некоторые названия, униформу, с которыми пока связывают люди своё презрение и отвращение с полицией.

Кроме того, возможно ещё одно средство более высокого порядка из тех, что мы уже рассматривали, способное преобразовать полицию из антипатичного института в более презентабельный и приемлемый лучшими классами страны. Для этого необходимо было бы распространить на полицию общий принцип, который по нашему мнению не следует терять в процессе углубления реформ всей нашей организации как административной так, и судебной. Иными словами, как это и происходит в английской полиции, бюрократические агенты (т. е. штатные сотрудники – примеч. переводчика) должны работать в кооперации со свободными местными элементами, выбранными среди лучших своего округа. Но это средство потребовало бы совсем другого политического воспитания, чем то, которое имеется на сегодня у наших высоких классов. Вот почему мы ограничимся тем, что укажем на это средство, не развивая свою мысль во всех деталях.

Не следует забывать о том, что одна из многих причин неэффективной работы нашей полиции заключается в раздвоении, существующей между собственно полицией в узком смысле слова и вооруженным корпусом королевских карабинеров, во многих отношениях оправдывающих эпитет «заслуженные», что дает им повод застегнуться на все пуговицы, но чего явно мало для того, чтобы превратиться в самую настоящую, подлинную полицию. Отношения полиции с судебными властями также порождают множества неудобств; последние, откровенно говоря, идут во вред власти судебной, чьи мелкие служащие, те есть мировые судьи, часто становятся слепыми инструментами полиции. Полезные и продуманные реформы должны были бы, без вредного лицемерия, четко определить функциональные обязанности каждой из этих властей и сделать так, чтобы никакая из них не выходила за их границы.

В Италии все беды страны, помимо грубых ошибок, проистекающих от правительства, вменяются политической форме правления, то есть конституционной монархии. Несколько месяцев тому назад в печати появилась книга бывшего служащего полиции, в которой было вскрыто множество недостатков полицейской службы, а, возможно, несколько сгущены краски. Сразу республиканские газеты подняли настоящую шумиху, взваливая все вины на монархию. Если это заявляется с полной верой, то можно сказать, что большей глупости трудно себе представить. Может быть, король является генеральным директором итальянской полиции? Или же, если завтра у нас появится республика, можно будет отменить полицию или, ещё лучше, что это учреждение по мановению волшебной палочки станет совершенно другим по сравнению с тем, что сейчас? И реформа полиции сможет быть успешной лишь в республиканских условиях, а не при монархии? Монархические газеты со своей стороны, чтобы не отстать от своих собратьев, по-своему защищали монархию, решительно отрицая разоблачения бывшего сотрудника. Однако они, несмотря на отдельные кое-где преувеличения, в целом являются очень точными, это знают все хорошо информированные люди, глубоко вникшие в эту проблему. Обыкновенно пишут слишком много глупостей подобного рода, и стоит ли нам тратить много времени на то, чтобы всё это опровергать.

Время от времени, когда становится известно о каком-то случае полицейского произвола, в газетах и Палате поднимается фарисейская шумиха, которая спустя несколько дней и по получении нескольких ответов более или менее уклончивых министра внутренних дел, затихает. Иной раз полицейское правоприменение, действительно произвольное и жестокое над несчастным простонародьем по закону о полицейском надзоре и ссылке на поселение, вызывало глухой ропот, который, не будучи по настоящему персонально связан с личным интересом ропщущих, быстро замолкает. На основе этих самых тяжелых и удручающих обстоятельств строить сейчас какие-то иллюзии мы не будем. До тех пор, пока полиция организована нынешним образом, она не сможет использовать ничего, кроме тех средств, которые сейчас находятся в её распоряжении и с помощью которых она достигает, известного эффекта и поддерживает худо-бедно правопорядок. До тех пор, пока полицейские, уполномоченные, инспектора, комиссары полиции будут теми же, что и сейчас, полицейский надзор и ссылки на поселение, произвольное наложение наказаний на огромное множество несчастных, а в некоторых местах и битье палками, останутся печальной необходимостью. Конечно, можно было бы использовать средства менее ужасные и более результативные, но для того, чтобы их лучше применять, требуются совсем другие люди, чем те, из которых состоит наш полицейский корпус.

Прежде, чем завершить разговор о полиции, выскажем некоторые соображения в отношении тех сторон её деятельности, в которых она выступает репрессивным органом в области идей и политических выступлений. По правде говоря, эти наши соображения будут слишком очевидными и едва ли им место на страницах книги. Но, к сожалению, некоторый образ мышления пока ещё широко распространен, даже среди порядочных людей, чтобы не сказать ничего о нём при случае. Если послушать республиканские и социалистические газеты, деятельность полиции в Италии направлена своими драконовскими мерами исключительно против тех, кто публично выступает противниками существующих институтов. Однако если полностью не потерять смысл понятия репрессия по отношению к правопорядку и действующим законам, каждый может сразу же согласиться с тем, что нет ничего более противоречащего истине. В Италии все элементы, которые взволнованно суетятся, разглагольствуют, пописывают в газетках имеют большое влияние на правительство, поскольку именно они в основном, и выдвигают депутатов, воздействие которых на полицию не менее сильное, чем на всю остальную нашу администрацию. Не следует думать, что те из элементов, которые исповедуют республиканские идеи, пользуются меньшим влиянием, чем другие, хотя внешне это может быть и проявлялось по-другому. Действительно, в какой мере, и каким образом уполномоченные, полицейские и карабинеры должны принимать меры предосторожности, когда они распускают митинг, республиканскую демонстрацию, отбирают красную ленту или флаг, предметы, которые все, находящиеся у власти не могут никаким образом выносить и их принятие будет означать для них политическое самоубийство. Предосторожности часто таковы, что репрессия кончается потасовкой, где полицейских могут угостить палками, а те – разорвать пополам ленту или флаг, а престиж власти полностью улетучивается. Судебная власть наказывает эти правонарушения несколькими днями заключения в особо вопиющих случаях и дважды подумает перед тем, как инкриминировать какому-нибудь важному агитатору политические мотивы. Если же иногда случается так, что при разгоне демонстрации кто-то из демонстрантов схлопочет затрещину или подзатыльник, то все газеты, монархические и республиканские хором поднимают голос против полицейского произвола, против полицейских, которые смеют поднять руку на благородных людей, участвующих в манифестации и громко выкрикивающих волю народа. Как будто неизвестно какова и насколько серьезна эта манифестация народной воли, как будто есть другие способы, после объявлений и предписаний, рассеять демонстрантов, кроме использования силы, как будто благородный человек не имеет никакого другого способа выразить свое собственное участие в делах своей страны, кроме как устроить шумный скандал на площади.

IV. О финансовом управлении, как и об управлении почт и телеграфов, мы не отметим ничего, кроме того, среди всех публичных служб Италианского королевства, они работают вполне благополучно, в особенности две последние. По нашему мнению, главной причиной такого положения является то, что в их деятельность меньше всего вторгается политика. С самого начала они были хорошо организованы и сейчас продолжают стабильно продвигаться вперед, сохраняя здоровый практический опыт и добрые бюрократические традиции. Генеральные дирекции почт и телеграфов, хотя и зависят от министерства публичных работ, пользуются, тем не менее, широкой автономией, а их генеральные директора никогда не занимались политикой, имея прилежных и умных служащих.

Тайна почтовых и телеграфных сообщений не была нарушена до сих пор в Италии, ну может быть лишь в самых редчайших случаях.

V. Организация народного образования во Франции, Германии, Италии и вообще во всех странах Западной и Центральной Европы, есть факт, чья исключительная важность не восходит ко временам весьма отдаленным. Век тому назад ни в одном из государств не существовало министерства народного образования, единого направления программ и экзаменов, предписанных всем школам. Академические степени, даже если они требовались для занятия свободными профессиями, не давали специального подтверждения готовности выполнять должностные обязанности на государственной службе. Движение, благодаря которому народное образование мало помалу организовывалось и смогло стать одним из наиболее важных направлений общественной жизни, в значительной мере было спонтанным, однако, как представляется, оно отвечало самым истинным и насущным социальным потребностям нашего времени, ему предстоит приобретать в будущем всё более важное значение. Поэтому мы, кроме обычного показа и критического анализа настоящего состояния этого учреждения в Италии, немного отойдем от принятого правила, чтобы выделить важность, которую предназначено завоевывать образование в грядущем.

Наш фундаментальный закон о народном образовании восходит к 13 ноября 1859 года. Благодаря графу Казати, ломбардцу, тогдашнему министру в Турине, закон был опубликован, без особых дискуссий в Палате депутатов и Сенате, в силу неограниченных полномочий, имевшихся тогда у правительства. Может быть, поэтому закон представляет собой гармоническое целое. Он не противоречив, поскольку избежал портящих его поправок большей частью бесполезных, а чаще всего пагубных. Сам закон представляет собой счастливое воспроизведение прусской и австрийской систем народного образования и, следует подчеркнуть, что для того времени, в которое он был разработан, трудно было сделать что-то лучшее. До 1859 года, за исключением Ломбардо-Венето, где существовала австрийская система обучения, во всех других провинциях организация общественного образования отличалась слабостью, а в некоторых частях была почти никакой. Применение закона Касати прежде всего повысило интеллектуальный уровень страны, и подготовило или положило начало подготовки нового поколения, которое, по крайней мере в научном отношении, должно было стать значительно более просвещенным и способным, чем предыдущее. Не умолчим о том, что, к сожалению, почти все изменения данного закона, сделанные впоследствии, едва ли вдохновленные научными и общественными потребностями, навеянными новыми временами, не привели ни к чему иному, как ухудшили его и в значительной мере понизили его результативность.

Народное образование в Италии подразделяется на три направления: образование элементарное или первичное, образование среднее и образование высшее или университетское. Это деление логичное и соответствует тому, что существует в соседних странах.

Из трех ветвей, то образование, которому общество и правительство придают наибольшее значение, есть образование элементарное, которое, на наш взгляд, уступает двум другим. Происхождение этого общего мнения следует искать в череде ошибок, свойственных времени, или, как говорят, веку. До тех пор, пока верят, что элементарное образование имеет некоторую ценность, не делают большой ошибки, более того, действительно не ошибаются. Умение читать и писать, вести счет – полезнейшие вещи для людей, живущих в существующей цивилизации, в разных социальных условиях и поэтому правительство делает очень правильно, пытаясь распространить эти знания всеми возможными средствами, имеющимися в его распоряжении, даже обязывая отцов обеспечить во имя будущего своим детям школьное образование. Впадать в ошибку начинают тогда, когда стремятся приписать элементарному образованию общественную и политическую значимость, которой в действительности оно не имеет.

Слишком часто интеллектуальные ресурсы той или иной нации меряют числом людей, которые умеют читать и писать. Однако нет ничего обманчивее такого подхода. Умение читать и писать не приводит ко владению даже азами научной культуры и ещё меньше средствами для ее приобретения, может быть за исключением самых простых и примитивных. Культура страны не должна расти исключительно с расчетом уменьшить неграмотность. В стране, где все умеют только читать и писать, может царить всеобщее невежество, в то время как в другой стране с семьюдесятью пяти процентами неграмотных может существовать такой научный и литературный потенциал, которому под силу завоевать в интеллектуальном отношении весь мир. И, если какая-то страна располагает отборным и многочисленным научным кадровым составом, и в тоже время в ней насчитывается немного неграмотных, это означает только то, что в ней организация народного образования поставлена на отлично, и она равномерно охватывает все его ветви от самой низкой до самой высокой. В конце концов, не следует забывать, что образованный класс определенной нации может быть образованным и многочисленным, и, тем не менее, большинство социальными условиями принуждается оставаться всегда в относительном невежестве. Обучая уму-разуму счету и грамматике, невозможно из неграмотного человека сделать ученого. И если вполне серьезно полагают спасти Италию законами об обязательном образовании, если действительно хотят добиться знания, а не умения кое-как нацарапать каракулями две строчки, то критерием должна быть определенная способность участия в публичных делах, возможность объяснить эти отклонения от здравого смысла, которые у каждого века свои, и предубеждения, которые многие имеют только по одной единственной причине, что их разделяют другие.

Среднее образование, наоборот, вызывает большой общественный интерес. Государство с большими затратами поддерживает средние школы для того, чтобы в них воспитывалось новое поколение, подготовленные, снабженные не только техническими и профессиональными познаниями, необходимыми каждому, чтобы заработать на пропитание, но и широким и прочным интеллектуальным образованием, не имеющим, правда, в обществе прямой меновой стоимости, но поднимающим человека; это образование увеличивает его потенциал роста, облегчает ему быстрое понимание проблем, которые, для других остаются непостижимыми, приучает к точному формулированию идей, лучшему восприятию разного рода знаний, делает из него личность мобильную, способную воспринять высшее научное образование и включает его в число тех интеллектуальных сил, которыми располагает страна.

У нас, как впрочем, во многих других странах Европы, среднее образование подразделяется на два вида, из которых одно называется классическим, а другое – техническим. Это деление не лишено изъянов и вызывает на практике множество неудобств, которые для краткости, мы не затрагиваем. По нашему мнению было бы предпочтительней унифицировать среднее образование и разделить его на два курса: один младший, другой старший. Младший курс должен быть достаточным для того, чтобы обеспечивать средний уровень культуры, но культуры полной и гармоничной, молодежи средних слоев, намеревающейся посвятить себя торговле, производству, работе мелким служащим. С младшего курса можно было бы затем перейти на старший, и получить образование существенно более высокое. Этот курс должен быть предоставлен тем, у кого имеются достаточные денежные средства, для того, чтобы посвятить себя занятиям до периода зрелой молодости, или же по- настоящему выдающиеся интеллектуальные качества. С данного уровня можно поступать в университет.

Высшее или университетское образование должно было бы также организовано на базе критериев публичного интереса, а не частных увлечений студента. Понятно, что каждому было бы удобно получить диплом, не затрачивая больших средств, однако с другой стороны весьма важно для страны получить врачей, профессоров, инженеров, юристов частного и публичного права вполне знающих и умелых. Помимо того, что они будут выполнять наиболее высокие и тонкие социальные функции, они составят кроме того всю интеллектуальную мощь нации. Поскольку среди университетских выпускников, в особенности по специальности публичного права, набирается почти полностью персонал управляющих, то улучшение качества высшего образования будет означать подъём уровня работы итальянского политического класса.

Университет делится на факультеты: Инженерный факультет, на котором изучается чистая математика и естественные науки, медицинский, где среди прочего преподают курс фармакологии, лингвистический и философский факультет, юридический факультет. Молодежь, занимающаяся на одном факультете с трудом записывается на прослушивание учебных курсов другого факультета с целью той, чтобы не ограничивать себя рамками технической и профессиональной культуры, но приобрести также и познания научные других областей знания. Факультет права в этом отношении организован хуже всех. Курс права находится среди самых кратких, преподается всего четыре года, а потом, и это главный недостаток, происходит слияние разных дисциплин: курса частного права с правом публичным. Следовало бы их разделить после первоначальных двух лет на направление публичного права и права частного или же присваивать квалификацию, достаточную для работы в адвокатуре после двух – трех лет изучения частного права, но диплом юриста давать не иначе, как только после прослушивания длительного и глубокого курса публичного права и общественных наук. Вполне понятно, что такой юридический диплом должен был бы ставить в привилегированное положение его обладателя.

В Италии распространена поговорка о том, что школа должна не только образовывать, но и воспитывать, что образование ума ничто без воспитания сердца. Говорят и повторяют, что именно государству выпала почетная миссия образовывать и воспитывать массы. Говорится о высоких и значительных вещах, но посмотрим, как и сколько можно сделать для этого, и что делается. Если бы пустых, длинных проповедей и советов было бы достаточно, для того, чтобы сделать людей хорошими, то, конечно, на сегодня безнравственность была бы давно изгнана из мира, поскольку добро всегда провозглашается громогласно и внушается всем во все времена и во всех странах, в то время как зло всегда, когда говорится и пишется публично, осуждается и отрицается. К сожалению, ничто так безрезультатно по данному вопросу, чем слова, отделенные от дел. Таким образом, правительство не могло бы надеяться на ощутимые результаты в воспитании, разослав всем преподавателям циркуляр, в котором потребовало бы от них выступать с моральными проповедями, распространять патриотические катехизисы, полные святых слов и добрых советов, вызывая у своих учеников своими патетическими, торжественными речами благоговение перед ценностями всевозможных добродетелей и ужас перед всеми пороками. Скорее всего, в жизни, как частной, так и публичной, то что оказывает моральное воздействие на человека это общение с порядочными людьми и в особенности пример добрых дел. Следует приложить все усилия к тому, чтобы профессора, свободные от обязанности прямо и непосредственно наставлять морали, вели себя как высоконравственные люди и по возможности ими были. Следует также во всех отношениях, как с профессорами, так и со студентами во всех административных делах, которые интересуют учащихся, расширяют их знание, сохранять и соблюдать наиболее строго нормы закона и справедливости. А сейчас, кратко рассмотрев существующий преподавательский корпус, как и персонал управления народным образованием, посмотрим, находятся ли первые из них, как написали бы газеты, на высоте своего положения, и руководствуются ли вторые в своем поведении теми нормами, о которых мы упомянули.

Что касается учителей начальных классов, мы не будем о них рассуждать много из-за их, как мы полагаем не самой большой важности в смысле воспитания. Элементарная школа, в общем, посещается детьми из народа, которые после весьма краткого периода её покидают. Новые впечатления практической жизни и материальных условий быстро стирают все остальное, хорошее и плохое, что школа пыталась у них оставить. Нужно представлять себе, что детство – не самая лучшая пора для получения воспитательных навыков как отрочество и ранняя молодость, поэтому в принципе, нельзя требовать от человека, находящегося в скромной позиции учителя начальной школы, того законченного образования и той тонкости чувств, которые вдобавок соединяются, порождая широкую интеллектуальную культуру и возвышенную общественную позицию. То, на что можно было бы претендовать, и зачем следовало бы следить в любом случае, это то, чтобы поведение как учителей, так и учительниц начальных классов, никогда не было бы скандальным, по крайней мере на людях, и чтобы школы обязательно были свободны от грубых сцен и неприличных слов. В интересах самих учителей было бы хорошо, если бы они сами прониклись убеждением в том, что их работа, хотя и относится к числу наиболее необходимых, но не считается самой высокой, и что их невысокая заработная плата пропорциональна важности выполняемой ими деятельности.

Моральная ранимость учителей начальных школ вызывается постоянным сравнением их состояния с положением адвокатов, врачей, профессоров. Это странное сопоставление, потому, что культура этих классов неизмеримо более высокая, чем та, которой они обладают и обыкновенно могут располагать. Им должно приложить значительные усилия, чтобы ею овладеть. Но это объясняется и до известной степени оправдывается, тем обстоятельством, что очень многие молодые люди, достигшие уровня учителя начальной школы, начинают заниматься с целью получить диплом, но это не всегда удается по причине нехватки знаний или воли, или, что печальнее всего, денег. В настоящее время класс deplaces – это класс несчастных, и до тех пор, пока учителя элементарной школы будут обманываться иллюзиями относительно их подлинной общественной позиции и не сумеют ей противостоять, они необходимо будут оставаться неудачниками. Все это не отрицает усилий правительства, которое должно сделать все возможное, чтобы улучшить их положение, в особенности, защищая их от произвола и скаредности, которыми отличаются жесткие муниципальные власти, стоящие над ними, в особенности в малых коммунах.

Более важным представляется вопрос назначения преподавателей средних учебных заведений. Как правило, они назначались в 1860 году кое-как, выбирая из элементов, которые работали ещё при старых правительствах, чьи возможности были более чем сомнительны, добавляя к ним иностранцев и множество политиканов, из которых кое-кому впоследствии по счастливой случайности даже удалось стать неплохим профессором. Сейчас, спустя двадцать три года этот преподавательский корпус можно было бы почти полностью обновить и существенно улучшить. Достигнут определенный прогресс, но уместно сказать, что он – лишь минимальная часть того, что ещё предстоит сделать.

Лингвистический и философский факультеты, к которым следует добавить Высший институт во Флоренции, столь известный своим высоким уровнем преподавания, должны иметь своей задачей подготовку квалифицированных преподавателей для средних учебных заведений. Но карьера, открывающаяся перед их выпускниками настолько непривлекательна, тяжела и даже мучительна, что число записавшихся всегда весьма незначительно. В самом деле, им придется существовать на незначительные оклады, предусмотренные должностями преподавателя или министерского судьи, выдерживать конкуренцию множества дельцов. Хотя в некоторых университетах предусмотрены стипендии тем, кто в них учится и весьма умеренные налоги на учебу, которые им необходимо уплачивать. Поэтому тех, кто получил диплом по лингвистике или философии, хватает только на то, чтобы закрыть часть мест вакантных в гимназиях и лицеях. Остальные места обеспечиваются людьми, имеющими аттестаты, а иногда и без них; вообще, многие пробиваются вперед, используя обычные средства: пишут статьи в газеты, агитируют на выборах, добиваются протекции депутатов.

Среди различных учебных курсов есть те, которые требуют особых способностей, их легко можно указать, это греческий и латинский языки, а также математика, их прежде всего и стараются преподать молодым выпускникам. (?) А последним еще не хватает хороших дидактических методик, практического опыта, хотя в избытке присутствует желание преподавать множество наук. Но в целом это люди образованные, ученые, с твердым желанием работать. Со временем они приобретают те качества, которых им не достает вначале. Преподавание итальянского языка и истории, тех предметов, которые большая часть публики считает изучать не обязательно, а сведения о них можно приобрести, читая газеты, болтая в кафе, или самое большее, полистывая какой-нибудь критический том или опус по так называемой философии истории; они оставляются преимущественно дилетантам. А те учат тому, что знают, то есть болтовню. Изучение истории больше, чем в чем-то другом выливается в бесконечное повторение установленных форм, вдохновленное элементарными принципами, чистыми метафизическими абстракциями, которые могут быть опровергнуты сразу маломальским добросовестным анализом фактов. Но, чтобы узнать факты и сообщить их другим, требуется труд. А это как раз то, что преподаватели не знают и не хотят себе позволить. И получается так, что молодежь, идущая в университет, где известная часть образовательных программ посвящена изучению общественных наук, оказываются практически полностью лишенными той подготовки, которая им необходима: широкой и прочно сложившейся исторической культуры.

Среднетехническое образование почти никогда не предусматривает молодым людям курсов по лингвистике и философии, места там распределяются частично среди тех, кто, желая получить образование, сумел выдержать конкурс или имел аттестат о квалификации, а частично кто пользовался поддержкой депутатов, префектов и даже главных инспекторов начального и среднего образования в провинции. Известно, и мы повторим это ещё раз, что в Италии управляющие, благодаря существующей системе политической, весьма нуждаются в своих подлецах и мерзавцах. Наиболее удобным способом вознаграждения их услуг – это распределение между ними мест. Но не следует забывать, что эти вакансии берутся преимущественно в полиции, в народном образовании, в особенности в технических школах. Вот такой путаник почти всегда заканчивает карьеру начальником полиции или преподавателем технической школы, а подчас выбивается в преподаватели лицея и даже университета, но это возможно лишь при условии личных заслуг и особой протекции. Как следствие этого обычая иногда оказывается он в кресле директора техникума, вместо того, чтобы занять место в тюремной камере или на каторге. Возможно в данном случае подразумевается некая образовательная командировка в школу, о которой мы упоминали. Фактически, молодежь может развиваться по двум направлениям: постоянно общаясь с людьми подобного пошиба и, приобретя твердое убеждение в том, что мир управляется принципами неукоснительной справедливости и честности, и что добрых всегда превозносят, а злых постоянно наказывают!

Об университетском образовании обыкновенно мечтают люди более высоких сфер. Для того чтобы быть назначенным на должность ординарного или экстраординарного профессора, существуют два пути: по конкурсу и на основании известной статьи 69 закона Касати. Последняя наделяет правом министра привлекать к преподаванию в университете тех лиц, которые в данной сфере знаний недвусмысленно проявили свои недюжинные способности и пользуются заслуженной и не подвергаемой сомнению известностью. Однако чаще всего лучшими профессорами остаются те, кто прошли по конкурсу, а худшими – личности «шестьдесят девятой статьи». Причины данного обстоятельства, о котором мы упомянули, легко угадываются. Но и в конкурсах мощные парламентские связи, благосклонность министров делают многое. Отложить или ускорить проведение конкурса зависит от министра народного образования, министр же назначает и саму комиссию, которая должна взвесить звания и заслуги конкурсантов. В конце концов он может назначить ординарным того, кого комиссия признала самое большее экстраординарным и оставить экстраординарным профессора, который на трех или четырех конкурсах на кафедрах различных университетов уже был признан ординарным. Несмотря на все это, поскольку в Италии, благодаря большому количеству университетов, имеются вакансии, которые необходимо заполнить на кафедрах, а не только кафедры для людей, способных их занять, поэтому, среди тех, кто проникает в ученое сообщество через окна и даже через крышу, все же всегда есть некоторое число молодых профессоров, которые своим местом работы обязаны исключительно своим собственным заслугам. Чаще всего это происходит на медицинском, инженерном, филологическом и философском факультетах. На юридическом факультете наилучшие элементы мы имеем в преподавании политической экономии и родственных наук. В других дисциплинах, чем больше мы приближаемся к тому, что имеет отношение к воинствующей политике, тем хуже становится. По ряду дисциплин в некоторых случаях дилетант и газетчик пытаются сбить с толку профессора и ученого. В этом, помимо плохого прямого влияния политиканов, есть еще и непрямое, которое несут политические идеи, находящиеся сейчас в моде. Воспринимая их, молодые интеллектуалы зачастую выхолащивают свой разум, ограничивают свою научную систему пустым формализмом, напыщенным и бессвязным.

То, что университетов в Италии слишком много, а ставки профессоров слишком низкие, прекрасно известно, чтобы здесь останавливаться. Если бы значительно увеличилось содержание профессоров, им бы следовало запретить, за исключением отдельных особых дисциплин, в которых профессиональная практика способствует углублению научного знания, заниматься одновременно какими-либо свободными профессиями, что сейчас сплошь и рядом делается, в особенности на двух факультетах – правовом и медицинском, с немалым ущербом для преподавания.

Указывая на нестроения, случающиеся при выборе профессоров на многие второстепенные курсы, читаемые в университетах, мы еще остаемся далеки от того, чтобы вскрыть все изъяны, существующие в коррумпированном организме народного образования в Италии. Среди множества честных людей, склоняющихся над своей работой, там немало зловредных наглецов, поднимающих голову, вытворяющих бесстыдство. Если можно было бы собрать всё гнилое, то его было бы в десять раз больше, чем в Дании. Мы должны ещё были бы сказать о прихотливых и в высшей степени скандальных выдвижениях по службе, каждодневно происходящих в образовательной среде. Мы должны были бы сказать о незаслуженных перемещениях, печальной практике оказывания давления депутатами на экзаменаторов, запугивания их угрозами, соблазняя обещаниями услуг, фальсифицируя тем самым честную и совестливую оценку; о бесплатных местах или местах с половинной скидкой в национальных пансионатах, предоставляемых то и дело тем, кто их менее всего заслуживает. Мы должны были бы сказать, наконец, о нескончаемых очевидных нарушениях закона и регламентов, которые творятся в отношении такого-то и такого-то и всегда по одним и тем же мотивам: ученикам, окончательно исключенным, но снова допущенным на чрезвычайную сессию для сдачи экзамена на восстановление, по другим, зачисленным в качестве студентов в университет прежде получения ими лицейского диплома, по третьим, тем, кто допущены к дипломным экзаменам всего лишь после двух или трех лет обучения, там, где по закону следует учиться все четыре. Все эти факты не могут не воспитать у молодежи неуважения к той законности, чьё соблюдение есть лучшая гарантия справедливого управления, честного и беспристрастного для всех. Напротив, они питают убеждение в том, что самый лучший способ устроиться в жизни – это использовать интриги, знакомства и связи, протекцию авторитетных лиц.

Кто виноват в этом? Как правило, всю вину хотят возложить на разных министров, которые последовательно возглавляли министерство народного образования и частично она на них падает. С 1860 года и в особенности в последние годы ими становились нередко люди, обязанные полностью своим постом своей парламентской позиции или комбинации групп депутатов, и поэтому остававшиеся внутренне под их сильным влиянием и лишенное возможности что-то им противопоставить. Те из них, кто что-то сделал, упустили время, имевшееся у них; другие, пришедшие к власти со смутной и запутанной идеей все реформировать, поскольку всё идет плохо, не имели практических навыков, ни зрелых мыслей, не ввели ничего, кроме бессвязных, вредных новаций, предпринятых просто для того, чтобы что-то предпринять, в пользе которых никто не был убежден, кроме их авторов. Но сам факт того, что министерство народного образования было по преимуществу, оставлено таким людям и таким влияниям, в то время как другие министерства были от них предохранены в большей или меньшей степени, сама нерешительность идей и действий министров, убеждают в том, что страна полностью не чувствует и не понимает всю важность этого ведомства и что идеи, превалирующие в обществе вокруг его нужд и возможных нововведений, не отличаются ни точностью и ни ясностью.

Вся организация народного образования может быть подразделена на четыре различные области: формулирование программ разнообразных курсов, способ проведения экзаменов, выбор преподавателей и выбор учащихся. Сколько-нибудь серьезное улучшение должно проходить во всех этих четырех областях. Незаконченные реформы, сегодня здесь, завтра там, не принесут большой пользы.

Объем знаний, которыми располагает человечество в целом, от самых высоких до самых низких, от тех, которыми владеет один лишь законодатель до широко известных, составляющих наследие рабочего, бесконечно. Если бы жизнь людей отличалась в равной степени бесконечностью, было бы удобно и полезно для всех овладеть всеми этими знаниями. Но поскольку агз tonga еt yita breyis, следует произвести некоторый отбор и изучить преимущественно те знания, которые для данного рода жизнедеятельности человека становятся наиболее необходимыми. Поэтому, когда составляются программы учебных дисциплин, необходимо, предпочтительнее любому другому соображению, учитывать, какими будут общественные условия и задачи, для решения которых готовятся учащиеся, изучающие данный курс. Таким образом, можно определить какого рода культуру им следует сообщать, каковы способности и навыки, которые у них следует развивать. При этом не следует забывать, что школа, особенно средняя и высшая, должны давать знания, полезные в большей степени обществу, чем индивиду, владеющему ими. Эти знания, если они широко распространены, увеличивают интеллектуальную мощь высших классов и, следовательно, страны. Такого рода познания вообще, приобретаются в некотором роде в обязательном порядке, в то время как другие, полезные непосредственно индивиду, им владеющему, чаще всего приобретаются спонтанно.

Система проверки уровня знаний учащихся с помощью экзаменов, существующая сейчас, довольно дискредитирована, хотя другого средства легальной проверки полученных в школе знаний не существует. Мы твердо убеждены в том, что потеря доверия к экзамену происходит в основном от неумения его проводить. Самое лучшее вооружение в руках неопытных или трусливых людей, становится простыми кусками дерева или железа. Конечно, опытный рабочий сразу узнает, знает ли другой рабочий свое ремесло, уже по манере, с которой тот держит в руке инструмент, чтобы его использовать. Образованный человек, опытный в данной науке и имеющий определенные критерии, попав в компанию других людей, за полчаса разговора, прекрасно разберется в том, знает ли его собеседник эту область знания и, если знает, то до какой степени. Сейчас в организации экзаменов не используется данная способность людей знакомиться и взаимно оценивать со стороны интеллектуальные силы и познания других. Претензии преподавателей на умение оценить знания своих учеников не являются завышенными. К сожалению, в этом вопросе всегда было много предвзятости, озабоченности, уводящих в сторону мнений, как со стороны экзаменаторов, так и тех, кто вводил экзаменационные нормы, таким образом, что они приносят до сих пор самые посредственные результаты. Повсеместно экзамен сводится к тому, чтобы убедиться в том, сумел ли учащийся механически сохранить в памяти ясное представление о каких-то ограниченных познаниях, которые он назавтра после экзамена успешно забудет. Что же касается до выяснения того, овладел ли он этими знаниями, понял ли он их и насколько, это остается почти всегда неизвестным. Поэтому халтура, поспешное и вчерашнее натаскивание оказываются предпочтительнее прочного и медленного усвоения, когда знание становится своим убеждением, новой способностью индивида. Механическая память побеждает ясное восприятие, прямой и безошибочный критерий. Это то, когда глупость преподавателя превращает экзамен в чистую игру судьбы. Указанные недостатки можно было бы легко избежать, если бы до экзаменов удалось выбрать, сгруппировать, воспитать экзаменаторов.

Но, в конце концов, проблема хороших экзаменаторов свелась к наличию достойных преподавателей, людей, прекрасно знающих свою материю, имеющих свои критерии и определенный такт. Последний необходим для общения не только со взрослыми людьми и молодежью, но и с подростками и детьми. О том, как сейчас назначаются преподаватели, мы уже говорили, и возвращаться к этому вопросу не будем. Если возникнет желание серьезно улучшить преподавательский корпус, нужно, прежде всего, также серьезно улучшить их экономические условия, затем ограничить действующими законами произвольные решения министров в ходе назначения при повышении по службе, при перемещениях преподавателей, и положить предел фатальным парламентским вмешательствам, так будоражащим управление народным образованием. Это вмешательство стольких мошенников выдвигает вперед и настолько угнетает людей возвышенных и независимых, не умеющих унижаться перед ним, что они часто оказываются его жертвами.

Наконец, остается остановиться на четвертой области в организации народного образования, то есть, выборе учащихся. По этому вопросу еще ничего не сделано и ничто не дает повода предположить, что можно что-то сделать. Всё оставлено на так называемую индивидуальную инициативу. В среднюю и высшую школу идут те, кто хочет туда идти и предполагается, что с этой системой свободы все идет как в лучшем из возможных миров. И однако же, для интеллектуального совершенствования страны, как и по причинам, которые непосредственно важны для её коллективных интересов, многое было бы важным, касающееся и числа студентов в вузах и их умственного уровня, и их социальных условий, если бы государство осуществляло активный надзор и непрямое, но ощутимое влияние. К примеру, сейчас существует концепция, согласно которой уровень требований на экзамене должен быть понижен до доступного понимания первого встречного и поэтому любой, прослушав курс с посредственным прилежанием, должен получить академические степени и потом диплом. Мы полагаем, что данная система обесценивает законные степени среднего и высшего образования, способствует чрезмерному разрастанию классов, живущих интеллектуальным трудом, обрекая их на нищенскую, горькую и тяжелую жизнь. Здесь мог бы помочь своего рода интеллектуальный отбор, который направил бы тех, кто от природы не стали фаворитами в качестве ума, в торговлю, промышленность, в те отрасли, короче говоря, где они подошли бы больше. Думается, что так было бы лучше для интересов прилежного к учебе класса и для интересов всей страны, которая освободилась бы от многих, не нашедших себе места, от тех людей, которые, не имея возможности выдвинуться за свои заслуги на своих рабочих местах, в своей профессии, пытаются помочь себе с помощью интриг. Кроме того, вплоть до настоящего времени в некоторых регионах страны богатые классы часто не отдают взноса, причитающегося образовательному сообществу средней и высшей школы. В результате чего создается дисбаланс между силой экономической и силой интеллектуальной, своего рода разделение между классом образованным и классом зажиточным, который не может не быть чрезвычайно опасным для правопорядка и социальной стабильности. Сейчас без особого труда можно было бы косвенным образом поставить зажиточный класс перед необходимостью учиться, сняв любые законные привилегии деньгам и предоставив многие из них образованию. В особенности следует сделать так, чтобы никакая публичная должность не замещалась никем без академической степени. Несмотря на то, что теоретически высшая школа доступна всем, а образовательные налоги невелики, тем не менее, остается фактом то, что люди из класса действительно бедного, дети рабочих и крестьян, какими бы способностями и волей к знанию они не отличались, почти никогда туда не поступают. Поэтому, если с одной стороны было бы полезным поднять образовательные налоги, чтобы сократить число школьников и не заставлять выплачивать почти полностью государству плату за высшее образование в размере почти целого состояния, то с другой стороны, поскольку необходимо оставлять открытыми возможности для всех общественных классов и в интересах страны, чтобы люди действительно способные всегда имели возможности получить образование и развиваться, было бы разумно учредить определенное число стипендий или субсидий, присуждаемых ежегодно по конкурсу наиболее бедным, но отлично успевающим студентам как лицеев, так и университетов. (?)

Ну, и наконец, помимо всех этих непродуманных до конца теоретических построений, изложенных нами, в реформировании народного образования следует отталкиваться от двух генеральных и самых основательных идей. Первая заключается в том, что вплоть до сегодня интеллектуальное богатство страны, рост и совершенствование ее научного персонала зависят почти полностью от организации народного образования и поэтому, если сегодня присутствует некое научное или интеллектуальное отставание Италии по сравнению с какой-либо другой нацией, оно коренится в целом в тех причинах, с которыми можно вполне справиться, а не в придуманном упадке или некоей расовой неполноценностью. Вторая состоит в том, что управление народным образованием уже стало и все больше становится институтом, приобретающим важность не только научную, но прямо и непосредственно важность политическую. Уже сегодня дипломы о высшем образовании требуются от всех чиновников, занимающих сколько-нибудь ответственные посты. Свободные функционеры, напротив, не имеют нужды в каком-то документе, удостоверяющем специальную подготовку, поскольку так называемые народные выборы полностью свободны в своем выборе. Мы, по тем причинам, которые уже частично высказали, а частично ещё дополним, не считаем, что такое положение должно продолжаться. Ясно, что класс свободных функционеров, который пополняет и контролирует деятельность бюрократии, должен постоянно складываться, но в не меньшей мере ясно и то, что его становление должно происходить на прочном основании специальных знаний, научной культуры, которые должны проверяться проверенным методом с учетом полученных на законном основании дипломов, академических званий и степеней. Высшее образование станет базой формирования всего политического класса. Высказанная концепция носит пока еще общий и не слишком определенный характер, поскольку сами жизненные обстоятельства не созрели в достаточной мере, но мы не сомневаемся в том, что у неё есть будущее. Мы даже скажем больше. Концепция отражает те социальные изменения европейского общества, которые уже давно созревают и та первая нация, которая сумеет их задействовать, предугадав, так сказать, исторический момент, и обратит на пользу это предвидение, приобретет в будущем веке право на моральное руководство миром.

VI. Магистратура в Италии, как кое-где в других странах, составляет одну из трех властей государства. Этой власти, которую называют судебной, доверено применение и строгое толкование законов, сформулированных законодательной властью и исполняемых властью исполнительной. Сказать по правде, теория разделения властей на практике едва ли работает и, умалчивая о многих других вещах, неверно, что применение истолкование всех законов относится к власти юрисдикционной, поскольку многие законодательные положения, предусматривающие, например, управление в собственном смысле предусматривающие, например, управление в собственном смысле слова народным образованием, армией и т. д., выходят за рамки её компетенции. Юрисдикция магистратуры осуществляется в полной мере на ту часть законодательного массива, который отражает частное право, как, впрочем, и то право, с помощью которого государство наказывает преступников.

Те, кто хотел рассматривать магистратуру как одну из фундаментальных властей государства, должны были бы понимать её в том смысле, что она должна быть снабжена подлинными гарантиями независимости, выстраивая ее как почти автономную структуру, независящую ни от исполнительной власти, ни от народных выборов, ограждая ее от всяческих нездоровых влияний, которые могли заставить ее сбиться с пути в выполнении доверенных ей деликатнейших функций. Рассмотрим, в какой мере современная организация магистратуры позволяет ей справляться с ними.

В соответствии с принятым порядком, желая оценить доброкачественность той или иной части социального организма, мы начинаем с анализа тех элементов, из которых она состоит. Они могут быть расценены с двух позиций: со стороны их способности и с точки зрения их честности. Именно с учетом этих двух аспектов мы и должны, таким образом, рассмотреть нашу магистратуру.

Увиденная через призму способности, магистратура, в этом необходимо с болью признаться, даёт мало оснований для похвалы. Это странное, на первый взгляд, положение. В то время как способности других подразделений служащих через множество трудностей и нестроений, затрудняющих их работу, всё-таки постоянно возрастают, то применительно к магистратуре можно сказать в общем и целом, скорее снижаются. Этот печальный результат есть следствие комплекса обстоятельств. И прежде всего отметим, что при прошлых правительствах, в особенности в южней Италии, магистратура предлагала более уважаемую, лучше оплачиваемую, самую блестящую карьеру из тех, что тогда существовали. Юридическими исследованиями занимались тогда почти исключительно лучшие интеллектуальные силы страны. Поэтому самыми лучшими, подготовленными элементами, из тех, что служили государству, были исключительно те, кто входил в магистратуру. Лучшие адвокаты, избранные среди множества хороших, которыми всегда изобиловали неаполитанские и сицилийские суды, как правило, завершали свою карьеру на наиболее высоких постах юридического ведомства.

В настоящее время обстоятельства сильно изменились. И прежде всего наиболее развитая молодежь с наиболее смелыми мозгами не только не занимается исключительно юридическими науками, но среди самих юридических дисциплин предпочитает, как правило, те, что относятся к сфере публичного права и общественных наук, открывающих более широкие перспективы и привлекающих больший интерес, чем частно-правовые дисциплины. Кроме того, против юридической карьеры работает ещё одна причина, представленная честолюбием и частным интересом. Те, кто представляют свои способности, естественно, рассчитывают ими воспользоваться и полагают, что они будут по достоинству оценены, однако сейчас магистратура такой возможности дать им не может. Она, наоборот, из-за низких зарплат, медленного продвижения по службе, неустроенности помещений, предоставляемых магистрату, в особенности в начале карьеры, недостатка руководящих постов по отношению к множеству должностей подчиненных, непривлекательна молодежи. Магистратура, сравнительно со всеми публичными специальностями, предлагаемыми дипломированному молодому человеку, обеспечивает ему наиболее тяжелое ближайшее будущее, а отдаленное – наименее блестящим. И действительно, если он начинает как мировой судья, его ожидает прекрасная перспектива в течение шести, семи, а, возможно, и десяти лет мотаться по мелким коммунам с крошечным окладом. Если приступить к работе учеником судьи, то ему придется оставаться без зарплаты в течение двух или трех лет, а потом восемь или десять лет судебным помощником со ставкой даже более низкой, чем у мирового судьи, чтобы потом, в конце концов, быть выдвинутым на должность судьи по гражданским делам. Это начало карьеры; что же до её конца, то, конечно, и это – правда, можно стремиться стать первым президентом кассационного суда, но никогда ещё Евангельское выражение «много званных, но мало избранных», не было столь верном, как этом случае. Кассационных инстанций всего пять, а сейчас их хотят свести до одной. Число апелляционных судов тоже весьма небольшое, сравнительно с количеством мировых, простых судов и судов присяжных. Поэтому стать, мы не говорим президентом, но хотя бы советником какой-нибудь из высших судебных коллегий, – это просто сон, который лишь считанным магистратам можно будет увидеть наяву.

Если есть желание действительно поднять интеллектуальный уровень магистратуры, то после всего изложенного, средство этого легко угадывается: необходимо ощутимо улучшить экономические условия, подняв ставки зарплаты. Этот мир устроен таким образом, что если желательно иметь на службе способных людей, нужно уметь их вознаграждать, ни на каком посту и ни в каком офисе не удержать благородных и порядочных людей, если тем, кто там работает не обеспечить достойные условия жизни. Однако, судя по тому, что невозможно истолковать иначе, эти люди находятся в нищете, в нужде, претерпевая лишения. Их удел – бережливая скупость, вызванная жесткими материальными обстоятельствами. По поводу этих условий, в которых находятся итальянские функционеры, многое можно было бы сказать и сделать. До сих пор много говорилось о том, что надо улучшать эти условия и, конечно, что-то сделано. Но пока ещё не удавалось различать, что среди служащих присутствуют две категории: простые клерки, бюрократические инструменты и государственные служащие, выполняющие такие задачи, которые предполагают большое доверие и ответственность. Первым достаточно среднего уровня обеспеченности, но вторые, должны обладать в глазах населения престижем, вызывать уважение и их положение обязано быть, если не изобильным, то, по крайней мере, комфортным. К этой второй категории принадлежат все ответственные работники, профессора, армейские офицеры, в особенности магистраты, которые находятся пока в наихудшем положении, чем другие. Если значительно улучшить экономические условия магистратуры, то это и будет лучший стимул к подъему к росту общего среднего уровня, привлечению способных элементов, укреплению морального духа, который из-за нищенского жалованья и других причин, о которых мы ниже ещё поговорим, значительно упал.

Если мы дали не слишком лестную характеристику деятельности наших магистратов, то в противоположность ей, мы не можем не похвалить их за их честность, по крайней мере, за отсутствие прямой продажности способности сдать правосудие за наличные деньги. Этот позор, достаточно распространенный в иные времена и в иных странах, сегодня случается в Италии в редчайших случаях. Редкие единицы из магистратов, принимающих, не говорим деньги, но пустячный подарок от сторон в судебном деле и в этом отношении молодые магистраты, что похвально, проявляют себя более скрупулезными и деликатными, чем бывалые.

Это прекрасный пример того, как принципы, регулирующие систему и организацию, могут также изменить и укрепить направления развития человеческого духа. Разумеется, магистраты – люди, как и все остальные, а известно, что подкупность среди людей – обычное дело. Но те, кто, работает в магистратуре, выбираются из тех людей, которые получили другое интеллектуальное воспитание. Оно способно развить и обострить чувство чести и самое ценное, сделать их более стойкими, более принципиальными и, следовательно, менее склонными к тому, чтобы совершить очевидное и наглое преступление. Кроме того, в случае раскрытия и установления коррупционных действий, рушится полностью карьера судьи, таким образом, свой собственный интерес заставляет человека оставаться честным. Наконец полагаю самое сильное, что можно себе представить, – это корпоративный дух, создающий некую солидарность, определенную гордость, являющуюся общим достоянием всей магистратуры. Этот дух устанавливает четкую моральную границу, которую не пересекает подавляющее большинство магистратов, общее мнение которых делает объектом единодушного осуждения их коллеги взяточника.

К сожалению, если с точки зрения коррупционности, непосредственно денежной наша магистратура почти всегда выше всяких подозрений, то же самое нельзя сказать про другие стороны слабости человеческой. Нередко встречаются, например, магистраты, поддающиеся на влияние рекомендаций, симпатий, одним словом, личных отношений. Чтобы быть выше всего этого, необходима настоящая закалка индивидуального характера и поэтому достаточно трудно, чтобы все магистраты её получили. Тем не менее, добрая часть магистратуры свободна от таких недостатков, а та часть, которая им подвержена, не часто ощущает приступы этой болезни, но в весьма редких случаях. Ведь каждый магистрат имеет ограниченное число родственников, друзей, близких и т. д. и мала вероятность того, что кто-то из них окажется стороной в судебном процессе. Наоборот, то, что чаще случается, и может быть следует оказать систематически, это влияние, которому подвержены все магистраты за редким исключением, со стороны исполнительной власти, и вообще со стороны политически ангажированных персонажей.

Здесь мы оказываемся перед обычным и повторяющемся неудобством, о котором мы уже рассказывали, когда речь шла о различных частях публичного механизма, поэтому мы больше не уклоняемся от темы. Мы только отметим, что для магистратуры есть нечто специфическое, связанное с тем, что официально демонстрируются меры, направленные на противодействие внешним влияниям, но в частном порядке всем известно, насколько эти мероприятия недостаточны и неэффективны. За исключением мирового судьи, любой магистрат несменяем. Данная несменяемость означает, что министерство не может его уволить по своему капризу, однако оно вполне свободно его в любой момент перевести в другое место службы. Сейчас несчастного служаку могут выдернуть из Кальяри и бросить в Катанию, из Катании в Тревизо, оттуда в Катандзаро, под приказом заставляя со скоростью курьерского поезда и почтового парохода пересечь весь полуостров с островами прилегающими. Такой перевод равнозначен принуждению по собственной инициативе подачи рапорта об отставке или об отпуске. По правде сказать, такого рода оскорбительные чрезмерности происходят нечасто, но каждый магистрат знает, что такое вполне возможно произойти. Могучий и грубый человек для того, чтобы поверить форс-мажор, должен проверить его на себе, но человек просвещенный и воспитанный, однажды убедившийся в существовании неодолимой силы, старается, как правило, избежать печального опыта. Разумеется, мы не будем впадать в ошибку, утверждая, что вся магистратура состоит из людей, которые могут сойти за воспитанных и просвещенных. Однако же все продвижения по службе находятся в руках министерства и, следовательно, депутатов и нам нет необходимости развивать этот тезис дальше, чтобы показать насколько грозно это оружие. А помимо этого существуют ещё правительственные награды: возможность стать кавалером ордена и т. д.; к этим вещам большая часть людей тяготеет тем больше, чем меньше заслуг имеет. С учетом всех этих причин, в тех редких случаях, когда правительство вмешивается в судебные дела, магистрат по общему правилу превращается в инструмент министра. По этим же причинам в тех эпизодах, когда адвокатом в споре выступает влиятельный депутат, и это предположение не лишено оснований, помимо юридических доводов, которые он приводит в пользу своего подзащитного, вся магистратура зачастую приходит в волнение от великой славы парламентской мощи, которая соединяется уже и с её именем.

Младшие магистраты, в особенности мировые судьи во многих провинциях находятся прямо-таки во власти административных властей, то есть префектов, которые поступают с ними как заблагорассудится. По этой причине заявлять о независимости магистратуры можно лишь в ироническом смысле, тем более, часто они зависят от одного какого-то начальника полиции или от фельдфебеля королевских карабинеров. Тому, кто полагает наши замечания чрезмерно преувеличенными, мы можем напомнить некоторые последние выступления генеральных и королевских прокуроров, откуда данные факты мы почти текстуально приводим. Впрочем, это те позиции, по которым одна итальянская провинция от другой могут весьма значительно отличаться. Необходимо согласиться также и с тем, что ощутимая неподготовленность большой части мировых судей немало способствует тому положению, в котором они находятся. Одна, но хорошо продуманная судебная реформа, направленная на существенное изменение порядка и состава людей на этой первой ступеньке магистратуры, могла бы помочь делу.

Генеральная реформа существующего судебного порядка должна была лишить министра юстиции полномочий произвольно и неограниченно регламентировать деятельность магистратов. Переводы сотрудников должны производиться по вполне определенным причинам и, возможно, по согласованию с заинтересованным лицом, повышение по службе в значительной мере должно определяться стажем. Если это продвижение связано с заслугами, они должны быть указаны министру Высшими советами, составленными из наиболее высоких чинов магистратуры и лучших знатоков судебного персонала. Если не будут проведены подобного рода мероприятия, то это станет гарантией, что несменяемость магистратов окажется почти иллюзорной.

Все же, если для гражданских и исправительных судов несменяемость судей есть единственная гарантия, которая предоставлена сторонам против злоупотреблений, вызываемых неполной независимостью магистрата, то в уголовном правосудии имеется другая гарантия – институт жюри.

Предполагается, что когда некто, вызывающий сильные подозрения как субъект уголовного преступления (поскольку для политических преступников и преступников в сфере печати, дело приобретает другой оборот), он предстает перед судом магистратов. Правительство может иметь какие-то основательные причины, для оказания на судей давления и вынесения нужного приговора. Поэтому суждение о том, совершено ли правонарушение подсудимым, который должен быть за это осужден, желательно передать уже не магистратам, получающим зарплату от государства, но обычным гражданам, случайно выбранным среди тех, кто умеет читать и писать, имеет двадцать пять исполнившихся лет и уплачивающих низкую ставку прямых налогов.

Рассмотренный с этой стороны, что это именно то, для чего и хотели его создать, институт присяжных мог бы вызвать только смех, если бы потом его последствия не заставляли часто плакать. Откровенно скажем; что весьма серьезным является предположение, что люди, стоящие у власти, захотели бы в нарушение закона усилить давление на несчастного, который один единственный раз на миллион случаев, может иметь какое-то отношение к ним? А, если имеются опасения в отношении личной неприязни какого-либо судьи, разве нельзя предоставить обвиняемому право отвода некоторых магистратов? А чтобы избежать самых редких случаев строгой предвзятости, может быть стоит предоставить в обычном порядке право осудить или оправдать двенадцати персонам, не имеющим никаких особых профессиональных заслуг, никакого личного интереса, для того, чтобы оказаться правильными и справедливыми? Может ли соответствовать их простодушной доброй вере то, что они оправдывают или осуждают под влиянием моментального порыва страстей, а не исходя из юридических принципов, которые благодаря долгой привычке, направляют их разум; что они лишены опыта противодействия тысячам ловушек и бесчисленных кляуз, распространяемых хитростью адвокатишки как со стороны обвинения, та: и защиты? Как им удается противостоять без защиты всем угрозами давлению могучих и удачливых преступников, да ещё объединенных в многочисленные сообщества? Как, часто полностью бестолковые, не понимающие ничегошеньки в процессе и играющие как в чет нечет свободой человека и честью его семьи? Как они выносят все недоразумения, все эти непредвиденные случаи, из-за которых участь осужденного или оправданного, перестает быть следствием более или мене доказанной виновности и становится результатом вытянутого счастливого или несчастливого билета, поворота колеса фортуны благоприятного или немилостивого?

Если коллегия присяжных не имеет каких-то других причин существования, кроме тех, по которым она была введена, и одной из них, несомненно, была слепая и фанатичная имитация английских институтов, если она не может никаким другим образом работать, кроме как таким, как она в настоящее время организована и действует, если мы постоянно должны видеть, что наиболее важные публичные и частные интересы доверяются решению тех, кто будучи выбран из толпы и обладает, в большинстве случаев, весьма средним моральным уровнем, подвержен слепым страстям и лишен полностью малейшей компетентности, то мы полагаем, что отмена данного института не заслуживает даже чести быть обсуждаемой среди людей образованных, непредубежденных и не лишенных чувства здравого смысла. Хотя мы полагаем, более того, убеждены в том, что, будучи подвержены основательным улучшениям, с помощью которых можно было бы избавиться от досадных неудобств и использовать лучшие стороны этого института, к рассмотрению которых мы переходим.

И, прежде всего, если считать смехотворным предположение о том, что правительство, политическая власть, оказывает давление на магистратуру, то, с другой стороны, нельзя скрыть того, что судебная коллегия в уголовном производстве полностью состоит из кадровых магистратов, и она не дала бы всех возможных гарантий непредвзятости, или, лучше, не была бы свободна от подозрений в уклонении в сторону систематического и чрезмерного ригоризма. Магистрат обыкновенно имеет дело с подсудимыми, их хитростями и уловками. Он каждодневно борется с их изворотливостью и должен выводить на чистую воду их злодеяния, он невольно приобретает привычку предполагать в каждом обвиняемом преступника, накладывая на себя определенное обязательство любой ценой найти доказательства его виновности, что конечно отражается на его беспристрастности. Не будем молчать и о том, когда подсудимый находится в суде присяжных, он уже прошел через руки других двух магистратов, нашедших у них косвенные улики, достаточные для изобличения преступления и предания суду. Если иметь в виду корпоративную солидарность магистратуры, следует согласиться с тем, что её достаточно в душе судьи для убежденности в виновности подсудимого, которую весьма трудно поколебать и которая как никогда может противоречить истинному истолкованию реальных обстоятельств, выявляющихся в ходе публичного разбирательства, на основе которого только и возможно оправдание или осуждение.

Во-вторых, с учреждением жюри появился один из немногих институтов в нашей политико-административной структуре, в которых деятельность штатных государственных служащих, сопровождается и контролируется независимыми служащими, взятыми из простых граждан. Скажем честно, применение этого принципа, который мы хотели бы распространить на многие части нашего социального организма, осуществляется настолько плохо, в том случае, о котором идет речь, что оно неспособно ни на что другое, кроме его дискредитации. Действительно, одно дело заявить, что профессиональным государственным служащим в выполнении их функций должны помогать свободные элементы, другое – иметь дело с людьми, выбранных наобум, чаще всего неграмотными или в лучшем случае лишенными какой-либо специальной подготовки. Воспринимаемые таким образом, любая кооперация и любой контроль за работой штатных служащих не могут не быть неэффективными, и даже вредными. Однако, когда среднее и высшее образование будут организованы таким образом, чтобы дать стране людей, способных поддержать её политически, когда опыт наконец-то закончит перелицовывать так называемые демократические идеи, настолько модные пока ещё сейчас и придет убеждение в том, что аристократия должна всегда быть, и что лучшее ее устроение – на базе культуры и служения стране, вот тогда наш постулат сможет быть понят и реализован совсем по-другому. Тогда, помимо магистратов и практикующих адвокатов, класс дипломированных юристов будет многочисленным и одним из лучших. И только среди этих людей найдется небольшое число избранных индивидов, более чем сведущих, для того, чтобы вершить уголовное правосудие.

Ну, а пока, в ожидании всеобъемлющих и глубоких реформ наше уголовное правосудие можно было бы улучшить, упрощая процедуру, сокращая сроки рассмотрения дел. Укажем и ещё на одно тяжелейшее затруднение, связанное с пребыванием два или три года в камере предварительного заключения подследственного, который впоследствии освобождается, как невиновный. Аналогичным образом и в гражданском судопроизводстве существуют бесконечные затяжки, идущие в ущерб нравственности, а иногда и правосудию. Вредящие честной стороне спора, они на руку интриганам и крючкотворам. Поскольку среди наций, наиболее похожих и близких итальянцам по привычкам и культуре, указанные недостатки ощущаются куда менее заметно, чем у нас и нет сомнения в том, что с учетом их опыта с ними можно будет справиться.

VII. Теперь нам остается рассмотреть только армию. Среди всех частей нашего общественного устройства, в ней больше всего сохранилось старого и в тоже время лучше совершены или близки к совершению, те действительно существенные изменения, которые вызываются переменами условий жизни общества.

Всё то, что относится к порядку, подчиненности, дисциплине, что в других случаях затронуто в большей или меньшей степени течением идей нашего времени, в армии сохранилось почти нетронутым. Туда ещё не проникло понимание того, что начальники и командиры являются таковыми благодаря закону и им следует подчиняться, потому что они созданы большинством и являются выразителями его суверенной воли. Однако, не смотря на это, их продолжают уважать и повиноваться по единственной и самой простой причине, что они начальники и командиры. Хотя с другой стороны, мы видим, что последние не назначаются на их должности на основе знатности или денег, но почти повсеместно на основе персональных заслуг и технических способностей. Будучи частью нашего общественного организма армия стала менее исключительной. Организованные элементы, находящиеся постоянно на службе у государства стали лучше сочетаться и смешиваться с остальной частью нации, которая нередко, в моменты высшей необходимости полностью в массовом порядке призывает вступать в её ряды.

Предпосылки этих общих идей ясны, и мы рассмотрим сейчас несколько более предметно существующую военную организацию, чтобы убедиться в том, насколько они находят в ней своё непременное применение.

В армии можно различать три категории лиц: офицеры, унтер-офицеры и солдатская масса. Рассмотрим сначала последних, потом – вторых, наконец, первых. Солдатская масса состоит из простых рядовых, капралов и старших капралов. Они призваны на службу на основе обязательной воинской повинности. Некоторое число индивидов из их количества это те, кого называют добровольцами, волонтерами, но все остальные на ложном оснований также именуют себя волонтерами. Это относится как к так называемым волонтерам одногодичникам, так и к тем, кого считают волонтерами трехгодичниками, отказавшимися от преимущества тянуть жребий, потому что им представляется более приемлемым сначала служить, или возможность выбрать полк, или приберечь данное место военной службы для брата, как более полезную для их семьи. Если мы примем к сведению, что содержание рядового солдата, включая питание, обмундирование и т. д., не превышает девяносто шести чентезимо в день, то легко понять, что никто не извлечет никакой экономической выгоды от пребывания в солдатах. Военную службу несут не иначе, как по необходимости, налагаемой законом.

Рядовой солдат же может рассчитывать ни на какое высокое звание, кроме старшего капрала. Если у кого-то возникнет желание стать сержантом: то ему придется поставить свою подпись под восьмилетним контрактом. Отметим, что разница между старшим капралом и сержантом больше ни в чём не проявляется, поскольку они проходят те же испытания и на службе выполняют примерно одинаковые обязанности. Случается, что рядовым удается продвинуться не только на должность сержанта, но в исключительных случаях дослужиться и до офицера, предварительно сдав экзамены. Но офицерские звания можно получить лишь в конце службы и не иначе как в случае последующего призыва к оружию.

Такой порядок исключает продвижение военнослужащего, не отслужившего восемь лет, не имеющего звания сержанта и направлен на то, чтобы это звание присуждалось только тем, кто имеет длительный контракт военной службы, без чего, как полагают, невозможно вырастить боеспособного унтер-офицера. Однако до сего времени подобная метода обеспечивает посредственные результаты, в чём мы убедимся чуть позже, рассматривая корпус унтер-офицеров.

Обязанность военной службы и её распространение на все общественные классы являются мерами, способствующими тому, чтобы снять характер исключительности с европейских армий, отделенных от остального населения, – со службы человека или некоей касты – для того, чтобы придать им иное выражение организма, вбирающего в себя все военные ресурсы нации, дисциплинирующего и сплавляющего их воедино внутри себя. Эта перестройка происходила медленно и, возможно, в каких-то частях ещё не завершена или, по крайней мере, оставляет известные следы прошлого. В течение длительного времени в Италии и близлежащих странах обязательная военная служба, как известно, выпадала никому иному, как низшим социальным классам, а те, кто имел прочные экономические позиции, могли отдать деньги взамен или же прямо освободиться от службы, заплатив значительный налог правительству. Впоследствии в Италии были одобрены меры, смягчавшие переход от первой категории ко второй при условии уплаты двух тысяч лир. И, наконец, была упразднена и эта привилегия и осталась добровольная служба, длительностью в один год.

Впрочем, положение о том, что все должны служить родине с оружие в руках, мы не хотим, исходя из ложно понимаемого принципа равенства, глупо интерпретировать в том смысле, что всем следует исполнять этот долг абсолютно одинаковым образом. Более того, мы полагаем, что этот порядок следует изменить в соответствии с различной степенью индивидуальных способностей. Если все будут находиться под ружьем, будет ли справедливо, что те, кто имеют способности служить унтер-офицером или офицером, должны будут оставаться солдатами, вместе с теми, кто не умеет делать ничего лучшего. Конечно, сущая правда в том, что в отношении технической и специальной военной подготовки, когда наступает пора надеть мундир, все в одинаковой мере неопытны. Но верно и то, что имеющий широкую общую культуру способен освоить необходимое за месяц, а необразованному потребуется на это полгода. И конечно верно то, что хорошо воспитанный, приличный человек совершенно по-другому относится к командам, чем грубый идиот. Итак, чтобы поднять престиж военной формы, морального уровня масс, чтобы сделать так, что никто не командовал, не научившись сначала подчиняться, а командир знал подчиненного и прекрасно умел делать сам все то, что он приказывает, необходимо и полезно, чтобы все начинали службу солдатом. Впрочем, мы полагаем, что научный и интеллектуальный уровень, подтвержденный достигнутыми академическими степенями, техническая и специальная подготовка, оцененная с помощью экзаменов, должны незамедлительно открыть путь к высоким званиям и должностям.

Мы остаемся по настоящему строгими и непримиримыми в том, чтобы не предоставлять никакого преимущества и каких-либо привилегий простому денежному богатству. Слишком большое превосходство фактически имеют в обществе деньги. Почему для тех, кто их имеет, общество должно предоставлять такое превосходство юридически? Кто учился и знает дело, справедливо сократить несколько время активной службы и допустить быстрое продвижение к высоким должностям. К тому, кто не может предоставить никаких документов, подтверждающих их высокую интеллектуальную способность и специальную выучку, мы, пусть он имеет миллионы Ротшильда, предложим общие законные основания. Добровольная служба длительностью в один год, как в Италии, не может и не должна длиться больше; она также должна быть отменена, как отвратительная привилегия, предоставленная деньгами. Высшие классы поднимут шум, в особенности в тех краях, где не привыкли учиться, пусть будет хуже им! Заставить их учиться и работать – вот чего мы хотим. Именно потому, что мы смелые оппоненты демагогов и анархии, мы стремимся к тому, чтобы этот класс, который должен им противостоять, сдерживать разный сброд, твердо придерживаясь принципа порядка, имел бы средства для выполнения этой задачи. В наше время не удастся сделать ничего, если нет образования. Деньги и образование – два важнейших элемента современного общества, руководящие миром, где, казалось бы далеко отстоящие друг от друга революция и анархия, оказываются весьма близки. Мы бы полагали полезными такие меры, как обеспечение насколько это возможно, достойного положения детям из народа, стремящихся к образованию с большими лишениями и понуждение к учебе детей богатых, чье состояние обеспечивает им привилегированное положение, которого они должны быть достойны. Для достижения этой цели необходимо строго придерживаться принципа равенства и справедливости, который мы применили бы решительно и без колебаний (?).

Еще одно обстоятельство, может быть менее важное, но вообще не обращать на него внимания нельзя; мы бы отменили любые внешние знаки отличия между солдатами. Золотая или серебряная лычка, которую носят волонтеры одного года, внешне кажется незначительной деталью, но имеющая большие моральные последствия. Если по-серьезному поднимать значение и облагораживать военную форму, необходимо чтобы и джентльмен и крестьянин носили то обмундирование, которое есть. На службе, как и вне службы, подлинным отличительным знаком, по которому можно всегда узнать достойного человека, является его внутренняя сущность. Она состоит в образовании, в высоком чувстве собственного достоинства, в добросовестном выполнении воинского долга. Как и среди гражданских лиц, не костюм делает человека благородным, а среди военных – не лычка бойца.

Класс унтер-офицеров состоит из сержантов, квартирмейстеров и старших квартирмейстеров. Все они должны нести действительную военную службу восемь лет. Они приходят из батальонов специальной подготовки, которые и сформированы для того, чтобы готовить умелых унтер-офицеров для армии, или же просто призваны на военную службу как рядовые солдаты в строевой полк и постепенно продвигаясь по службе в течение особого срока, становятся сержантами. В обоих случаях для получения этого звания необходимы почти два года службы.

Общественными классами, поставляющими наиболее многочисленную часть кадрового состава унтер-офицеров являются рабочие и мелкая и несчастная буржуазия, которая живет в нужде в самых бедных кварталах больших городов. Почти никто из них не происходит из крестьян и, хотя многие из них утверждают, что их семьи состоятельны и живут в прекрасных условиях, и что они поставили свою подпись в контракте в минуту затмения, однако, даже не справляясь со списком личного состава, их манеры и язык вполне достаточны для того, чтобы убедиться, что их рассказы или сильно преувеличены, или придуманы, и повторяют они их исключительно ради хвастовства или, как говорится на военном языке, для понту. Другие любят показаться учеными или по крайней мере людьми, получившими литературное образование, они претендуют на знание латинского языка и т. д. Но, в общем, вся их образованность состоит из некоего числа прочитанных романов и некоторых познаний, нахватанных там и сям, темных, запутанных и плохо переваренных. Почти все унтер-офицеры, неважно претендуют ли они или нет на то, чтобы показаться учеными, имеют неистребимое свойство выражаться безграмотно. Их чудовищные ошибки на письме – любимый предмет острот и насмешек тех молодых волонтеров одногодичников или солдат, которые имеют удовольствие ими наслаждаться.

Среди этих элементов оказываются несколько пареньков усердных и старательных, лишенных денежной поддержки, избравших этот путь долгий и трудный, хотя и благородный, чтобы приобрести уважаемое общественное положение. Там есть отдельные люди, которые, выбрав военную карьеру и имея способности, позволяющие стать умелым офицером, поступаясь многим ради вожделенных погон, служат пять или шесть лет солдатом с достоинством, смелостью, безупречной дисциплинированностью. Но эти люди образуют не что иное, как похвальное исключение. В основном другие унтер-офицеры, пришедшие из упомянутых общественных классов составляют массу, и это отнюдь не цветы, а скорее тяжелая обуза или скопище отбросов. Хулиганистая молодежь, чуждая приказу и труду, сохранившая неважные навыки их родителей, частенько сбегала, и эти побеги обычно заканчивались в дисциплинарном батальоне. До поступления на службу молодые люди какое-то время мечтают о блестящем будущем, о моденской школе погонах, но вскоре суровая действительность лишает их этих иллюзий, повергая в глубокое уныние и неизбывное безразличие. И с этих пор перспектива подобной жизни на многие годы, тоска и скука бытия, овладевает молодыми душами, подчас непоправимо испорченные, но куда чаще несчастными, чем виновными и самоубийство ищет среди них своих первых жертв. И, потом, придя в полк, они встречают там новые разочарования и новые страдания. Они надеялись приказывать, иметь власть, но скоро выясняют, что эта власть фактически ничтожна. Они рассчитывали на уважение к их званию, к золотым и серебряным нашивкам, но последние не возбраняют многим офицерам неуважительно обращаться с ними и даже по-разному унижать их перед солдатами. Здесь у них действительно больше свободного времени, чем в учебном батальоне, но в этом случае особенно заметным оказывается отсутствие денежных средств и ещё тысяча неудобств и лишений, вызываемых материальной нуждой. В этом положении, если интеллект не укреплен серьезными занятиями, а характер не приобрел железную твердость, а унтер-офицеры, как правило, не имеют ни того, ни другого, они падают духом, надежда на будущее улетучивается, они перестают противостоять трудностям жизни, исчезает собственная гордость, вера в самих себя. Так время идет само по себе, они воспринимают события как должное, унтер ищет только удовлетворения грубых, но пылких инстинктов, оглушающих его на время, но потом оставляющим его усталым и отупевшим с единственным желанием снова им предаться.

По всем этим причинам многие унтер-офицеры выполняют свои обязанности механически, чтобы избежать упреков и наказаний, но без всякого энтузиазма. Многие другие и того хуже, притерпелись и стали к ним нечувствительны и вообще не делают ничего. Кто-то из них оказывается в гарнизонном карцере, кого-то понижают в звании, а кто-то избавляется от наказаний и душевной тоски самоубийством. И сейчас нельзя сказать, что начальники были слишком строги. Хотя офицеры на словах и слишком унижают бедных сержантов, хотя по незначительным проступкам и принимают суровые меры, серьезные нарушения наоборот они предпочитают не замечать или любят видеть вполглаза. Подлинная причина всего этого – беда происхождения. Это сбитые с толку, не нашедшие своего места люди, не имевшие мужества жить той жизнью, в которой они родились, не выработавшие в себе характера, ни получившие образования, необходимых для устройства лучшей жизни. Они считали, что решение проблемы в том; чтобы стать солдатом, и избрали ту карьеру, в которой чтобы продвинуться требуется ещё больше сила характера и мужество. Это мужество весьма редкая черта для всех, и состоит оно в том, чтобы вынести с терпением неприятное, тяжелое настоящее и подготовить будущее лучшее, хотя и отдаленное. Последствия такого дисбаланса между их характером и условиями среды могут не быть фатально отличными от того, что есть. Тем временем, до тех пор, пока армейские порядки остаются такими же, унтер-офицеры не могут быть иными, что сейчас.

При желании, однако, унтер-офицер может значительно улучшить свое положение, для чего следует изменить свой статус и стать офицером. Если известная фраза Наполеона I утверждала, что каждый солдат в своем ранце носит маршальский жезл, то в отношении офицерских погон применительно к нашим унтер-офицерам этого сказать нельзя. Конечно; если они хорошенько поищут на дне своего ранца, она найдут парочку погон, все так, как они захотят. Конкурсный экзамен, который необходимо выдержать, чтобы отправиться в военное училище унтер-офицеров в Модене, исключительно легкий. Его феноменальная легкость удручает, поскольку свидетельствует о том, что интеллектуальный уровень нашего офицерского корпуса чрезмерно понизился. И при всем этом, данное испытание представляет для унтер-офицеров самую серьезную трудность частично из-за недостаточной практики во время учебы, по большей части из-за слабой воли, неспособности их характера сделать мужественное усилие для улучшения собственного положения. Часто случается, что сержант или квартирмейстер просят волонтера одногодичника и даже солдата призывника, из тех, что имеют среднее образование, дать им урок по тем разделам итальянского языка, истории, географии и геометрии, которые будут на переводном экзамене в Модену. Почти всегда этот курс наук заканчивается вскоре после его начала и без всякого результата. И не столько потому, что голова ученика отучилась думать, опоздала воспринимать, сколько потому, что его характер, слишком сломленный подчинением, стал не в состоянии длительным образом поддерживать собственную инициативу, долготерпение и постоянство усилий, которые всегда необходимы, чтобы преуспеть в любом, сколько-нибудь важном деле. В этих условиях, с учетом дефицита офицерских кадров, успешно прошедшими испытания для моденского училища считаются не только самые лучшие, но и менее худшие. Многие соответственно из сержантов и квартирмейстеров будут произведены в офицеры, но, к сожалению, немногие из них добьются этого заслуженно.

Мы уже убедились в том, что начальники, хотя в целом и не слишком строгие по части наказаний, тем не менее, жестки и высокомерны в обращении с унтер-офицерами. Последние, в свою очередь, имеют определенную власть над солдатами, обеспечивая дисциплину и уставной порядок в спальных помещениях казармы. Эти вопросы входят в их сферу ответственности, потому что они живут вместе с солдатами. Что касается того, как унтер-офицеры используют свою власть, то здесь хватает причуд и капризов и даже больше, чем у офицеров, то они показывают себя вполне суровыми, то снисходительными и благосклонными в зависимости от настроения в данную минуту. Впрочем, надо сознаваться, что справедливость – это наиболее ценный и редкий дар среди людей. Что действительно характерно для поведения унтер-офицеров, это их различная манера обращения с подчиненными. Если человек не слишком высокого социального положения, душой и разумом не самый образованный, вдруг обнаруживает, что ему временно подчинен другой человек, более состоятельный и более знающий, подчас, при характере весьма раздражительном и мелочном, в этот период он может проявить столько зависти и раздражения, чтобы доказать своё превосходство над другим. Однако чаще он пользуется случаем, чтобы завязать отношения, высказать уважение к нему. Общение с ним на равных льстит его самолюбию, тешит его тщеславие, возвышает и представляет его в значительно более выгодном свете, чем он есть на самом деле. Поэтому происходит так, что сержант, оставаясь суровым и требовательным ко всем солдатам, за исключением нескольких лиц, входящих в ту категорию, о которой было упомянуто, превратился, вообще говоря, в «сахар медович» по отношению к волонтёрам-одногодичникам и солдатам из состоятельных семей. На одних и других распространяется власть унтер-офицера, допуская им послабления в ущерб дисциплине и получая взамен любезность и угождение, которые так греют его мещанскую душу и просвещенное плебейство и становятся со временем несколько большими, чем просто номинальными. Мы ничего не говорим о других унтер-офицерах, куда больше опустившихся и деморализованных из тех, о которых речь шла выше, поистине бесчестящие форму, одетую на них; своё безвластие, благосклонность, преступное потворство они обменивают на более или менее замаскированные подарки, на деньги, получаемые как бы взаймы. Эти факты, несмотря на жесткую дисциплину, царящую в армии, становятся более частыми и значимыми, чем общепринято думать. Они понижают моральный дух и самоуважение многих унтер-офицеров, толкают их к пьянству и распутству. Они следствие вопиющего недостатка средств, необходимых для покрытия их первостепенных нужд.

Завершая рассмотрение проблемы унтер-офицеров, мы отмечаем, что ее решение представляет собой одну из наиболее сложных и деликатных задач, стоящих перед исследователем военной тематики, как в Италии, так и в других странах. По нашему мнению это решение следовало бы искать в продвижении на сержантские должности тех призывников, кто по своим знаниям живости ума и т. п., будут более способными добиться уважения солдат, добросовестно выполнить возложенные на них обязанности.

Впрочем, это не означает, что в данном случае нужно применять нормы, действующие на других уровнях, более высоких или низких, распространять на сержанта то, что делает капрал или младший лейтенант. Мы не обманываемся на тот счет, что наша реформа кому-то может показаться слишком радикальной и вызвать вполне обоснованные возражения. На некотором этапе мы оставляем последнее слово за техническими специалистами, имеющими более глубокие познания и более компетентными в вопросах военной организации. То, что мы хотели сделать, это то, что мы делаем всегда, а именно, высказать откровенно и ясно, без показной озабоченности и лицемерия, своё собственное мнение по данному вопросу и те идеи, которые мы смогли сформулировать.

Аналогичным образом, выбор и порядок устройства офицерского состава итальянской армии созрел или готов созреть к реформам, наиболее соответствующим реальному социальному движению переживаемого времени.

Вплоть до конца прошлого века дворяне составляли офицерский корпус. Недостаток фамильного герба можно было восполнить солидными деньгами, на которые покупалось звание, или, как было принято говорить, офицерский чин. В настоящее время в Италии все привилегии знатного происхождения и денег отменены не только юридически, но и на деле сведены к минимуму. Из всех специальностей, военная карьера является той, где судьба и социальные связи, каковыми бы они не были, имеют меньшее значение, здесь простой парень из народа с помощью учебы, настойчивости и дисциплины может легче продвинуться. Современный класс офицеров уже выступает классом исключительным, отделенным от остального общества. Вместе с тем, сейчас кадровыми военными не становятся не только те элементы, кто составляет солдатскую массу, но также и большое число офицеров, которые уходят в запас, в мобильные и территориальные части. После самого короткого срока действительной военной службы они возвращаются в гражданскую жизнь и только в случае необходимости возвращаются и находят своё место в этой огромной организации, охватывающей все военные ресурсы страны.

Офицеры, которых называют кадровыми, постоянно находятся на действительной военной службе. Они составляют ядро, директивный разум армии. Они единственные, кто дослуживается до высших чинов. Производство в офицеры ведется по двум направлениям: через училище унтер-офицеров и училище собственно военных курсантов в Модене. Для специальных родов войск, то есть для инженерных частей и артиллерий, существует академия в Турине, готовящая соответствующих офицеров. Туда, также допускаются отдельные индивиды из солдатской среды. Напомним, что существует обыкновение, по которому две трети офицеров должны быть произведены из курсантов, одна треть из унтер-офицеров. Мы не берем во внимание ускоренные курсы в военных школах, где это соотношение может быть строго и не выдерживалось, но мы уверены в том, что офицеров из курсантов по отношению к другим производится примерно в пропорции два к одному.

Что касается культурного уровня тех офицеров, которые вырастают из солдатских рядов, мы уже высказывались, когда речь шла об унтер-офицерах, поступающих в училище. Как правило, они поступают с явно недостаточным багажом знаний и за шестнадцать или восемнадцать месяцев пребывания в Модене, не имеют времени значительно его увеличить. Те, кто произведен из унтер-офицеров в армии считаются офицерами образованными, обученными, им предрекают блестящую карьеру, но они составляют исключение. Тем не менее, опытный сержант, ставший лейтенантом, обладает рядом ценных достоинств, выделяющих его. Он более зрел, чем юноша, выпущенный из училища курсантов, и с этой точки зрения гораздо более способен понимать людей, которыми ему нужно командовать и уважение которых он должен завоевать. А кроме того, у него совсем другой опыт солдатской службы и пребывания в казарме, и когда он прибывает в полк, он уже в курсе того, что он там находит. К сожалению, указанные качества часто нейтрализуются другими: известной суровостью команд, отсутствием благородной родовитости, напоминающей каждый раз о его происхождении, наконец, выставленная напоказ жесткость, почти всегда направленная на волонтеров одногодичников и, что казалось бы странным, на самих унтер-офицеров. Не требуется слишком глубокого знания тончайших сторон души человеческой, чтобы понять причины такой показной суровости.

Общественными классами, почти целиком и полностью формирующими контингент курсантов моденского училища, являются классы высшие и средние. Многие выходцы из дворян до сих пор предпочитают военную карьеру по традиции, поскольку она лучше всего соответствует их наклонностям ко всему тому, что блестит и ослепляет, поскольку погон и сабля всегда остаются знаками хорошего тона, для приобретения которых не нужно долго учиться. Многие богатые буржуа подражают нобилям и тоже идут в военные. Средняя буржуазия, из которой собственно и состоит основной массив курсантов в Модене, идут в училище, потому что это наиболее короткий и наименее дорогостоящий путь к почетной карьере, которая могла бы предложить в будущем некоторое занятие и возможность проявить личные заслуги. Чтобы получить университетский диплом и начать карьеру высшего чиновника или выбрать свободную профессию, необходимо минимально двадцать пять лет жизни, существовать на иждивении семьи, в то время, как отправившись в Модену, в возрасте восемнадцать лет, выпускники как правило имеют на плечах погоны младшего лейтенанта. Чтобы сделать быструю карьеру «на гражданке» нужны связи, умение знать, как поступить, как иногда поинтриговать. В военной карьере эти вещи тоже далеко не бесполезны, но пока ещё кто-то может проложить себе дорогу, и обходясь без них.

Данная относительная легкость приобретения погон влечет за собой, как следствие некое понижение среднего уровня культуры нашего офицерского корпуса. Одно время военный и неграмотный были синонимами, сейчас, правда, даже офицерство составляют часть образованных классов, из-за того, что многие науки имеют свое применение в военных действиях, даже свой авторитет среди подчиненных уже нельзя поддерживать без определенного уровня образования, хотя среди действительно образованных классов офицеры, как мы полагаем, занимают место явно не первое и даже не второе. В этом вопросе следует говорить ясно и без недомолвок. Во Франции, Германии от того, кто хочет поступить в военные училища, требуется академическая степень, соответствующая нашему лицейскому диплому. У нас сначала требовался экзамен по общей культуре с требованиями значительно более низкими, чем на дипломном экзамене в лицее. В настоящее время не очень определенно допускаются на ускоренные шестнадцати месячные курсы молодые люди, которые только что выдержали экзамен, первого или второго курса лицея или переводной экзамен с первого на второй курс технического института и, вдобавок ещё, совсем не обязательно те, кто имеет наибольшие шансы успешно закончить свою школьную программу. Мы прекрасно знаем, что острая нужда в офицерах в особенности для двух новых армейских корпусов, только что сформированных в составе вооруженных сил, вынуждает министерство обороны идти на такие послабления. Но мы, откровенно говоря, в увеличении военных средств нации склоняемся больше к мысли о том, чтобы количественное увеличение не приводило к ущербу качества. Необходимо всегда иметь в виду, что ресурсы нации возрастают исключительно постепенно, что армии не увеличиваются по мановению волшебной палочки. Схватив мужчин и нацепив им форму на плечи, офицера не создашь». У них должна быть особая выучка и качества, которые встретишь у весьма ограниченного круга лиц. Это число можно увеличить лишь шаг за шагом на пути постепенного и постоянного наращивания интеллектуальных сил страны.

То, что составляет особенность в культуре офицеров – это их чрезмерная специализация. Почти всегда офицер знает достаточно хорошо, то, что ему положено знать по своему чину, но за пределы этой сферы лишь немногие простирают свои знания. Этот исключительный характер интеллектуального образования офицеров является значительным в их моральном воспитании. Как обычно мы не имеем в виду каких-то совершенных индивидов, поскольку те в какие бы условия не попали, формируют себя сами, воспитывают сами себя, оставаясь сами собой. Однако большинство, масса, те, кто всегда принимают цвет среды, в которой живут, решительно отличаются своими моральными характеристиками от других людей. Офицеры любят жить не иначе, как среди своих. И действительно, вкусы, манеры, образ мысли, фразы – всё у них особое. Часто слушая их речи, представляешь их людьми не нашего времени и не нашей страны. Такая моральная исключительность какой-то категории людей до некоторой степени представляет силу. Но нужно быть весьма внимательным, поскольку может случиться так, что указанная исключительность превратится в слабость. Для общества ничто не может иметь большую ценность чем то, что ему хорошо неизвестно. Любой особый корпус будет испытывать изоляцию, ибо именно от общества он должен извлекать соки, скажем так, его питающие. Эти соки, эти регенерирующие элементы не смогут хорошо усваиваться и ассимилироваться, если этот корпус от общественного консорциума слишком явно отделен.

Но об этих недостатках мы вспоминаем без особого желания, размышляя об огромном моральном уважении, которое вызывает офицерский корпус, распространенное и укорененное в стране: его сила, его честь, ответственность в выполнении своего долга. Мы имеем в виду не тот долг обязанности, которые являются общими всем людям, принадлежащим разным классам и живущим в разных условиях, хотя и их офицеры могут выполнить с достоинством и честью, но речь идет о тех особых обязанностях, которые проистекают из занимаемого ими особого положения. Таковыми обязанностями выступает профессиональный долг врача, магистрата, депутата. Такой характер носят и обязанности военного. И их наши офицеры выполняют скрупулезно, строго, что делает им честь и может служить примером любому другому классу служащих и общественных деятелей. В армии с делами службы никогда не шутят. И если мы можем рассчитывать в каком-то чрезвычайном случае на эффективное и дисциплинированное действие нашего военного организма, то это в принципе благодаря вышеизложенному.

До недавнего времени офицеры запаса набирались исключительно из бывших волонтеров одногодичников, которых для присвоения этого звания подвергали экзамену несложному по военным дисциплинам и экзамену по общей культуре, не на много более трудному, чем первый. В том случае, когда они переходили с первого на второй курс лицея или технического института, они освобождались от экзамена по общей культуре. В первое время волонтеры одного года пользовались неким послаблением. В офицеры проходили отдельные лица, по поводу которых существовали обоснованные сомнения в том, что они смогут должным образом и без орфографических, ошибок, написать полстранички по-итальянски. В настоящее время после восемнадцати месяцев службы все призывники, имеющие академические степени или прошедшие экзамены, вполне могут демонстрировать удовлетворительный уровень общей культуры. Они также могут быть произведены в офицеров запаса. Они вместо трех месяцев действительной службы в качестве офицеров в мирное время служат шесть. Последняя реформа превратила исключительную привилегию денег в льготу, предоставляемую за персональную заслугу.

До сих пор офицеры запаса, в целом не показали себя ещё во всем блеске. Слишком юный возраст, в котором они получают звание, зачастую принадлежность к богатым городским семьям, принадлежащим к высшему обществу и так далее, придают им тон некоторого молодежного легкомыслия, плохо сочетающегося с мужской серьезностью военных привычек. Было бы полезно установить в законе норму в соответствии с которой никто не смог бы быть допущенным к экзамену на офицера запаса до достижения возраста в двадцать один год: чем меньше ребят там будет, тем меньше будет ребячества. А, кроме того, дети не могут командовать мужчинами. Более основательный экзамен по общей культуре и военным наукам был бы как раз активным средством, способным поднять серьезность офицеров запаса. Мы полагаем, что новые элементы, выходящие из среды призывников, по возрасту, культуре, по практическому военному опыту, в своей массе окажутся значительно более способными, чем прежде.

Офицеры мобильных военных частей набираются, как придется, в основном довольно скверно, из возрастных кадровых офицеров или унтер-офицеров, уволенных со службы. Для офицеров территориальных частей важным является даже не столько военная выучка, сколько должно было бы быть, их социальное положение. Мы говорим: должна была бы быть, потому что в этой связи случаются многочисленные ошибки. Мы полагаем, что министерство, как и раньше, сумеет предложить меры, благодаря которым офицеры обеих частей, помимо всегдашнего благородства, не окажутся слишком далеки от выполнения тех военных задач, которые им время от времени ставят.

Рассмотрев в обзоре различные части общественного организма и сравнив то, что существовало в 1860 г. с тем, что наличествует сейчас, следует согласиться с тем, что ни в одной из его частей не произошло столь большого прогресса, как в армии. Помимо Пьемонта, нигде в Италии двадцать пять лет назад не существовала сколько-нибудь ценная военная организация, ни даже элементов, из которых она могла бы сложиться. Сам Пьемонт мог предложить всего лишь недостаточное ядро, вокруг которого некоторые остатки неаполитанской и тосканской армий и какие-то случайные элементы объединились в большинстве своем с боеспособностью более чем сомнительной. Все они должны были плохо или хорошо сложиться во многочисленные вооруженные силы, необходимые такой большой и важной страны, как Италия. Вся эта смесь разрозненных элементов всего лишь в какие-то двадцать три года превратилась в превосходную армию, однородную, хорошо организованную, эффективную и дисциплинированную, ту, которую мы имеем сейчас. Эта армия составила лучшую, наиболее прочную опору, единственную реальную силу, которой располагает итальянское правительство и та часть страны, которая хочет порядка, мира внутри и независимости вовне. Эта армия, хотя она и не является абсолютно лучшей из всех армий Европы, тем не менее ни в какой из своих частей не уступает ощутимо никому. Потому что она принадлежит в равной степени всей нации, которая где бы и как бы ни было, оказалась способной её создать.

Причины тому следует искать частично в существующем устройстве армии, более открытом, более восприимчивом критике иностранцев и сравнениям с другими европейскими армиями. Но куда большей и важной причиной стала особая забота всей нации о своей военной организации, быстрота, с которой она смогла, до некоторой степени обезопасить себя от пагубных и разлагающих парламентских влияний. Это столь распространенное чувство можно сравнить с тем проблеском разума, который некоторые сохраняют в разгар самой жестокой ссоры или полного опьянения, что заставляет их избежать каких-то шагов, могущих повлечь последствия самые немедленные и непоправимые. Действительно, среди наших высших классов есть много тех, кто исповедует доктрины и следует таким политическим курсом, который, в конце концов, не может не привести к серии общественных потрясений. Но почти никто, среди тех, кому есть что-то терять, хотел бы иметь ослабленную или усеченную армию, чьё устроение означало бы немедленное установление начала анархии.

Вообще, когда говорят об укреплении вооруженных сил, их улучшении и так далее, ведут речь с прицелом на внешнюю политику. Действительно, для молодой нации, которая хочет, чтобы её уважали, вполне очевидно иметь хорошую военную организацию. Но если мы утверждаем, что вся важность армии в этом и заключается, мы совершаем грех лицемерия. С другой стороны социалисты, республиканцы, ультрадемократы, короче все те, кто, загородившись щитом из политической формулы, не желают ничего другого, если они не являются честными мечтателями (что иногда случается), как упразднения порядка, учрежденной власти, анархии площадного правительства. Все они, скажем, не менее предусмотрительны, чем консерваторы, поэтому институт, в который они с особым пристрастием вцепились – это армия. Они утверждают, что она обходится очень дорого (и это верно), но известно, что экономить на необходимых вещах нельзя, поскольку в противном случае приходится впадать в ещё большие расходы. Они говорят, что армия – это инструмент тирании, противоречащий свободе народов и т. д. Прекрасно известно, что означают эти фразы в устах тех, кто привык их произносить. Они показывают, что армия должна быть заменена вооруженной нацией. Но, Бог мой! Что же такое армия, если не военная часть национальной организации, то есть другими словами, вооруженная нация? То, что подразумевается этой фразой – замена постоянной армии вооруженной нацией – мы прекрасно понимаем, и нужно навести ясность в данном вопросе, расставив верно все точки и запятые. То, что хотят, – есть разрушение этого изумительного организма, с помощью которого грубые массы собираются, дисциплинируются и превращаются в послушный инструмент высших общественных классов, обладающих интеллектом, культурой, богатством и с их, помощью властью; этого организма, являющегося выдающимся триумфом разумного порядка, заставляющегося все силы действовать скоординировано, но, будучи подчиненными единому приказу, который никогда не уступает разобщенным элементам, слепо орудующих под влиянием импульса сугубо индивидуалистических интересов. И чем же хотят заменить его? Разнузданностью недисциплинированной толпы, наскоро, беспорядочно вооруженной, которая становится хозяйкой ситуации и которую меньшинство, интеллектуальные группы, лишенные организационного и совместного действия, составляющего их силу не в состоянии укротить и призвать к порядку. И что, можно представить себе, что те, кто' в настоящее время держат власть в своих руках, пойдут на это, иными словами согласятся на самоубийство? Но это предположение наиболее простое и обычное по сравнению с теми доводам, которые реально существуют. Нам верят все те, кому есть что потерять, нам искренне верят сейчас и полагаются на наше слово: если они сохранят мирно то, что имеют, то это благодаря штыкам солдат. Когда они встречают на дороге усталого пехотинца, когда видят, как четко отдает часовой честь офицеру, над этими незамысловатыми и каждодневными фактами задумываются мало. Та единообразная униформа, белые звездочки на воротничке, тот почтительно поднятый карабин, тем не менее, для человека являются большим наставлением. Именно эти средства, моральные и материальные, с помощью которых избранное, образованное, изысканное меньшинство могло обеспечить свое господство, сумело овладеть грубым большинством, чьи никогда неутолимые аппетиты всегда готовы выйти из-под контроля. Большинство удерживается на месте только силой, и если эта организованная сила исчезает, цивилизация оказывается низвергнутой ради минутного удовлетворения всемогущества и мести.

Все то, что мы отметили по организации наших вооруженных сил, хотя речь шла в основном об армии сухопутной, тем не менее, с небольшими изменениями можно распространить и на военно-морской флот. Принципиальные отличия в составе наземных и морских сил состоят в следующем: военные моряки еще на гражданке проходят практику, приобретая те навыки, которые им будут необходимы на службе. Кроме того, на флоте вплоть до настоящего времени допускается переход из первой категории во вторую за плату, там нет волонтеров одногодичников, ни офицеров запаса, призывники могут без какого-то специального набора дорасти до унтер-офицеров и, наконец, унтер-офицеры, произведенные в офицеры, составляют меньшее число по сравнению с армией. Мы могли бы также добавить, что личный состав флота получает довольствие, что касается денег и питания не с той мелочной скудостью, если не сказать хуже, которая в Италии зарезервирована исключительно за сухопутными силами. Даже дисциплина на флоте, хотя и более строгая, выносится как-то легче, чем в армии, там тысячи мелких неудобств являются общими, здесь они проявляются реже и, вообще, можно сказать, что на флоте моральная среда более здорова и более возвышена, чем сухопутных частях. Помимо этого, офицерский корпус на флоте более подготовлен, это выходцы как правило из более высоких социальных слоев, качественнее унтер-офицерский состав, кроме того добавим эффект от вынужденного долгого совместного жительства офицеров с остальной командой. Когда все находятся вместе на одном и том же корабле, все необходимо оказываются на глазах друг у друга. Специфическим неудобством на флоте выступает некоторое разделение и соперничество неприкрытое между теми, кто занимает наиболее высокие должности. Указанное соперничество, к сожалению, часто имеет свой отзвук в Палате депутатов и в газетах, отдавая на суд широкой общественности некоторые технические вопросы, в которых она не разбирается, и которые должны быть предоставлены исключительно людям, в них компетентным.

VIII. По окончании нашего беглого обзора тех частей нашей общественной организации, на которые распространяется деятельность центрального правительства по всей территории государства, мы можем вполне определенно вывести следующие заключения.

Во-первых, несмотря на то, что по закону все наши институты организованы таким образом, что все должности и продвижения по службе должны зависеть исключительно от личных заслуг, тем не менее, этот принцип на практике постоянно нарушается. Помимо обычной слабости человеческого характера, свойственной всем временам и всем странам, здесь ощущается постоянное и общее влияние от власти не законное, но эффективное, которое на всю нашу администрацию и в особенности на ее высших иерархов оказывают депутаты и элементы, на которых они опираются.

Во-вторых, указанное влияние в значительной мере проистекает от почти полной мере произвольной власти, которую многие министры имеют над персоналом своего ведомства; от иллюзорной ответственности, которая на них единственных возложена благодаря стараниям Палаты депутатов; от абсолютной безответственности и недостаточной независимости подчиненных служащих; от отсутствия органов, способных их контролировать и смягчать министерское самовластие. Наконец, вполне резонно можно утверждать, что с этой точки зрения вся наша административная организация осталась на примитивной и порочной стадии, на какой она находилась при старых абсолютистских правительствах.

В-третьих, наконец, наши свободные политические элементы, за исключением армии не организованы ни коем образом так, чтобы дополнить и проконтролировать работу кадровых служащих. Если некоторые попытки и делались в этом направлении, то они оказались не самыми счастливыми. А, кроме того, не просматривается ни одно определенное направление для того, чтобы указанные свободные элементы могли приобрести качества культуры и образования, необходимые для персонального участия в практических аспектах публичного управления.

Тем не менее, политическое влияние свободных элементов в Италии в значительной степени косвенно. Оно осуществляется депутатами и теми, кто ведет избирательную пропагандистскую работу, которую депутаты инициируют и поддерживают. Поэтому для того, кто хотел бы её изучить, необходимо вернуться к анализу её основных особенностей, природных обязанностей избирательных функционеров. Это то, чему посвящена следующая глава.

Глава шестая

I. – Различные категории функционеров, организующие выборы.

II. – Депутаты. Если они избраны большинством.

III. – Анализ различных политических сил, избирающих депутатов.

IV. – Интеллектуальная и моральная ценность депутатского класса. Моральная позиция в системе парламентаризма. Критика этой системы.

V. – Возможно ли найти замену парламентскому правлению в рамках его духа и политических принципов. Начало исследования данных альтернатив.

VI. – Опровержение некоторых расхожих афоризмов.

VII. – Теория политических тормозов.

VIII. – Реорганизация партий.

IX. – Избирательные реформы.

X. – Республиканцы в Италии.

XI. – Социальный вопрос.

I. Функционеры, организующие выборы (выборщики), созданные совершенно свободными политическими элементами и никоем образом не входящие внутрь действующего правительственного механизма, могут быть подразделены в Италии на три категории: советники провинциальные, советники коммунальные и депутаты. И первые, и вторые, в зависимости от их выбора и моральной позиции, прекрасно представляют все преимущества и неудобства избирательной системы. Они ведут свою деятельность, хотя до некоторой степени независимо и неподответственно, однако, конечно, ограниченно границами своих обязанностей. Ими следовало бы долго заниматься тому, кто захотел бы вникнуть в реформу коммунального и провинциального закона, который столь важен в общей организации государства. Однако, поскольку мы данный аспект специально не изучаем, мы перенесем свое внимание скорее на способ функционирования общего правительственного механизма, а предыдущим вопросом без особого вреда сможем пренебречь. Но поступить так с депутатами нельзя: по своим законным полномочиям, то есть по способности, имеющейся у них, одобрять налоги и изменять по своему усмотрению право как публичное, так и частное всей нации; по полулегальным правам, среди которых произвольное право большинства Палаты депутатов менять по своему желанию министерство и по нелегальному влиянию, являющемуся следствием их полномочий, о чем достаточно подробно мы говорили в предыдущей главе. Можно считать, что депутаты – это наиболее важные элементы нашего политического класса, ведущие колеса, приводящие в движение и задающие направление движения всей правительственной машине. Именно поэтому нельзя завершить изучение парламентской системы без обращения к тонкому анализу причин, обусловивших действенность депутатов, их персональные качества и моральную позицию, в которую их поместила сама система.

II. Престиж депутата, связанный с его должностью и в значительной мере его материальное положение, в основном базируются на мнении или лучше на вере, весьма распространенной в наши времена. В основном полагают, что все политические права должны легитимно восходить к народу, то есть большинству граждан, и поскольку депутаты, как предполагается, выступают представителями большинства, истолкователями пожеланий народа, то находят справедливым и естественным, что они обладают в государстве преобладающей властью и сами являются как бы покровителями самого государства.

Сейчас нам бы не хотелось ещё раз указывать на то, что мы так часто повторяли и доказывали по ходу работы, то есть, что во всех социальных организациях большинство было и остается всегда пассивным, те, кто управляет, составляют организованное меньшинство. Более того, мы даже допускаем, на этот раз правительство большинства как вполне возможный факт и проанализируем то, как он может случиться при выборе депутатов.

То, что депутат избран большинством избирателей, есть юридическое предположение, которое, формируя основу нашей правительственной системы, и будучи некритически воспринято многими, тем не менее, находится в совершенном противоречии с реальными фактами. Эта истина доступна пониманию самого наивного наблюдателя. Кому бы ни приходилось помогать на выборах, прекрасно знает, что не избиратели выбирают депутата, но депутат выбирается избирателями. Если это изречение кому-то не нравится, мы сможем заменить его другим утверждением, что это его друзья заставляют его избрать. В любом случае это совершенно точно, что та или иная кандидатура есть дело группы людей, объединившихся с общим намерением, некоего организованного меньшинства, которое как всегда с фатальной необходимостью господствует над дезорганизованным большинством.

Мы настаиваем на том, что это фактическая необходимость, потому что когда он происходит, все с ним соглашаются, и достаточно было бы проверить его на цифрах численности избирателей, пришедших к урнам, которых оказывается часто, если не всегда, меньшинство. Но даже, если бы мы все пошли голосовать, воля большинства не восторжествовала бы. Чтобы это произошло, необходимо было бы, прежде всего, чтобы большинство было независимо в выборе критерия, по которому формируется собственное мнение и обязательная независимость при его использовании или, чтобы все, по крайней мере, имели, распределенные в равной мере, эти две возможности. А сейчас мы вынуждены напомнить, что в мире существуют ученые и невежды, опытные и глупые, изворотливые и простодушные, богатые и бедные и что кто-то один из первых, как правило, ведет многих из вторых. Но даже если бы этого не существовало, успех большинства был бы не менее невозможен. Триумф большинства на политических выборах, в которых участвуют тысячи людей, означал бы случайный договор огромного количества воль, не имевших возможности ни договориться, ни скоординироваться. Прекрасно известно, что часто многие, не сговариваясь, соглашаются, на основе страсти; и когда выборы становятся отдушиной страсти, вполне возможно, что большинство может и победить. Но в обычных случаях, когда делается хладнокровный выбор, суждение, мнение, в данном случае воля большинства не имеют большой возможности совпасть, стать идентичной, и организованные меньшинства, которые легко могут договориться и, обменявшись паролем, должны необходимым образом праздновать победу.

Очень часто большинство упрекают в пассивности на выборах, но это лишь отражение того, что неизбежно. Теоретически каждый избиратель имеет широчайшую свободу выбора, но на деле она чрезвычайно ограничена. Если он только не хочет потерять свои голос, он может отдать его единственно за одного из двух или трех кандидатов или за один из двух или трех списков, которые вероятно могут быть результативными, поскольку поддержаны ядром, сплоченной группой последователей и сторонников. Таким образом, разобщенным избирателям, которые не входят ни в какое сплоченное дисциплинированное ядро, но являются беспредельным большинством, не остается ничего кроме, как воздержаться от голосования или отдать свой голос за одного из возможных кандидатов, руководствуясь легкой симпатией к человеку или его идеям, или, что обычно бывает, выгодой от каких-то мелких услуг уже полученных, или тех, которые возможно будет получить в будущем. И в одном, и в другом случае они почти абсолютно пассивны. Итак, утверждение, что результат выборов есть выражение воли страны, или большинства избирателей – это в обычной практике, – абсолютно недостоверно. Законное или рациональное основание какой угодно политической системы, допускающей представительство больших народных масс, определяемое на выборах, есть ложь. Истина же, напротив, заключается в том, что победа на выборах, организованных таким образом, остается за элементами, которые умеют наилучшим образом утвердиться в той социальной среде, часто искусственной, которая этой самой избирательной системой и создана. Поэтому в ходе рассмотрения и анализа депутатского корпуса, мы их не воспринимаем никоем образом в качестве представителей страны, а тех самых, элементов, которые хотя и составляют часть страны, но весьма далеки от охватывания всех её проблем.

III. В настоящее время в Италии элементы, которые обыкновенно руководят выборами и выдвигают депутатов, могут быть классифицированы по следующим категориям:

1) префекты;

2) отдельные важные избиратели;

3) политические объединения и работа общества во всем их бесконечном разнообразии и разных подразделениях.

Рассмотрим их по порядку.

О деятельности префектов как агентов избирательных компаний, кое-что мы уже отмечали, когда анализировали в предыдущей главе провинциальную администрацию. Сейчас мы продолжим этот анализ. В парламентской системе префекты представляют как бы элемент консервативный или инерционный, в том смысле, который в физике содержит данное слово: то есть стремление тела оставаться в том положении, которое оно занимает. Там, где депутаты, формирующие министерство, сохраняют за собой право в любой момент по своему желанию его реформировать, реагируя на это министерство в свою очередь с помощью префектов, выдвигает какое-то число депутатов. Последние, естественно, заинтересованы его поддерживать постоянно и не давать его изменять. Эта игра выливается в принципе в череду взаимных насмешек, в которой лучше выглядит тот, кто похитрее. Что касается средств, которые префекты используют на выборах, пользуясь своим влиянием, то они различны. Прежде всего, имеется определеннее число избирателей, служащих, людей зависимых и т. д. в чьём выборе можно не сомневаться, но их как обычно не так много. Кроме того, они прибегают к такому средству как переговоры с элементами, утвердившимися в отдельных районах, то есть с политическими объединениями и в особенности с влиятельными избирателями, предлагая им непосредственно от правительства то покровительство, которое они обычно получают через своих депутатов. Провинциальная и коммунальная администрация обладают также многими собственными ресурсами. И, таким образом, при необходимом такте и предусмотрительности префекта, удается чаще всего собрать преобладающее число голосов за кандидатов, рекомендованных министерством.

Трудно определить повысило или понизило влияние префектов средний моральный уровень депутатов. В каком-то избирательном округе благодаря префекту некоторые имена кандидатов, опозорившихся на всю страну, остаются на самом дне урны. А в другом округе, наоборот, из-за его содействия нескольким мошенниками удается пробиться и войти в Монтечиторис. В основном влияние префектов ощущается больше на юге, чем на севере Италии. На юге зачастую, для того, чтобы обеспечить победу своим кандидатам, префекты вынуждены идти на соглашение с мафией и каморрой гарантируя им полу-безнаказанность. Наконец, префекты тоже люди и между ними есть хорошие и плохие, поэтому каждый из них, будучи включенным в общую деятельность парламентской системы, использует те средства и поддерживает преимущественно тех персонажей, которые больше всего соответствуют его характеру.

Влиятельные избиратели – это те личности, кто благодаря своему общественному положению имеют много зависимых от них людей, которым они могут указать, как и за кого голосовать простым актом своей воли. Одно время очень многие, кто могли быть влиятельными избирателями держались стороне и не вмешивались в политические выборы, но сейчас, поскольку преимущества обзавестись депутатом другом становятся все более ощутимыми и значительными, то, те, кто располагает определенным числом голосов, старается всегда обеспечить себе часть его влияния. Такого рода избирателя можно назвать монадой, это – неделимое единство и самая настоящая, не несущая ни перед кем ответственности власть в парламентской системе. Выше его стоит депутат, которым тем не менее, зависит от этих же влиятельных избирателей, а выше депутата располагается министр, который в свою очередь должен давать отчет депутатам. Влиятельный избиратель не должен давать отчет никому, поскольку простой избиратель, голосом которого он располагает, по своим экономическим, общественным и интеллектуальным условиям полностью находится в его власти.

В сельской местности, на которую в основном и простирается авторитет влиятельных избирателей, они выступают как крупные собственники или арендаторы. С учетом того, что собственность и капиталы пока еще слабо разделены, в особенности в южной Италии, часто один единственный человек или одна единственная семья располагают сотней голосов. С электоратом проводится работа, людей дисциплинируют, сплачивают в некие сельскохозяйственные общества, в кассы взаимопомощи. В больших городах влиятельными избирателями являются адвокаты, доктора, имеющие многочисленную клиентуру, капиталисты и вообще все денежные люди, которые в своей жизни благодаря своей профессии, приобрели многочисленные связи и порядочное число клиентов и сторонников.

Говорить о нравственном облике влиятельных избирателей это все равно, что указывать на моральные чувства и идеи, регламентирующие работу сообщества людей, не получивших хотя бы какого специального образования, и не имеющих каких-то особых корпоративных обязанностей в их отношениях с правительством, то есть с официальными властями. Естественно, никто не желает плохого-преплохого и вообще, как абстрактное пожелание всех – чтобы государство процветало, а деятельность правительства была честной и правильной. Но на практике в каждом частном случае каждый не думает ни о чем другом, как о своём личном интересе, то есть вырвать у государственной администрации как можно больше полезного, и вложить как можно меньше, что касается трудов и забот. И это понятно, потому что очень не многие, обладающие необходимым спокойствием рассудка, способны понять, что некий акт, который, будучи единичным, выглядит вполне невинно, но, будучи повторенным, огромное количество раз, и ставший почти всеобщим, становится губительным для всех. И возможно совсем уже сущие единицы, сохраняющие щепетильность совести, стараются воздержаться от чего-то предосудительного, хотя это им бы оказалось полезным, но все другие это делают в тоже самое время. Поэтому любой влиятельный избиратель, вообще говоря, даже если он знает об ущербе от его делячества, со своей стороны не делает ничего иного кроме попыток получить от своего депутата как можно больше одолжений. И не следует думать, что его делания могут найти какие-то пределы в нем самом или в его совести. Они могут быть сдержаны только внешними обстоятельствами, независящими от его воли.

Политические и рабочие объединения существуют и действуют в городах, и по преимуществу в больших городах. Они учреждены некоторым числом лиц, которые хотя и имеют некоторую избирательную ценность, тем не менее, в индивидуальном порядке каждый из них не может стать признанным влиятельным избирателем, поэтому они объединяются во множестве, чтобы заставить других считаться с ними. В каждом политическом или рабочем объединении неизменно существуют два класса людей. Одни внушают уважение, это основатели объединения и его руководители, другие, ощущая воздействие первых, им безоговорочно подчиняются, они не добавляют ни действия, ни энергии этому союзу, но полезны ему лишь своей численностью. В каждом таком сообществе есть группа из двух или трех, иногда даже одной единственной персоны, которое заняли более высокое положение, чем все остальные, и руководят ими по своему желанию, но это происходит в самых небольших сообществах или в тех, где рядовые члены – люди бедные и неграмотные. Как правило, объединение даже маленькое, обеспечивает значительное влияние тем, кто им руководит и выступает, так сказать, его патроном. Нужно представить себе, что дисциплинированная и компактная сотня голосов представляет собой весьма значительную силу даже среди трех или четырех тысяч разобщенных избирателей, не имеющих никаких возможностей договориться и скоординировать свои действия. Каждый из многих, кто захочет выразить свою собственную и независимую волю, остается изолированным и его действие оказывается не эффективным и, если он хочет чего-то добиться или чего-то выиграть, необходимым образом должен примкнуть к волеизъявлению немногих.

Руководящие элементы в объединениях как политических, так и рабочих, по своему моральному и интеллектуальному уровню весьма различны. Естественно, среди них есть отличные люди и совсем неважные. Однако следует иметь в виду одну деталь: если деятельность влиятельных избирателей не касается нравственности, так сказать, в частных случаях и ограничивается тем, что может оказаться убыточной для публичного предприятия, то в объединении происходит другое. Элементы их составляющие, очевидно, тщеславны, имеют стремление выдвинуться, кто как может, используя при этом все подходящие средства. Сейчас, как в самом сообществе, так и вне его тщеславная и лживая, лицемерная и злонамеренная риторика, обсуждение вопросов, игнорируя оппонентов, умение расчистить себе дорогу и от друзей на время, часто ведут к лидерству и даже к власти. Там могут быть и характеры нетерпеливые и порядочные, которые, увидя, что игра складывается не в их пользу, часто бросают это объединение или остаются пассивными, и оставляют поле деятельности свободным для мошенников и интриганов, приводящих к междоусобной борьбе с подкупом и низостью, и грязным макиавеллизмом, коррумпируют других, вовлекая их в этот бесчестный спектакль ради собственного успеха. Нельзя молчать и о том, что на юге Италии, где стремление к ассоциации среди честных людей, вещь, скажем, новая, в то время как мафия и каморра ассоциированы и организованы ещё с древности аb antiquo, часто элементы, которые утверждаются в каком-либо объединении, выдающем себя за политическое, по-настоящему, преступные. В других местах, в некоторых больших городах, где существуют большие скопления рабочих, живущих в особых кварталах, отдельно от богатых и вышедших из-под их влияния, они организуются в многочисленные сообщества. Однако, понятно, что руководство в них оказывается у людей, которые, обольщая всех надеждами и разжигая страсти, оказываются всегда выше большинства ремесленников по культуре, общественному положению и часто по происхождению. Эти вожди рабочих объединений часто бывают честнейшими людьми, с горящими сердцами, с характером, воспитанном на чтении больше художественных, чем научных книг, лишенным практического опыта и чувства реальности, чью душу греют мечтания настолько же химерические, насколько и опасные. Однако, чаще ими бывают настоящие мошенники, люди без чести и совести, готовящие на научных основах ущерб обществу, чтобы легче возвыситься и выставить себя напоказ. Объединения такого типа суть самые настоящие очаги, где постоянно разжигается ненависть масс против законного правительства и высших классов. Сегодня в них готовится война бюллетеней, а завтра – уже война баррикад.

IV. Из всех этих, элементов выходит класс наших депутатов. В значительной своей части они представляют земельную собственность и капитал. Частично это люди, сумевшие выдвинуться в трудной борьбе и рискованных играх, балансируя между политическими объединениями, в меньшей степени это представители надежд трудящихся классов. Среди них есть люди, чьи имена вызывают воспоминания о долгой, скандальной и позорной истории, но, скажем, случаются и вполне редкие исключения. Господствует же там самая решительная и все подавляющая посредственность: посредственность интеллекта, имеющего усредненную и кажущуюся высоту, достаточную для того, чтобы быть понятым и оцененным вульгарной толпой и для того, чтобы никогда не выступать против слабо оспариваемых и широко распространенных представлений; посредственность характеров, прогибающихся самым немыслимым образом, лишь бы вырваться вперед в окружающей их среде. Они принимают тот уровень нравственности, который удобен и присущ большинству, и душа которых никогда не исторгнет крик возмущения против того, что делается многими, и очень многими терпеливо выносится, против всего бесчестного и подлого. Выдающиеся личности, оригинальные, талантливые люди, конечно, встречаются среди них, однако помимо того, что их мало, они почти все принадлежат тем старым и первым парламентским поколениям, которые являются не плодом и следствием самой парламентской системы, но скорее теми, кто ее готовил. Вообще, это люди, имевшие высокие и бескорыстные идеалы, умевшие долго бороться за них и пострадать. Теперь остатки этих славных поколений, хотя и продолжают по традиции переизбираться, становятся в силу естественного закона, все более малочисленными. Молодежь, идущая им на смену, должна вся пройти через вереницу политических объединений и по существу присоединиться к интересам группы влиятельных избирателей. На это никогда не шли высшие интеллектуалы, игнорировавшие мелочные приемы. Это были энергичные характеры, презиравшие всякую подлость. Для тех, кто даже формирует значительную часть моральной и интеллектуальной силы народа, если для них не складывается особенно благоприятных обстоятельств, или исключительного расположения к ним судьбы, двери Палаты депутатов будут оставаться всегда закрытыми.

Палата депутатов, таким образом, все больше превращается в пристрастное и фиктивное представительство страны, поскольку изо дня в день всё более значительное число живых сил, элементов, способных к политическому руководству, оказываются из неё исключенными. Члены палаты не представляют ничего, кроме некоего количества исключительно частных интересов, совокупность которых весьма далека от того, чтобы выражать публичный интерес. Впрочем, у депутатов, конечно, не ощущается нехватка доброй воли и когда благо государства можно совместить со своей собственной выгодой, они всегда с искренним рвением одобряют меры для их достижения. Феноменальная некомпетентность большого числа законодателей и непомерное злоупотребление бессвязными речами и риторическими фразами, свойственными многочисленным заседаниям и отвечающими особому поветрию времени, много ослабляют положительные эффекты этого рвения, но, тем не менее, если наряду с разного рода мероприятиями ненужными или вредными, принимаются меры здравые и полезные, то этого оказывается достаточно, чтобы засвидетельствовать, что мудрая законотворческая деятельность не может быть признана совсем уж не-состоявшейся. Но всё это не уменьшает ни в чем главного, основного недостатка парламентской системы, который более чем качество людей, оказавшихся у власти, состоит в их морально-нравственном положении, в полноте полномочий, доверенных им, в полной безответственности, которая их объединяет, в произвольных решениях, направленных на худое, в той необходимости творить зло, чтобы удовлетворить все частные интересы, все индивидуальные алчные устремления, в чьей власти и оказались почти полностью их собственные судьбы.

Мы уже рассматривали выше то, какими должны быть институты, чтобы минимизировать в наибольшей мере людям необходимость морально опускаться при достижении собственного интереса. В настоящее время парламентская система составлена таким образом, что представляет собой общее и систематическое противоречие высказанному положению. Поголовно все, участвующие в ней с самого верха до самого низа, от министра до избирателя добиваются своего частного интереса за счет предательства интереса публичного, который им доверен. Для того чтобы продвинуться, состояться, все должны поддерживать сторонников и друзей в ущерб нормальному продвижению дел, в ущерб совести и справедливости. Это система правления, при которой независимость характера, отвага, беспристрастность – качества ценнейшие, которые составляют подлинную нравственную силу индивидов, народов, политических организмов, больше всего приносятся в жертву. При этой системе дальше всего от власти находятся люди, данными качествами обладающие и поэтому остающиеся инертными и невостребованными. Это система, при которой моральная подлость, отсутствие чувства справедливости, хитрость, интрига, то есть те качества, которые и ведут народы и государства к разрушению, находят своё лучшее воплощение, продвигают вперед своих носителей и повсеместно имеют тенденцию к распространению.

Именно так, двигаясь таким образом, мы подошли к той точке, когда, не имея возможности найти защиту и даже не удивляясь, и не возмущаясь, мы видим тысячи несправедливостей, злоупотреблений, насилий, совершаемых на наших глазах с равнодушием и спокойствием, как будто это вещи обычные и естественные. Именно так нас низвели до того, что уже во многих областях общественного бытия, нельзя ни коем образом сотрудничать с правительством, используя одни лишь честные и легальные возможности и требуется превратиться самим в бандитов, каморристов, если мы не хотим терпеть бандитизма камор-ры. Но еще хуже то, все эти тревожные симптомы тяжелейшей социальной болезни коренятся в одной единственной причине, вызываются одним единственным принципом распада. Это огромная сила, когда небольшая группа людей, связанных единым стремлением, оказывается над всеми публичными властями, приобретя льготную возможность нарушать нормальный ход вещей, безнаказанность, которой пользуются в широких пределах. И всё это потому, что они могут располагать депутатом, который до известной степени располагает всеми министрами. Из этого вытекает общая тенденция к созданию множества камарилий и сборищ, незаконных, но самых могущественных, скрытой, но смертельной силы, лишающей действенности все публичные власти и более того, ведущей к распаду единства и целостности государства.

Человек, живший в Средние века, мог бы воскликнуть: «Я видел насилие».

Потому что тогда материальные силы государства были недостаточно обширны и организованы, для того, чтобы эффективно подавить частное превосходство, поэтому небольшой вооруженный отряд мог притеснять слабых и удовлетворять безнаказанно любой свой каприз; единственной защитой, единственной эффективной охраной оказывались частные союзы, семейные связи, гарантии вассалов, синьории и корпорации; и все беды сыпались на слабого и изолированного человека. Тот, кто живет в наше время, может вполне основательно утверждать, что видел кабалу, хитрость, обман. Иной раз закон единый и одинаковый для всех, становится иллюзией, общность прав и обязанностей – предрассудком, а публичные власти превращаются в слабые и бессильные. То, что раньше случалось по причине материального противодействия властям в виде кулака сейчас происходит в виде деятельности группы интриганов, пытающихся затруднить и парализовать нормальную деятельность правительства. В настоящее время не материальные, а моральные силы государства оказываются недостаточными и распыленными; и снова отношения и личные связи выступают гарантиями человека и защитой его от злоупотреблений и снова все беды сгущаются над изолированным, отдельным человеком, но уже не слабым, но справедливым и законопослушным.

V. Эти многочисленные и существенные пороки парламентской системы настолько очевидны, если не в их причинах, то безусловно в их результатах, что буквально бросаются в глаза даже самым невнимательным наблюдателям; и мы не обольщаемся таким образом тем, что оказались первыми, кто на них указал. Если и есть что-то новое в нашей позиции, то оно состоит в том, что, восходя к первоисточникам недостатков сегодняшних учреждений, мы полагали их свойственными этой системе, устранить, которые можно лишь при новой политической организаций, основанной на других общих принципах и руководимой другими практическими нормами. В то время как большинство нынешних писателей и политических деятелей считает их вполне поправимыми с помощью небольших изменений в нашей политической конституции, с заметно самое большее некоторых второстепенных деталей и сохранением духа той системы, которая его культивирует. Мы действительно полагаем, что уже в достаточной мере снабдили нашу позицию такими фактами и такими аргументами, которые: позволяют нам вполне разумно надеяться на то, что она стала и позицией читателя; во всяком случае, прежде чем завершить, с данным вопросом, нам остается выполнить последнюю обязанность, которой мы не хотели бы манкировать: мы должны как можно более кратко дополнить позитивную работу работой негативной: рассмотреть и опровергнуть непосредственно все те предложения улучшения парламентаризма, которые широко высказываются и остаются в пределах, в орбите самого парламентаризма, демонстрируя тем самым их недостаточность, более того, их полную неэффективность. Понятно, мы начинаем с их перечисления.

VI. Прежде всего кратко выскажемся в отношении некоторых концепций, хотя и распространенных, но слишком расплывчатых и неопределенных, предлагающих, не столько различные средства лечения недугов парламентаризма, сколько отражающих неспособность многих умов суметь их найти и известную фаталистическую обреченность, которая и является их необходимым следствием. Одна из таких концепции могла бы быть выражена весьма, распространенной фразой, что институты хорошие, но люди делают их плохими. Как будто надо людей приспосабливать под учреждения, а не учреждения под людей, а учреждения, которые предполагают лучших людей, чем они есть на самом деле, не являются сами плохими. Другая фраза, сопровождающая обычно первую, декларирует, что все народы имеют то правительство, которое заслуживают: она выражает концепцию достаточно верную, когда применяется для того, чтобы объяснить, что в Италии никогда не может оказаться правительства персидского шаха, ни Персия не сможет иметь, по крайней мере в течение нескольких веков, правительства, подобного итальянскому. Было бы парадоксальным вывести из этого заключение, что ни Италия, ни Персия не могли бы сегодня управляться более лучшим образом, чем сейчас. Наконец, случалось частенько слышать или читать, что свобода есть средство улучшения самой себя; это заявление ещё более смутное, чем предыдущие. Этим хотят сказать, что длительное применение системы парламентаризма, необходимым образом должно само по себе исцелить её недостатки. В это мы ни коем образом не можем поверить, поскольку представляется, что система при своем применении плодящая и распространяющая коррупцию, никогда не сможет сама по себе превратиться в её плотину; по крайней мере, если не поменяются общие правила, регулирующие вещи в этом мире, чья логика самая элементарная и самый немудрящий опыт убеждают нас в их неизменности. Но мы не будем долго останавливаться на этих и других подобных сентенциях, которые каждый может вспомнить и опровергнуть. Лучше мы проанализируем другой порядок идей, которые, будучи не менее ошибочными – ведь в ошибочности не особых градаций, тем не менее, имеют некоторые достоинства, поскольку более широко распространены, они более логичны и являются плодом размышлений не столь поверхностных.

VII. Набор предложений очень распространенный и заслуживающий доверия, в особенности среди людей рассудительных и писателей, наиболее серьезных, рассуждающих о вещах политических, включает так называемые тормоза или политические противовесы, которые должны были бы состоять в возможности устанавливать баланс сил, народных политических сил или иных сил, созданных выборами, другими зависимыми элементами, образованными на собственной основе. Поэтому было бы нужно наряду с Палатой депутатов поднять значение власти короля и Сената, или же создать другие институты, более мощные и эффективные, чем существующие. На этих мнениях мы и остановимся, чтобы, их рассмотреть.

Если придерживаться буквы нашей Конституции, то власть Палаты депутатов более чем заблокирована противовесом, сведена прямо-таки к очень ограниченным лимитам. Хотя, как мы уже говорили, весьма часто публичное писаное право находится в противоречии с правом фактическим. Впрочем, это вещь естественная, поскольку реальное распределение власти не может регламентироваться статьями Статута, а всей полной государственной организацией и теми течениями общественного мнения, которые сохраняют большой престиж, в глазах руководящего класса. Сейчас у нас Палата депутатов, которая, как считается, избрана народом, то есть большинством граждан. Этот способ выбора ей сообщает огромную власть, потому, и многими так считается и почти никто не выступает против этого открыто, что этот способ самый приемлемый и наиболее законный достижения любой власти. Добавим к этому, что все политические элементы страны, все те, кто социально значимы, не видят другого способа самоутверждения, чем войти в эту Палату. Если они входили туда, то естественно повышалась их важность и власть, если они оставались вне, то из активной и боевой политики они почти полностью исключались, потому что они не могут организоваться ни в какую структуру, которая смогла бы уравновесить или ограничить власть органа, из которого были исключены. Наконец по обычному, уже приобретенному праву, вокруг которого группируются многочисленные интересы и мнения, большинство депутатов практически назначает Кабинет. Наряду с Палатой депутатов имеется Сенат. Сенаторы пользуются исключительным уважением, но лишены молодежного тщеславия влияния в стране, в особенности в той её части, которая политически наиболее. Сенаторы назначаются тем же Кабинетом без ограничения их числа с предоставлением самой широкой свободы выбора. Сейчас предполагаю, может ли таким образом составленный институт серьезно уравновесить Палату депутатов? Конечно нет и причина очевидна: несмотря на то, что номинально они имеют почти равные права, Сенату полностью не хватает политической основы, той базы, которую единственно и необходимо иметь, чтобы быть представителем различных и независимых политических элементов, которые создают и составляют Палату депутатов. Подобным же образом, король номинально имеет власть, намного превосходящую полномочия обеих палат. Но он изолирован полностью от всех политических элементов, которые он мог бы возглавить. Он полностью отделен от широкой военной иерархии, административной и судебной. Его власть реальная это то, что мы уже изложили и все это знают.

Выводы, вытекающие из нашего разбора представляются нам вполне очевидными. Если необходимы тормоза власти так называемым представителям народа и тормоза действительно эффективные, необходимо, что в нашем конституционном акте была запись о существовании короля и сената, но чтобы они реально превратились в подлинные и независимые, весьма ценные политические институты. Следовало бы, чтобы король стал настоящим главой всей бюрократической, нормальной иерархии и чтобы его министры, находящиеся вокруг него, превратились в наиболее выдающихся руководителей указанной иерархии, а не оставались теми, на кого падает выбор короны, ограниченный депутатским большинством. Следовало бы, например, чтобы Сенат выбирался из класса функционеров, независимых от правительственного назначения и от народных выборов, включая в свой состав наиболее образованные и независимые элементы нации. Указанному выше классу надо было бы в тоже время доверить всю провинциальную администрацию и широкое участие в работе провинциальной бюрократии. Вот тогда да, король и Сенат завоевали бы большой престиж и большую власть, а Палата депутатов была бы не только сбалансирована, но получила бы и эффективный тормоз. Но эти или подобные реформы, являющиеся не только нашим мнением, но и нашим желанием, едва ли могут быть помыслены и тем менее осуществлены, если мы не уйдем полностью за границы идей и того духа, которые пронизывают парламентскую систему. Кто вдохновился таковыми реформами, не должен доверять не пожеланиям страны, высказываемых на народных собраниях; он не должен верить тому, что народ – творец своей судьбы и выбирает своих управляющих большинством голосов; он не должен полагаться на эти и подобные вещи, широко распространенные сейчас, поскольку от каких-то теорий становятся сильнее только тогда, когда от них полностью отказываются. Средства, которые мы предлагаем, являются по нашему мнению доброкачественными и эффективными, но они полностью выходят за пределы парламентаризма. Если же хотят одобрить другие сдержки, более соответствующие господствующим сейчас идеям, то они всегда будут полностью неэффективны, в той же мере, в какой они неэффективны сейчас.

VIII. Другая совокупность предложении, которые пользуются большой популярностью, связаны с так называемой реорганизацией партий. Это мнение многих, что в Италии парламентаризм работает плохо и порождает множество неудобств, потому что политические партии организованы не слишком хорошо или лучше сказать, потому что не подразделены в зависимости от различий их принципов, четко определенных и понятных. Предполагается, что выправив этот недостаток, если не все, то главные дефекты нашей существующей политической системы, должны исчезнуть. Проанализируем данное мнение и посмотрим, сколько же в нём истины.

Прежде всего, покажем, что примеры, на которые это мнение основывается, совсем не являются точными и подходящими. Вера в так называемую организацию партий, зиждится лишь на опыте Англии и Бельгии. Это страны, где парламентаризм пребывает в чистом виде, имеет давнюю историю, сейчас процветает и функционирует вполне прилично, предпочтительнее, чем в любой другой стране, как в Европе, так и Америки. Но задумаемся, функционирует ли он хорошо или менее плохо, чем где-либо по причине лучше организованных партий? Здесь и ключ вопроса. Начиная с Англии, этой классической страны парламентского правления, прежде всего хотим заметить, что не является верным мнение многих людей, которое доводится слышать, о том, что Англии дала парламентаризм Великая Хартия, хотя, как мы уже достаточно ясно объяснили заранее, существование парламента совсем не означает того, что правление обязательно должно быть парламентским. Английский парламентаризм возникает не ранее начала прошлого века и приблизительно совпадает с приходом ганноверской династий конечно тогда он не был идентичным нынешним парламентским системам континентальной Европы, хотя в любом случае имел характер весьма похожий с ними. Центральный механизм управления был доверен совету министров или кабинету, действовавшему так же, как работает на наших глазах наше правительство, меняющееся в зависимости от побед и поражений парламентских партий. Хотя если и есть какое-то коррумпированное правительство на свете, это, без сомнения, английское правительство в первой половине прошлого века. Это было время Валполя, который знал цену каждого депутата. Это означало, что тогда все высокие посты приобретались благодаря интригам или покупались за деньги, а секретные фонды, находившиеся в распоряжении совета министров, становились основным нервом парламентской борьбы и имели значение для поддержания компактного большинства вокруг себя. И если с этим коррумпированным правительством, бесстыдным правлением, Англия могла развиваться и занять достойное место по своей мощи и культуре среди других, европейских наций, то помимо благоприятных внешних обстоятельств, это следует отнести в значительной мере на счет его удивительной коммунальной и провинциальной организации, благодаря которой коррупция верхних правительственных страт, не могла никоим образом проникнуть в низы. Это следует отнести на счет отсутствия регулярной бюрократической иерархии, на счет удивительной системы self-gоvеrnement (самоуправления), в соответствии с которой все административные должности и большая часть судебных должностей, исправлялись джентльменами, которые бесплатно служили стране и не зависели ни от Кабинета, ни от избирателей, и никаким предписаниям не должны были подчиняться, кроме common law. Это следует отнести, странное дело на первый взгляд, самой низости средств, с помощью которых подкупались депутаты. Кабинет, не имевший мест в собственном распоряжении, покупал себе сторонников за деньги, а те уже с оплаченными деньгами получали своих избирателей. Это, без сомнения имело деморализующее воздействие, но не на столько, насколько это могло бы быть, если бы все должности замещались благодаря фаворитизму или интригам, а решение в любых вопросах между правительством и частными лицами принимались бы исключительно в интересах какой-то партий или депутата. В первом случае коррупционность оставалась неотъемлемой чертой членов кабинета и их главных приспешников, во втором – она просочилась бы в общество.

В настоящем столетии парламентское правительство продолжает существовать на родине своего происхождения и, конечно, живет более полнокровной жизнью, чем в других странах, куда оно было импортировано. Но это можно легко объяснить, без необходимости прибегать к надуманной причине более четкого и точного разделения парламентских партий, которой, как мы видим, просто не существует. Прежде всего в Англии наличествуют остатки старого самоуправления (self-gоvеrnment), местная администрация пока ещё достаточно независима от центральных властей. Там нет, как в странах на континенте, где существует чистый парламентаризм, многочисленной бюрократии, которая практически одна выполняет все публичные обязанности и всецело зависит от пожеланий кабинета. Этого одного вполне хватило бы, чтобы избежать большую часть тех недостатков, которые мы осуждаем в итальянском парламентаризме и, поскольку они являются общими, во французском. А, кроме того, следует иметь в виду, что парламентаризм в Англии представляет социальный феномен, и исторический момент весьма отличный от того, что имеется на континенте. В Великобритании он не является следствием истребления аристократии, политического класса, поскольку он не должен служить целям своей реконструкции на иной основе. Наоборот, там управляющий класс никогда не претерпевал жестоких потрясений, а если имел некоторые модификации, то они были медленными и постепенными, то есть он был более стабильным и менее изменчивым, по сравнению с тем, что в настоящее время существует в парламентарных странах на континенте. Поэтому и выходит, что Палата английских коммун, хотя она и получила в текущем веке, благодаря избирательным реформам, новые элементы, в целом она состоит из членов старого политического класса, который, основываясь на цензе, на земельной собственности, а также на культуре, по ту сторону Ла-Манша сформировался как единое целое. Данный пример, конечно, не исключительный, но этот класс очень солидарен, и в особенности чрезвычайно способный в использовании преимуществ своего собственного социального положения и в умении постоянно удерживаться у власти. Поэтому английский депутат, обязанный больше своим местом своей воле, своему общественному положению, чем влиятельным избирателям, всегда будет более независимым, чем депутат итальянский. Последний в стране, где старый политический класс полностью разрушен и где, тем не менее, любой может иметь те же титулы и использовать те же средства для вхождения в господствующий класс, должен полностью надеяться на благорасположение влиятельных избирателей и чтобы добиться этой благосклонности он вынужден часто опускаться до соревнования в подлой уступчивости и неблаговидных обещаниях. Именно эта, по нашему мнению, и есть наиболее важная причина более здорового существования английского парламентаризма, которая, если не обеспечивает ему бессмертия, то, по крайней мере, дает ему возможность продвигаться дальше и выносить трансформации более медленные и более постепенные, менее всего потрясающие общественный организм. Что же касается лучшей организации и более четкого разделения парламентских партий, откровенно говоря, нам не кажется, что в этом вопросе английское правление имеет какое-то серьезное и существенное преимущество над итальянским. Две главные партии вигов (whigs) и тори (tories), чья история насчитывает века, не имеют ничего постоянного и неизменного кроме названий, поскольку все остальное, что касается идей, принципов, а также и людей, всегда менялось. И если в течение всей длительной парламентской жизни англичане имели лидеров различных партий по заслугам и способностям, иногда превышающим возможности тех, кто руководил европейскими парламентами, в том, что касается комбинаций групп, соглашений, принципов и идей, когда это вызывается необходимостью формирования большинства, то британские парламентские лидеры оказывались учителями их континентальных собратьев.

Бельгия, как мы уже сказали, разделяет с Англией честь быть упомянутой в качестве страны, где парламентский режим превосходно выдержал экзамен и, как полагают многие, эти прекрасные результаты следует объяснять лучшей организацией своих парламентских партий. Мы заметим по данному поводу, что прежде всего, что нестроения в парламентской системе Бельгии не такие уж неизвестные и поэтому единственно, что можно с уверенностью утверждать в качестве достоинства этого маленького королевства, это то, что они ощущаются здесь в меньшей степени, чем во Франции и Италии. Это относительное преимущество Бельгии объясняется в высшей степени совершенством некоторых сторон её административной организации, но в особенности её малыми размерами. На деле в маленькой стран, в маленькой Палате, кажется, даже не хватает физического пространства, чтобы там появились даже те маленькие группки, те кланы, те государства в государстве, которые и являются настоящей заразой парламентского режима. Все эти паразитирующие организмы не могут в полной мере развиваться, не будучи прикрепленными к большому организму национальной первоосновы. Не следует забывать и того благотворного влияния, которое оказывали на Бельгию её суверены и которое ощущалось в маленьком государстве в куда большей степени чем в большом. Наконец, даже допуская положительное воздействие, приписываемое четкому делению бельгийских парламентских партии, нужно помнить, что одна из эти двух партий – клерикальная, та партия, которая в Италии сейчас не может утвердиться, придерживаясь в тоже время институциональной орбиты.

Но оставим примеры в стороне. Сейчас, мы показали, что все они, что обычно приводятся, чтобы подтвердить благоприятное влияние хорошо организованных парламентских партий, оказываются неточными. Примеры обогащают наш опыт, но, как обычно, зная наших людей и наши дела, мы можем предполагать какой эффект могли бы произвести в Италии партии, организованные лучшим образом, чем сейчас. Существование партий есть, разумеется, необходимый факт парламентской жизни, поскольку, используя только такое средство какое-то количество интересов и пожеланий, спонтанно скоординировавшись и поддерживая друг друга, могут утвердиться во всей стране, придти к власти и удерживать её. Но вера в то, что партии на самом деле строятся на серьезной, основательной и постоянной дифференциации принципов и политических идей, нам представляется мнением, противоречащим не только практическому опыту, как Италии, так и других стран, но в равной степени и абсолютно ошибочным, если можно так сказать, в общей и абстрактной постановке вопроса. Эти строгие, неизменные и непримиримые отличия идей, принципов, политических ожиданий, мы не найдем в Италии, может быть за исключением партии Силлабо, которая отрицает всю современную цивилизацию и зовет возвратиться в Средневековье и партии, взявшей совокупное название либеральной, принимающей современные социальные условия, желая их лишь более или менее подправить, в зависимости от разницы вкусов. Между одной и другой есть те, кто, прикрываясь разными наименованиями, хотят всеобщего разрушения насильственными средствами всего существующего общественного порядка, возврата к варварству или хотя бы к состоянию полной анархии. Сейчас известно, что партии всех парламентов на свете далеки от поддержки идей, настолько радикально отличных. Случаются, это верно, различия мнений помимо тех фундаментальных, которые мы перечислили, но они отражают различные способы голосования по одному, двум или трем различным вопросам, а не различия существующих партий в собственном смысле слова. Иными словами, партия означает некоторое число человеческих мнений, которые проявляются как одна, сколько сознаний, которые становятся сознанием одним и это совсем не свойственно человеку, который далеко не соглашается по преимуществу с другими во всем, за исключением достаточно специфических вопросов тех или иных сторон общественного устройства. Этого недостаточно, чтобы оправдать так называемую партийную дисциплину, этот миф, эту ужасную загадку, которой мы, как мы считаем свободные и независимые, имеющие, как нам кажется, разум, освобожденный от всяких суеверных предубеждений, мы, не совершающие ничего того, что наша собственная воля не определяла бы, и наше сознание не находило бы достойным и справедливым, зачастую приносим в жертву сознание и волю. Всё это было бы невозможно, если бы между членами самой партий, помимо проблематики и изменчивого единения принципов, не существовало сильнейшего и действительного единства интересов, которое и объясняет их солидарность и в особенности жертвование ими своей воли и индивидуальной инициативы. С указанным положением дел мы, в противоречии с мнением большинства, полагаем именно предпочтительным относительную недисциплинированность, позволяющую различным не большим партиям сосуществовать и участвовать вместе во власти, в строгой дисциплине, в строгой и прочной организации, которая сделает возможной сделать так, что любое влияние концентрировалось бы на членах одной единственной партии. В первом случае государство разделено, действительно, между множеством мелких клик, которые до известной степени уравновешиваются и оставляют некоторую свободу тем, кто хотел бы быть вне их влияния. Во втором случае спасение возможно только при вступлении в одну большую клику, монополизирующую за собой всю власть. Вне всякого сомнения, мы предпочтем, чтобы правительство не содержало никаких клик, ни больших, ни малых, но было бы единым и прочным организмом, включающим в себя все социальные ценности и каждый, даже изолированный индивид, мог бы найти своё место. Но, при отсутствии возможности достаточно быстро достичь нашего идеала, мы из двух зол предпочтем меньшее.

IX. Ещё один набор предложений, на которые много рассчитывают в улучшении парламентского правления, должен был бы состоять в совершенствованиях, вносимых в избирательную систему. По этому поводу изобретено немало процедур и вокруг некоторых из них поднят большой шум. Расширение права голосования, избрание по спискам, представительство меньшинств – это то, что сейчас находится больше всего в моде. Кратко рассмотрим их, чтобы удостовериться в том, можно ли на них рассчитывать.

Каким бы ни было стремление к какой бы то ни было избирательной реформе, за основу берется поверхностный опыт, который учит, что Палата избранная, далекая от представительства всей страны, не является ничем иным, как инструментом достаточно узкого класса людей для осуществления их частных интересов. После того как люди осознали этот факт как совсем не неизбежный в парламентской системе, что он далек от того, чтобы быть необходимым результатом выборов, в которых конкурирует огромное число людей среднего уровня интеллекта и честности, не имеющих возможности никаким образом воспринять и скоординировать их пожелания, становится, вероятным его заменить системой голосования более или менее новой, более или менее сложной. Сейчас вполне ясно, что, не разрушая сущности института, а лишь изменяя способы его функционирования, его конечные результаты будут не слишком иными. В любом случае, отдавая необходимый отчет в этом, мы посмотрим, на какие практические и ощутимые последствия можно рассчитывать, вводя те изменения в избирательную систему, которые мы обозначили.

Распространение права голосования без сомнения увеличит число избирателей. Эта мера, хотя и предоставит некоторое удовлетворение тем людям, которые придерживаются так называемых демократических теорий, столь модных сегодня, но, очевидно, она не изменит многого в результатах выборов, поскольку элементы, которые действуют и утверждаются, остаются почти всегда теми же самыми. Влиятельные избиратели, префекты, политические объединения и все те, кто привыкли манипулировать так называемыми результатами урн, предполагают увеличение объёма «теста», прилипшего к их рукам, но наоборот, оно станет более рыхлым и тягучим. Ясно, что число лиц, способных иметь мнение и собственное желание останется прежним и не увеличится с расширением избирательных прав. Более того, поскольку таковые персоны обычно самые богатые и образованные, они практически и есть почти все избиратели далее в условиях самого узкого избирательного права и увеличение объема электорального корпуса не принесет никакого эффекта, кроме уменьшения численного влияния их голосов, которое и всегда невелико. Что же касается массы голосующих, то не на много труднее привести к урнам двести или триста людей вместо одной сотни. Очень немного избирательных округов, в которых расширение избирательных прав может изменить или радикально переиначить результаты выборов. Есть такие округа, о них мы уже говорили, в которых рабочий элемент, освободившийся от влияния других общественных классов, сможет послать в Палату своих сторонников тех мнений и желаний, которые сейчас, по хорошему или по плохому, пытаются любыми средствами внушить менее высоким классам. Однако этот результат, единственно реальный, который можно ожидать от расширения права голоса, мы полагаем совсем не такой благоприятный и выгодный и для нации в целом и для самих трудящихся классов.

Голосование списком – другая панацея великая для всех избирательных болезней, смешает некоторым образом комбинации разных влиятельных элементов, будь то влиятельные избиратели или политические объединения, но конечно, ни коим образом не разрушает их влияния. Голоса группируются неважно, на один манер или на другой, но они всегда остаются во власти тех же персон. Нам кажется, что некоторое видоизменение, которое вносит данный вид голосования в избирательную систему, более вреден, чем полезен. Голосование списком в значительной мере разрушает то личное влияние, которое кандидат может легко оказывать в небольшом избирательном округе с помощью денег, семьи, персональных связей, и оставляет все это больше, чем когда-либо во власти влиятельных избирателей, которые входят в комитеты и манипулируют различными списками. Сейчас мы, если мы хотим в любом случае способствовать парламентскому правлению, мы должны иметь депутатов как можно более независимых от влиятельных избирателей, поскольку это единственное средство уменьшить количество совершаемых злоупотреблений и беззакония. В любом случае, мы не устаем повторять, что любая реформа избирательных округов всегда имеет небольшую важность и практически, мы это видели совсем недавно на опыте, оставляет положение дел таким, каким оно и было.

Наконец, имеется ещё так называемое представительство меньшинств. Это предложение ведет к тому, что в избирательном округе, имеющем несколько депутатов, где ведут борьбу две четко разграниченные партии, менее многочисленная из них не остается полностью исключенной от пиршества власти. Не уменьшая ощутимым образом существенные недостатки парламентского режима, эта реформа могла бы иметь позитивное влияние, поскольку расширила бы круг тех, кто участвует во власти. Если только это деление четкое на меньшинство и большинство, эти партии настолько непримиримо враждебные, которое предусматривает представительство меньшинств, не присутствует в Палате и ещё меньше в отдельных избирательных округах: или лучше, чтобы они присутствовали в избирательных округах, избирающих одного депутата, поскольку там не могло бы сложиться соглашение между различными группами влиятельных избирателей, поддерживающих разных кандидатов. Но в округах, имеющих нескольких депутатов, где только и может быть представительство меньшинства, редко имеет место противоборство между тремя, четырьмя, пятью белыми кандидатами и столькими же кандидатами черными, которые должны выйти из схватки либо победителями, либо мертвецами, как всадники в средние века. Наоборот, можно сказать, что обычно каждый кандидат действует сам по себе, он собирает своих личных сторонников, заключает союзы, в которых испытывает самый терпимый эклектизм. Эта система дает возможность многим сделкам и комбинациям, которые происходят во многих избирательных округах, и большим молодцом будет тот, кто сумеет определить, где там у них список большинства или список меньшинства. В дискуссиях, имевших место в Итальянской Палате депутатов по поводу уместности или неуместности принятия представительства меньшинств выступал депутат, протестовавший против идеи его принятия, утверждая, что не стал бы считать за истинного представителя народа того, кто вошел в Монтечиторио как представитель меньшинства. С помощью такого аргумента этот депутат мог бы успокоить свою педантичную совесть, поскольку он и почти все его коллеги, хотя и выбранные, очевидно, большинством, на деле не представляют кого-либо, кроме ничтожного меньшинства. Несмотря на это глубокое возражение и другие подобные ему, был одобрен принцип представительства меньшинств, как и принятые ранее расширение права голоса и голосование по спискам. Эти три изменения, наиболее важные из перечня исследовательских тем наших нынешних ученых юристов конституционалистов, были все вместе применены на последних выборах. В результате новая Палата на три четверти состоит из экс депутатов, прошлых созывов и примерно на одну четверть новых депутатов. Что же касается моральной позиции депутатов по отношению к избирателям и их интеллектуальной ценности, они благополучно остались прежними. Замечено, что в среднем на всеобщих выборах появляется пятая часть новых депутатов. Мы говорим в среднем, поскольку случались всеобщие выборы, например в 1876 году, на которых не была нисколько изменена избирательная система, но изменилась партия, ставшая правительственной, в которой новые депутаты составили почти половину. Разница между четвертью и пятой частью в Палате, состоящей из 508 депутатов, составляет примерно двадцать пять человек. Итак, двадцать пять новых депутатов больше, чем обычная средняя составляющая – это огромный эффект, достигнутый благодаря применению нынешнему всех трех громадных изменений избирательной системы! А сколько с каждой из них было связано надежд; сколько разговоров и, что ещё хуже, потрачено времени на их изучение и сколько ушло безо всякого следа доброй воли и энергии!

X. Наконец, существует большое число людей, допускающих, что современный образ правления имеет весьма существенные недостатки и они скорее склонны их преувеличивать, чем преуменьшать. Они полагают, что парламентаризм в существующем виде не поддается улучшениям, что нужны радикальные изменения и эти радикальные изменения они связывают с упразднением конституционной монархии и установлением республики.

Республиканцы в Италии многочисленны, но куда больше своей многочисленности, они отличаются своей дерзостью: упрямо уверовавшие в истинность своих принципов, столь простых и не требующих больших умственных усилий ни сложных наблюдений за фактами, взятыми во всей их полноте, опираясь только на широко распространенные чувства людей, ненависть к привилегиям и любовь к равенству, нападая на то, что очевидно и находится на глазах у всех, они поднимают их и выставляют напоказ. Уверовавшие, по крайней мере по видимости, в то, что их политический идеал должен привести ко всеобщему благосостоянию, они наедятся провести его в жизнь. Имея перед собой робких оппонентов, сомневающихся в своих принципах, не отваживающихся открыто порвать с демократическим идеями и традициями, они с наглой надменностью в речах, демонстрируют неколебимую уверенность в будущем своей партии, позволяющую им оказывать огромное влияние, далеко превосходящее их реальные силы. И если они ещё пока не пришли к власти, то это из-за нехватки по большей части умов, наделенных, политическим тактом и предприимчивых людей, которые от пропаганды своих принципов отважились бы на действия. А кроме того, из-за непрерывного дезертирства многих из числа наиболее способных сторонников, которые и в 1860 и после, или по причине похвального патриотизма, или для того, чтобы быстрее придти к власти, перешли в монархический лагерь. Наконец, из-за того, и об этом больно говорить, что они оказывают большое влияние, оставаясь внеправительственной партией, персонально на правительство. Это влияние, которое в принципе может показаться, а также и быть своего рода клапаном безопасности, тем не менее, если длится долго, раскалывает все элементы сопротивления, которыми располагает установившийся порядок и подготавливает его падение неизбежное, подлое, позорное, падение из которого нет возрождения. Много есть тех, кто полагают, что, продолжая терпеть такой ход развития событий. оставаясь монархистами слабыми и неуверенными в принципах монархического правления, каковыми они до сих пор и пребывают, потакая республиканцам, своим противникам, они открыто заявляют, что данное положение вещей вполне терпимо, почти наслаждаются своим моральным превосходством и значительным материальным влиянием и считают что существующая форма правления постепенно, шаг за шагом укрепится. Но наше мнение таково, что они убаюкивают себя, не видя, роковой ошибки.

Поскольку мы уже указали, что основная сила аргументации республиканцев состоит в критике слабой обоснованности или лучше непоследовательности политических идей монархизма, мы настаиваем на анализе этой стороны вопроса, поскольку она представляется нам наиважнейшей.

Люди, в настоящее время исповедующие монархическую веру, относятся к двум большим категориям. Первая категория – это пожилые люди, принадлежащие к взрослому поколению уже во времена наших революций 1848 1860 гг., в которых они участвовали. Вторая категория включает молодых тех, кто достигли совершеннолетия после 1860 г. и в их жизни, понятно, не было революционного прошлого.

Пожилые – это те, кто до сих пор почти исключительно находятся у власти и руководят публичными делами. Как правило это люди, первая часть жизни которых прошла конспиративно, которые совершали революцию во имя идей свободы, равенства и т. д. Эти идеи в наиболее строгой и безапелляционной форме они почти, что всосали с молоком матери, они за них сражались и страдали, во имя них они победили. Кое-кто из них, приобретший без сомнения значительный политический опыт, сумел, не смотря на свое прошлое, сформировать идеи и принципы, достойные настоящего человека правительства. Однако большая часть, естественно, не сумела или не смогла сделать того же. Для этих людей, следовательно, монархия не имеет какой-то иной ценности, кроме той, какую может иметь необходимое соглашение, компромисс полезный и неизбежный. По большей части у них с республиканцами общие политические идеи, фундаментальные принципы, почти отвечающие их вере. Среди республиканцев у них личные друзья, товарищи по борьбе и несчастью, которые только при условии победы захотят от них отделиться. Если они и различаются в чём-то, то это лишь второстепенные вопросы, касающиеся скорее уместности строгого и неукоснительного применения некоторых принципов, нежели самих принципов. В глубине души они всегда глубоко убеждены в том, что законным будет только правление народа и, если они допускают известное соглашение между народом и королем, то, рассчитывая умом и повторяя вполголоса, это соглашение должно продолжаться не дольше того момента, пока оно остается выгодным народу.

Если бы разрушительное воздействие времени пощадило этих людей, то без сомнения страна постепенно пришла бы к республике. Никогда не возможно успешно бороться с идеями, раздваивающимися в глубине души человеческой, нельзя использовать резкие манеры со старыми друзьями. Оппортунизм остается у власти до тех пор, пока предоставляется возможность, но потом приходит удобный момент для людей несгибаемой воли и характера и уже они утверждаются у власти и пытаются осуществить без сделок, и соглашений свой идеал. В противном случае время, которое не смотрит ни на чьи заслуги и годы, способствующие созреванию новых поколений, постепенно, но неумолимо «гасят» старое поколение. То, что последнее, прежде чем исчезнуть с политической арены, может преобразоваться, мы, в огромном большинстве, не верим. Один человек, как и одна нация, имеет свою историю и в людях прошлое заставляет внушать уважение настоящее. Когда человеку «стукнет» шестьдесят или семьдесят лет, в политических или религиозных вопросах предмет его веры остается неизменным и не меняется. Мозг человека уже не имеют времени вырабатывать новый идеал, сердце его связано любовью к старине и эту любовь он хранит, как относящуюся к своей собственной персоне. Старое поколение, монархическое или республиканское остается, таким образом почти полностью верным тем идеям, тем чувствам, которые оставались столь весомой частью их жизни, которые согревали их сердца, когда они были молодыми и боролись за идеалы благородные и чистые. Если среди этих идей и чувств попадались химеры, признаем, что они дали возможность появиться сильным и великодушным фактам. Когда уйдут эти седые головы и от них останется только слава, которую они заслужили, родина, которую они сумели создать для нас, то новому поколению придется взять на себя в полном объеме, миссию по её сохранению и направлению её в лучшее будущее.

Сегодняшняя молодежь находится в интеллектуальном и моральном положении весьма отличном от положения поколения ей предшествующего. Будучи более образованной и выросшая на митингах, выборах, газетах, других проявлениях парламентской жизни, она могла легко обнаружить её пустоту. Постоянно слышимые декламации и сопровождаемые ими злоупотребления и интриги, которые их и каждодневно питают, и прежде всего пребывание среди политических махинации с первых шагов, усложненное этой негодной жизнью, лишающей возможности учиться, думать, формировать характер, вызывает у молодых вообще глубокое отвращение к политической жизни и скрытый скептицизм, таящийся в глубине души к идеям и принципам, которые и являются их главной основой. Это и есть подлинная причина того (индифферентизма) безразличия, которое старшие находят в молодых людях и ставят им в вину. Чувства и идеи, которые мы попытались описать, вызывают инстинктивное отторжение демократических принципов и их сторонников, приводят к тому, что многие молодые, реагируя на вышеотмеченное, объявляют себя монархистами. Но беда в том, что и они становятся таковыми в общем без большой веры и без большого энтузиазма. Даже тогда, когда верное чувство реальности и точное наблюдение социальных фактов заставляют их остерегаться демократических доктрин, тем не менее, они не принимают другое политическое кредо, другую систему логических идей, способных им противостоять. Когда речь заходит об обретении новых идей, человек, в особенности, если они не вписываются в общепринятое, почти всего испытывает робость и нерешительность. Поэтому не приходится удивляться, если многие молодые, даже сильно сомневающиеся, не умеют пока полностью отбросить, те политические принципы, те каноны социальной науки, которые им преподносятся с кафедр, которые они видят развернутыми и поддержанными в почти всех книгах и газетах, которыми они, так сказать, дышат в атмосфере нынешнего времени.

Нам совершенно ясно, что новое поколение, говоря политическим языком, скоро утвердит самое себя и найдет идеи и независимое политическое направление. Но одновременно ясно и то, что эти идеи и это новое направление находятся пока в стадии оформления или в инкубационном периоде. Молодые консерваторы, ощущающие зарождение эмбриона новых принципов, интуитивно чувствующий ложность принципов старых, не имеют пока готовых и зрелых аргументов, для того, чтобы бороться с ними. Отсюда идет их некоторая бессвязность, обычная непоследовательность их языка, слабая убедительность их доводов, хрупкость которых они сами, будучи убежденными в неправоте своих оппонентов, тем не менее, ощущают. Запутанность и неопределенность идей вносят, естественно, нерешительность, лишают энергии их действия. Это тяжелый порок, которым заражены сейчас почти все наши молодые консервативные элементы.

Как и монархисты, итальянские республиканцы делятся на несколько категорий.

Прежде всего, это старые ученики Мадзини, люди узких и ограниченных идей, но твердых и бескорыстных убеждений. Более логичные и последовательные в их политическом кредо, но менее доступные чувству реальности по сравнению со старыми конституционными монархистами, среди которых у них много друзей по несчастью и много общих идей и принципов, они, определенно, более трудно поддаются переубеждению, чем те. Любая пропагандистская идея, идущая из их лагеря, нам представляется, поэтому абсурдной. А что касается нас лично, если уж мы о них заговорили, то ясно, что никому из них в руки не попадет данный том, поскольку такое чтение им вряд ли понравится, а мы не любим бесполезно огорчать людей, уважаемых за их возраст, характер и славное прошлое.

Между республиканцами есть также, весьма различные элементы, которые их собственные политические единоверцы поносят с полным основанием. Это анархисты, люди, объявившие войну монархии, потому что это нынешнее правление, а завтра они объявили бы войну республике, если бы она стала фактическим правлением. С республиканцами совместно действуют все те, кто лелеют страсти и желания черни и мечтают о ликвидации не только короля, но всей существующей правительственной организации. Среди них есть настоящие негодяи, отстой общества, люди, прикрывшиеся политическими цветами для оправдания полицейского предостережения за своё отвратительное поведение, тюремного заключения, являющегося справедливым наказанием за мошенничества и драки; присутствуют и бумагомаратели и горлопаны, орущие до тех пор, пока истощение сил не закроет им рот, они оказываются на второстепенных должностях в полицейском управлении, в публичном образовании и т. д. Честные республиканцы верят в то, что смогут быть руководящими над ними, но вплоть до настоящего времени, они сами оказываются руководимыми, и это случится в полной мере, если к несчастью этим людям удастся с помощью насилия разрушить существующий порядок вещей. Мы, со своей стороны полностью отказываемся убеждать такого рода элементы с помощью разумных доводов, в том, что они обманываются. В мотивах, которые определяют их способ мысли и действия, холодный и бесстрастный расчет никогда не играл никакой роли, а страсти, и часто наиболее низкие и грубые, полностью занимают все место. Если в силу необходимости управления обществом с помощью абстрактных теорий, после длительной серии недопустимых слабостей, мы дойдем в один прекрасный день до такой точки, что такого рода элементы будут самым серьезным образом угрожать порядку и захотят силой утвердиться, тогда останется единственно дать им ответ с помощью пушек.

Но существует третья категория республиканцев. Это молодые люди образованные и ученые, бывшие нашими товарищами по учёбе в Университет. Они исключительно восприимчивы к справедливым и зрелым политическим идеям и являют собой интегральную часть тех интеллектуальных и моральных сил, на которые можно рассчитывать при упорядоченном и мирном разрешении переживаемого сейчас социального кризиса. Врожденная необходимость действовать и сделать что-то определенное и точное, уверенность в том, что осталось что-то, что необходимо доделать в наследии наших отцов, иллюзия, что все и означает установление республики, научное направление, ошибочное в своей основе, за которое они ни коим образом не ответственны, привели этих молодых людей в ряды республиканцев. С ними и ради них мы заканчиваем анализ разных градаций, как монархистов, так и республиканцев и считаем необходимым обсудить то, какой же практической ценностью мог бы обладать их политический идеал.

Кто следил за ходом наших рассуждений вплоть до настоящего момента, проникся духом нашей работы, воспринял наши очевидные пояснения, мог отметить ту важность, которую мы придаем королевской власти, как власти фактической, которую может осуществлять человек. Действительно о монархии в обычных случаях мы совсем и не думаем, тем более, если монархия наследственная. Итак, для нас король является ни чем иным, как политической формулой, не менее и не более, как народной волей, институтом, идеей, во имя которой реализуется власть политического класса, но который как личность не может, оказывать на рутинные дела никакого, кроме ограниченного влияния.

Антипатия, которая в первой половине текущего века господствовала в большой части Европы, против формы правления, называемой абсолютной монархией, проистекает от того, что она оставалась политической формулой, оправдывавшей в прошлом веке власть наследственного класса, исключительного, который свое высокое политическое положение использовал для получения выгод, не умея и не желая выполнять обязанности. А также и в начале нашего века этот класс означал правление в равной мере исключительной бюрократий, подавляющей, враждебно настроенной к новым идеям, которая систематически не допускала участвовать в сферу публичных дел свободным элементам, которые по своей культуре и общественному положению подходили больше, чем когда-либо. Мы полагаем, что нет необходимости доказывать, что политические и социальные условия Италии, как и других стран Европы, сейчас настолько изменились, что нет никаких оснований опасаться, ни рассчитывать на возвращение к прошлому, у которого нет никакой возможности и никакого элемента, чтобы ожить. Если бы можно было себе представить некий политических идеал, абстрагируясь от фактических условий, в которых мы пребываем, мы охотно бы это сделали, обходясь без какого-то особого вида политической формулы. Политический класс, стоящий у власти должен был бы, по нашему мнению открыто провозгласить, что он достиг этого положения благодаря собственным заслугам, превосходству своих талантов и своей организации, а не благодаря воле Бога, короля или народа. Добавим, что в политическом организме, сформированном в соответствии с нашим теоретическим замыслом, не должно существовать каких-либо привилегий, связанных со знатностью происхождения или капризами фортуны. Все должно быть подчинено и построено на основе личных, персональных заслуг и поэтому нелогичным выглядело бы исключение, по которому одна из публичных должностей наиболее высокая и наиболее видная, должна быть зарезервирована за рождением и оставаться постоянно наследственной. В противном случае этот наш политический идеал, который может служить великолепным упражнением для фантазийных способностей ума, не имел бы никакой практической ценности, поскольку оказался бы полной абстракцией, далекой от переживаемого исторического момента, от государства, в котором мы находимся и от нынешних забот гражданского общества,

Придерживаясь этого, нам представляется, что сейчас следует задуматься о совсем других вещах, чем об упразднении наследственной монархии. Даже в том случае, если она самая никудышная, надо ставить этот вопрос на обсуждение, как это делается, в не меньшей степени, между монархистами и республиканцами. Хорошо, когда наш политический класс будет полностью организован на основе личных заслуг, когда весь общественный организм, будет стабильным и спокойным, и тогда нам не будет нужды в политической формуле, и тогда мы сможем позволить себе, художественную роскошь симметрии, и отменим всякого рода диссонанс и несоответствия, которые найдем в машине нашего правительства и тогда одним способом или другим возможно наследственная монархия сможет закончиться. Но кто может предсказать, когда произойдет это? Сейчас мы ещё настолько далеки от состояния дел, которое мы предполагаем и никто не может пророчествовать насчет того, когда и как это станет свершившимся фактом. Поскольку исторические события могут принять совершенно неожиданный оборот, то даже вполне справедливым окажется сомнение в том, что в течение долгой череды веков, это может и никогда не произойти. А пока перед нами стоят актуальные задачи нынешнего исторического этапа, срочны, к ним привлечено всё наше внимание, вся наша энергия; и если мы не приложим все наши силы для их решения, они станут угрозой обществу, поскольку могут вызвать настолько жестокий кризис, который отодвинет в неизмеримую даль идеал, о котором мы мечтает.

Сейчас речь идет совсем не о том, чтобы обрести какую-то из политических формул, которая если и не даст ничего хорошего, лишь бы не привела к большому злу, а о том, чтобы решить принимаемую близка к сердцу задачу снятия некоторого диссонанса, существующего в нашем политическом организме. Речь идет о реконструкций основания самого организма, воздвигнутого на порочной, искусственной платформе, угрожающей разрушением. Наряду с увеличивающимся материальным процветанием общества, культурой и интеллектуальными ресурсами, которыми располагает страна и которые также растут, мы поддерживаем медленное разрушение принципа порядка и власти, с помощью которого действующее право регулирует отношения между людьми и воспрещает сильному подчинять слабого; мы присутствуем при грустном спектакле как закон, который должен был бы быть одним и одинаковым для всех, отступает перед желанием, так называемого представителя народа, являющегося уполномоченным группы влиятельных персон, а кое-когда пробивным инструментом коалиции интриганов; наконец, мы способствуем при постоянном волнении ожиданий и алчности неграмотных и бедных масс, которым, по идее и по политическим принципам, превалирующим в настоящее время, предоставлена возможность реального участия во власти. И так, мы подписываем вексель, срок исполнения которого мы ее можем видеть и всё это днем раньше или позже закончится принятием решений в такой же мере тяжелых, в какой и опрометчивых.

Чтобы предотвратить эту опасность перво-наперво необходимо не ставить на обсуждение действующую политическую формулу, какой бы она ни была. Ажиотаж, требования отменить монархию, не приведут ни к чему, кроме все большего настроя масс в ненависти и неповиновению существующим властям. Приписывать ей все наши болезни означает полное отсутствие здравого политического смысла. Постоянная проповедь республики, безапелляционное уверение, что именно в ней все наше будущее есть беспредельное обеднение концепций грядущего. Не считая того, что это отвлекает внимание от изучения средств, наиболее реальных и уместных, излечения наших бед, это нарушает порядок, отрицает способности нынешней формы правления в укреплении, стабилизации, воспитании всех в её признании и: увековечивает период гражданского соперничества и революционной агитации. Все это лишь подготовит хорошие условия для игры тех элементов, которые, выступают, разглагольствуя, возбуждая, подстрекая народ и весьма сокращают возможность прихода к власти и должностям тех людей, которые имеют глубокую эрудицию, хорошее, образование, настоящие услуги, оказанные стране.

Добавим к этому, что если бы относительно легко было ввести республику тем политическим элементам, которые объясняют и утверждают свою позицию на так называемых народных собраниях, если бы было возможно протащить эту идею на референдуме, то совершенно ясно, что другие политические элементы, те, кто выполняют наиболее сложные и тонкие функции государства, такую форму правления категорически не приняли бы. Служащие, магистратура, армия, которые сегодня столь пассивны, едва ли остались с такими перед лицом изменений в правительстве, которые помимо их' антипатий, показалась бы реальной угрозой их будущему. В этом состоянии дел, республиканское правительство, даже самое умеренное, должно было бы либо заменить полностью преобладающие элементы в этих государственных структурах с помощью широких чисток, в которых персональные заслуги и безупречная служба были бы пожертвованы политическим принципам либо смириться с перспективой быть свергнутым со дня на день государственным переворотом, того типа, который мы видели столько раз случались во Франции и Испании. И одно, и другое, будут фатальным началом волны насилия, которое закончится дезорганизацией нашего политического класса, и предложат печальную возможность видеть судьбы целой наций, попавшими в руки шайки сектантов или во власть грубой силы темных масс или военных.

И потом, допустим на время, что упразднена наследственная монархия, что её заменит и какую выгоду мы получим от этой замены – прямую и будущую? По-видимому, король был бы заменен президентом, который, в соответствии с политическими идеями, столь модными сейчас, был бы избираемым палатой депутатов как во Франции или избираемым, как говорят, народом как в Соединенных Штатах Америки. Президент, избранный Палатой депутатов был бы игрушкой, потехой в руках, так называемых представителей нации, не способным поставить заслон парламентскому делячеству, ставшему настоящей заразой, ужасающей чумой, которой инфицирован в настоящее время наш политический организм. Президент, избранный народом был бы, конечно, независимым от господа депутатов, но не был бы таковым вполне определенно по отношению к влиятельным избирателям, авторитетным политическим агитаторам, которым был бы обязан своим выбором. Понятно, что комбинации влиятельных избирателей могут быть смещены, их влияние остается: должности, услуги помимо распределения их по депутатам, коснулись бы и президента и помимо делячества парламентского появилось бы и делячество президентское.

Поэтому моральная позиция президента была бы постоянно такой, какой она является для депутатов, зависимых от' тех, кто способствовал их избранию. Помимо этой замены короля на президента, Умберто Савойского, на «гражданина Х» или на «генерала У», другого изменения или улучшения мы не видим в республике, которого, поддерживая конституционную монархию, мы не могли бы достичь. И, чтобы достичь этого великого результата, мы отвлекаем наше внимание от куда более' важных и существенных вещей нашей политической жизни, запрещаем настоящей форме правления укрепляться и рассматривать её как способную к стабильному и длительному существованию, возбуждаем плебс и приучаем его к ненависти к властям, к чувству противоправности, к тому, чтобы эти власти разрушить, готовим волнения, беспорядки, непримиримую злобу граждан между собой, отход от политической жизни многих наших лучших политических элементов, правительства, чередующиеся между различными кликами и различными партиями. И уже не будет больше правительства всех итальянцев? Предлагая в тоже время хорошую игру всем низким к продажным элементам общества, возможность им покрасоваться, поиграть активную роль в политической жизни и, ощутимо увеличивая возможность углубления политического кризиса, переживаемого обществом, мы необходимо получим насильственный распад, мы необходимо закончим всё длительным и мучительным периодом гражданской борьбы и анархии!

XI. Не как средство исправления парламентаризма, но как грядущее и четкое завершение существующего порядка вещей, замену неопределенного колеблющегося порочного правительства при котором мы живем; часто произносится слово, даже фраза, звучащая для одних как обещание, для других как угроза: говорят, что разрешение социального вопроса уже скоро и внушают, что социальный вопрос назрел.

Рассмотрев практически всю нынешнюю организацию политического класса, который конечно имеет самые тесные отношения с современным итальянским обществом в его актуальных условиях, мы не можем устраниться от анализа, хотя бы краткого, так называемого социального вопроса и от высказывания нашего отношения к тем различным ожиданиям, потребностям опасностям, которые он в себе содержит.

С тех пор, пока стоит' мир, в какое-то время и в каком-то месте появилось человеческое общество и в нем сильный всегда подчинял и в большей или меньшей степени обижал слабого. На примитивной стадии любой цивилизации притеснение бывало более прямым и персональным: каждый слабый оставался лично подчиненным сильному, который им командовал и пользовался плодами его труда. Таковыми были социальные условия того времени, так сказать патриархального времени. Примерно таковыми они оставались в средние века, когда старое общество растворилось, и Европа вошла в хаос феодальной анархии. Таковыми они остались и в настоящее время у всех варварских народов и полудиких племен Африки, Азии или Америки. Лишь постепенно в той мере, как общество двигалось вперед к цивилизации, к организации, подчинение от персонального и произвольного становится иерархическим и регулярным с использованием точных правил. В обществе с развитой культурой, индивид, вообще говоря, больше не зависит от другого индивида, но скорее имеется многочисленный класс, стоящий под управлением и руководством другого класса, менее многочисленного. В самих гражданских обществах существуют различные градации, в зависимости от которых разнятся критерии, по которым формируется господствующий или политический класс. Эти критерии мы уже разобрали в нашем обзоре.

На всех этих двух стадиях, а именно там, где царит индивидуальное угнетение и там, где имеется подчинение одного класса другим, и которые, естественно, не могут быть разделены чётко и точно, как разрезанные ножом, управляющие всегда сохраняли за собой большую часть наслаждений и материальными средствами, наслаждения жизнью, чем ту, которую он; оставляли управляемым. Богатство стало постоянным наследием первых, а бедность – достоянием вторых. На первой стадии сильные личности захватили и сохранили за собой, пользуясь преимуществом своего происхождения и физической силой своих рук, весьма значительную часть материальных благ по сравнению с той, которую оставили слабым. На второй стадия закон, чьё исполнение, гарантировано всеми силами общественного организма, приходит всегда на защиту и охрану фактического захватчика, богатого, господствующего. Можно даже сказать, что в обществе понятия богатый, могущественный и господствующий навсегда стали синонимами, и что власть всегда использовалась для сохранения и увеличения богатства, как в свою очередь богатство всегда служило лестницей для прихода к власти.

Социальное неравенство, страдания бедных, неосмотрительная роскошь и всесилие богатых всегда привлекали внимание мыслителей, некоторые из которых, смирились с тем, что все это надо выносить как необходимость, которую невозможно исправить, другие пускались придумывать такие средства, общественные системы, при которых эти социальные язвы должны были бы полностью исчезнуть. На наш взгляд ни один, ни другой взгляд не являются точным, и истина на сей раз находится посредине.

Начнем анализ и обсуждение со второй гипотезы, то есть той, которая утверждает, что общество можно организовать таким способом, что экономическое неравенство пропадет и не останется больше ни бедных, ни богатых. Прежде всего, заметим a priori, что если в этом мире такого положения дел никогда не существовало, поэтому весьма возможно, что оно может и никогда не сложиться. Но закроем на это глаза и обсудим применимость этой теории в настоящее время. Нам не нужно тратить много слов для того, чтобы показать, что все проекты подобного рода, разработанные в древности и совсем недавно, являлись ни чем иным как утопиями, простой игрой фантазии, которые абсолютно не учитывали практические требования общественной жизни. Что же придумывали? Коммунизм, но помимо того, что он не может утвердиться иначе как после ужасающей борьбы, настоящих катаклизмов общественных, после которых, вполне возможно предположить, что вся цивилизация была бы почти полностью разрушена. Даже если допустить, что ее удалось бы мирным и обычным образом со дня на день восстановить, остается фактом, многократно доказанным политической экономией, что коммунизм полностью противоположен естественным законам, регулирующим экономическое производство, и что всё человечество впадет с ним в нищету. Что можно предпринять кроме коммунизма для достижения абсолютного равенства в богатстве? Разделение имущества на равные части. Но, даже не учитывая то, что такая мера встретила бы не меньшие трудности в своем осуществлении, чем те, которые свойственны коммунизму, после нескольких лет, разумеется, различие судеб возродило бы, не говоря уже о необходимости прибегать к новым разделениям имущества, появившегося за короткий период, что привело бы к тем же неудобствам коммунизма, снова возродило бы, как и с самого начала, богатых и бедных.

Истина состоит в том, что равенства судеб не может быть установлено в этом мире, как и не может существовать политического равенствами. Они наталкиваются в сущности на одно препятствие – естественное неравенство людей. Быть богатым или бедным зависит от того же естественного факта, по которому в мире всегда были, есть и будут те, кто командует, и те, кто повинуется. Разве только, продолжая наше сравнение, нужно сказать, что наша проблема представляет и ещё один аспект, и он может прояснить первую из двух гипотез, вынесенных на обсуждение. На деле, если верно, что меньшинство всегда командует в мире, то верно также и то, что критерии, по которым они выдвинулись не оставались всегда одними и теми же, да и их командование не было, в одинаковой мере суровым и своевольным. Аналогичным образом остается посмотреть, даже притом, что должны будут оставаться всегда бедные и богатые, разве нельзя надеяться на то, что экономический порядок можно было бы устроить таким образом, чтобы избежать самой полной и наиболее унизительной нищеты, той крайней жалкой бедности, из-за которой потребности и пожелания всего населения воплощаются в выживание день за днем, в поисках куска хлеба на завтрашний день. Остается посмотреть, можно ли сделать так, чтобы богатство приобреталось в меньшей степени благодаря знатному происхождению и случайностям фортуны, а было бы в большей степени результатом справедливого вознаграждения достойных усилий, позитивной умственной работы.

Достижение подобных пожеланий мы не считаем легким, но вполне возможным. На самом деле уже существуют общества и страны, в которых положение низких классов относительно сносно, где они не брошены умирать с голоду и пребывать в невообразимой нужде. Мы можем также добавить, что с развитием цивилизации во всех странах в целом достигается известное улучшение обстановки, и в некоторых странах оно вполне ощутимо. Что доказывает, что хорошо направленные усилия, не остаются без благоприятного результата, и мы в Италии пока еще в &том отношении не прославились какими-то блестящими результатами, но мы можем стараться, более того, должны стараться, достигнуть чего-то лучшего.

Если по одному из этих вопросов, о котором идет речь, все остаются согласными в отношении цели, которую необходимо достичь, то в отношении выбора средств, и в особенности их эффективности и относительной возможности их использования, наблюдается величайшее разнообразие мнений. Эти средства можно разделить на отдельные уровни и классы, которые мы рассмотрим по порядку.

Первый уровень средств, позволяющих разрешить проблему экономического улучшения положения низких классов, состоит в понимании того, что само экономическое устройство общества, предоставленное самому себе, без какого бы то ни было участия правительства или его влияния, оказывается вполне достаточным, для того, чтобы упорядочить лучшую из возможностей распределение богатства между различными общественными классами. Те, кто следует такому порядку идей, энергично отвергают любое вмешательство правительства, имеющее целью регулировать естественное и спонтанное, как они говорят, развертывание экономических отношений. Это те, кто в политической экономии представляют школу либеристов (сторонников свободной торговли – прим. переводчика) и которые называют тех, кто не разделяет их мнение, социалистами от кафедры или просто социалистами.

Те, кто отвергают деятельность правительства, как вносящее беспорядок в естественный ход вещей, забывают, что в существующих общественных условиях, распределение богатства, которое они полагают естествественным и натуральным, без действий правительства было бы невозможным. В современном обществе, если у индивидуальной персоны мирным образом складывается и сохраняется аккумулированным большой капитал и большая земельная собственность, то весь правительственный организм считает своей задачей её защиту всеми силами, которыми он располагает. Поэтому желание исключить деятельность правительства в деле распределения богатства в то время как именно никто иной, как правительство, и гарантирует наличное распределение, нам представляется, стремлением, которое по меньшей мере следует квалифицировать как непоследовательное. Поэтому это известное невмешательство государства имеет в качестве безошибочного следующий эффект: до тех пор, пока штыки солдат поддерживают порядок, обеспечивают мир, воспрещают бедным воспользоваться силой своей численности и гарантируют таким образом наличие богатств у богатых, те имеют свободу бороться, используя превосходство всех своих средств экономических против бедных, которые, оставаясь на этой земле наиболее слабыми, должны необходимым образом погибнуть. Правительство, выступающее со всеми своими средствами, чтобы материальная сила числа не превалировала, не должно было бы делать ничего такого, чтобы не взяла верх и материальная сила денег. Понимаемая таким образом свобода сейчас, нам кажется не должна проявляться лучше в сфере экономики, чем в других сферах, что означало бы предоставить полную возможность сильному притеснять слабого. Это такая разновидность свободы, которой наслаждаются рыбы в воде и птицы в воздухе, при которой большие рыбы глотают мелкую рыбёшку, а сокол рвет мясо воробья и, если в этом должно заключаться это стремление, как конечная цель всех тех, кто изучает общественные проблемы, то мы оставляем разрешать ее тем, кто имеет сердце и совесть. По этой причине, прежде чем отрицать необходимость каких-либо действий правительства, необходимо было бы, прежде всего, убедиться в том, является ли оно в любом случае, вредоносным или же полезным для коллективности. В противном случае следует допустить, что государство есть взаимное страхование богатых против бедных, и что в сфере экономики оно отрицает свою миссию в качестве опекуна и защитника слабых, которая выглядит наиболее привлекательной из всех его функций и почти смыслом его существования.

Второй уровень средств, направленных на решение так называемого социального вопроса и повышения уровня, материального благосостояния плебеев, мог бы состоять в действии самого плебса, самой черни. С помощью волнений и агитации вооруженного восстания, низкие классы должны были бы вырвать у имущих классов или, как обычно говорится у буржуазии, весь тот излишек, в котором она благоденствует, насмехаясь над их нищетой. И над этим порядком средств нам следует кратко остановиться.

В истории нередко случается так, что когда общественная организация страны находится в состоянии неустойчивого равновесия, когда происходят радикальнее изменения в составе его политического класса, когда политические формулы меняются каждую минуту, когда, наконец, недавние революции уже произошли и быстрые, случайные перемещения свершились, тогда плебс увидел, что общественный порядок отнюдь не является неизменным, что правительство может быть низвергнуто, он становится уверенным в том, что сбросить прямо-таки можно любого сорта правительство, и вырваться из состояния подчиненности и нужды, к которому он вплоть до этого момента был приговорён. Сказать по правде обострение и преувеличение обычной бедности, которая, конечно, в известные моменты может проявиться голодом и нуждой, выступает сильнейшей сопутствующей причиной, возбуждающей ярость низкого класса, но почти никогда не была основным мотивом. Практически всегда в сам низкий класс призыв к началу восстания не приходит из наиболее несчастной его части. Он идет с другой стороны, от тех, кто живет в городах, принимает участие в политических событиях и может приобрести надежду на то, что развитие этих событий можно повернуть в свою пользу. Ведь частенько видно, как бедняки буквально задавлены, чудовищной нуждой, но они не делают попыток насильственного выхода из нее, поскольку думается, человек смиряется почти всегда с бедами, если полагает их неизбежными.

В Европе, в последнем столетии была совершена одна из наиболее грандиозных революций, среди тех, которые имели в качестве своего объекта общественный организм. Внезапных и жестоких выступлений, правительств, опрокинутых за один день, было в изобилии. К этому добавляется то, что политическая формула, во имя которой совершалась эта революция, то ее есть свобода и равенство, более чем когда-либо была направлена на то, чтобы возбудить надежды черни. Наконец, ещё добавим, что материальное исполнение, руки, которыми она была совершена, были руками по большей части самой черни. Это было более чем необходимо, потому что все надежды несчастных были вновь пробуждены, потому что многие верили, что с такой же легкостью, с какой были свергнуты правительства Луи Филиппа или Франциска II, можно будет стряхнуть превосходство высоких классов и ликвидировать тот престиж, который богатство и культура имеют в мире. Поэтому и воспламеняется все больше то, что называют социальным вопросом, который и проявляется как огонь незатухающий, превращающийся в угли, и вспыхивающий вновь каждый раз, когда находит воздух и благоприятную среду.

Вообще, те, кто обольщает чернь, подогревают их страсти и укрепляют её надежды на то, что своими собственными действиями, систематической оппозицией высшим классам, вооруженным выступлением можно улучшить условия собственной жизни, не скупятся на обещания, поскольку обещания никогда ничего не стоили. Таким образом, не скромное, но ощутимое улучшение, не окончание нищеты, помещают они перед вожделеющими глазами рабочих и крестьян, а само богатство, удовлетворение раздраженных и обостренных аппетитов, которые возбуждают у бедных сегодняшнее пышное роскошество богатеев в той же мере публично выставляемое напоказ, в какой оно остается наглым и возбуждающим. Это становится местью тем, кто их притесняет и угнетает, это выход зависти и злобы, накопленной за столько времени, это взрыв наиболее низких страстей, самых животных инстинктов человека – вот то, что они обещают и заставляют думать, что это близко и это возможно.

Все это может закружить голову бедным людям, чьи чувства обострились и оживились, чей интеллект слаб, а знания об обществе ещё не сформировались и едва сложились, мы это понимаем. Но, чтобы люди находящие в здравом уме и твердой памяти, обладающие интеллектом и культурой, пустились бы нам доказывать истинную и действительную пользу, как для черни, так и для всего общества, возбуждения страстей масс и натравливания их, опьянённых ненавистью и придуманным собственным величием, против существующего порядка вещей – нам это совсем не кажется возможным. Тем, кто так заявляет, мы ответим, что мы тоже бедны и лишены наследства, также и мы в хаосе, во всеобщем бедствии надеемся найти свой персональный интерес, также и в нас чувство зависти, необходимость немедленного материального удовлетворения, жажда мести тем, кто несправедливо на нами глумился, преобладают над рассудком, над холодным расчетом и беспристрастным. Вы с пушкой, а мы с динамитом бьемся до последней капли крови и, если общество летит вверх тормашками в воздух, если последствия нашей дуэли для него окажутся фатальными, роковыми, как будто сам дьявол их принес, нам это не важно! Когда-то, когда это уместно и своевременно, мы могли бы этим диалогом пренебречь или ему посочувствовать, но мы совершенно определенно понимаем, что если здравомыслящий человек нам доказываем социальную полезность анархии – это то, что мы ни при каких условиях не воспринимаем. Анархия необходимым образом сопровождается разнузданием черни, она означает пожары, грабежи, кровопролитие; она сделает наши города, наследники высокой цивилизаций и очаги человеколюбия, театром каннибальских сцен; она принесет хаос, разрушение всего, слабый окажется во власти могущественного, это будет означать всеобщую нищету, восстание животной части человека против его благородной и интеллигентной части, которая её сдерживает и укрощает. Если анархия временна, она обязательно продолжается и заканчивается жестокими репрессиями, массовыми расстрелами, тысячами личных отмщений и общей местью, которую один класс обрушивает на другой, попавший в его власть; если она длительная, то она означает конец существующему порядку вещей и одновременно всей цивилизации.

Ну, а сейчас, следует сказать о третьем уровне средств, которые, кажется единственно достойными какой-то веры. Они состоят в активном вмешательстве правительства в распределении богатства, в его спокойной, планомерной, но инициативной и энергичной работе. Дело в том, что именно на этом пути мы ожидаем громадных результатов в ближайшем будущем, просто думается, что это единственное практическое направление, которое может привести, и кое-когда уже приводило, к достаточно значительным результатам.

Главное возражение, которое можно выдвинуть против нашего мнения, это то, что богатые, как правило, и составляют политический класс и они, разумеется, никогда не пойдут на улучшение условий жизни бедных за счет своих собственных интересов. Серьезность такого возражения мы не скрываем, тем более что мы не верим в те средства, к которым у многих есть слепое доверие, к которым относят всеобщее голосование и другие самые общие меры, с помощью которых предполагается, что бедные смогут участвовать в управлении публичными делами. Их пустоту, как нам представляется мы продемонстрировали достаточно убедительно, но они наличествуют в представлении богатых и интриганов. Но в любом случае, думается, что указанное возражение имеет некоторую весомость лишь до известной степени. Богатство, несомненно, ещё пока является реквизитом, необходимым в большой степени, когда хотят принадлежать к политическому классу и, если этот критерий исключается по праву, он остается как элемент факта. Но в наше время как техника, так и высокая культура также выступают критериями, которые день ото дня приобретают все большую важность и не только юридическом, но и в материальном смысле. Сейчас уже невозможно абсолютно неграмотному находиться на высокий должности. Кроме того, сейчас уже можно рассчитывать или, по крайней мере, надеяться, что тот затянувшийся кризис, который переживает общество, закончится реконструкцией политического класса на лучшей основе, таким образом, чтобы оставались открытыми двери всем тем бедным, которые выдержали испытание на проверку разума и продемонстрировали выдающуюся твердость характера. Более рациональное распределение, публичных должностей и интеллектуальных услуг приведут к тому, что даже и экономически, знание обретет значительную ценность, и тогда по этому пути можно будет ощутимо легче придти к материальному достатку, заставить уважать себя и приобрести влияние. Сейчас уже кажется невозможным, чтобы один политический класс, для которого высочайшая культура становится обязательной, а влияние образования самым решительным образом делается настоятельным, куда вполне допускаются дети всех общественных классов, имел бы цели столь убогие и низкие, столь эгоистические и мелочные, чтобы подчинять любую деятельность правительства интересам крупного капитала и крупной земельной собственности. Капиталисты и собственники не смогут там утвердиться над значительным большинством людей, занимающих независимые позиции, высокие посты в государстве и обладающих более высокой культурой, чем они. Если общественный класс таков, что может изъять из своего кругозора момент собственного индивидуального интереса и обрести спокойствие и величие взгляда, необходимого для охвата и горячей поддержки общего интереса общества, то, очевидно, что этому классу основательная интеллектуальная культура укрепила характер, расширила горизонты, развила способность верно оценивать социальную обстановку и, следовательно, умение предусматривать и предупреждать. Этот класс единственный способный добровольно моментально пойти на жертвы, для предотвращения будущего зла. Итак, если правительство в руках самого просвещенного класса и, если оно решительно берет инициативу на себя в деле улучшения условий низких классов, это будет по нашему мнению единственный способ, который может привести к мирному решению так называемого социального вопроса.

Единственно, хотелось бы сказать и выразить надежду на то, что как и все в этом мире, если хотят получить результаты от этой реформы, то её следует проводить по серьезному. Полумеры и обманчивые средства лишь поддерживают волнение и надежды черни и не приводят ни к чему. Попытки анархистов следует пресекать железной рукой, безжалостно подавляя, а лучше, умея предупреждать их выступления.

Не следует обманывать болтовней насчет свободы, терпимости мнений и тому подобных отвлеченностей поэтических умов, не понимающих, что первым долгом учрежденного организма является умение сохранить и защитить себя, а первейшая защита – не оставлять своим противникам возможности укрепиться и организоваться. Но, если мы должны быть свободными от предрассудков в этом отношении, точно также мы должны освободиться от них и в другом. Предаваться священному ужасу от так называемого вмешательства государства – это глупость. Если хотят на самом деле облегчить страдания нищеты необходимо держать в уме, что без вмешательства правительства, сильный будет систематически притеснять слабого. Суеверное уважение, которое мы питаем к неприкосновенности частной собственности – это еще одна ошибка. Никакой юридический принцип не может стоять выше политической необходимости. Правительство – это, то, что обеспечивает безопасность частной собственности и, так сказать, дает ей возможность жить. Но если оно дает ей возможность жить, то оно же должно иметь право изменять её формы и даже ограничивать её, когда это необходимо для безопасности общественного порядка. В противном случае правительство предстанет ассоциацией богатых против бедных, а не органом всего того, что есть интеллектуально высокого в стране, не руководящим разумом, который умеет видеть издалека общие, важные интересы нации и находить лучшие пути для их достижения.

Мы заканчиваем общий анализ данного вопроса, на котором мы не могли долго останавливаться из-за профиля нашей работы. Мы ограничились важнейшими направлениями, которые, не будучи подкрепленными специализированным исследованием, которое бы их защитило или объяснило, могут показаться легко уязвимыми. Однако прежде чем закончить, мы представим самую краткую экспозицию того, какую материальную и моральную позицию занимает Италия в настоящий момент по отношению к этому благословенному социальному вопросу.

Наши плебеи находятся среди самых несчастных и нуждающихся в Европе, а что касается сельского населения, то оно особенно страдает. За те двадцать три года, за которые произошло становление нашей нации, их положение вместо того, чтобы улучшиться в некотором отношении ухудшилось. Все они страдают и молчат, поскольку до сих пор не верят в то, что их беды могут быть легко поправимы, да и потому, что подрывные теории пока ещё не проникли в их среду. Кое-когда или из-за плохого урожая, или по иной причине хроническая нищета, от которой они страдают, становится голодом, они шумят, выступают, требуют хлеба, но их разбросанный и неорганизованный порыв быстро и легко подавляется. Тем не менее ничто не гарантирует от того, что в один прекрасный день они не смогут сорганизоваться: поскольку горстка анархистов, компания бездельников или хулиганов могут возглавить стихийное выступление масс, которые с голоду слепо последуют за тем, кто обещает их накормить. Плебеи городские зажиточнее, поскольку значительно улучшили свои условия жизни, но в то же время возросли и их потребности и амбиции. Уверовавшие в то, что и в самом деле предназначены судьбой к выполнению руководящей роли в политике страны, они организованы в союзы, которые в определенный момент могут дать сигнал к выступлению и сговориться на общую акцию; если к плебеям города присоединятся крестьяне, это было бы ужасно.

При всем том, что говорится о свободе, равенстве и демократии, до сих пор политический класс остается в целом классом высоким, исключительным в своем формировании и обыкновениях. Говорится, что будущее принадлежит народу, что времена демократические, возможно есть такие, что безумно боятся или обольщается, что наступит день, когда нами будет управлять невежественная толпа, что рабочие просто займут места в магистратуре, армии, администрации, которые пока еще переданы образованным классам.

Однако среди этих страхов и этих надежд не делается ни одного шага на пути к практической проницаемости социальных слоев, ничья рука не потягивается в сторону бедного и необразованного, чтобы помочь ему приподняться. С этой стороны более того стало хуже, чем сорок лет назад. Парламентаризм, политическое голосование масс, вот что умеют делать, чтобы ввести так называемый принцип равенства. Но таким образом предоставляется лишь новое оружие богатству, и создаются лучшие условия для игры интриганов. Реальность в сущности такова, что люди действительно выдающиеся, родившиеся в народе, так в нем и остаются, и становятся элементами беспорядка, те, кто будь они по достоинству оценены и помещены на те места, которых они заслуживают, они превратились бы в часть интеллектуальных и моральных сил, наиболее живых и энергичных, которыми располагает страна.

Мы уже подчеркивали, что дух аристократизма или лучше исключительности и высокомерия, присущий образованию нашего политического класса, несмотря на слова, какие у всех на устах, к, сожалению, вошел в наше обыкновение. Кажется, что вместе с английскими политическими институтами также и свойственные английскому характеру гордость, жестокосердие, показная формальная любезность и надменность, проникли и в наши привычки. По английским нравам, богатый живет отдельно от народа, его обыкновения, привычки, язык совершенно отличны от народных. Арбитрами современного общества стали chic и bon ton: шик и хороший тон. Высокопоставленная персона на того, кто стоит ниже его, не должен тратить никаких слов, за исключением того, когда надо приказать или оплатить. Как же мы далеки от вошедшего в пословицу добродушия, с которым вплоть до прошлого века благородные люди и господа общались с народом! Какое же истинное величие было в этом добродушии, когда ещё пока не появились джентльмены, когда ещё не утерялось это качество, от которого не считали возможным отходить в проявлениях привязанности и дружбы по отношению к бедному, маленькому человеку с которым были лично знакомы. А сейчас мы дошли до того, что даже милостыню подают публично, навыхвалку, – для кого неизвестно, – что воспринимается как долг, и которая принимается без благодарности. Но в те времена, тогда не существовало доктрины равенства. Было известно, что в обществе есть реальное превосходство, которое все должны признавать и соблюдать, и различие между классами, отнюдь не было необходимости, заставляла замечать ни каким-то уходом в сторону, ни, тем более, дерзким поведением!

И сторонняя позиция ведет к необходимым последствиям; общественные классы не знакомятся друг с другом, бедняк привыкает к мысли о том, что богатый есть его враг, что он высасывает из него кровь, смеется над его бедами. У богатого в отношении бедного также складывается мнение не менее ложное, которое он черпает из книг, предполагает его в интеллектуальном и моральном отношении совсем другим, чем он есть на самом деле, а на этом искаженном основании возводятся теории, политические принципы. Что касается помощи подлинным нуждам обездоленных, тем, кому помощь могла бы быть быстрой и эффективной, он этого сделать не в состоянии, потому что он их не знает. Время от времени короткий роман или патетическая книжка ему раскрывают кусочек той правды, которую он должен был бы знать полностью и после этого он впадает в аркадское расслабление, во внезапные проявления размягченного и слезного сострадания, которые в сущности являются ни чем иным, как постыдным признанием его невежества и той неспособности, которая выливается в разговоры и причитания, но не умеет энергично действовать.

В конце концов, это напоминает игру с огнем, как будто неизвестно, что огонь горит и все уничтожает. Допускаемся, что социальный вопрос существует, что следует принять во внимание, что бедные классы являются жертвами социальной несправедливости. Допускается, чтобы эти идеи распространялись, чтобы они воспламеняли надежды, даются обещания и не задумываются о том, как эти обещания выполнять, если их и возможно выполнить. Более того, допускается, что движение организуется, что низшие классы привыкают и воспитываются на идее борьбы и готовятся её поддержать. Так, мина, в конце концов, постепенно снаряжается, а все продолжают спать спокойно, уверенные в тот, что она никогда не должна взорваться. Будьте внимательны, поскольку, когда она уже готова, достаточно будет' одной спички!

Если так все будет продолжаться, то в будущем взрыв не может не произойти. Но мы не остановимся посреди дороги, мы не вернемся к самим себе? Мы верим, что да, мы должны вовремя остановиться. Выиграть время, вот от чего зависит в данный момент мирное разрешение социальных трудностей, в которые мы оказались вовлеченными. Выиграть время, придти к тому, чтобы ясно увидеть подлинные условия общества, в котором мы живем, чтобы суметь принять уместные решения с целью избежать катастрофы, прежде чем она свалится на нас сверху. Но тем временем новому поколению следует думать, как предотвратить её, и здесь необходимо

Заключение

После того как мы попытались выделить важнейшие законы, регулирующие организацию правительств, после того, как довольно подробно остановились на переживаемом историческом периоде и детально рассмотрели; существующее политическое устройство, нам представляется уместным обобщить в кратком виде все выводы нашего исследования и постараться, основываясь на них, осветить ход развития политических событий, как современных, так и недалекого будущего.

Мы ни в коем случае не считаем вероятным, что может и должен долго продержаться чистый парламентский режим, тот, который существует сейчас в Италии, Франции и в некоторых других странах, что он может превратиться в стабильную и нормальную форму правления. После всего, что выше было рассмотрено, мы не будем больше настаивать на причинах нашего мнения, поскольку, допуская, что политическая организация, базирующаяся на абстрактных и метафизических постулатах и поэтому необходимым образом отошедшая от тех естественных законов, которые регулируют развитие и упорядочение всех, человеческих обществ, и поэтому в практическом отношении ставшая слабой и несправедливой, несущей в себе зародыши социального расслоения и распада, следует вполне резонно считать, что после длительного этапа, полного волнений и опасностей, она должна полностью исчезнуть. Добавить может быть следовало бы лишь одну только гипотезу, по которой действующий режим, даже в условиях выше изложенных, мог бы ещё некоторое время продержаться при условии, что те губительные зерна, которые накопились в обществе в течение долгого периода борьбы и волнений, прорастут в виде длительной эры анархии и будет неминуемое возвращения в состояние относительного варварства, одним словом, превосходящего новое средневековье. Указанная гипотеза нам представляется возможной, но не вероятной. Поскольку современное общество, за исключением правительства, не подает никаких признаков, указывающих на упадок и скорого разрушения; постоянное увеличение объема знаний и богатства также не являются признаком состояния слабости, угнетенности всякой моральной и интеллектуальной энергии, предшествующей деградации и рассеянию народа.

То, что парламентская форма правления не может быть заменена на какую-либо другую форму правления, могут думать только когда допускается, как многие это несознательно делают, что в мире других форм правления никогда не было, что то правление, что имели еще тридцать лет тому назад, и которое называлось абсолютным и то, которое существует у нас сейчас, которое называемся свободным. В этом случае, естественно, поскольку в нынешних условиях общества невозможно и нежелательно, чтобы оно возвратилось к прошлому, не остается ничего другого, как принять то, что есть. Но поскольку более чем доказано, что другие формы правления существуют, наличествуют в мире, а иные могут возникнуть, то в пределах реализуемых возможностей, можно задумываться и подготавливать новую форму, которая была бы лучше двух, вышеупомянутых. Конечно, это не будет предприятием ни легким, ни быстро достижимым. Но, если верно то, что судьба и долг человека всегда стремиться к лучшему и достигать наилучшего результата, мы не видим, почему и в данном случае следует отрицать борьбу, которая помимо того, что может оказаться плодотворной для хороших, полезных и длительных результатов на будущее, улучшила бы без сомнения настоящее, указав цель, замысел, направление для деятельности элементов, наиболее выдающихся своей энергией и интеллектом, которые сейчас в их отсутствие частенько, в особенности среди нового поколения, остаются бездеятельными.

Разумеется, постоянная работа в этом смысле не должна быть направлена на изменение политических формул или тех центральных механизмов управления, которые, будучи измененными и переизмененными вновь, никогда не меняют основательно весь комплекс социальной организации. Эта работа должна быть направлена на истинное и настоящее обновление всего политического класса, на фактическое достижение двух главных целей, которые в политическом смысле могут быть названы синтезом всей современной цивилизации: формированием данного класса на основе личных заслуг и технических способностей и взаимного контроля между всеми его членам таким образом, чтобы была исключена, поскольку это возможно в человеческих силах, произвольная и безответственная деятельность не только одного единственного индивида, но и целой группы индивидов. Для этого потребуется исследование в равной мере глубокое и детальное различных социальных организаций, имевших место в истории, чтобы смочь понять общие закономерности, ими управляющими и таким образом суметь справедливо оценить общественную природу человека. В то же время, должно знать указанные законы и применительно к нынешнему обществу, которое нужно изучать не менее глубоко, подвергая тонкому анализу действующие институты, отмечая их положительные стороны и дефекты, отыскивая наиболее практичные и простые способы видоизменения и усовершенствования. Но прежде, чем заняться таковыми исследованиями, надлежит проникнуться их важностью, разрушить предвзятости, отвергнуть предрассудки, одним словом, подготовить действие, поменяв принципы. Все это работа долгая, трудная, утомительная, достойная цель и занятие, достаточное для всего целого поколения.

А сейчас, мы не станем тратить много усилий на то, чтобы оправдываться от того обвинения, легковесного и общеизвестного, о котором мы предупреждали и которое возводится на нас с первых страниц книги: обвинение в том, что мы хотим разрушать, не умея строить. Абстрагируясь от того, что материальное строительство в области политических учреждений относится к человеку действия, а не к писателю, поскольку он шаг за шагом должен отслеживать те временные и изменяющиеся обстоятельства, применительно к которым, без того, чтобы не нарушить ничего из существа дела, необходимо выстраивать любую политическую концепцию, не имея возможности заранее все предусмотреть и подсчитать. Оставляя, скажем, этот важнейший аспект, отметим и другое. Ясно, что никогда ещё один единственный человек не может выстроить что-то, когда это касается создания плана совсем новой системы идей, институтов, механизмов управления, когда выполнить задачу, которая только едва начала просматриваться, означает передачу ее энергии всего народа, целиком всему поколению для доведения её до конца.

То, что хотим сделать мы, это без сомнения весьма скромно, но из-за этого отнюдь не лишено истинной полезности и честности. Пребывая среди молодежи и оставаясь молодыми, мы собирали идеи, сомнения, желания свои и своих товарищей и мы заметили, что их синтез соответствует необходимостям истинной правды и неистребимому и неукротимому желанию найти практическую цель, реальную, подлинную, которая не была бы риторической декламацией или метафизической абстракцией, которой можно было бы посвятить нашу работу и нашу любовь. Мы занялись поиском этой правды, о которой никто не говорил, цель которой никто не указывал; мы верили в то, что мы её найдём и покажем, и мы выполнили эту задачу, как нам кажется с полной искренностью, что является первым долгом честного человека. Если мы в чём-то обманулись, извинением нам будет наша добрая вера и добрая цель; как мы могли иногда предположить, если какой-то из наших постулатов окажется полезным, то мы будем рады, как и завершению нашей скромной работы и честно достигнутому её счастливому окончанию.

Послесловие

Гаэтано Моска – исследователь парламентаризма

Кризис современного парламентаризма не может не заметить даже слепой. Он давно стал тревожащей реальностью во многих или почти во всех странах мира. Сокрушительное цунами так называемых цветных революций накрыло бывшие среднеазиатские республики СССР – Узбекистан, Таджикистан, Киргизию. Страны магриба на севере Африки ощутили его может быть в наиболее жёсткой форме. В Египте и Сирии он вылился в ожесточенные столкновения, в гражданскую войну. «Майданные» выступления на Украине относятся к этому же ряду.

За последнее время в мире произошло около двух десятков «оранжевых», «розовых» и тому подобных «цветных» и «бархатных» революций. Непредубеждённому наблюдателю и без объяснения политологов и социологов предельно ясно, что мы оказались, несмотря на нежные названия, перед громадной угрозой людям, обществу, региональному и международному миру. Естественно, особенно остро переживается то, что происходит на Украине. Попытка проследить случившееся по горячим следам – не только в переносном, но и в прямом смысле: в течение многих недель рубежа 2013–2014 гг. в центре столицы соседней республики не угасало и скорее всё интенсивнее разгоралось пламя пожара – может сообщить анализу налёт публицистичности, а рубежным оценкам – известное искажение, не вполне уместное, вероятно в академической работе. И хотя «лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстояньи», рискнём отметить в произошедших событиях, которые могут быть прологом ещё более грандиозных социально-политических сдвигов, наиболее значимые стороны, имеющие прямое касательство к нашей теме.

Пораженный хронической коррупцией, что является, к сожалению, распространенной формой болезни современных, да и не только современных парламентских институтов, высший представительный орган «незалежной» Украины – Рада за двадцать два года своего существования умудрилась фактически не провести ни одной из наиболее животрепещущих реформ ни в экономике, ни в медицине, ни в судебной правоохранительных системах. Разочарование парламентскими институтами достигло среди населения критической черты. И это понятно: растущая безработица, снижение реальных доходов людей, а в перспективе, если придётся выполнять требования МВФ, резкое повышение тарифов, взлёт цен, замораживание социальных выплат, включая пенсии и зарплаты.

Волну народного возмущения оседлала экстремистки настроенная часть общества. Не сегодня и не вчера было замечено: революцию делают романтики, а используют негодяи. С трудом отвлекаясь от леденящих душу реалий майдана, понимаешь, что на место закона пришла, до боли нам знакомая «революционная целесообразность». Просматривается ли сквозь едкий дым горящих покрышек возможность направить движение в конституционное русло? Этим и другими подобными вопросами задавались и задаются сейчас не только рядовые граждане, но и депутаты представительного собрания. Легитимность последнего обоснованно ставится под сомнение, а нелегитимность принимаемых им решений бесспорна. Поредевшие ряды парламентариев находятся под жесточайшим давлением, вооружённое насилие людей в масках стало обычной практикой, перечёркивающей избирательные процедуры, выборные инструменты и прочие реквизиты представительной демократии.

Остаётся фактом раскол страны. Ведутся разговоры о коалиционном правительстве, которое должно выражать политическую волю всех украинцев, а не какой-то их одной части. Но для этого необходимо создать как минимум спокойную обстановку в обществе, исключающую темные избирательные технологии, царящие сегодня террор и хаос. Обеспечить режим законности, крепкого правопорядка, даже личную безопасность депутатам парламента, рядовым гражданам деморализованные правоохранительные органы не в состоянии. Они выполняли приказы легитимного президента, стояли на страже закона, а сейчас подвергаются преследованиям. Каков статус нынешнего исполняющего обязанности президента, это большой вопрос, каковы его полномочия, не ясно.

Решение задачи по восстановлению мира и спокойствия между гражданами Украины упирается в проблему эффективных конституционных механизмов, верного алгоритма их работы. Обстановка требует передачи больших полномочий на места, ибо люди решительно ставят в повестку дня вопрос их реального участия в референдумах, в формировании новой власти, контроля за действиями её органов. Децентрализация власти может выражаться в прямом избрании губернаторов населением. Вместе с тем сама Конституция, по мнению многих, нуждается в пересмотре. Баланс сил в высших эшелонах власти предполагает в противовес сильному президенту вполне полномочный парламент. Каким путём пойдёт строительство государства – парламентско-президентской или президентско-парламентской, покажет время. А кто-то, может быть, вообще задумывается о том, не исчерпала ли парламентская система свой ресурс, возможны ли какие-то современные альтернативы представительным учреждениям?

Так или иначе, не боясь ошибиться, можно с уверенностью сказать, что в повестке дня нынешней политической жизни нет вопроса, который стоял бы более остро, чем проблема парламентского строя. Люди вынужденно задумываются о причинах происходящих событий. Они стараются понять, откуда, когда и каким образом произошло становление парламентских институтов. В силу каких причин они стали господствующей формой демократии? В какой мере они обеспечивали, закрепили и гарантировали конституционные права и свободы граждан? Способны ли эффективно осуществлять эту роль сейчас? Таких и подобных им вопросов рождается немало каждый день. Мы же зададимся только одним вопросом: есть ли кто-то из авторитетных учёных, кто впервые предметно и серьёзно обратился к этой животрепещущей теме, заметил, проследил её зарождение, обобщил большой фактический материал, разработал понятийный аппарат, вывел закономерности, разработал методологию научного анализа и свёл всё многообразие мирового опыта в стройную теорию – в данном случае «Теорику» парламентаризма? И мы можем утвердительно ответить на данный вопрос. Среди этих первопроходцев выделяется фигура учёного рубежа XIX–XX вв. его имя – Гаэтано Моска.

Педантичный оппонент может упрекнуть нас в некорректности отправных посылок, отсутствии синхронической совместимости, а то и методологическом анахронизме, полагающем возможным вносить в изображение нынешней эпохи (начавшегося XXI века), свойств и подходов ей не характерных, пережитков старины, не вяжущихся с современным укладом жизни. Однако нам представляется, что известная диахрония как раз и позволит нам проследить последовательность становления и развития тех или конкретных парламентских институтов и парламентской системы в целом, сделав её предметом научного исследования. Именно таким путём идёт итальянским учёный.

Основательно и строго с исторической точки зрения, имея в виду долгосрочную перспективу, он рисует завораживающую панораму социально-политического взросления человечества, анализирует «различные стадии координации и социального упорядочивания» тех или иных народов. С самого начала Моска ставит перед собой трудную и двуединую задачу и в принципе её вполне убедительно разрешает. С одной стороны, в теоретическом плане он ищет «критерии исследования науки о формах правления, которые могли бы выявить существенные различия между теми или иными политическими классами». С другой, чисто практической стороны, его интересуют реальные «критерии формирования политических классов». Их существенные характеристики.

Уже в первом разделе своего труда, как это отчётливо видно из представленного текста, Моска избирает – и неуклонно его придерживается – не апологетический, а исключительно критический подход в разработке своей materia tractanda. Он пытается ответить на «вечный» вопрос, который можно слышать и сейчас в академических спорах, так сказать, «физиков и лириков», представителей точного знания» и социологов, юристов, культурологов, а именно: почему же «научное развитие общественных наук по отношению к естественным наукам явно недостаточно», в чём причина данного факта?

Punctum a quo – отправной точкой в исследовании Моски выступает древний и древнейший мир, античность. Мы вместе с ним погружаемся в изучение политической конституции древних евреев и политической организации египтян при фараонах. Мы с ним бродим по улицам античного греко-италийского города. Мы солидарно берём на заметку самые значительные элементы величественной картины политической организации республиканского Рима и римской Империи.

Пунктуально и скрупулёзно исследователь рассматривает и исторические этапы, пройденные разными народами, начиная с самых ранних и, как он пишет, «политические аппараты» и управленческие структуры, свойственные им. Универсальный и, не будет большой ошибкой сказать, глобальный обзор «исторических и социальных причин, обусловивших становление парламентского правления», позволяет ему в полной мере корректно рассмотреть конкретные элементы, структуры, политические процедуры, свойственные парламентскому правлению. На примере ведущих европейских стран и подробнее всего родной Италии, Моска, доходя до деталей, изучает институт монархизма (не будем забывать, что ему довелось пожить минимум в двух королевствах – об этом далее), он рассматривает министерство и кабинет, государственный совет и графский суд. Помимо центральных органов правительства, под микроскоп его анализа попадают провинциальные политические аппараты: администрация в собственном смысле слова, полиция, судопроизводство и магистратура, армия и флот.

Заключительная глава книги – punctum a quem – представляется поистине неким фантастическим предвидением и одновременно точным, выверенным научным прогнозом того, что из века XIX посылается нам, в век XXI, и того, что останется, без сомнения, актуальным до тех пор, пока в мире будет существовать представительная демократия и люди не найдут замену системе парламентского правления «в рамках его духа и политических принципов».

Все и всегда были озабочены избирательными реформами, поиском наиболее эффективных решений. Нынешняя ситуация в данной сфере видится вообще некоей калькой, точно воспроизводящей, буквально порой копирующей национальными средствами ту ситуации, которую описал и отследил Моска. В самом деле, любой, добивающийся успеха в борьбе за власть и рассчитывающий на успех, не останется в стороне от анализа различных категорий избираемых должностных лиц, от учёта всех политических сил, выбирающих депутатов. А те, кого ныне именуют электоратом, могут задуматься над вопросом «интеллектуальной и моральной ценности депутатского класса». Доказывать актуальность того, что было сделано Моской для наших дней – это ломиться в открытые двери.

Спору нет, в общественно-политической жизни нет места строгой международно-правовой клаузуле rebus sic stantibus, здесь всё подвержено изменению. Ещё древние обоснованно заметили: «tempora mutantur et nos mutamur in illis» – «времена меняются и мы меняемся вместе с ними» Но в этом движении существует, как учила диалектика, и некие константы. При всём разнообразии культуры, языка, национальных, этнических, социальных, исторических и тому подобных отличий, при всей достаточно внушительной временной дистанции, порой «огромного размера», сохраняется и продолжает функционировать реально сам феномен парламентаризма, вписанный в живую политикоправовую действительность современного мира, продолжают действовать принципы парламентаризма, воплощенные в конкретные институты и процедуры. И закономерности работы этих учреждений, характерные изменения – конструктивные или деструктивные, свойственные ей, и даже симптоматика случающихся «заболеваний» и имеющих место эксцессов – неважно, где и когда они случились: на площади Тахрир в Каире, на майдане в центре Киева или в возрожденческой Италии. Если читать внимательно маккиавелиевскую «Историю Флоренции» – она не просто поучительна, она весьма сходна в главных чертах. Моска показывает, что исторический опыт, накопленный одними странами, в одних географических и временных координатах может оказаться как никогда кстати и в другую эпоху, в иных обстоятельствах, у другого народа.

В многочисленных примерах народных выступлений, приведённых Моской, произошедших и в глубине истории, и совсем недавно, в разных станах и по разным причинам, легко заметить один и тот же набор признаков: и иностранное вмешательство, и финансовую подпитку «доброхотов», и вооруженые провокации. Хитросплетение интриг, изощрённое коварство, непредсказуемые комбинации участвующих сил, резкие развороты общественного мнения, как это мастерски показано ещё «флорентийским секретарём», всегда сопровождали борьбу за власть.

Наше время лишь наслоило на все эти, отмеченные временем свидетельства чрезвычайно действенное влияние интернета, сетевых структур, средств массовой информации. Мы видим небывалое расширение масштабов, зияющую глубину потрясений, вовлечённость в них значительных масс населения, беспрепятственный и, на первый взгляд, спонтанный переход волнений и беспорядков через административные и государственные границы. Технологические, финансовые, идеологические, конспирологические, силовые и многие иные возможности современных «игроков» и, главным образом, их покровителей весьма велики. Использование тактики двойных стандартов, лицемернооднобокой доктрины прав человека, интенсивной промывки мозгов и целенаправленной пропаганды могут внушить многим миллионам людей, лишённым правдивого знания действительных фактов, что подготовленный вооружённый бандит и провокатор есть мирный и кроткий демонстрант-активист, а силы правопорядка – на Украине это растерзанный «беркут» – настоящие угнетатели народа. Поджоги и захваты зданий отрядами фашиствующих националистов не получали на Западе должной оценки, либо замалчивались. В то же время создание отрядов самообороны напуганного разбоем населения сразу вызывало гневную реакцию поборников демократии. Самоопределение народа как непременный институт парламентаризма, его массовая основа отвергается и лишается какого-либо значения, – преступное давление и террор боевиков, заставляющих под дулом автоматов депутатский корпус принимать бесчеловечные «законы», получают снисходительное одобрение заграничных «гарантов». Откровенное и неприкрытое вмешательство во внутренние дела суверенного государства, вплоть до поставок вооружения и боевиков, именуется «моральной поддержкой». Поистине, как сказал поэт: «бывали хуже времена, но не было подлей».

Чтобы на верной ноте завершить тему украинских событий, выступающих жестокой, но частной иллюстрацией к фундаментальной работе Моски, обратимся к научному наследию выдающегося отечественного мыслителя, с которым мы ещё встретимся впоследствии, Ивана Александровича Ильина. Ильин рассматривал украинскую проблематику не как некий региональный феномен, а как пролог чрезвычайного процесса «расчленения России», грозящего роковыми последствиями для всего человечества. «Самостийная Украина только и может быть «трамплином», ведущим гегемона к «мировому водительству», – указывал он[1].

Строки, написанные более чем полвека назад, быстротекущего XX столетия, поражают своей неумолимой однозначностью и в веке XXI. Ильин прозревал сегодняшние события на Украине. Он предрекал, что «добрые соседи» снова пустят в ход все виды интервенции: дипломатическую угрозу, военную оккупацию, захват сырья, присвоение «концессий», расхищение военных запасов, одиночный, партийный и массовый подкуп, организацию наёмных сепаратистских банд (под названием «национально-федеративных армий»), создание марионеточных правительств, разжигание и углубление гражданских войн по китайскому образцу. А новая Лига Наций попытается установить «новый порядок» посредством заочных (Парижских, Берлинских или Женевских) резолюций, направленных на подавление и расчленение Национальной России» [2]. Предсказание Ильина, как это видно из приведённой обширной цитаты, с неумолимой точностью укладывается в происходящее в «незалежной» и даже предвосхищает возможное трагическое будущее.

Но, как и в прошлом, в настоящее время к этой истине не прислушиваются на Западе – «Европе не нужна правда о России, ей нужна удобная для неё неправда». Любопытно, что на фоне всеобщего вздора о России, особенно если как тогда, так и сейчас этот вздор имеет характер хулы и поношения, Ильин отметил одну «достопримечательную статью», напечатанную в январском (1933) номере французского журнала «L'illustration». Её автором был «дальнозоркий итальянский историк», профессор Женевского университета и современник Моски – Гуильельмо Ферреро (1871 – 1942). Положительными эпитетами Ильин не разбрасывался, его суждения были весьма строгими. Тем более характерно, что в данном случае, хотя и с большими оговорками, Ильин находит среди кучи исторического хлама одно рациональное зерно – признание стабилизирующей роли России. Ильин приводит цитату из статьи Ферреро: «После 1918 года мы слишком скоро забыли, что с 1815 до 1914 года, в течение века, Россия была великой силой равновесия в Европе.[3]

Поведение нынешних самопровозглашенных властей в Киеве с фотографической точностью было предсказано нашим великим провидцем Федором Михайловичем Достоевским (1821 – 1881), кстати, старшим современником Моски, ещё более, чем за век до рассматриваемых событий. В конце 70-х годов позапрошлого века Достоевский предрекал, что, забыв свои славянские корни, «освобождённые славяне с упоением ринутся в Европу, до потери личности своей заразятся европейскими формами, политическими и социальными», и, таким образом, должны будут пережить целый и длинный период европеизма»[4].

Бутафорские политические конструкции нынешнего Киева, даже отдалённо не напоминающие закон и тем более не имеющие легитимного характера, один к одному иллюстрируют пророчества отечественного мыслителя: «У них, конечно, явятся, с самого начала, конституционное управление, парламент (в данном случае Рада – Т.Е.), ответственные министры, ораторы, речи. Их будет это чрезвычайно утешать и восхищать. Они будут в упоении, читая о себе в парижских и лондонских газетах…» [5], отмечал он в своем дневнике.

Заметим, что в силу своего тончайшего психологизма и всеобъемлющей человечности великий русский писатель устанавливал прицел своих разящих оценок значительно выше грязных и подлых реалий современности.

В истории парламентаризма такое уже случалось, поистине ничто не ново под луной. Но если главные линии развития процессов в данной сфере как-то можно проследить, то общая и тем более детальная картина всех pro et contra требует серьёзного анализа. Именно его и со всей тщательностью и делает итальянский исследователь Гаэтано Моска, посвятивший всю свою жизнь исследованию зародившегося в огне буржуазных революций, тогда ещё достаточно нового и неизученного политического института.

Не будет большим преувеличением утверждать, что в какой бы жизненной ипостаси не выступал Моска: то ли университетского профессора и доктора конституционного права, то ли сенатора и политического обозревателя одной из центральных газет, он всегда живо интересовался проблемами конституционализма, откликался на события парламентской жизни, терпеливо накапливал фактический материал, вникал в особенности политической практики разных стран и эпох. То, что для многих, занимавшихся той же темой, оставалось, а может быть и сейчас продолжает оставаться terra incognita, для итальянского учёного стало открытой книгой.

Повсеместное наступление эпохи парламентаризма, равнозначное проявлению тектонических сдвигов в политической жизни, далеко не всегда находило понимание многих государственных умов, едва ли в полной мере становилось толчком к внимательному анализу этих явлений, и совсем не часто стимулировало исследование этих новаций. Такая работа предполагала твёрдый характер, волю, недюжинные способности. Здесь нельзя было обойтись пониманием тактических поворотов политической игры, умением оперативно следить за калейдоскопической пестротой быстросменяемой обстановки: лиц, лозунгов, партий. Нужен был не только каждодневный учёт постоянно колеблющегося соотношения сил. Тут требовалась глубина фундаментального подхода, верный угол зрения, выверенность методологии, сведение всех, казалось бы, мелочей в некую систему. Следовало поднять весь эмпирический материал на понятийный уровень, теоретически осмыслить собранную по крупицам политическую практику деятельности парламентских учреждений многих стран и эпох. Наконец, предстояло заняться поиском и обнаружением закономерностей развития конституционно-правовой сферы, формулированием найденных законов в чеканные определения. Очевидно, такого рода исследование предполагало особый талант для работы с новым материалом на новом уровне, в новых условиях. И такой талант родился на юге Италии.

Стопятидесятилетний юбилей со дня рождения Гаэтано Моски, отмеченный зарубежной научной общественностью, остался, к сожалению, практически не замеченным в нашей стране. До сих пор над этим именем, видимо по инерции, оставшейся с советских времён, довлеет некое табу, сказывается непроницаемый заговор молчания в отношении учёного, считавшегося официальной наукой идеологически чуждым. Возможно, это была своеобразная месть мыслителю, занимавшему независимую, объективно научную позицию, оппозиционно настроенному к фашистской доктрине и критически воспринимавшему бдительно охранявшееся классовое марскистско-ленинское учение.

Работы Моски не стали предметом непредвзятого изучения представителями научного сообщества, не говоря уже (используя распространённый штамп), о «широких читательских кругах». В течение долгих десятилетий труды итальянского профессора не переводились на русский язык даже с ознакомительными целями. Ближе ко времени перестройки можно было встретить небольшие фрагменты его работ, публиковавшихся украдкой, «из-под полы» в некоторых, чаще всего узко специализированных социологических журналах. Тех, кто интересовался его наследием, в лучшем случае ждали скупые строчки энциклопедических словарей.

Только сейчас положение стало меняться. В 2012 году вышел в свет в издательстве «Мысль» (генеральный директор Е.А. Тимофеев, ответственный редактор Н.И. Колесникова) первый полный перевод, пожалуй, самого известного труда Г. Моски «История политических доктрин» (1931). Он входит в цикл работ, который есть все основания определить на старинный манер как тривиум, то есть трёх самых популярных, ставших классическими, его произведений. Кроме «Истории» сюда входят ещё представленная в настоящем издании «Теорика правительств и парламентарное правление» (1883) и завершающая работа «Начала политической науки (1895).

Несмотря на широкую популярность в Европе и мире произведений Гаэтано Моски, его научное наследие продолжает оставаться у нас неведомой и незнаемой экзотикой пока ещё читающей публики. Ещё более сомнительна осведомлённость наших людей о фактах его биографии и исторических событиях, наложившихся на этапы его жизненного пути. Думается, что указанный недостаток следует решительным образом исправить.

* * *

Гаэтано Моска родился 1 апреля 1858 года в Палермо. Семья принадлежала к средним слоям: отец – Луиджи Моска, многолетний генеральный секретарь городского Муниципалитета, мать – Камилла Гули, дочь врача. Гаэтано оказался вторым ребёнком из семи детей: братьев Эмануэле, Алессандро и Джованни Баттисты и трёх сестёр – Джузепины, Констанцы и Марии.

Столица Сицилии с древнейших времён известна по отзывам хрониста как «город богатый и элегантный, сверкающий и полный грации…, гордый своими площадями и своими окрестностями, составлявшими сплошной сад». Но признанная Мекка туристов всегда отличалась неспокойным нравом. За десять лет до рождения Гаэтано в январе 1848 года восстанием в городе началась очередная революция 1848–1849 годов в Италии (до этого выступления произошли в 1820 и в 1831 годах), и двухлетний мальчик мог своими глазами видеть героя Гарибальди, входившего в Палермо 27 мая 1860 года во главе «Тысячи» своих молодцов – пиччотти, одетых в «красные рубашки» (‘Hamide rosse”). Освобождение города и острова гарибальцийцами положило начало освобождению всей страны. Политические события настолько плотно вплелись в биографическую ткань нашего героя, что могут с полным на то основанием рассматриваться как некое единое целое.

К большому сожалению, знание современной студенческой молодежью тех или иных вопросов истории конституционного, государственно-политического развития своей страны, не говоря уже о зарубежных странах, порой настолько слабо и поверхностно, что вынуждает хотя бы отдельными штрихами обрисовать общую картину. Такого рода картина, именно так: ritratto delle cose… (картина, изображение тех или иных событий там-то и там-то) было принято озаглавливать дипломатические донесения с описанием всего, что происходило в стране пребывания во времена Макиавелли. Так вот, применительно к Италии вообще и в особенности применительно к Италии заключительной трети позапрошлого века, эта картина представляла собой некое сюрреалистическое полотно, выдержанное в многочисленных цветах и оттенках, с причудливыми линиями границ и административно-территориальными пятнами самой разной величины и формы. Политическая карта страны выглядела пёстрым лоскутным одеялом. На Апеннинах хозяйничали иностранцы. Задача преодоления многовековой раздробленности станы, над которой со всей энергией и старанием начал работать ещё упомянутый «флорентийский секретарь» в эпоху Возрождения, оказалась и спустя два века нерешённой. Италию все рассматривали так, как это выразил афористично по форме и цинично по сути канцлер тогдашней Австрии князь Меттерних, а именно как «географическое понятие».

Тому, кто вспоминает карту Италии, традиционно представляется форма сапога. Его длина чуть больше тысячи километров, а ширина от ста пятидесяти до трёхсот пятидесяти километров (в континентальной части – Верхняя Италия – ширина немногим более пятисот километров), на этой, в общем-то, не слишком большой территории, накануне заключительной фазы Рисорджименто (Risorgimento) – времени воссоединения страны, освобождения её от иностранного господства и ликвидации территориальной обособленности, насчитывался добрый десяток разного рода государственных образований. На севере, в верхней части «сапога», в широком раструбе, так сказать, на ботфорте, расположилось Сардинское королевство, включавшее Пьемонт и остров Сардинию. Оно-то и явилось ядром, вокруг которого впоследствии и произошло объединение раздробленной Италии. Некогда могущественная Ломбардия и «блистательная» Венеция – каждый город в Италии имеет свой собственный эпитет – были превращены в заурядные земли Австрийской, а потом (с 1867 года) и двуединой монархии Австро-Венгрии. Переходившие из рук в руки Савойя и Ницца именно в рассматриваемый период (1860) отошли ко Франции. Двигаясь ниже, на юг, «голенище» представляли Папская область с полупоглощённой с XIV века Романьей, и рядом герцогств, самое крупное из них – Тосканское. Модена, Лукка, Парма являлись главными городами герцогств того же имени. Ближе к передку сапога и его подошве как раз и располагалось звучащее как-то загадочно и даже интригующе для русского слуха «Королевство обеих Сицилий». Королевство просуществовало недолгий век, строго говоря, меньше полвека, но формально Гаэтано Моска родился и даже прожил пару лет его подданнымотря на некую оперетточность названия, Королевство обеих Сицилий появившееся на историческом горизонте в эпоху Реставрации, оказалось вполне дееспособным. Оно возникло как объединённое Неаполитанско- Сицилийское государство с началом правления Бурбонов в Неаполе в 1815 году. Королевство обеих Сицилий было ликвидировано именно после занятия Сицилии и Неаполя отрядами Гарибальди и свержения в них власти Бурбонов в 1860 году.

Может быть, именно эти события и повлияли на жизненный выбор молодого человека, серьёзно заинтересовавшегося общественно-политическими вопросами своего времени. В особенности его привлекала конституционная тематика. Не будем забывать, что именно в Палермо, формально находившемся ещё под властью Бурбонов, была провозглашена самая первая конституция на итальянской земле. Уже тогда проблема парламентаризма превратилась в высшей степени животрепещущую и продолжает оставаться, как мы видим, и для многих других стран по настоящее время. Не случайно исходной и определившей на многие годы характер творчества Моски, стала опубликованная в конце 1883 года в палермитанской типографии «Статуто» его первая крупная научная работа под заглавием «О теорике правительств и парламентарном правлении». В ней, о чём чаще всего вспоминают, действительно впервые сформулирована теория политического класса, с которой судьба свяжет его славу как политического писателя. И в ней же, об этом говорят меньше или ничего, впервые заявлена тема парламентаризма, ставшая сквозной, постоянной для автора. Она же оставалась наиболее актуальной темой переживавшего тогда своё становление в национальном масштабе парламентского строя.

Но этому предшествовали годы учёбы, накопление опыта, развитие способностей, проявившихся уже в детстве. В своих воспоминаниях, предпосланных упомянутой работе, автор пишет: «Я был наделён быстрой и долговременной памятью и, что странно для ребёнка, памятью больше на факты, чем на слова».[6] Небольшая отцовская библиотека существенно дополняла школьные занятия, так что, войдя в юношеский возраст, Гаэтано уже обладал достаточно объёмным историческим багажом. Эти знания довольно прочно удерживались в памяти и очень неплохо помогли ему во всех исследованиях.

Что же касается политических взглядов, то можно говорить о том, что они прошли известный процесс формирования. Впрочем, процесс естественный. В молодости многие придерживаются левых воззрений. Сознаётся в этом и Моска, поскольку среди знакомых сверстников «все были либералами и даже немного красными», а в прочитанных книгах «всегда восхвалялись мученики за свободу и поносились тираны». Повествуя в таких случаях об интеллектуальном взрослении своих персонажей, биографы традиционно упоминают о постепенной эволюции их взглядов. В данном же случае «смена вех» произошла достаточно быстро и решительно. Вот как описывает данный момент сам герой: «Однажды кто-то, кто имел на меня влияние, сказал мне, что Савойский дом – это семья законных королей, что это вполне порядочные люди и никакие не тираны и что конституционная монархия лучше любой республики. Это меня основательно потрясло, и поразмыслив над этим, я стал наполовину республиканцем и наполовину монархистом-конституционалистом, таких вот смешанных цветов»[7].

Юный Гаэтано таковым и оставался, по собственному признанию, примерно до двадцати лет, когда уже начал учиться в университете. Университетская жизнь захлестнула молодого человека. В голове стали появляться ранее неизвестные замыслы, рождаться свежие литературные вкусы, возникать новые интеллектуальные наклонности. Однако, юношеская восторженность с самого начала стала разбавляться другими чувствами: сомнением, досадой, огорчением. Разочарование вызывали и учебные курсы, и материалы публичных выступлений специалистов – политологов, журналистов, писателей, депутатов. Настолько поверхностными, бездоказательными и даже ошибочными они представлялись молодому учёному. И наоборот, суждения «о политических и общественных вопросах» простых людей, тех «кто реже разглагольствовал о политике», в своих отдельных аспектах казались ему вполне здравыми и справедливыми. Как видим, уже тогда молодой исследователь не страдал академическим снобизмом, не находился ни под чьи определяющим влиянием, а двигался самостоятельным путём, не обращая внимания на господствующую моду.

Заниматься наукой в условиях XXI века, когда в распоряжении исследователя интернет, предоставляющий все необходимые данные, всю искомую информацию, неизмеримо облегчающий техническую сторону дела – это одно. Другое – поднимать пласты исторических фактов, корпеть над их анализом, мучаясь и сомневаясь, в веке XIX. Приходиться только удивляться тому, с какой настойчивостью и упорством из самых разных источников по крупицам собирались нужные сведения. С кем бы не разговаривал Моска: с рабочими, крестьянами, служащими или представителями, как он не без иронии называет «так называемого высшего света»: магистратами, офицерами, депутатами – каждый источник был по-своему ценен. Любое мнение, исходило ли оно от «простого сапожника или его превосходительства министра» собиралось и рассматривалось с равным вниманием.

Вся имеющаяся информация, касающаяся темы исследования тщательнейшим образом просеивалась, самым строгим способом сопоставлялась с реальными фактами, синтезировалась, проверялась и перепроверялась. И только после этого «извлекались общие позиции», выливавшиеся впоследствии в формы постулатов, рождавшейся концепции. Особо ценными оказались советы и наставления двух университетских историков, профессоров – Луиджи Де Бруно и Адольфо Холма. Ставшие потом старшими товарищами и близкими друзьями, они всемерно поощряли оригинальные разработки Моски, стимулировали его научный поиск в исторических исследованиях.

Моска шёл навстречу достойным собеседникам, но имелось и встречное движение. «Люди исключительной культуры, обоснованного и независимого суждения» были рады помочь и поддержить Гаэтано. Это уже римская профессура: Протонотари, Пальма, Мессадалья, адвокат и «дорогой друг» Санте Франческо Ардженти. Они могли и выручить книгами, и подарить идею, и уточнить аргументацию. Много достойных личностей встретилось на тернистом научном пути Гаэтано Моски.

Не только люди, но и литературные источники оказались весьма полезными. Авторов некоторых книг Моска называет даже своими «соработниками» (collaboratori). К числу последних они относит не самых извествных сейчас немецких учёных Эдуарда Фишеля (1805–1869), профессора-конституционалиста, изучавшего что любопытно, английскую конституцию (Die Verfassung Englands) и Рудольфа фон Гнейста (1816 – 1895), профессора римского права в Берлине.

Другие имена ещё пока на слуху. Это Джон Стюарт Милль (1806 – 1873), один из известнейших английских исследователей экономических, политических и философских проблем, автор многочисленных книг. Швейцарский юрист, историк и политический деятель Йоханн Каспар Блюнчли (1808 – 1881) преподавал публичное право в университете Монако и конституционное право в Гейдельберге.

Особняком стоит Ипполит Адольф Тэн (1828 – 1893). Автор одиннадцатитомной работы «Происхождение современной Франции» и других трудов возведен нынешними историографами на впечатляющую высоту. Да, юный Моска признаётся, что «разделяет его взгляды и многие суждения, содержащиеся здесь и там на страницах его великолепных томов, посвящённых становлению современной Франции».[8] В значительной мере формула вежливости подчас воспринимается некоторыми источниковедами как непреложная констатация некоего судьбоносного факта, выраженного в коротком, непререкаемом итоге: «испытал влияние И. Тэна».[9] Эти три слова, резко вброшенные в текст, звучат как хлёсткий выстрел из трёхлинейки, как безапелляционный приговор печально известной «тройки», спастись от которого невозможно. Но мы всё-таки попытаемся.

Для начала вспомним мудрые наставления И. А. Ильина, данные как будто специально для нашего случая: «Есть два способа толкования текстов: буквенное законническое, формальное, выделяющее тезис, фиксирующее его отвлечённый смысл и на нём настаивающее. Этот способ всегда давал ложные выводы, – и в религии, и в юриспруденции, и в истории, и в литературе. Но есть другой способ толкования, идущий не от буквы к отвлечённому смыслу, не от части к целому, от духа к букве и смыслу, от целого к части, от истока корней, основ к практическим выводам»[10].

Так вот истолкование слов Моски, приведённых абзацем выше не подпадает даже под формальный и «законнический» способ интерпретации.

Это чистое своеволие, выраженное по принципу – «я так хочу, мне всё так видится».

Процитированное признание из вступления к первому изданию «Теорики правительств», без всякого сомнения относится к числу тех, немногих фраз, которые позднее сам Моска назовёт «слишком простодушными» (troppo ingenua), свойственными юношеской восторженности исследователя, только что вступившего на тернистый путь научных исканий. Неумеренный энтузиазм тех, кто гиперболизирует влияние того-то и того-то на Моску в момент написания «Теорики правительств» непременно придёт в норму, определяемую здравым смыслом, если будут учтены не менее искренние слова уже зрелого мастера. «Где-то я уже упомянул в общем, – пишет Моска опять-таки взвешенно и деликатно, – об истоках и истории разработки данной теории и о различных писателях, внесших свой вклад, пусть частичных и небольшой в её формирование до опубликования труда «Теорика правительств» и неизвестных мне в момент её написания».[11] Предельно ясно, что речь идёт – буквальный перевод о «вкладе только отчасти», о «вкладе в значительной мере несущественном», «весьма малом» (contribute, solo in parte, piuttosto piccoto).

Мы видим отчётливо из предыдущего повествования, что наш учёный не сидел анахоретом в непроницаемом одиночестве, это несвойственно вообще итальянцам, тем более сицилийцам. Он был весьма общительным человеком в молодости, пытливым книгочеем, мог знакомиться со многими и «испытывать влияние» многих. Это, во-первых. Во-вторых, оброненное ненароком, по-филистерски, как любили выражаться «основоположники», провокационная фраза не проясняет суть проблемы, а скорее вводит в недоумение. В самом деле, когда и почему Моска испытал влияние, в какой мере это влияние отразилось на нём, он ментально переродился или остался самим собой и т. д. В-третьих, взгляды Тэна касались только Франции, а Моска занимался проблемами конституционного строя многих государств на протяжении всей истории цивилизации. И хотя известно с седой старины, что сила аргументов не в их количестве, отметим, в-четвёртых. «Испытавший», а, возможно, и длительное время «испытывавший влияние И. Тэна» итальянский учёный в своей более чем трёхсотстраничной «Истории политических доктрин» упоминает «своего мэтра», навязанного ему нынешними иллюминаторами всего один (!) раз, и то мимоходом. Это особенно бросается в глаза на фоне многих страниц, посвящённых иным гигантам мысли, действительно выдающимся представителям многих времён и народов, которые на автора как бы и «не повлияли»… Поистине, чудны дела биографов!

Кто-то подумает, что можно было бы и не обратить на сии «чудеса» никакого внимания, но последние всё плодятся и множатся с завидной для кого-то регулярностью, в так называемых справочных изданиях – можно представить, куда эти «справки» приведут. В Интернете они уже вводят в заблуждение тех, кто и сейчас имеет неплохие шансы самостоятельно запутаться в мировой паутине.

Любителей сблизить, синонимировать, сроднить, «круто замешать» кого-то с кем-то немало. Использовать сравнительно-историческую, сравнительно-правовую методу в принципе похвально. Но любая, даже благонамеренная компаративистика, доведённая до nec plus ultra превратится в абсурд. Это известно и на обыденном уровне: «волна и камень…лёд и пламень», «конь и трепетная лань» и т. д. несравнимы и несопоставимы. К несчастью для его сторонников, удобный принцип сводить всё к аналогии, как и всё в нашей жизни, имеет свои пределы. Здесь, может быть, более уместен не безосновательный синтез, а жёсткий анализ. Вообще, не будем забывать древних: “Qui bene distinguit, bene docet” – «Кто хорошо различает, тот хорошо учит».

Стремление приноровить что-то неизвестное к чему-то, чаще всего полуизвестному, порождает тех самых идолов idola fori, с которыми боролся Ф. Бэкон. Так, кому-то («энциклопедист» И. Добронравов, и не он один) с каких-то академических высот представляется, что концепция итальянского учёного сформировалась под влиянием австрийского юриста Людвига Гумпловича (1838 – 1909). Сторонник «теории насилия», свои главные работы «Борьба рас», «Основы социологии» и другие, издал одновременно или позже трудов Моски. Студентам первого курса, даже не изучавшим логики, известна старинная максима: “post hoc, non ergo propter hoc” – «после этого, не значит вследствие этого». Но дело даже не столько во временных несоответствиях, в однозначно чёткой позиции самого Моски, считавшего категорически «невозможным принять доктрину Гумпловича, на основе которой различие между социальными классами должно определяться различием рас»[12].

Вообще, почтенная старушка аналогия может, конечно, посильно участвовать в научном исследовании, но есть известные опасения насчёт того, что популярная в своё время среди филологов частушка

«Что нам делать?

как нам быть?

Лингвисты убогие,

Что не можем объяснить,

Сводим к аналогии», – оказывается, может быть востребована и юристами. В конце концов, если аппетит приходит во время еды, кто мешает взять ещё одну сопоставимую пару и вполне серьёзно утверждать, что наш герой «испытал влияние, например, уже упомянутого немца Фишеля, умудрившегося изучать то, чего нет, не было, и вряд ли когда-нибудь будет – «Конституцию Англии». Или другой немец, упомянутый inter alia Моской – Рудольф фон Гнейст (1816 – 1895). Этот аристократ, будучи членом Рейхстага в течение шестнадцати лет с 1868 по 1884, то есть в самое напряжённое и интересное время объединения страны (Германия объединилась, как и Италия в 1870 г.) исхитрился не написать ничего о немецком парламентаризме. Профессор римского права из Берлина описывал, в основном, работу английского парламента, управление и административное право Англии, правда, в сравнении с немецкой административной системой. Его книга вышла спустя год после издания работы Моски. Мог ли быть полезным данный источник? Мог ли Моска «испытать влияние» Гнейста?

Мы согласны с Ильиным, что каждый имеет право на глупость. И некоторые этим правом активно пользуются, и какие-то глупости не могут не вызвать улыбки, но уместны ли они в научной работе и почему их надо приписывать признанному мастеру?

Итальянский учёный поднял впечатляющие пласты литературы по своей тематике, он приводит не одну сотню сносок на произведения самых разных авторов. Как и чем измерить их влияние? И нужно ли это делать? Как будто предвидя такой оборот событий, общаясь с не в меру ретивыми биографами из своего нынешнего далека, Моска подчеркивает, что во всех этих источниках он находил лишь события, факты, но интерпретация этих фактов, выводы из них, взгляд на эти факты «был исключительно мой» (“le vedute che da questi fatti, ho tratto sono esclusivamente mie” [13]. А спустя сорок лет он обращается на ту же тему уже с своего рода заветом, направленным собратьям по перу, привлекая их внимание к очень важному требованию к их работе. Этим требованием является искренность. «Эту искренность я считаю первой среди профессиональных заповедей любого автора, которая состоит в выражении собственной мысли (курсив мой – Т.Е), выражении чистом, точном, без каких либо завес или вуалей». [14]

Желание отечественных, да и зарубежных, прежде всего итальянских, москаведов может быть с благими намерениями (известно, куда благие намерения ведут) показать восхищённому читающему сообществу необозримую высоту научных интересов исследователя, неисчислимость его источников и глубину влияния последних на него, переходит в свою противоположность и низводит самобытный итальянский ум до рядового ретранслятора чьих-то идей, повторявшего зады европейской учёности, принижает значение его оригинального вклада в мировую общественно-политическую мысль, искажает объективную научную истину.

* * *

Но возвратимся к нашему герою. Его настойчивая и целеустремлённая работа, в конце концов, когда, по признанию самого Моски, он «меньше всего этого ожидал», принесла свои плоды. Заметим, кстати, что в заключительный период разработки своей концепции, Моска посчитал должным подчеркнуть, что «помимо использования предыдущих литературных источников, я прибегал и к другим, некоторые из которых, будучи произведением сильных и оригинальных умов, мне здорово помогли в исследованиях, которые, вне всякого сомнения, мне не удалось бы так быстро завершить[15]

Из этих скупых строк вполне очевидно та огромная и напряжённая деятельность, которая проделывалась непрерывно, по собственному признанию Моски, «где бы он ни был и чем бы ни занимался». Всё попадало под скальпель его острого ума, отсекалось и перерабатывалось, становилось своим, находило надлежащее место в возводимой «системе», превращаясь в её несущий элемент. И, в итоге, настал момент, когда автор с чувством законного удовлетворения мог заявить: «наконец, моя система создана».

Нельзя утверждать, что молодой исследователь с самого начала, так сказать, «с младых ногтей», в ходе разработки своей системы «новой и более соответствующей истине», был вооружён опробованным и безошибочным методом. Сказывалась нехватка опыта, необходимого инструментария, отработанных подходов. Моска откровенен: «Я не могу сказать, что я был специально настроен на то, чтобы выдать новую систему политических идей, которая выглядела бы более рациональной и справедливой, скорее я пришёл к этому спонтанно и почти неосознанно, из приобретённого убеждения в том, что существующие политические концепции не слишком правильны.[16] Эти признания отражают трудные, подчас мучительные попытки найти свой собственный подход в исследовании чрезвычайно трудной темы – парламентского строя, с большими осложнениями только лишь оформлявшегося у него на родине. Как нужны были верные собственные, приспособленные ad hoc методологические средства, свой оригинальный, надежный инструментарий. И он был найден.

В этой связи едва ли можно согласиться с утверждением, впрочем, не имеющим каких-либо рациональных оснований, что Моске был свойствен «позитивистский метод, требовавший отказа от метафизических спекуляций ради научной истины».[17] Мы приветствуем «поиск научной истины» – это единственно верные слова в этом в целом ошибочном заявлении. Объясним сие заблуждающемуся энциклопедисту.

Гаэтано Моска, разумеется, прекрасно знал произведения Огюста Конта, читал их и в переводах, и в оригинале – образованные итальянцы знают традиционно французский не хуже самих французов, а у Гаэтано имелись родственники с франко-лигурийского побережья и даже из испано-французской провинции Наварра. Аналитический очерк о творчестве Макиавелли был написан им по-французски: ”En-core quelques mots sur “Le Prince” de Machiavel” и опубликован в Париже в 1925 году. И только впоследствии на итальянском. Он читал по-немецки, и, по всей видимости, неслабо изъяснялся на английском, если правил корректуру английского перевода своих работ и отказался от приглашения читать лекции в Америке, в университете Дж. Хопкинса (Балтимор) в январе 1928 года не по причине незнания языка, а в силу возраста. Такой лингвистической подготовкой может похвастать и сейчас не всякий академик, пробавляющийся машинным переводом.

Так вот, не имевший проблем с языками, не исключая французского, Моска составил своё, далеко не поверхностное, а весьма резонное мнение об этом человеке – Огюсте Конте, «пользовавшимся известностью, частично заслуженной» (“la celibrita in parte meritata”)[18]. Моска помещает Конта в ряд писателей «громкой славы» видимо не без лёгкой издёвки, приписывая эту «великую славу» (grandе fama) не только собственно Конту, но кое-кому ещё из этих людей, включая Карла Маркса.

Иронично-насмешливое отношение к Конту становится у Моски педантично-жёстким и обеспокоенно-критическим именно «ради поиска научной истины», когда речь заходит о его позитивистском методе. За дипломатичными выражениями воспитанного человека скрывается явное неприятие строгим учёным позиции Конта. Судите сами: «французский философ, – пишет Моска, – должен был бы согласиться с тем, что наиболее трудные наблюдения для человека случаются тогда, когда он должен исследовать самого себя. Кроме того, он должен бы иметь в виду, что в то время, как в естественных науках исследователь может использовать эксперимент, то есть искусственную репродукцию изучаемого тогда феномена в своей лаборатории, в общественных науках он может располагать только опытом, то есть должен ограничиться изучением факта, где, когда и как он спонтанно произошёл».[19] Голословное приписывание Моске позитивистской методологии, таким образом, по меньшей мере, неуместно, как говорят манерные англичане “to use the mildest expression”.

Кстати, предвосхищая будущее, заметим сразу, что в неменьшей степени критически Моска относился не только к позитивизму, но и в той же степени модному тогда материализму. Вот строки из пока ещё ждущей своего перевода на русский язык его книги «Начала политической науки». «Фундаментальная ошибка методологии исторического материализма, – писал он, – проявляется со всей очевидностью в вере в то, что экономический фактор является якобы единственным заслуживающим внимания обстоятельством, выступающим в качестве причины, а все остальные факторы рассматриваются исключительно как его последствия». Наоборот, исторический метод политической науки требует замены принципа детерминистического монизма на принципы многофакторного плюрализма и взаимозависимости. Моска не устаёт подчёркивать, что «любое значительное проявление человеческой деятельности в социальной сфере есть в то же время и причина, и следствие изменений, которые влияют на всё остальное: причина, потому что любое её изменение влияет на другие её проявление, и следствие, потому что испытывает влияние их изменений.[20]

Развёрнутую и глубокую критику методологии исторического материализма Моска даёт в уже переведённой на русский язык «Истории политических доктрин», написанной позже «Начал политической науки», но примечательно то, что заключительный вывод он формулирует буквально точно приведёнными выше словами[21].

Заметим, что примерно в это же время ещё более резкую и обоснованную оценку марксистской материалистической концепции даёт упомянутый выше отечественный мыслитель И. А. Ильин. Ещё в 1909 году Иван Александрович подверг беспощадному разбору только что изданную брошюру «Материализм и эмпириокритицизм». Подписанная псевдонимом «Ильин В.Л.», она принадлежала перу «известного русского марксиста и партийного деятеля» (нетрудно догадаться кому). В брошюре Ленина – а он и был тем самым «Ильиным В. Л», замечает Ильин И.А., не хватает главного: «развитого определения материализма вообще и его разновидностей», а кроме того, отсутствует невульгаризированная «формулировка наиболее существенных и центральных пунктов эмпириокритического учения». Зато там вполне хватает «литературной развязанности и некорректности»[22].

Здравый смысл, заложенный в основание методологических подходов сицилийского учёного всегда помогал ему справляться и с хитросплетениями политиков, и с обвалом громоздящихся исторических фактов, и с «научной заумью» оппонентов. Девиз Моски «работать со спокойствием и рассудительностью и никогда не спешить с выводами», сказался в его творчестве в полной мере. Он обоснованно считал, что в общественно-политических науках, где за основу берётся история, писатель, естественно, ориентируется не на ту её часть, которая пока ещё дискуссионна, а на ту, фактология которой принимается всеми учёными и которая. Может быть научно проверена. Тот, кто приводит исторический факт, должен быть уверен в его точности и, как это происходит в других науках, всё произведение должно быть гарантией строгости и обоснованности высказанного мнения. Моска допускает, что в каком-то пункте автор может ошибиться, но тогда ему следует выяснить, что вызвало его сомнительное утверждение, и либо с новыми аргументами доказать свою правоту, либо лояльно признать свою ошибку.

Не взятый ни у кого, не свалившийся невесть откуда просто так, но созданный собственными усилиями метод, Моска отнюдь не хранил в секрете. Приуменьшающий свои заслуги, скромный молодой учёный простодушно без всяких академических фанаберий, свойственных подчас современному научному сообществу, сознаётся: «выработанный таким образом, плохо или хорошо, способ видеть и оценивать политические события, мне показался подходящим для широкого использования. В особенности он пригодился для помощи многим моим товарищам в университете в их разработках, поскольку я видел, что они не удовлетворены существующими системами». Широта душа, сопряжённая с широтой созидательного подхода – замечательное свойство характера подлинного исследователя.

* * *

Творческое лицо Гаэтано Моски вполне соответствует и персональным чертам его человеческой личности. Некоторые из этих качеств уже наверняка отметил внимательный читатель, но любопытно свидетельство людей, близко его знавших. Словесный портрет, нарисованный его младшим современником Амедео Джаннини в мемориальной статье на страницах «Международного журнала философии права» в начале 1942 года, представляет нам прославленного учёного как человека «простого и скромного, но строгого, с явно выраженным чувством собственного достоинства и даже, как могло показаться, с некоторым оттенком высокомерия. Он предпочитал больше думать и действовать, чем говорить. Всем проявлениям жизни он сообщал известную ноту достоинства, твёрдости, благородства, высокого понимания смысла происходящего, что заслуживало и вызывало уважение. Несколько закрытый, нелегко идущий на контакты и пустое приятельство, со своими друзьями он был настоящим другом, отдающим себя без остатка, относившимся к ним с такой деликатностью и полнотой переживаний, которые становятся столь редкими сейчас»[23].

Обращает на себя внимание одно любопытное обстоятельство: зримый облик итальянского учёного почти полностью совпадает в своих психологических чертах с образом великого отечественного мыслителя И. А. Ильина. Та же внешняя строгость и суровость к противникам науки и родины и необычайная мягкость к искренним друзьям и единомышленникам. Родство душ и близость научных позиций и оценок, очевидны любому непредвзятому и честному аналитику. Но, это отдельная тема.

Вынужденно перемежая интеллектуальную биографию Моски с обстоятельствами его жизнедеятельности, без забегания вперёд, отметим, что в ноябре 1877 года Гаэтано приступает к изучению курса наук на юридическом факультете университета Палермо и успешно заканчивает учёбу в июле 1881 года, блестяще защитив диплом по проблеме «О факторах национальности». По всей вероятности, долго раздумывать и стоять перед выбором жизненного пути молодому человеку не пришлось: сфера техники – дед был инженером-гидравликом, как и другие области гражданского служения – отец в зрелые годы исправлял должность инспектора почт, университетского выпускника не привлекали. Он чувствовал в себе другое призвание. Уже в студенческие годы берёт начало его творческая – писательская, издательская, общественно-политическая интенсивная и весьма резонансная, как сказали бы сейчас, деятельность, продолжавшаяся до последнего дня. Уже на втором курсе университета он вместе с друзьями выпускает в свет периодический журнал «Палермское обозрение», где публикует собственные обширные очерки. С того времени прошло много лет и эти годы оказались весьма плодотворными. До момента ухода из жизни, случившегося 8 ноября 1941 года, биографы насчитывают без самого малого четыре сотни всевозможных публикаций. Но наиболее крупными остаются помимо упомянутой «Теорики», «Начала политической науки», опубликованные в первые месяцы 1895 года и «История политических доктрин».

Очень немногие книги могут похвастать такой завидной судьбой и подобной историей. Но удивление сменится убеждённостью, что всё закономерно, в чём мы могли убедиться, заглянув, как принято говорить, в творческую лабораторию писателя.

Книга «История политических доктрин» писалась уже на склоне лет, и, можно предположить, что в неё вложен весь жизненный опыт, все знания и идеи. Методологические принципы, угол зрения, обоснованный ещё в «Теорике» и подтверждённый в «Началах», здесь вполне проверен и закреплён на огромном эмпирическом материале. Анализ политических доктрин, выработанных человечеством за многие тысячелетия, по мнению Моски, вполне подтвердил выдвинутые им постулаты. В правильности своей линии Моска убедился не только как писатель, но и как лектор. Длительное время – более десяти лет, с 1896 по 1909 разработанный и читавшийся им академический курс истории политической мысли был востребован в различных университетах страны – в Турине, Милане, Риме, родном Палермо. Этот курс вышел в свет отдельной книгой под названием «История политических доктрин» в Риме в 1933 году (по другим источникам – в январе 1934 г.) и повторно был напечатан в 1936 году. Спустя три года выходит его третья, исправленная и дополненная версия.

Замечание древних, многократно подтверждённое в той же древности и ставшая затёртой банальностью в последствии тем не менее, исправно работает и сейчас. Действительно, книги, да и всё остальное, имеют свою судьбу:” habent sua fata libelli”.

Счастливая судьба указанной «Истории» только подтверждает истинность пословицы. «Историю», как, впрочем, и другие фундаментальные работы Моски, практически сразу же стали переводиться на иностранные языки – французский (1936), польский (1938), английский (1939). В 1941 появляется испанский перевод «Истории», а потом последовали переводы на другие языки вплоть до первого полного перевода на русский язык в 2012 году.

Разумеется, у себя на родине неоднократно публикуются все его труды, но первенство удерживает за собой «История политических доктрин». До 1962 года она выходила восемь раз. Печатный дом «Латерца» в городе Бари (в старину на Руси его называли “Барский град”), начиная с 1964 по 1974 годы, то есть почти ежегодно, выпустил в свет девять изданий популярного труда. Если от этого пика популярности в анализе творчества Моски возвращаться к его истокам, то конечно, следует отдать должное его труду, широко известному научному миру как «Начала политической науки» (“Elementi di scienza politica”). В строгие советские времена её название (отнюдь не вся двухтомная работа!) в равной степени простодушно и неграмотно переводилось «знатоками» как «Элементы политической науки».

Первая часть «Начал» увидела свет в Турине в 1895 году. Вторая часть исследования потребовала большого времени и была опубликована спустя двадцать восемь лет (в 1923 году), что говорит только об исключительной требовательности к себе, тщательности, с которой автор подходил к фактам и выводам, их сопоставлению, сверке, скрупулёзной ревизии. Эта работа терпеливо ждёт – вот уже больше ста лет (!) своего переводчика. А поскольку русский и русскоязычный читатель ещё не держит доступный текст «Начал» на своём рабочем столе, то этот вполне зрелый плод представляется ему так, как голодной лисе вполне поспевший, но недостижимый виноград – «На взгляд-то он хорош, да зелен!» (И. А. Крылов).

А вот судьба ещё более ранней, фактически самой первой значительной книги, крупной не только по размеру – «Теорика правительств и парламентарное правление» (“Teorica dei govemi e govemo Parlamentäre”), стожилась в целом удачнее. Это произведение представлено, заметим, впервые на русском языке в настоящем издании. На суд читателя даётся, к сожалению, только текст – без весьма содержательных предисловий, цифровых и буквенных примечаний, – последние весьма обширны и явно выходят за пределы обозначенного объёма.

Любопытно, что книга, которую читали, перечитывали, цитировали, горячо обсуждали, была написана, как подчеркивают биографы, «впопыхах», «на скорую руку». Дело в том, что она была представлена как итоговая работа двадцатипятилетним Гаэтано Моской по окончании курсов повышения квалификации в политических и административных науках при Римском университете в конце 1883 года. Но для нас ещё более любопытно то, что «скоропалительность» создания «Теорики» никоим образом не отразилась на её высоком качестве. Спустя сорок лет (!) летом 1924 года шестидесятипятилетний Моска не посчитал нужным сделать даже минимальные коррективы в содержании, и не из-за дефицита времени или нерадения – это исключено, а принципиально. При переиздании своего труда Моска заявляет: «Я не хотел вносить каких-либо существенных изменений ни в какую часть, ни в общий текст в целом, ограничившись чисто формальной коррекцией, которая мне показалась уместной и необходимой».[24]

Скромно и с достоинством умудрённый прошедшими годами Моска размышляет: «Не представляю себе, можно ли на такой исторической дистанции объективно оценить собственную работу. Должен признаться, что тогда описание политических условий Италии 1882 года (работа была в основном закончена за год до её опубликования – Т.Е.). Мне и сейчас в общем и целом представляется достаточно точным, может быть в некоторых случаях на парламентарное правительство была возложена ответственность за определённые недочёты, которые более солидный политический опыт мог бы отнести к другим формам правления. Но совершенно ясно, что именно с этого периода возникли и начали действовать в нашей стране указанные мною всходы (germi) распада, которые, развившись и став более вредоносными из-за последствий Первой мировой войны, привели к сегодняшней сложнейшей политической обстановке, которая делает исключительно трудным правильное функционирование нормального представительного правительства в условиях, когда ещё не созрели интеллектуальные и моральные предпосылки его постепенного перехода в некую более совершенную форму правления». [25]

Итак, насколько же зрелым, и, скажем, провидческим, оказался первоначальный текст, что спустя четыре десятилетия он не потребовал правки, кроме примечаний, отмеченных сносками, только в тех случаях, когда представления Моски, начинающего свой путь в науку, не совпадали с суждениями Моски – зрелого мастера. Стоит ли упоминать о тех идеологах, которые готовы вымарывать целые страницы, отказываться от авторства собственных книг при смене политической конъюктуры.

Любой, в особенности современный человек, с учетом быстротекущей действительности согласится с мнением сицилийского ученого, что сорок лет – это огромный период времени в жизни людей, неотвратимо меняющий менталитет и способ оценки фактов и событий. Четыре десятилетия могут неповторимо изменить все условия жизни народа: материальные, социальные, интеллектуальные, политические. И следующие друг за другом поколения далеко не всегда походят друг на друга. Тем не менее, даже на примере собственной книги Моска убедился в том, что «сыновьям передаются в качестве наследства моральные и интеллектуальные черты отцов». И, наверное, Моска прав, сохранив свою первоначальную редакцию как документ, весомо подтверждающий обстоятельства как моральные, так и идейные периода ее публикации.

С самого начала «Теорика правительств» задумывалась как сочинение, состоящее в структурном отношении из двух частей, которые можно четко различить: в первой части излагается доктрина, концепция политического класса. В Италии её до Моски еще никто не выдвигал. Теоретическая конструкция, возведенная в первой части, получила свое эмпирическое наполнение и подтверждение в части второй. Автор доказал, что даже в случае представительного правления и введения всеобщего голосования, политическая власть остается всегда в руках ограниченного меньшинства, что подтверждается моральными и политическими и административными условиями Италии того времени. Именно вторая часть книги ценна как документальное свидетельство эпохи. Однако в концептуальном отношении более важной для автора казалась часть первая.

Напомним, что политический класс, с которым читатель встретится в самом конце второго параграфа первой главы представленной книги Гаэтано Моски, мыслился автором как некая особая категория. Он описывает ее такими словами: «Во все времена и во всяком месте все то, что в управлении составляет предписывающую сторону, что осуществляет власть, регулирование и несет ответственность, чьи составные части в зависимости от времени или страны могут различаться и даже значительно, но которые тем или иным образом соединились и структурировались, всегда образуют по отношению к массе управляемых, которым она приказывает, незначительное меньшинство. Этот особый класс, мы сейчас и в последствии, будем называть политическим классом.».[26]Непременной принадлежностью политического класса выступает у Моски политическая формула. Последняя, по его мнению, составляют «религиозные начала или просто моральные заповеди, совокупность чувств, идейных привычек и убеждений, составляющих нравственное основание всех больших государственных образований»[27].

Именно эти доктринальные положения сейчас и наиболее популярны, но именно по их поводу прозорливый автор и высказывал свое обоснованное беспокойство, связанное с возможным их искажением. Однако выясняется, что опасения могут вызвать искажения и оценки исторического места и вклада в науку самого Моски! Так вышло, что имя Гаэтано Моски последующая историография жестко соединила с другими лицами: Вильфредо Парето и Роберто Михельсом. Современный читатель обнаруживает Моску неразрывно связанным со своими «научными братьями». Со времен Окуджавы понятно, что «каждый пишет как он слышит». Но, удивительным образом, в обстановке расцветшего плюрализма все, что касается Моски тиражируется «однозначно» и как под копирку. Все «справочные» издания с малообъяснимом энтузиазмом, правда, под разными фамилиями авторов, пишут, слышат и твердят в унисон: «Моска Гаэтано наряду с Вильфредо Парето является основоположником теории элитизма. Какой смысл вкладывают данные писатели в это словечко «наряду», не ясно. Если же руководствоваться обычным, литературным значением «наряду» означало на Руси и до сих пор означает «вровень», «наравне», «одинаково», «одновременно», «вместе с кем-либо», «в тоже время», используем ли мы столь любимое кем-то и столь неопределенное «наряду» в качестве наречия, предлога или союза. Только так нас учил В. И. Даль и продолжают учить, спасибо им, С.И. Ожегов, Н.Ю. Шведов в своих толковых словарях.

Применительно к нашему герою все это никак не относится. Он не работал «вместе» или «одновременно» со своим старшим современником Вильфредом Парето. Последний, будучи на десять лет старше Моски видимо, не без ревности следил за успехами молодого коллеги. Без объективных к тому оснований он на присланный экземпляр «Начал политической науки» в январе 1895 года дал отрицательный отзыв, заподозрив Моску в «распространении реакционных идей». Поэтому маловероятно, что «концепция правящего и управляемого класса Моски вошла в обиход социально-политической мысли благодаря трудам Парето»[28].

Не так вел себя Моска по отношению к младшему коллеге Р. Михельсу. Едва появилась книга «Социология политической партии», Моска незамедлительно откликнулся на нее 3 декабря 1912 г. пространной и благожелательной в целом рецензией, хотя, может быть, и не во всем был согласен с ее автором.

Время показало, кто же оказался «реакционером» и кому принадлежит на самом деле авторство разработанной теории. Спустя пару лет после ухода Парето с должности обозревателя «Экономической газеты», Моске предложили занять освободивщуюся вакансию. Приглашение было сделано под большим секретом, возможно, чтобы не вызвать неудовольствие мэтра и его сторонников. Но секрет, разумеется, раскрылся сразу после первой же подписанной публикации нового хрониста и с работой пришлось расстаться. Очевидно, что личных, сколько-нибудь приязненных, отношений между «элитистами» не сложилось, но важнее в данном случае отношения творческие. Может быть, здесь получилось что-то, что следует определить словом «наряду», т. е. «совместно»? Едва ли.

Научные интересы Вильфредо Парето (1846–1923) распространяются на политическую экономию, общую социологию и дальше на социальную психологию, поскольку для него важнейшими в рассмотрении «социальной гетерогенности и циркуляции различных групп общества»[29] являются «остатки» (residui) – их шесть классов. Под ними он понимал чувства, страсти, инстинкты людей и столь же мало определённые «производные» (derivazioni) – изменчивые интерпретации «остатков», превращающиеся в идеологии и религиозные доктрины. Такого рода психофизические особенности индивидов, как представляется, малоубедительные и субъективистские, составляют фундамент разрешения проблем «социального равновесия».

Считается, что именно Парето ввел в научный оборот понятие «элиты». Причем, у него эта категория распадается на три, а именно: «1/ низшая страта, неэлита…, 2/ высшая страта, собственная элита, делящаяся на две части: (а) правящая элита; (b) неуправляющая элита»[30]. Неясности социальной стратификации не разъясняют ни общую картину, ни семантическую неопределенность главного термина. Остается посочувствовать только студентам Лозаннского университета, где Парето руководил кафедрой политэкономии с 1894–1907 гг.

Французское слово «elite» (элита) означает лучшие, отборные экземпляры жизнестойких и урожайных растений, самые здоровые и продуктивные особи животных, полученные в результате селекции, т. е. совершенствования существующих видов, выведения новых сортов, групп и классов. Элита относится не только к представителям флоры и фауны, она подразумевает и социум.

Взращивание, воспитание образованных и талантливых людей, патриотически настроенных, сильных духом и телом, греки как раз и называли термином лшбеню – воспитывать, наставлять, обучать. Педагогов – однокоренное слово – уважали и римляне. Иными словами элита это драгоценный результат сознательно планируемого интеллектуального, эстетического, нравственного влияния на индивида или группу людей любого, желательно раннего возраста. Вместо этого трудного, длительного и, добавим, безальтернативного процесса, доказавшего свою истинность во все времена у всех народов земли, Парето абсолютно иррационально и нелогично, или, говоря попросту, «с потолка» назначает элиту. Он предлагает без должных к тому оснований «в каждой сфере человеческой деятельности каждому индивиду присваивать индекс его способностей, подобно экзаменационным оценкам»[31]. Переход обладателей высших индивидуальных индексов из одной социальной группы в другую, более престижную, правящую ученый социолог называет «циркуляцией элит» (“drculation des elites”). Примеры подобного рода «хождения во власть» или, используя терминологию французского профессора (последние годы Парето жил и работал во Франции), «инфильтраций», случались в преизбытке в «лихие 90-е» в нашей стране. Не менее «лихие» люди, используя по Парето «остатки» совести, чаще без нее и не заморачиваясь слишком на счёт «производных», занимались “прихватизацией” общенародной собственности. Результаты её всем известны.

В конечном счёте, неудовлетворенный «циркуляцией элит», наш социолог приходит к выводу, что сохранение «социального равновесия» требует постоянной смены элит, осуществляемой с помощью насилия. Расхваливаемый Муссолини Парето в целом негативно относился к деятельности парламентских институтов в обстановке «вырождения демократии».

Интересно, что Роберто Михельс (1876–1936), причисляемый традиционно элитологами к числу основателей теории элит, фактически торпедирует паретианскую «циркуляцию элит» выдвинутым им «железным законом олигархических тенденций» (“la legge ferrea dell’oligarhia”) в 1911 г. в работе «Социология политической партии в условиях демократии». Родившийся в Кёльне немец Михельс закончил свои земные дни в Риме, испросив у фашистского правительства в 1926 году итальянское подданство – до 1947 года, Италия оставалась монархией. Непоседливость, стремление к перемене мест, как жизненный принцип, прослеживается у него и в сфере науки. Михельса принято рассматривать как социолога и политолога, но начинал он с истории.

Защитив в самом начале прошлого века диссертацию на степень доктора исторических наук, он занялся педагогической деятельностью и в течение ряда лет читал лекции в университетах Европы (Турин, Базель, Перуджа) и США. Отметим и заметное переосмысление творческих взглядов и убеждений. Находясь под очевидным влиянием идей А. Лабриолы, Ж. Сореля, М. Вебера, он пробовал свои силы в изучении национализма, социализма, фашизма, социальной мобильности. Он успел побывать и отметиться в рядах самых крупных на тот период политических партий – социал-демократический партии Германии, членство в которой и предоставило ему материал для написания главного труда жизни, и в социалистической партии Италии. Он успевал следить и за развитием профсоюзного движения. Разноплановый, отчасти заёмный опыт, тем не менее позволил ему разглядеть за ежедневно меняющейся картиной политических событий, лозунгов, лиц, демонстраций глубинные тенденции, свойственные природе массовых политических партий, профсоюзных объединений, вообще социальных структур. Последние неизбежно проявляются в формировании бюрократического аппарата, централизации власти и сосредоточения её в руках узкой верхушки, смещением акцентов в деятельности организации от высоких программных целей к мелкой заботе об удовлетворении личных материальных нужд руководства. «Неизменный социальный закон, – пишет Михельс, – состоит в том, что в любом органе сообщества, возникшем под влиянием разделения труда, возникает по мере его консолидации собственный интерес, интерес сам по себе и для себя»[32].

Нетривиальная, надо признаться, мысль, но она была высказана задолго (в прошлом веке по отношению к Михельсу и в позапрошлом по отношению к нам, живущим в веке XXI) до Михельса известным отечественным мыслителем и государственным деятелем К.П. Победоносцевым. И писал он не о партийных и профсоюзных бонзах, а поднимай выше, о парламентских представителях, работающих «для удовлетворения личного честолюбия и тщеславие и личных интересов»[33].

Консервативные, олигархические тенденции превращают профессиональное лидерство в несменяемый вождизм. «Одновременно с образованием вождизма, обусловленного длительными сроками занятия постов, начинается его оформление в касту»[34]. Так олигархия становится окончательно закрытой и неуязвимой, а выводы Михельса еще более пессимистичными: «в условиях демократии вожди основывают свое право командования на фикции демократического всевластия масс»[35]. Таким образом, немецко-итальянский социолог-элитолог «переходит от былой приверженности демократическому идеалу к утверждению олигархической природе самой демократии, а в его работах становятся заметными авторитаристские и профашистские симпатии»[36].

Последний пассаж обнаруживает некоторую тенденцию «покрасить одним густо коричневым цветом» и приписать профашистские настроения всем «братьям-элитистам». Оставим в стороне Парето и Михельса, как невписывающихся в сегодняшнюю тему, а в отношении Гаэтано Моски разберёмся подробнее. Сицилийский мыслитель и государственный деятель – не будем забывать о его многолетней работе сенатором, совершенно определенно не разделял ни сомнительной славы Парето как «учителя Муссолини», ни «профашистских симпатий» Михельса. Хотя и здесь можно вспомнить вполне либеральные и весьма острые статьи, например, Парето конца позапрошлого века. Впрочем, тогда и Муссолини отдавал дань социализму, редактируя газету «Аванти» («Вперёд»), главный орган итальянской соцпартии, удостоившись ласкового слова Ленина, называвшего его «наш Бенитушка». Но потом случился «крутой поворот», или, как любили выражаться историки печальной памяти КПСС, даже «крутой перелом». Именно тогда, в начале прошлого века, насмотревшись на политические кульбиты людей, именовавших себя демократами и социалистами, Моска заявил в одном из интервью, что он придерживается антидемократической, но не антилиберальной позиции[37].

С этого момента и пошла распространяться по страницам разного рода изданий нелестная характеристика «тандема элитистов» как антидемократического, а, главное «антисоциалистического толка», несмотря на робкое заявления того же Парето о том, что его теория элит носит «чисто научных характер». «Взводить понапраслину», как говаривали наши предки о кривословах, выдвигавших «облыжные обвинения» – это не метод науки, поэтому голословные и явно не самые чистоплотные намеки типа: «…в начале 30-х гг. некоторые (какие? – Т.Е.) фашистские теоретики утверждали, что критицизм Моски по отношению к принципу большинства и его антипарламентаризм обеспечивают ему видное (курсив мой. Т.Е.) место среди идейных предшественников фашистской доктрины»[38], вызывают, по меньшей мере, недоумение. Зачем же представлять в ложном свете известного ученого, низводя его до фашиста и даже fascista di prima ora – идеолога этого бесчеловечного мировоззрения. Можно ли поставить в вину семидесятилетнему старику формальное подписание свидетельства о лояльности королю и существовавшему режиму, которое обязаны были подписывать все госслужащие и игнорировать его мужественные антифашистские выступления в течение десятилетий.

Столь длительный период нам в короткой статье не охватить, но в качестве иллюстрации возьмём самое мрачное, зловещее двухлетие. (В истории Италии 1918-19 гг. назвали «красным двухлетием», отмеченное небывалым подъёмом левого движения). Спустя же десять лет наступило «двухлетие чёрное» с тенденцией усиления террора и мрака. В июне 1924 года фашистами был похищен и зверски убит депутат-социалист Джакомо Маттеоти, что всколыхнуло всю страну. Гаэтано Моска требует и добивается частной аудиенции у короля с запросом в отношении мер, которые тот собирался одобрить с целью нормализации политической обстановки в стране. Однако вместо «восстановления спокойствия» ужесточаются репрессии против интеллектуалов, стоящих в оппозиции к фашизму. В реакционной печати предпринимается очередная атака на Римскую школу политических наук, «заражённую антифашизмом, в особенности благодаря присутствию среди преподавательского состава ряда профессоров», с конкретным персональным указанием фамилии Моски. Чем не нынешний Майдан?

Между прочим, после того, как Моска оставил туринскую кафедру, антифашисты его и пригласили весной 1924 года в Римский университет ради усиления своих рядов, «не для разработки теорий, оправдывающих победителей, а для того, чтобы держать свою вдохновенную речь о свободе».

В мае 1925 года Моска присоединяется к Манифесту Бенедетто Кроче, опубликованному 1 мая в газете «Мир» (“II Mondo”), в ответ на наглые угрозы фашистских идеологов. И сейчас утверждать обратное, значит ставить всё с ног на голову.

Постоянные и нарастающие преследования Всеобщей конфедерации труда и других профсоюзных организаций (они будут запрещены драконовскими чрезвычайными законами, установившими в стране неограниченную диктатуру фашистской партии в следующем году) требовали ответа. В обстановке сгущающихся гонений и травли, Моска, не считаясь с собственной безопасностью, искушая судьбу, участвует в заседании национального совета либеральной партии (римская секция), выступив с докладом по обострившейся до предела проблеме синдикализма. Текст доклада был опубликован в газете «Экономическая свобода» (“Liberta economica”) в июле-августе того же года.

В ноябре профессор и публицист принимает участие в обсуждении закона, запрещающего работу служащим, связанным с масонством. В декабре даёт интервью критического плана в отношении готовившегося фашистского законодательства о труде. Чуть позже выступает в том же ключе по проекту закона о прерогативах главы правительства Муссолини, рвавшегося к абсолютной власти.

Примерно с той же степенью интенсивности, но и с возрастающей степенью риска не только для карьеры, но для самой жизни продолжалась деятельность Моски – сенатора, учёного и просто честного и мужественного человека. Достаточно вспомнить последовательное разоблачение им расовой доктрины, одной из идейных опор национал-социализма.

* * *

Вообще, чтобы закрыть тему, следует с большим сожалением заметить, что кривых истолкований, прямых искажений и грубых неточностей, непосредственно касающихся Гаэтано Моски и его творчества в разного рода изданиях, прежде всего, справочных, непомерное, неприличное множество. В своё время поэт говорил: «… опыт, сын ошибок трудных, и гений, парадоксов друг». Но в данном случае ошибки рождают не того сына, а парадоксы даже не намекают о друге-гениальности.

Искажается практически всё: даты издания его работ, их названия, трактовка его идей. Мы не берём провинциальные или интернетовские публикации. Но даже в многотомных, «солидных», общенациональных энциклопедиях с многочисленным составом редколлегий и редсоветов их предостаточно. Прискорбно, что не избежало сей участи и старейшее, и славное издательство, носящее гордое и символическое название «Мысль». Всё, что касается фактологической или грамматической стороны литературы, выпускавшейся данным центром, отличалось самым высоким уровнем. Интерпретация фактов могла вызывать вопросы, но сами факты, имена, даты, цитаты не порождали ни малейших сомнений. Сейчас же картина противоположная, почти безрадостная. Примеров всякого рода ляпов хватит на целый том. Например, традиционная ошибка, кочующая из одного словаря в другой, – неверный перевод одного из главных трудов Моски. “Elementi di scienza politica” переводят, демонстрируя завидную сообразительность, как «Элементы политической науки», окарикатуривая до гротеска работу ученого. Авторы не дают себе труда заглянуть в итальянско-русский словарь, который поможет сделать удивительное открытие, что “elementi” – это «начала», «основы», «начатки», что и имел в виду писатель, так называя свой труд.

В любом языке существуют так называемые «ложные друзья переводчика». Итальянский язык в этом отношении не является исключением. И этот «ложный друг» может существенно повлиять на суть дела. Невразумительное название порождает столь же невразумительные вопросы. Из скольких же элементов состоит политическая наука? Какой из этих элементов наиболее важный? В каком порядке выстраиваются данные элементы? Как они соотносятся между собой? И т. д. и т. п.

А кто-то из эрудитов вспомнит, что «elementum» по латыни – стихия, первоначальное вещество. Именно в таком смысле употреблял это слово Сенека, указывая, что rerum elementa sunt quattuor, т. е. что этих элементов четыре вообще и, значит, в политической науке тоже. Понимание слова «элемент» совершенно разное у физика и химика, гальваниста и фотографа и, разумеется, у политолога и социолога. Неверное название книги послужит её антирекламой, и даже благосклонный читатель от неё отвернется, вспомнив А. С. Грибоедова, вложившего в уста Чацкого известную всем фразу: «Я глупостей не чтец, а пуще образцовых!». Да, глупость беспредельна и повсеместна. С «Похвалой глупости» выступал в начале XVI века Эразм Роттердамский. А.И. Ильин в XX веке настаивал на праве каждого на глупость, но все-таки, как утверждали римские юристы, «est modus in rebus» – «есть мера в вещах».

Желающих удивить читателя немало. Есть те, кто настаивает на том, что Моска и Парето «вместе создали теорию элит». Как это происходило реально невозможно представить – два разных человека, в разных городах и разных государствах живущих, со сдвигом во времени в целое десятилетие и, главное, не питающих особого расположения друг к другу. Даже в нынешнем виртуальном пространстве такая технология не самая простая.

«Теорика правительств и парламентарное правление» написана Моской в достаточно юные лета, вполне симпатичным молодым человеком, но почему-то для знакомства с ним читателю предлагают фотографию изможденного старца. Однако упрекнуть издателей в невнимании и жестокосердии к итальянцу было бы неверно – есть среди них добрые души. Они могут largo manu приписать Моске несозданные им труды или добавить к жизни его целых пять лет, и не в конце ее, когда человека одолевают хвори и немощи, а к золотым годам детства. Чем не гуманно?

Однако понятно, что такого рода «гуманизм» не только мало приемлем. Опечатки, низкая авторская, издательская культура не должны прикрываться пушкинским: «как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю». В частном, эмоциональном, страстном письме Татьяны Онегину может быть это вполне понятно, но в «справочных» (!) изданиях это недопустимо.

В библиографиях, сопровождающих статью о сицилийском ученом, это многострадальная книга может быть с легкостью необыкновенной поименована в препарированном виде – как «Elementi di scienza», что по-русски значит «Начала науки». Огорчив корректора и редактора – из-под пера Моски при всей его плодовитости такого произведения не выходило. Но на этом мистификация не заканчивается. Несуществующая книга, оказывается, увидела свет в несуществующем городе. Он называется просто с детской непосредственностью – «Rome».

Еще один иллюзионист от науки в своей статье «Элита политическая» буквально как в цирке ошарашивает почтеннейшую публику собственной сентенцией: «Понятие «политическая элита» первым предложил и определил Г. Моска в работе «Элементы (опять они, – «элементы», куда же без «элементов»-то! – Т.Е.) политической науки». Нет утверждения более далекого от истины. В подтверждение своего вымысла автор приводит обширную цитату из этих самых москианских «начал», где, самое любопытное, напрочь отсутствует термин «политическая элита». Помещаем этот абзац, кстати, вполне приемлемо переведённый (кем же?), который нам даётся в качестве доказательства: «… во всех общества, начиная с едва развитых, достигших лишь порога цивилизации и кончая самыми культурными и могущественными, существует два класса людей: правящих и управляемых. Первый выполняет все политические функции, монополизирует власть и пользуется всеми преимуществами, которые она предоставляет; второй же класс, более многочисленный, более или менее законно управляется и руководится первым классом, порой, впрочем, произвольно и принудительно, получая от него, по крайней мере, номильнально, необходимые средства существования и те, что необходимы для жизнеспособности политического организма»[39]. Очевидно, что в предлагаемом отрывке при всём желании никто не найдёт словосочетание «политическая элита», понятие, которое якобы «первым предложил и определил Г. Моска»[40]. И почему, сначала «предложил», а потом «определил»? По логике вещей сначала что-то определяют, а уж потом предлагают. Если кто-то впервые увидел или ему впервые показали что-то, это не значит, что это что-то впервые там есть. Не нужен никакой текстологический анализ, чтобы убедиться в том, во-первых, что Моска использует понятие «политический класс», а совсем не «политическая элита». Во-вторых, что политический класс появляется впервые в работе «Теорика правительств» в 1883 году и, лишь спустя более чем десять лет, в работе «Начала политической науки» 1895 года. В-третьих, это понятие переносится им из более ранней работы в более позднюю, что говорит только об абсолютной уверенности палермитанского учёного в своей правоте. И данные уточнения делаются не ради мелочного педантизма, кого-то укоряющего, а ради научной истины, необходимой для утверждения приоритета Гаэтано Моски, его оригинального вклада в начала политической науки.

В предлагаемом же нам легковесном вздоре сквозит незнание и нежелание знать то, что Моска вообще обходился без категории «элита». Ее просто нет ни на страницах указанного труда, ни других его произведений. Об элите ведет речь, и весьма запутанную, как было показано выше, В. Парето. Между ним и Г. Моской шла полемика, которой многие авторы на Апеннинах отдали основательную дань в 30-е гг. прошлого века. Но какое дело до этого нам, пишущим философскую энциклопедию, тем более изданную horribile dictu по рекомендации и самой Высокой комиссии, а раньше мы же писывали статьи и в многотомные справочные социологические издания (и, скажем, того же «отличного» качества).

Непостижимо мудрый и предельно суровый Ильин предупреждал в свое время о страшной опасности полу- учености, но, видимо, еще страшнее полу- ученость, соединенная с полуторной безответственностью. К большому сожалению, отмеченная выше неосведомленность рядовых читателей произрастает, как это ни прискорбно, из неосведомленности, свойственной и маститым ученым, коим положено нас осведомлять.

Тот же автор дарит нас, вопрошающих о Моске, и в другой более ранней книге, хотя и с тем же «успехом». Оставляем грамматику, орфографию и, разумеется, семантику без изменения на совести автора: «Понятие «элита политическая» пересекается с понятиями политического класса (или общины), гораздо более точного (совокупность лиц, профессионально занятых в сфере политики), и правящего класса (или классов), содержащего социальные характеристики»[41].

Не будем отрицать, приведенная цитата интенсивно будит мысль и не менее порождает вопросы: где и в каком месте указанные категории пересекаются и что дает для науки тонко подмеченное «пересечение»? О какой общине намекает автор, может быть об общине людей, действующих по принципу «я не читал, но я скажу», «я не думал, но я заявлю»? В чем состоит «гораздо большая точность» одного термина в сравнении с другими? А «определение» политического класса как «совокупности лиц, профессионально занятых в сфере политики», оно что, придумано самим автором статьи? Кстати, лицо, «профессионально занятое в сфере политики», например, телохранитель политика или технический работник в «насквозь» политическом офисе может и не входить в политический класс, точно также как пишущий в энциклопедию может не быть энциклопедистом. Даже если последний уверяет нас в том, что якобы греческое слово krafein означает «правление» и ссылается, видимо по привычке, на несуществующее произведение несравненного Платона. Работа великого грека называется ПоХпая и переводится на не менее великий русский язык как «Государство», а отнюдь не как «Республика»[42]. Это Цицерон писал «О республике» («De re publica»), но и цицероновская «Республика» по традиции (и очень правильной) понимается как «Государство».

Вообще, Платон и Цицерон – разные люди, и их ненужно путать, как и Гегеля с Гоголем, напомним иллюминатору-колумнисту. Да и указания на главы платоновского «Государства», где по представлениям автора должна излагаться «теория политических режимов», говорится далеко не о ней, а ссылки на «Политику» Аристотеля просто не соответствуют оригиналу работы. Ну, а мистические «социальные характеристики» сие есть тайна нашего «просветителя», которому остается пожелать сначала разобраться с грамматикой русского языка, прежде чем щеголять греческими терминами. Иначе эта «иллюминация» будет напоминать ту, которую тосканцы давно определили как «L’illuminazione di frate cuio con molti lumi facea buio» – «раньше было неясно, а теперь так и совсем непонять.

* * *

Даже из самого краткого анализа-сопоставления научных направлений, разрабатывавшихся коллегами Гаэтано Моски, соединенных в некий коллектив «основоположников элитизма» волею современных элитологов, отчетливо проступает особенность, специфика, оригинальность палермитанского профессора. Если у его коллег проблемы парламентаризма в целом, а также его отдельных институтов остаются в большей мере «боковыми» и случайными, то для Моски это направление – магистральное.

Напомним читателю наиболее крупные и наиболее значимые труды Гаэтано Моски. К ним можно отнести такие произведения, как «Теорика правительств и парламентарное правление», авторский текст которой, впервые переведенной на русский язык (по причине большого объёма данный без авторских вступления и примечаний – еще раз извинимся перед читателем) представлен в настоящей публикации. Это первая серьезная научная работа ученого вышла в свет в Турине в 1883 г. С ее изданием тема не оказалась закрытой, исчерпанной. Скорее наоборот. Второе издание этой работы, практически оставшейся неизменной в своих главных идеях, вышло через сорок с небольшим лет, в 1925 г., т. е. в новом веке! На какие разумные выводы argumenta ratione concludentia, как любил выражаться упомянутый Цицерон, наталкивает данное обстоятельство? Вывод может быть только один: в отличие от других элитистов, проблема конституционализма стала генеральной темой исследований Моски. В течение десятилетий итальянский политолог размышлял по этому поводу, пристально вглядывался в работу парламентских институтов, анализировал парламентскую практику других стран, обращался к истории вопроса и т. п.

Эта тема, как принято говорить, «красной нитью» пронизывала все его творчество или, на итальянский манер, «вела» его в научном поиске «красная нить» (по-итальянски: «filo conduttore»). А, как известно, если есть хорошая основа, то Бог дает для нее и необходимую нить – a tela ordita Dio manda il filo. Такая основа, план, эскиз, набросок (ordito), постоянно уточняемый и разрастающийся, как следует из автобиографии Моски, у него сложился еще в юношеские годы.

Указанная нить стала у него нитью исторических разработок (il filo della storia), связавшая в нужном ему направлении разрозненные факты политических событий европейских стран, вступивших раньше его родины на путь парламентаризма, достигших определенных успехов, но и столкнувшихся с новыми по тем временам проблемами. Их-то тщательно и предметно рассматривает Моска в последующих трудах.

Проблема парламентаризма как в его узком понимании, т. е. политической системы, характеризующейся практикой разделения властей, приоритетным положением парламента, как высшей представительной, законодательной инстанции по отношению к другим государственным структурам, а также и в широком плане, как в демократическом устройстве государстве, построенном по принципу народного представительства, рассматриваются Моской не только в фундаментальных произведениях. Интересы ученого простираются на достаточно широкие области общественных отношений, о чем свидетельствует внушительный корпус его публикаций. Но в многочисленных статьях и заметках «родная» тема четко просматривается. Примеров тому предостаточно, особенно в раннем периоде: «Современные конституции. Эссе» (1887), «История парламента на Сицилии от учреждения до падения монархии» (1887), «Вокруг парламентаризма» (1895), «Доктрина Локка и современные политические институты и идеи» (1898), «Принцип аристократизма и демократизма в прошлом и будущем» (1903), «Компетенция Высокого Суда справедливости по преступлениям, совершенным министрами» (1904), «Всеобщие выборы в Италии» (1906). Но и в поздний период любимая тема не отпускает сицилийского теоретика.

Совсем неслучайно, что в своей «Истории политических доктрин», изданной за несколько лет до кончины и ставшей настоящим бестселлером – для рядового читателя и настольной книгой для обладателей научных степеней и званий, он отходит от мнения, распространенного среди историков мысли, рассматривавших идейные школы qua talis, а настаивает на связи идей с государственными институтами. Он сразу ставит всё на свое место, заявляя о важности «необходимых соотношений между изучением политических доктрин и политических институтов».

Даже не самый тщательный анализ научного наследия мыслителя убеждает в том, что центр его творческих интересов на протяжении многих, исключительно трудных во всех отношениях лет, не смещался сколько-нибудь далеко от вопросов парламентаризма в целом, его отдельных институтов, условий их становления и функционирования, эффективности их работы. Глубина подхода впечатляет уже из названия очередного труда, например: «Античный город – государство и современное представительное государство» (1924). Наряду с историей вопроса он скрупулезно собирает факты и анализирует деятельность уже функционирующих представительных учреждений в самых разных странах – Америке, Германии, Англии, и даже там, где они только предполагают появиться – «Конституционные попытки и общественные условия в России» (1905). Почти два десятилетия он читает курс конституционного права – с 1895–1913 гг. на юридических факультетах университетов Турина, Рима, Палермо.

Целеустремленности учёного можно позавидовать, если учесть, что начинал он с темы тезисов, с которыми он выступал в 1885 году в конкурсе на замещение должности приват-доцента в университете Палермо: «Об отношениях парламента и судебной власти по вопросам конституционности законов, проверки правильности выборов и контроля палаты депутатов за действиями судебной власти. В 1906 году уже как маститому учёному, профессионально разбирающемуся в проблемах конституционализма, к нему обращаются с просьбой написать статью «Конституционное право» в Итальянскую юридическую энциклопедию. Энциклопедия вышла в Милане в 1906 г., статья Моски объемом в полсотни страниц – в 4-м томе. Он ни на шаг не отступил от своего предмета и с захватом фашистами власти, когда они вынуждали «ходить по острию ножа», когда любое критическое выступление в Сенате, в том числе упомянутое по проекту закона о полномочиях правительства (1925) – т. е. персональный выпад против Муссолини, могло оказаться и идейным, и личным завещанием.

Для тех, кто посчитал, что зрелый Моска всё-таки отвлёкся от главного направления свих исследований, заметим, что первая версия «Истории» имела заголовок «Лекции по истории институтов и политических доктрин». О каких институтах ведёт речь автор работы? Взявший в руки его книгу убеждается, что автор рассматривает политические, парламентские институты, их историю и современность.

К мысли о невозможности изучать историю политических доктрин без одновременного изучения истории политических институтов Моска пришёл ещё на заре научных занятий и к концу жизни лишь укрепляется в ней. Нельзя, заявляет он «хорошо осознать ту или иную доктрину без учёта того типа политической организации, которому она соответствует, с целью либо его защиты, либо его свержения. Другими словами, без точного знания политической организации данной эпохи и данного народа едва ли получится точное знание тех доктрин, которые в эту эпоху у этого народа сформулированы».[43]

Более широкое понятие политической организации (не путать с тем содержанием, которое вкладывалось в термин «политическая организация» в ходе полемики с оппонентами, сторонниками «политической системы» в дискуссии, развернувшейся ещё в СССР в середине 70-х гг. прошлого века) у Моски, разумеется, включает и организацию работы парламентских институтов на том этапе государственного развития, которое характерно для его времени, когда, по словам Моски, особенно очевидно «действие мысли на политический факт, а акта на мысль»[44].

К словам Моски следует прислушаться. Это не был чисто кабинетный писатель. Помимо интенсивнейшей педагогической деятельности в различных образовательных центрах страны – самым плодотворным оказался более чем двадцатилетний период работы с начала профессором, а потом деканом на юридическом факультете Туринского университета, он был затянут бурным водоворотом сложнейших событий. В 1887 году он выигрывает конкурс на замещение должности редактора парламентских докладов при Палате депутатов. С тех пор все тонкости политической кухни, все оттенки социальной психологии, все, скрытые для многих пружины и рычаги законодательного механизма находятся под пристальным вниманием заинтересованного исследователя.

Тем более, что вскоре он становится личным секретарём тогдашнего председателя Совета министров (1891 – 1892), входит в состав Высшего совета по народному образованию (1906–1910). Пятидесятилетним Моска избирается депутатом Парламента ХХIII созыва (1909), выиграв у конкурента из народной (католической) партии с солидным отрывом, а на следующих выборах XXIV созыва его преимущество оказывается подавляющим – 5944 голоса из 8881 возможного. Десятками речей, выступлениями в прениях, неизменным участием в дискуссиях, регулярными письмами и запросами, нелицеприятными оценками проектов реакционных законов отмечены эти годы. Но и на других постах – сенатора, Комиссара по надзору за эмиграционным фондом, участника комиссии Сената по внешней политике и Высшего Совета по колониям – та же активность впечатляет. Именно по колониальному вопросу Моска выступает со своей последней речью в Сенате 21 мая 1926 года. Добавим к этому интенсивную корреспондентскую деятельность в газете «Вечерний курьер» (“Corriere della sera), начавшуюся ещё с ноября 1901 года и продолжавшуюся не одно десятилетие. На страницах этого многотиражного органа Моска получает возможность высказываться по самым злободневным темам.

Популярность Моски как политического обозревателя национального масштаба стала со временем настолько неоспоримой, что к нему обращались редакторы самых массовых изданий. Статьи авторитетного мыслителя читатели находили на первых полосах самых разных газет – «Трибуна» (La Tribuna”), «Печать» (“La Stampa”), «Народная газета (“Gazzetta del popolo”), «Современное обозрение» (“La Rassegna contemporanea”), «Единство», (“L’Unita”) и т. д.

Моска отзывается на всё, что живо заботит людей: от общественных, экономических проблем – о забастовках в промышленном центре и волнениях крестьян где-нибудь в Граммикеле, о ценах на соль, о причинах дороговизны и разводов, до вопросов государственной жизни – на темы современных представлений о политической свободе, введения всеобщего голосования и об участии в нём женщин. Когда он пишет, казалось бы, о своём узко-профессиональном: о компетенции Сената и возмещении расходов на депутатскую деятельность, то имеет в виду и всё остальное – развитие железных дорог в стране и индустриализацию Юга. Его внимание вроде бы поглощено собственно итальянским – экономическим ущербом страны после Первой мировой войны и резким имущественным расслоением населения, производством зерна и продовольственным рынком, но в поле зрения остаются и важные внешние аспекты – английский империализм и американская демократия, внутренние процессы у ближних соседей в Германии, Швейцарии, Испании, Франции и даже программа русского царя накануне событий 1905 года. Он не может не откликнуться на последствия эмиграции с родной Сицилии и вообще на обострение взаимоотношений латифундистов и крестьян, и задаётся резонным вопросом: «надо ли нам направляться в Триполи», а впоследствии в Ливию и Триполитанию.

С учётом хотя бы отмеченного никто не имеет права упрекнуть Моску в некомпетентности или в «уходе в себя», в академическую «башню из слоновой кости». А перед соблазном замкнуться в частной жизни не могли устоять многие, поскольку за каждое высказанное публично слово можно было расплатиться не фигурально, а реально свободой или самой жизнью – настолько опасно было находиться в оппозиции наступившему фашизму, настолько накалена была общественно-политическая обстановка в стране и в мире в первые десятилетия ХХ века.

Сколько мужества, силы воли, напряжения духовных и интеллектуальных сил потребовали парламентские баталии, но не меньше их нужно было и в научном поиске, в отстаивании собственной позиции и в самой жизни. А она вполне соответствовала народной мудрости, сжатой в итальянской поговорке “vita fatta a scala” – «жизнь, что лестница». Было в ней и движение по ступенькам вверх, приносившее удовлетворение и радость – общественное признание, встреча с будущей женой, рождение детей. Были и ступеньки вниз – поиски места, переезды из конца в конец страны, смерть любимой дочери, кончина супруги, происки «доброжелателей» из академической среды и т. д. Но талант, данный от Бога, сила характера, поразительное трудолюбие приводили к успеху.

Остановиться сколько-нибудь подробно на биографии Моски сейчас невозможно – предоставленный объём исчерпан. Досадно, но он ушёл на реабилитационную работу. Ситуация, сложившаяся вокруг научного наследия Гаэтано Моски прежде каких-либо позитивных шагов, требует серьёзной очистки его творческого облика, прежде всего от наслоений, искажений, измышлений, перепечатывающихся, тиражирующихся с настойчивостью, достойной лучшего применения. В короткой заключительной статье весьма проблематично детально и основательно, как того оно заслуживает, представить оригинальное учение итальянского мыслителя, давно ставшее известным во всех странах. Сейчас возможность составить собственное представление об этом учении появилась и у русского и русскоязычного читателя.

Ещё при жизни итальянского политика и мыслителя его концепция вызывала массу откликов и в Италии, и далеко за её пределами. Целые своды насчитывают библиографические списки, составлявшиеся М. Делле Пиане (1952), Норберто Боббио (1974), В. Аббонтанти и Р. Гирингелли (1978), Дж. Сола (1982). Думается, что после десятилетий застоя и официальных запретов в неиссякаемом потоке мирового москаведения вполне могут появиться и достойные работы отечественных исследователей.

Проф. Е.И. Темное

Автор перевода:

Темнов Евгений Иванович – кандидат юридических наук, профессор, специализируется на вопросах теории права и государства, истории политических и правовых учений, философии права. Автор учебников и учебных пособий по теории государства и права, истории политических и правовых учений, римскому частному праву. Является автором монографий, посвященных Макиавелли, Цицерону, Платону, Аристотелю, выпущенных различными издательствами в серии «Мыслители прошлого». Удачной работой, (вошедшей в лидеры продаж) стала монография «Звучащая юриспруденция», изданная в Москве издательством Волтерс Клювер в 2010 году (560 с.)

При финансовой поддержке Министерства иностранных дел Итальянской республики и Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России» был опубликован его перевод научной работы Гаэтано Моски «История политических доктрин» (М.: «Мысль», 2012 г., 324с.).

Предлагаемый перевод работы этого же итальянского автора «Теорика правительств и парламентарное правление», входящий в список выдающихся трудов мировой юридической науки, является первым переводом на русский язык.

notes

Примечания

1

Ильин И.А. Что сулит миру расчленение России.// О грядущей России, М., вып.3, С.180

2

Там же, с.178

3

Ильин И.А. Мировая политика русских государей.//Соч. в 10 томах, т. 3, С.120, М., 1993 г.

4

Достоевский Ф.М. Дневник писателя.

5

Там же.

6

G.Mosca. Scritti politici a cura di Giorgio Sola in 2 volumi, v.I., UTET, Torino, 1982, p.287.

7

Mosca G. Teorica dei govemi e govemo parlamentare…Proemio. nei Scritti politicci., Torino,1982, v. I, p. 187.

8

Ibidem, p. 191.

9

Осипова Е.В. Моска.//Новая философская энциклопедия в 4-х томах., М., «Мысль»,2010 т. П, С. 614.

10

Ильин И. А. Кто мы?//Собрание сочинений., Кто мы? О революции. О религиозном кризисе наших дней, М., «Русская книга» 2001 г., с. 65.

11

Mosca G. Scritti politici, op. cit., р.195/

12

Mosca G. Storia.Ibid., p. 289.

13

Mosca G., op. cit., p. 191.

14

Там же, p. 196

15

Mosca G. Op. cit., p. 189.

16

Там же, р. 188.

17

Осипова Е.В., цит. соч. с. 614.

18

Mosca G. Storia delle dottrine politiche., Editori Laterza, Bari, 1964, p.241.

19

Mosca G. Storia. Ibidem, pp. 244 – 245.

20

Mosca G. Elementi di scienza politica, in Scritti politici, ibid, p. 1058.

21

Моска Г., История… цит. соч. С. 270

22

Ильин И.А. Статьи, лекции, выступления и рецензии. (1906 – 19054) М., «Русская книга», 2010 г., с. 57 – 58.

23

A. Giannini, Gaetano Mosca, “Rivista internationale di filosofia del diritto”, Milano,XXII,1942, p. 161. Цитируется по сборнику “Classicci della politica, collezione diretta da Luigi Firpo, UTET, Torino, 1982, p. 79

24

Ibidem, p. 194.

25

Mosca G. Ibidem.

26

Mosca G. Op. cit., p.207.

27

Ibidem.

28

Осипова Е.В. Цит. соч. С. 615.

29

Парето В. Компендиум по общей социологии//Антология мировой политической мысли в 5-ти томах. М., «Мысль», 1997, т. 2, С.59

30

Там же, С. 61.

31

Там же, С.60.

32

Михельс Р. Социология политической партии в условиях демократии//Антология мировой политической мысли. Цит. соч. т. 2, С. 191.

33

Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени. М.: «Русская книга», 1993. С. 34.

34

Михельс Р. Социология… Цит. соч., С. 195.

35

Там же, С. 196.

36

Осипова Е.В. Михельс//Новая философская энциклопедия в 4 т. М.:»Мысль», 2012, т.2, С.584.

37

Цит. по: Канделоро Дж. История современной Италии, т. 7, М.: «Прогресс», 1979, С. 325.

38

Осипова Е.В. Моска., Цит. соч. С. 614.

39

Кравченко И.И. Элита политическая//Новая философская энциклопедия, т.4, С434.

40

Там же.

41

Кравченко И.И. Элита политическая//Политическая энциклопедия в 2-х т., т.2, М.: «Мысль», 1999, С.641.

42

Там же.

43

Моска Г.История политических доктрин. М., «Мысль» 2012, с.12.

44

Там же.

Table of Contents

Гаэтано Моска Теорика правительств и парламентарное правление: монография

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Заключение

Послесловие Гаэтано Моска – исследователь парламентаризма

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44