TWYLA THARP

THE CREATIVE HABIT

LEARN IT AND USE IT FOR LIFE

A PRACTICAL GUIDE

SIMON & SCHUSTER
New York London Toronto Sydney

ТВАЙЛА ТАРП

ПРИВЫЧКА К ТВОРЧЕСТВУ

СДЕЛАЙТЕ ТВОРЧЕСТВО ЧАСТЬЮ СВОЕЙ ЖИЗНИ

МОСКВА
«МАНН, ИВАНОВ И ФЕРБЕР»
2016

Информация
от издательства

Издано с разрешения The Wylie Agency (UK) LTD

На русском языке публикуется впервые

Книга рекомендована к изданию Туяной Потешновой

Тарп, Твайла

Привычка к творчеству. Сделайте творчество частью своей жизни / Твайла Тарп ; пер. с англ. Ю. Ершова. — М. : Манн, Иванов и Фербер, 2016.

ISBN 978-5-00100-133-1

Секрет мастерства прост: ежедневный труд и правильная его организация. И если вам приходится создавать что-либо, вне зависимости от сферы деятельности, практическое руководство американского хореографа Твайлы Тарп придется как нельзя кстати. Следуя рекомендациям и упражнениям, вы сможете разобраться в механизмах творчества, справиться с блоками и сделать рабочий процесс максимально эффективным.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

THE CREATIVE HABIT

Copyright © 2003, W.A.T. Ltd. All rights reserved Published in Russian language translation by Mann, Ivanov and Ferber under license from W.A.T. Limited c/o The Wylie Agency (UK) LTD. All rights reserved

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2016

Оглавление

Глава 1. Я вхожу в белую комнату

Глава 2. Ритуалы подготовки

Глава 3. Ваша творческая ДНК

Глава 4. Задействуйте свою память

Глава 5. Как выйти за рамки и накреативить с три короба, или О пользе коробок

Глава 6. Поскрести по сусекам

Глава 7. Случайности не случайны

Глава 8. Стержень

Глава 9. Дело мастера боится

Глава 10. Ямы и колеи

Глава 11. Пятерка за неудачу

Глава 12. Марафон длиною в жизнь

Благодарности

Моей матери, Лесиль Конфер Тарп, вселившей в меня уверенность, что я обладаю всем, что понадобится в дальнейшем.

Моему отцу, Вильяму Альберту Тарпу, от которого я унаследовала способность начинать с нуля.

Моему сыну, Джесси Александру Хуоту, помогавшему мне каждый день создавать заново.

Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся.

Евангелие от Луки, 8:36

Глава 1

Я вхожу в белую комнату

Я вхожу в большую белую комнату — танцевальную студию в центре Манхэттена. На мне толстовка, выцветшие джинсы и кроссовки Nike. Стены в помещении зеркальные. В углу музыкальный центр. Пол чистый, почти безупречный, если не обращать внимания на потертости и следы от обуви танцоров, которые репетируют в этом зале. Только зеркала, музыкальный центр, следы и я. Комната пуста.

Через месяц с небольшим я и шесть человек танцевальной труппы вылетаем в Лос-Анджелес, где нам восемь вечеров подряд предстоит выступать в зале на 1200 зрителей. Эта труппа моя, я — хореограф. Я держу в руках программку пятидесятиминутного балета, созданного по музыкальной теме сонаты для фортепиано № 29 Бетховена. Этот балет мы с танцорами труппы поставили более года назад и последние несколько недель его репетируем.

Пока я не представляю, что будет в остальной части программы. Не знаю, какую музыку использовать. Не знаю, с кем из танцоров работать. Не знаю, какие выбрать костюмы и освещение, кого пригласить из музыкантов. Я не имею понятия о продолжительности нового танцевального произведения. Ясно одно: оно должно длиться столько, чтобы заполнить вторую половину концертной программы и при этом не оставить у публики ощущения зря потраченных денег и времени.

От продолжительности второго отделения в свою очередь зависит время, которое потребуется на репетиции. Сначала надо оповестить по телефону всех участников, распланировать занятия в студии да и вообще сдвинуться с мертвой точки. Просто веря, что из всего, что я задумываю сделать в этом пустом белом зале, через несколько недель выйдет нечто потрясающее.

На такой результат рассчитывает труппа, ведь доходы танцоров зависят от успешности моей постановки. Этого ждут организаторы программы в Лос-Анджелесе, ведь они распродали билеты, пообещав людям, что я покажу им что-то новое и интересное. Владелец театра (пусть даже и не думая об этом) тоже на меня надеется: если я не появлюсь со своим спектаклем, театр будет пустовать целую неделю. Множество людей, по большей части мне незнакомых, рассчитывают на мои творческие способности.

Но сейчас мои мысли заняты другим. Я в зале, и я должна создать большое танцевальное представление. Через несколько минут сюда войдут танцоры. Что мы будем делать?

Пустота зала может казаться бездонной, таинственной и пугающей; из нее — из ничего — нужно создать нечто цельное, красивое и понятное. Подобные чувства испытывает писатель, когда вставляет чистый лист бумаги в печатную машинку (в наше время он, скорее, открывает новый документ на экране компьютера); художник, стоящий перед девственно чистым холстом; скульптор перед каменной глыбой; композитор, пробегающий пальцами по клавишам, не извлекая звуков. Для некоторых этот миг — миг до того, как начнется процесс творчества, — настолько мучителен, что они не способны его вынести. Они встают и отходят от компьютера, холста, музыкального инструмента, могут прилечь на диван или выйти в магазин за покупками, приготовить что-нибудь или заняться домашними делами. Они мешкают, медлят, откладывают на потом. Страх перед пустотой полностью парализует людей.

Чистое пространство может заставить человека почувствовать себя маленьким и беспомощным. Но я сталкивалась с ним всю свою профессиональную жизнь. И заполнять это пространство — моя работа. Мое призвание.

Я танцовщица и хореограф. За более чем 35 лет я создала 130 танцевальных номеров и балетных спектаклей. Некоторые из них очень хороши, другие не вполне (хотя это мягко сказано — кое-какие были даже освистаны). В каких только условиях я не работала! Я репетировала на пастбищах для коров. Я ставила номера в сотнях различных студий — от люксовых, дорогих и минималистичных, до их полной противоположности — грязных, обшарпанных, с шуршащими по углам грызунами. Я провела восемь месяцев в Праге на съемках фильма Милоша Формана «Амадей», занимаясь хореографией и режиссируя оперные сцены. Я ставила номера с лошадьми в Центральном парке Нью-Йорка для фильма «Волосы». Я работала с танцорами в лондонской, парижской, стокгольмской, сиднейской и берлинской операх. Я руковожу собственной компанией уже 30 лет. Я создала и поставила шоу на Бродвее, ставшее хитом. Я работаю достаточно долго и плодотворно, чтобы сейчас, находясь в этом пустом белом зале, чувствовать не только смятение и трепет перед брошенным мне вызовом, но также покой и надежду. Чувствовать себя в своей стихии.

За эти годы я узнала, что творчество — это обычная работа со своими графиками и нормами выработки. Именно поэтому писателям так нравится устанавливать для себя рабочий распорядок. Наиболее продуктивные из них встают рано утром, когда мир еще пребывает в тишине, телефоны молчат, а ум спокоен, чуток и не загружен лишней информацией. Они могут поставить перед собой цель написать полторы тысячи слов или работать до полудня. Но главное то, что они делают это каждый день. Они себя дисциплинируют. Со временем, когда заведенный порядок становится второй натурой, дисциплина превращается в привычку.

Так происходит с любой творческой личностью, будь то художник, каждое утро встающий за мольберт, или ученый-исследователь, ежедневно приходящий в лабораторию. Заведенный порядок — это такая же часть творческого процесса, как вспышка вдохновения, а может быть, и большая его часть. И приучить себя к нему может каждый.

Творчество — удел не только «художественных» натур. Оно доступно бизнесменам, ищущим новые способы увеличения продаж; инженерам, решающим техническую проблему; родителям, желающим, чтобы их дети увидели мир под разными углами зрения. Сорок лет я ежедневно занималась творческими поисками то в одном, то в другом деле, причем как в профессиональной, так и в личной жизни. Я много думала над тем, что означает быть творческой личностью и как использовать свои способности наиболее эффективно. Не избежала и отрицательного опыта, использовав их наихудшим образом. Я расскажу и о том, и о другом, а также дам упражнения, которые позволят пересмотреть ваши устоявшиеся представления о творческом труде, сделают вас гибче, сильнее, выносливее. В конце концов, вы же разогреваетесь перед пробежкой или тренировкой, разминаетесь перед игрой — с умственным трудом все так же.

Я продолжаю настаивать, что креативность развивается благодаря заведенному порядку и привычке. Привыкайте! На страницах этой книги вы станете свидетелями отчаянной философской борьбы. Это вечный спор, возникший в эпоху романтизма из-за разных представлений о творчестве. Одни считали его следствием некоего трансцендентного, мистического дионисийского акта вдохновения, божественного поцелуя, подвигшего, к примеру, Моцарта на создание «Волшебной флейты». Другие видели в нем результат тяжелого и упорного труда.

Если все еще не ясно, к чему я клоню, скажу так: я на стороне приверженцев упорного труда. Поэтому я и назвала свою книгу «Привычка к творчеству». Творчество — это привычка. И самых выдающихся творцов создает привычка усердно и много работать. Ну, это если коротко.

В фильме «Амадей» (и пьесе Питера Шеффера, на которой он основан) драматизирована и романтизирована божественная природа дара Моцарта. Антонио Сальери представлен в нем талантливым и плодовитым композитором, который «проклят» тем, что живет в одно время с гениальным и совершенно недисциплинированным Моцартом, чьи произведения словно напеты ему самим Всевышним. Сальери признает исключительность Моцарта и мучается от мысли, что в качестве сосуда своей благодати Бог избрал столь недостойного человека.

Конечно, все это просто художественный вымысел. Не существует гениев «от природы». Моцарт был сыном своего отца. Леопольд Моцарт получил серьезное образование, и не только музыкальное, но также философское и религиозное. Он обладал умом и широким кругозором, был известным в Европе композитором и педагогом. Для любителей музыки это не новость. Леопольд оказал огромное влияние на своего сына. Я задаюсь вопросом: сколько же «природного» было в этом маленьком мальчике? Конечно, с точки зрения генетики, Моцарт-младший был более предрасположен к музыке, чем, скажем, к игре в баскетбол, так как его рост составлял меньше метра в то время, когда он привлек внимание публики. Но прежде всего ему повезло с отцом — композитором и скрипачом-виртуозом, способным к тому же без труда сыграть на любом клавишном инструменте, который, заметив предрасположенность сына к музыке, сказал себе: «Хм, интересно! Посмотрим, что из этого выйдет».

Леопольд обучил сына всей музыкальной премудрости, объяснил, что такое контрапункт и гармония. Он проследил за тем, чтобы мальчик был представлен в Европе всем, кто сочинял хорошую музыку или мог быть полезен для его музыкального развития. Гениальность оказалась, как это часто бывает, лишь волей целеустремленного родителя. Вряд ли Моцарт был наивным чудо-ребенком, который, восседая за роялем, позволял кому-то свыше переставлять его пальцы на клавиатуре. Подобный образ годится только для кино, когда нужно, чтобы хорошо расходились билеты. В реальной жизни, одарил вас Бог или нет, работать все равно придется. Без обучения и подготовки любой талант останется останется не раскрытым.

Никто не трудился больше Моцарта. К 28 годам его пальцы были деформированы из-за упражнений дома, выступлений на концертах, записывания нот на стане пером — за этими занятиями он провел огромное количество часов. В образе Моцарта, созданном массовой культурой, этот элемент опущен. Безусловно, он имел дар, который выделял его на фоне других. Он был самым выдающимся композитором всех времен и народов. Он писал музыку для любых инструментов в самых разных комбинациях, и никто после него не создавал вокальной музыки лучше. До сих пор мало кто даже среди очень одаренных людей способен трудиться с таким усердием и дисциплинированностью, которые проявил Моцарт в течение своей короткой жизни. Сам он писал другу: «Люди ошибаются, думая, что искусство далось мне легко. Заверяю тебя, мой друг, никто не посвятил больше времени и мыслей композициям, чем я. Нет ни одного великого музыканта, чью музыку я бы не изучал с огромным усердием по множеству раз». Работоспособность Моцарта была поразительной. Где только и при каких обстоятельствах не приходилось ему сочинять музыку — работать «на коленке» и выдавать партитуры прямо перед открытием занавеса, при этом отвлекаясь от творчества на решение семейных проблем и борясь с постоянной нехваткой денег. Каким бы огромным ни было музыкальное дарование Моцарта, его так называемая гениальность, дисциплинированность и трудолюбие не уступали ему по масштабам.

Я уверена, что именно это Леопольд Моцарт так рано разглядел в своем сыне. В один прекрасный день трехлетний Вольфганг взобрался на стул перед клавесином старшей сестры, и с тех пор не было для него лучше «игрушек», чем музыкальные инструменты. Музыка быстро стала страстью Моцарта, его основной деятельностью. Я сомневаюсь, что Леопольду приходилось говорить сыну: «Садись и занимайся». Ребенок делал это по собственному желанию.

В первую очередь эта книга о развитии навыков. Чтобы стать креативным, нужно знать, как себя к этому подготовить.

Никто не выдаст вам готовую идею или креативный контент. А если выдадут, то это будет уже не ваше творчество. Но есть процессы, стимулирующие вдохновение, и вы должны научиться ими управлять. Вы можете сделать их своей привычкой.

В утверждении, что творчество должно войти в привычку, есть некий парадокс. Мы ведь привыкли считать, что творчество — это что-то свежее, в то время как привычка предполагает рутину и повторение. Этот парадокс всегда занимал меня, потому что в нем тесно переплетены спонтанность и навык.

Необходимы определенные умения, чтобы воплотить в реальность плоды воображения: найти слова, придающие правдоподобность созданным персонажам, выбрать подходящие цвета и текстуру красок для изображения стога сена на закате, правильно смешать ингредиенты, чтобы получить ароматное блюдо. Никто не рождается с этими навыками. Они вырабатываются практикой, обучением и размышлениями, что требует большого труда и самоотдачи, но результаты оправдывают затраченные усилия. Хоть и не сразу. Даже Моцарт с его природными талантами, страстью к музыке и поддержкой любящего отца написал «в стол» 24 симфонии, прежде чем ему удалось сочинить нечто такое, что выдержало испытание временем и вошло в историю музыки, — cимфонию № 25. Если произведение искусства — это мост между вашим видением мира и его восприятием окружающими, то навыки — это то, что помогает строить этот мост.

Вот почему необходимо тренироваться. Упражнения помогут вам выработать определенные навыки. Некоторые из них могут показаться простыми, но делайте их все равно: на азы никогда не тратится достаточно времени. Даже Моцарт много практиковался, прежде чем создать свою оперу «Так поступают все женщины, или Школа влюбленных».

Хотя моим ремеслом является современный танец и балет, речь в этой книге пойдет не о них. Обещаю, что мой текст не будет усыпан танцевальным жаргоном. Вам не придется ломать голову над тем, что такое первая позиция, плие и батман тандю. Я буду исходить из того, что обращаюсь к достаточно эрудированному и искушенному читателю. Надеюсь, вам приходилось бывать на балетном спектакле и видеть, как работает труппа на сцене. Если нет, тем хуже для вас. Это все равно что не прочесть ни одного романа, ни разу не побывать в музее и не слышать Бетховена в живом исполнении. Если же все это для вас вещи привычные, мы сработаемся.

Мне кажется, мои рабочие привычки могут быть полезны каждому. Я — приверженец тщательной подготовки. Мой ежедневный распорядок предполагает постоянную взаимосвязь со всем, что происходит в моей жизни: внешний мир соприкасается с моим внутренним миром. Все есть сырой материал. Все актуально. ВСЕ МОЖЕТ ПРИГОДИТЬСЯ. Все может стать источником творческого вдохновения. Но без соответствующей подготовки я не смогу заметить, сохранить и использовать по-настоящему ценные вещи. Если не тратить времени и усилий на подготовку к творчеству, обрушившееся как гром с ясного неба вдохновение лишь оглушит вас.

Возьмите для примера удивительную сцену из фильма «Парень-каратист» (The Karate Kid, реж. Джон Эвилдсен, 1984 г. — Прим. ред.). Подросток Дэниэл просит мудрого и хитрого мистера Мияги научить его карате. Старик соглашается и велит Дэниэлу вначале отполировать его машину, делая при этом круговые движения руками («втираешь воск, вытираешь воск»). Затем он приказывает Дэниэлу покрасить деревянный забор, совершая движения вверх и вниз. Наконец он заставляет ученика забивать гвозди, чтобы подремонтировать стену. Дэниэл обескуражен, затем взбешен. Он ведь хочет овладеть боевым искусством для самозащиты, а вместо этого вынужден заниматься домашними делами. Закончив порученные ему работы с машиной, забором и стеной, он выражает свое недовольство методами обучения. Тогда Мияги нападает на Дэниэла, который тут же начинает защищаться, парируя удары и делая выпады. Благодаря обыденной, казалось бы, работе по дому, он, сам того не сознавая, усвоил основные приемы карате.

Как и Мияги, обучающий своих учеников приемам карате, я надеюсь этой книгой помочь вам развить свои навыки творчества. Я не могу гарантировать, что всё созданное вами станет шедевром — это зависит от вас, но я обещаю, что если вы прочитаете эту книгу и прислушаетесь хотя бы к половине советов, вы никогда не застынете в страхе перед чистым листом бумаги, пустым холстом или белой комнатой. Творчество станет вашей привычкой.

Глава 2

Ритуалы подготовки

Каждый день я начинаю с ритуала: встаю в 5:30 утра, надеваю обычную одежду — гетры, толстовку и шапку. Выхожу из своего дома на Манхэттене, останавливаю такси и прошу водителя отвезти меня в тренажерный зал «Качая железо», что на углу 91-й улицы и Первой авеню. Там в течение двух часов я выполняю силовые упражнения и упражнения на растяжку. Но ритуал заключается не в этом, ритуал — это такси. Говоря таксисту, куда меня отвезти, я совершаю ритуал.

Это очень простое действие, но, повторяя его неизменно каждое утро, я превратила его в привычку. Повторение облегчает выполнение. Оно исключает вероятность пропустить его или заняться чем-то другим. Это всего лишь один пункт в моем распорядке дня, и о нем можно не вспоминать.

Кто-то может сказать, что ранний подъем и поездка в такси едва ли тянут на то, чтобы называться почетным словом «ритуал». Тут как бы возвеличивается самое обыденное действие, которое может совершить каждый.

Я с этим не согласна. Первые шаги самые тяжелые. Никому не покажется приятным ежедневно вставать затемно и сонно волочиться в тренажерный зал. Как у всех, у меня бывают дни, когда, просыпаясь, я гляжу в потолок и думаю: а нужно ли мне идти сегодня? Но какие-то (почти сакральные) силы, которые я связываю с этим ритуалом, мешают мне перевернуться на бок и продолжить спать.

Жизненно важно завести какой-нибудь ритуал — автоматический, но очень важный поведенческий стереотип, запускающий творческий процесс. Ведь именно в этот момент вы наиболее склонны отступить, испугаться, признать себя побежденным или пойти по неверному пути.

Словари и энциклопедии объясняют слово «ритуал» как «установленный порядок выполнения каких-либо действий религиозного или культового характера». Все это применимо к моему утреннему ритуалу. Представление о своих действиях как о ритуале позволяет их трансформировать.

Превращая что-либо в ритуал, мы перестаем задаваться вопросом: «А зачем мне это делать?» Назвав таксисту адрес, слишком поздно спрашивать себя, зачем ехать в зал и не лучше ли остаться в кровати под теплым одеялом. Такси тронулось, действие совершилось — я еду в зал, нравится мне это или нет.

Ритуал не подразумевает вопросов «нравится — не нравится». Он служит ненавязчивым напоминанием, что я делала это и раньше, мне это нравилось, и я буду продолжать это делать.

Мы все выполняем какие-то ритуалы в течение дня, осознаем мы это или нет.

Один мой друг, жесткий прагматик, не верящий в высшие духовные силы, по утрам практикует йогу, чтобы избавиться от боли в спине. В начале каждого занятия он зажигает свечу. Свеча не нужна для выполнения асан (хотя, как он говорит, мягкое свечение пламени и легкий аромат производят тонизирующий эффект), но сама церемония ее зажжения превращает упражнения в священный ритуал. Это означает, что он относится к занятиям очень серьезно и следующие полтора часа готов полностью посвятить им. Свеча. Щелчок зажигалки. Йога. Автоматический трехступенчатый механизм, который стал отправной точкой его утра. Закончив, он потушит свечу и будет заниматься своими повседневными делами.

Другая знакомая, занимающая руководящую должность, начинает рабочий день с двадцатиминутной встречи со своим ассистентом. Это обычный организационный процесс, однако, превратившись в ежедневную церемонию для двоих, он укрепил связь между ними и стал инструментом, упорядочивающим и организующим весь последующий день. Им не нужно думать, за что браться и с чего начинать работу. Они уже знают — со своего двадцатиминутного ритуала.

Жизнь танцоров подчинена ритуалу. Он начинается с утренних занятий на растяжку и разогрев. С 10 до 12 часов. Ежедневно, без всяких исключений. Потому что все танцоры знают: растяжка помогает защититься от травм во время репетиций или выступлений. Занятия эти ритуальны, потому что никому в голову не приходит спрашивать, зачем они нужны.

Начало занятий словно священнодействие. Вначале танцоры двигаются беспорядочно, кружа по комнате, пока наконец не займут, словно повинуясь какой-то непреодолимой силе, свое место у станка или на полу. При появлении примы или премьера они автоматически расступаются, освобождая звезде центральное место перед зеркалами. Из таких установок и традиций и возникают ритуалы. К примеру, мы редко задаемся вопросом, зачем ходим в церковь, а если он будет задан, вовсе не ожидаем конкретного ответа. Просто знаем, что это каким-то непостижимым образом укрепляет наш дух, и продолжаем так поступать.

Многие творческие личности связывают свои подготовительные ритуалы с обстановкой, в которой им хочется начать свой день. Оказавшись в подходящей среде, они начинают творить.

Композитор Игорь Стравинский каждое утро создавал необходимую ему в студии атмосферу: садился за пианино и играл фуги Баха. Возможно, этот ритуал был нужен ему для того, чтобы почувствовать себя музыкантом, или игра каким-то образом соединяла его с нотами, его музыкальной лексикой. Возможно, этим он отдавал дань уважения своему кумиру, Баху, и просил его благословить наступающий день. А возможно, это был всего лишь способ размять пальцы, запустить мотор, заставить ум переключиться на музыку. Но такая ежедневная практика вызывала некий щелчок, служивший началом творческого процесса.

Я знаю шеф-повара, каждый день которого начинается в ухоженном крошечном садике, разбитом на террасе его бруклинского дома. Он обожает добавлять в свои блюда свежие ингредиенты — травы, специи и цветы. Начало дня, проведенное среди растений, становится для него творческой средой, в которой он изобретает новые душистые смеси и блюда. Среди растений он ощущает связь с природой и получает импульс к действию. Сорвав выбранный овощ или лист, он больше не может сидеть дома и отправляется в свой ресторан, чтобы приступить к приготовлению кулинарных шедевров.

Знакомая художница не может сделать ни одного мазка, пока не включит на всю катушку ритмичную музыку. Включается музыка — включается что-то внутри нее. Мелодии настраивают ее на нужный лад, становятся для нее метрономом.

Мой друг писатель способен писать только на открытом воздухе. Для него невыносима даже мысль о том, чтобы быть привязанным к домашнему компьютеру, в то время как «великие дела» происходят снаружи. Он боится упустить нечто такое, что носится в воздухе. Поэтому он поселился в Южной Калифорнии и каждое утро начинает с чашки кофе на террасе, выходящей на задний двор. Каким бы странным это ни казалось, теперь он верит, что ничего не упустит.

В конечном счете идеальных условий для креативности нет. То, что работает для одного, бесполезно для другого. Единственный критерий таков: вам должно быть легко. Найдите такую рабочую среду, в которой перспектива общения с музой не пугает, не заставляет закрыться, среду, которая будет для вас комфортной. А найдя, оставайтесь в ней, ничего не меняйте. Привычка к творчеству должна сформироваться в подходящей для нее среде.

Каким бы эксцентричным ни был ваш излюбленный ритуал, стоит лишь попасть в его ауру, и он запускает творческий процесс. Будь то чашка кофе, выпитая на заднем крыльце дома; рок-н-ролл, пробуждающий желание наносить краски на холст; тишина сада, вызывающего кулинарный транс, — все эти каждодневные мелочи генерируют атмосферу, в которой вы просто не можете не созидать. Как по Павлову: следуем выработанной процедуре и получаем результат в виде творчества.

Спортсменам хорошо известна сила ритуала. Профессиональный игрок в гольф может прогуливаться по дорожке и перебрасываться словами со своим помощником, партнером, судьей или одним из устроителей соревнований. Но вот он останавливается возле мяча, делает глубокий вдох и как бы дает себе сигнал — пришло время сконцентрироваться. Баскетболист перед штрафным броском поправляет носки, шорты, получает от судьи мяч, бьет им об землю ровно три раза, затем выпрямляется и готовится к броску в кольцо, как делал это сотни раз на тренировке. Такая доведенная до автоматизма последовательность позволяет не испытывать страха и сомнений, создает ощущение штатности ситуации и комфорта.

У Бетховена, как видно из набросков Йозефа Бёма, датированных 20-ми годами XIX века, тоже были свои ритуалы. Физически не очень здоровый, он начинал каждое утро с прогулки, во время которой заносил в записную книжку несколько первых нот музыкальных произведений, неизменно зарождавшихся у него в голове. После такой разминки для ума и погружения в своего рода транс он возвращался домой и приступал к работе.

Что касается меня, оптимальное рабочее состояние — «термальное» (я нуждаюсь в тепле), мой излюбленный ритуал — разогрев, а день, как я уже говорила, начинается в тренажерном зале. Я постоянно добываю тепло для своего тела. Мне не бывает слишком тепло. Даже посреди знойного августа, когда весь Нью-Йорк в полузамороженном состоянии сидит под холодными струями кондиционера, в моей квартире все двери и окна стоят нараспашку, словно восклицают: «Да здравствует жара!» Я ненавижу кондиционеры. Я любуюсь блестящей от пота кожей, которая, кажется, вот-вот запылает.

В тепле есть и психологическая составляющая, оно напоминает о домашнем очаге, о матери и связанном с ней чувстве защищенности. Танцор, находящийся в тепле и безопасности, танцует без страха. В таком состоянии физического и психологического тепла танцор может достичь вершин физических возможностей. Он не боится пробовать новые движения. Он доверяет своему телу. И тогда происходит чудо. Не разогревшись же, он боится получить травму, боится показаться неловким, боится не дотянуть до поставленной себе же планки. Очень неприятное состояние.

Есть и практическое объяснение этому. В отличие от других видов искусства, танец связан с физическим усилием, с движением. Даже в свои шестьдесят я должна поддерживать мышцы в тонусе, если хочу продолжать заниматься любимым делом. Когда я демонстрирую какое-либо танцевальное движение, я должна его выполнить в полном объеме, с определенной амплитудой и грацией и при этом не травмироваться. Спортсменам это известно: разогрейся перед игрой, иначе порвешь мышцу. Когда я разогрета, я могу станцевать что угодно.

Мой утренний ритуал — это в первую очередь способ сохранить уверенность в своих силах. Он как бы напоминает, что если все остальные подведут, то по крайней мере я смогу рассчитывать на себя. Вот моя алгебра самодостаточности: тело необходимо мне, чтобы работать, и я смогу сделать больше, если оно будет сильным. Ежедневная тренировка — это часть подготовки к работе.

Главное, что дают нам подготовительные ритуалы, — уверенность в себе и веру в свои силы. Импресарио Сэм Кон рассказал мне как-то историю о юристе одного из развлекательных шоу Бартоне Мейере. Тот преподал ему замечательный урок о том, что такое ежедневный ритуал. В то время Кон трудился на CBS, и Мейеру показалось, что он слишком много работает и не наслаждается жизнью. «Ты слишком много на себя берешь, — сказал Мейер. — Посмотри на меня: я занимаюсь юриспруденцией ради удовольствия, мне необязательно ею заниматься. Знаешь, как так получилось? Будучи начинающим правоведом, я возвращлся каждый день после обеда в офис, запирал дверь, садился в кресло и в течение часа размышлял над одним и тем же вопросом. А вопрос был такой: «Барт, что дает тебе эта работа?».

Возможно, ритуальный вопрос «что дает мне эта работа?» не из разряда глубоких экзистенциальных проблем, но он помогает сосредоточиться на своих целях. Даже если мир предстанет не в самом привлекательном свете, мотивация уж точно замаячит перед носом.

Когда я вхожу в белую комнату, я одна, и я наедине со своими телом, амбициями, воспоминаниями, потребностями, целями, идеями, предубеждениями, страстями, растерянностью, страхами.

Эти 10 пунктов составляют основу моего «Я». Любое мое произведение будет отражением их влияния на мою жизнь и картину мира, а также того, как я научилась транслировать через них свой опыт.

Два последних пункта — растерянность и страх — самые опасные. Это внутренние демоны, которые могут вторгнуться в любой новый проект. Творческое начинание сопровождает ощущение страха, и важно научиться сдерживать его, чтобы он не связал вас по рукам и ногам прежде, чем вы сделаете первый шаг. Когда я начинаю чего-то бояться, я всегда стараюсь вытащить своих демонов на свет божий и взглянуть им в лицо. Позвольте мне познакомить вас с моими пятью самыми большими страхами.

1. Люди будут смеяться надо мной.

2. Все это уже было прежде.

3. Мне нечего сказать миру.

4. Я разочарую тех, кого люблю.

5. Реализованная идея поблекнет по сравнению с первоначальной задумкой.

Это мощные демоны, но они вряд ли уникальны. Наверняка и вы найдете в себе похожих. Если я выпущу их наружу, то они уничтожат мой творческий замысел («Нет, нет, ты не сможешь!») и, возможно, вообще отключат от источника творчества. Поэтому я сражаюсь со страхами с помощью ритуала «взглянуть страху в глаза», подобно боксеру, стоящему перед своим соперником лицом к лицу.

1.-Люди будут смеяться надо мной.

Не те, кого я уважаю. До сих пор они не смеялись и не собираются этого делать сейчас. Другие, бывало, смеялись, конечно. Лондонская «Ивнинг Стэндард» в 1966 году писала: «Три девушки, одна из них Твайла Тарп, выступали вчера в Альберт-холле и грозились выступить еще и сегодня». Ну и что с того? Прошло 37 лет, а я все еще на сцене.

2.-Все это уже было прежде.

Да, все уже было когда-то сделано. Ничто, по сути, не ново. Ни Гомер, ни Шекспир, и уж точно не вы. Спуститесь на землю! С этим можно жить и работать.

3.-Мне нечего сказать миру.

Неуместный страх. Нам всем есть, что сказать. К тому же еще слишком рано для паники. Если танцоры не разбежались, узнав, что вы им предлагаете, скорее всего, публика тоже этого не сделает.

4.-Я разочарую тех, кого люблю.

Сильный демон: голыми руками его не возьмешь. Вы ведь действительно не представляете, как любимые отреагируют на ваше творение. Лучшее, что можно в этой ситуации сделать, — напомнить себе, что вы хороший человек с добрыми намерениями, что вы пытаетесь объединить людей, а не посеять между ними разлад. А потом просто наблюдайте, как публика вызывает танцоров на сцену, как она встает во время аплодисментов, как ревет от восторга.

5.-Реализованная идея поблекнет по сравнению с первоначальной задумкой.

Соберитесь. Леон Баттиста Альберти, архитектор-теоретик, живший в XV веке, говорил: «Ошибки накапливаются в эскизе и складываются в модели. Но лучше иметь несовершенное строение во Флоренции, чем замок в облаках».

Долгими бессонными ночами, когда мне никак не удается побороть свои страхи, я вспоминаю библейский образ, выбранный Достоевским для эпиграфа к роману «Бесы», и представляю, как мой страх входит в диких свиней, как они устремляются к скале, как падают и разбиваются насмерть.

Это несколько более экстремально, чем, скажем, считать овец, но и куда более эффективно.

Конечно, все это игры разума. Но какой ритуал не является игрой? Есть, наверное, что-то странное в том, что после стольких лет мне приходится прибегать к такого рода приемам, чтобы совладать со своими демонами. Но что поделаешь, неизвестность всегда пугает, а все новое — это шаг в неизвестное. Именно по этой причине древние культуры создавали свои ритуалы. Их жизнь сопровождал постоянный страх: перед другими племенами, хищными животными, природой и погодой и множеством могущественных и жутких божеств во главе всего этого. Таким образом, ублажая богов с помощью ритуалов, они хотели обрести контроль над ситуацией, продовольствием, скотом, плодородием, собственной безопасностью, иными словами, хотели контролировать страхи. Они убивали, например, животное, выпускали из него кровь особым образом и клали в жертвенный огонь. Туда же бросали еще несколько животных, а кровь в золотых кубках поднимали к небесам, потому что только так можно было обеспечить хороший урожай или победу в сражении. Ритуалы давали первобытным племенам уверенность в том, что они способны контролировать независящие от них обстоятельства.

Столетия спустя ритуалы стали казаться глупыми (если только вы, конечно, в них не верите). Но так ли уж сильно они отличаются от тех ритуалов, больших и маленьких, которыми мы наполняем свой день? В детстве, насколько себя помню, я была очень «заритуаленным» ребенком. Думаю, большинство детей таковы. Им не терпится начать самим управлять своей жизнью, и они придумывают разные игры и ритуалы, чтобы наполнить ее большим смыслом. Куклы должны сидеть определенным образом в своих кроватках. Носки нужно надевать раньше штанов. В школу нужно идти по северной стороне улицы, а возвращаясь домой, обязательно наступать на свои же следы. Когда я молилась, была убеждена, что непременно должна успеть проговорить столько-то слов во время выдоха и столько-то во время вдоха, иначе произойдет нечто ужасное. Странно, скажете? Вовсе нет. Это тоже ритуал, просто не такой жестокий, как заклание овцы в угоду невидимому богу, который посылает дождь.

Один знакомый писатель начинает искать, где бы что прибрать в доме, когда на ум не приходят нужные слова. Стоит ему, сидя перед компьютером, почувствовать, что он исчерпался и зашел в тупик, как все вокруг начинает казаться серым и покрытым пылью. Тогда он берет тряпку и чистящие средства и начинает убираться. Начистив все до блеска, он снова садится за компьютер и просто не успевает записывать льющиеся потоком слова.

У него есть сложное объяснение того, как работает его ритуал, но он задействует нейронные связи и эмоции, идентичность и самооценку. По его словам, писательская работа проста: пишешь все, что крутится у тебя в голове. Но она превращается в эмоциональную проблему, когда не удается связать слова с мыслями. Начинаешь сомневаться в своих силах. Неверие в себя затягивает, и тут ты отрываешься от компьютера и замечаешь вокруг грязь, которую до этого не видел (конечно же, когда работа шла хорошо, не было никакой необходимости смотреть по сторонам). Грязь неразрывно связывается с неуверенностью в себе, а уборка дома — с катарсисом, который избавляет от этой неуверенности. Эмоциональный кризис преодолен, теперь можно приниматься за работу.

А я считаю, что ключевым моментом в его ритуале является то, что он встает и начинает двигаться. Движение стимулирует умственную активность — факт, значимость которого мы недооцениваем. Но должна признать, что он тонко подметил связь между грязью и сомнением в себе. Может, это и звучит как какое-то шаманство, но тайна и шаманство составляют огромную часть ритуала. И раз он работает, то незачем в нем сомневаться.

У другого знакомого, бизнесмена, такой ритуал: он разворачивает сложенную долларовую купюру перед каждой сделкой и молча смотрит на нее какое-то время. На ней напротив Большой печати с белоголовым орланом и девизом “E Pluribus Unum”[1], над загадочной усеченной пирамидой со всевидящим оком есть надпись: “Annuit coeptis”, что означает «Благословенны наши начинания». Кому-то это может показаться суеверием, но ведь суеверие есть не что иное, как ритуал, повторяющийся с религиозным рвением. Заключенные в нем привычка и вера превращают его в действо, внушающее чувство комфорта и силы. Каждая сделка в бизнесе — это акт мужества и надежда на то, что она выгорит. Девиз на банкноте действует на него, как благословение.

Механизм, благодаря которому химия в организме пессимиста превращается в химию оптимиста, до сих пор не исследован. Но мы хорошо знаем, какими изнуряющими могут быть негативные мысли и каким продуктивным может быть оптимизм. Мне хорошо знакомы пессимизм и страх. Они могут накрыть меня часа в три ночи, когда сон не идет и в голову лезут самые разные болезненные мысли. Мой ум перескакивает от важных проблем (от того, как мне успеть сделать то, что я задумала) к проблемам менее значимым, домашним (как маникюрша приведет в порядок мои расслаивающиеся ногти). В такие моменты приоритеты могут меняться, пустяк вроде ногтей может выйти на первый план. И тогда меня все больше окутывает туман сомнения и неуверенности. Но ритуал помогает его рассеять.

Другая преграда на пути к плодотворному труду, не менее вредоносная, чем страхи, — всякого рода отвлекающие элементы. Я знаю многих людей, способных впитывать большое количество информации из всевозможных источников — газет и журналов, кино, телевидения, музыки, от друзей, из Интернета — и превращать ее в нечто потрясающее. Они прекрасно функционируют при таком количестве самых разных раздражителей, и чем последние сложнее, тем лучше. Я устроена иначе. Принимаясь за какой-то проект, я не расширяю контакты с миром — наоборот, стараюсь максимально их ограничить. Мне хочется оказаться в замкнутом пространстве, где я смогу маниакально отдаться поставленной задаче. В результате я заметила, что стараюсь не наполнять свою жизнь большим количеством вещей, скорее, я избавляюсь от них. И, конечно же, это я тоже превратила в ритуал. Я составляю список вещей, которые отвлекают меня сильнее всего, и заключаю с собой договор, что обойдусь без них в течение недели. Вот пункты, которые чаще всего попадают в мой список.

Музыкальный фон

Некоторые известные мне деятели искусства любят работать с включенной в качестве фона музыкой. Она помогает им блокировать все остальные звуки мира. Они ее не слушают: она в роли сопровождения. Моей жизни не нужен саундтрек для сопровождения. Фоновая музыка незаметно, понемногу заглушает ваше сознание. Возможно, она и создает ощущение комфорта, но кто сказал, что пробуждать сознание и творческую мысль должно быть очень легко и удобно? И кто знает, сколько умственной энергии и интуиции поглощает такой фон? Когда я слушаю музыку, я не занимаюсь ничем другим, я просто слушаю. Отчасти это моя работа: прослушать произведение, чтобы понять, можно ли под него танцевать. Но другая моя часть слушает, отдавая дань уважения автору. Я слушаю музыку с тем же напряженным вниманием, с которым композитор писал ноты. Я бы хотела такой же отдачи от зрителей, наблюдающих за моей работой. Я бы определенно не одобрила зрителя, читающего книгу во время выступления моей труппы.

Многозадачность

В современном все более ускоряющемся и сверхуспевающем мире принято гордиться способностью делать два, а то и больше дел одновременно: работать во время отпуска, заключать сделки за приятным ужином, читать, потея на тренажере. Ирония многозадачности в том, что она страшно выматывает: выполняя несколько дел одновременно, вы тратите больше энергии, чем потратили бы в сумме на каждое из них в отдельности. К тому же, по сути, занимаетесь очковтирательством, потому что выполняете их не лучшим образом. Ради мнимой скорости вы предаете свой профессионализм и мастерство. И вместо работы оказываетесь, как писал Т. С. Элиот в цикле поэм «Четыре квартета», «пустяком отвлеченные от пустяков».

Избавиться от многозадачности непросто, ведь мысль, что мы способны одновременно контролировать сразу несколько дел, очень тешит самолюбие. Но попробуйте прожить неделю, не решая одновременно больше одной задачи, — вам понравится. Заметно возросший уровень погруженности в проект и его понимания станет вам наградой.

Фильмы

Это мучительно, потому что я обожаю кино и отказаться от него мне не просто. Мои родители владели передвижным кинотеатром в Сан-Бернардино в Калифорнии, где я провела большую часть детства. Но когда я занята реализацией проекта, я не хожу в кинотеатры и не беру фильмы в видеопрокате, если только в них нет ничего такого, что может быть полезным в работе. Начав смотреть фильмы ради удовольствия, я, как наркоман, могу просидеть перед экраном весь день и не успею больше ничего.

Числа

Проще всего мне отказаться от чисел — тех, что на часах, спидометре, весах, счетах, договорах, налоговых декларациях, выписках из банка, отчетах о начисленных гонорарах. Я говорю себе: «Перестань считать на неделю». И просто не смотрю никуда, где есть числа. Это не так уж трудно. По сути, это значит лишь, что я не стану вникать в детали заключаемых контрактов. А цель — дать отдых левому полушарию мозга, ответственному за подсчеты, и выдвинуть на передний план более «интуитивное» правое полушарие.

Я не призываю навсегда отказаться от всего, что вас отвлекает. Такой аскетизм ни к чему. Но любой из вас способен прожить так неделю, и, поверьте, результаты вас удивят.

Уравнение очень простое: снижая зависимость от привычных, но не необходимых вещей, вы повышаете свою самостоятельность. Отказ от них делает вас более свободными, заставляет учиться надеяться на собственные силы, а не на услужливо подставленные кем-то костыли.

Это вообще в американской традиции — отказаться от лишнего, чтобы воспитать в себе самодостаточность. Ральф Уолдо Эмерсон покинул свой приход ради уединения и простоты. Генри Дейвид Торо в поисках более правильной и настоящей жизни удалился от светского общества и открыл в себе неиссякаемый источник вдохновения, поселившись в лесу. Эмили Дикинсон жила в покое и уединении в их истинном значении, направив всю свою энергию на стихосложение. Все трое стремились удалиться от шума городских площадей, а ведь им не приходилось бежать от грохота автомобилей, круглосуточно не умолкающего радио, мигания телеэкрана и бурного информационного потока из Интернета.

Отказавшись от чего-либо, вы не просто освобождаете время и мысли, чтобы сосредоточиться на своих целях. Это тоже своего рода ритуал — жертвоприношение, в котором вы отдаете божествам созидания частички своей жизни. Вместо овец и коров мы жертвуем телевизором, музыкой или числами.

Итак, если вы нашли или создали благоприятную для работы среду, придумали ритуал, с которого ежедневно будет начинаться ваше творчество, сумели взглянуть в глаза своим страхам и нашли соответствующее место всему, на что привыкли отвлекаться, значит, вы преодолели первое препятствие. И готовы начать творить.

Упражнения

1. Носите с собой карандаш

Пол Остер в прекрасном эссе «Зачем писать?» рассказывает о своем детстве и о том, как в возрасте восьми лет был одержим бейсболом, а в особенности командой «Нью-Йорк Джайентс». Единственное, что осталось у него в памяти после первого матча высшей лиги, на котором он побывал со своими родителями и друзьями, — встреча с его кумиром Уилли Мейсом возле раздевалки после игры. Юный Остер набрался храбрости и подошел к знаменитому игроку.

— Мистер Мейс, — произнес мальчик, — не могли бы вы дать мне автограф?

— Конечно, малыш, конечно, — доброжелательно ответил Мейс. — У тебя есть карандаш?

У Остера не было с собой карандаша, не было его ни у родителей, ни у друзей.

Мейс терпеливо ждал, но, когда стало понятно, что ни у кого из присутствующих искомого нет, пожал плечами и сказал:

— Что ж, малыш, извини, нет карандаша — нет автографа.

С тех пор Остер завел привычку никогда не выходить из дома без карандаша в кармане. «Это не потому, что у меня были какие-то планы по его использованию, — пишет он. — Просто мне не хотелось быть неподготовленным. Однажды меня уже застали врасплох, и я не хотел, чтобы это повторилось. Одному я точно научился за все эти годы: если в кармане есть карандаш, существует вероятность, что в один прекрасный день он понадобится. Именно так, говорю я своим детям, я стал писателем».

Что же такого особенного в карандаше? Что такого в этом инструменте, почему он так важен, что без него мы чувствуем себя голыми и неподготовленными?

Я знаю писателя, который, выходя из своей квартиры на Манхэттене, ставит перед собой задачу «вернуться с лицом». Бродит ли он по улицам, сидит ли на скамейке в парке, или едет в метро, он ищет выделяющееся из толпы лицо и старается составить подробное его описание. Улучив момент, заносит пришедшие на ум слова в записную книжку. И это не просто развивает его писательские навыки. Изучение морщинок, складок, бугорков лица помогает представить жизнь этого человека. Иногда он так вдохновляется, что у незнакомца появляется биография, затем имя, а за именем и сюжет целой истории. Еще сам того не осознавая, мой знакомый уже обладает всем необходимым для создания полноценного рассказа.

Я знаю карикатуристов, постоянно имеющих при себе карандаш и альбом для скетчей, фотографов, не расстающихся с фотокамерой, композиторов, берущих с собой диктофоны, чтобы всегда иметь возможность записать неожиданно забредшую в голову мелодию. Они всегда подготовлены.

Выберите свой «карандаш» и никогда не расставайтесь с ним.

2. Научитесь оставаться наедине с собой

Многие люди боятся одиночества. Им страшно находиться одним. Сама мысль войти в комнату и остаться там наедине с собой страшит их настолько, что, попадая в такую комнату, они чувствуют себя словно парализованными, а в дальнейшем всячески избегают туда входить.

Но творческую мысль убивает не уединение как таковое, а отсутствие цели. Вы сидите один, страдаете, и при этом у вас нет на это никаких объективных причин. Чтобы научиться принимать одиночество, нужно начать воспринимать его как творческое уединение и придумать цель.

Побудьте наедине с собой в комнате и позвольте мыслям свободно блуждать. Проделайте это в течение одной минуты (любому под силу помечтать минутку). Постепенно увеличьте время такого безмыслия до 10 минут в день. Затем начинайте обращать внимание на возникающие мысли, возможно, вам удастся сформулировать определенную идею или цель. Если этого не происходит, увеличьте время до 11 минут, затем до 12, 13… до тех пор, пока не найдете такой промежуток времени, за который в голову успевает прийти нечто действительно интересное. В галльском языке есть выражение для обозначения такого состояния: «покой без одиночества».

Заметьте, что это состояние противоположно медитации. Вы не пытаетесь опустошить сознание, не стараетесь гнать от себя всякую осознанную мысль. Вы в поисках ее, пытаетесь выманить ее наружу из бессознательного, чтобы потом ловко поймать в сеть. Вот она — ваша мысль, идея. Обручитесь с ней, поиграйте, рассмотрите со всех сторон — вы достигли своей цели, ваше одиночество обрело смысл, превратилось в уединение. Вы больше не одиноки: цель, идея теперь ваши спутники.

Посмотрите на рыбалку. Рыбак ищет уединения или одиночества? У вас с собой снасти и прочие принадлежности для рыбной ловли: банка с червями и лодка, и вам нужно плыть туда, где рыба клюет. Вы забрасываете удочку снова и снова и даже не предполагаете, сколько времени пройдет, пока начнется клев. И все это по доброй воле в течение долгих часов. Что делает это занятие легким, не превращает его в угнетающую работу? Конечно же то, что у вас есть цель: вы хотите поймать рыбу.

То же происходит, когда вы пытаетесь поймать свою творческую мысль, только без удочки, лодки и рыбы. Вы не одиноки — ваш разум настроен на достижение цели.

Уединение — это состояние, когда рядом с вами никого нет. Чувство одиночества — ваше эмоциональное отношение к этому состоянию. Вспомните, какие пять вещей вам нравится делать наедине с собой. Это может быть прием горячей ванны, восхождение на любимую гору, потягивание кофе после того, как дети ушли в школу, и вы наконец можете присесть. Возвращайтесь к списку каждый раз, когда уединенность творческого процесса начнет казаться вам невыносимой. Приятные мысли напомнят, что уединенность и одиночество — не одно и то же.

Одиночество — неотъемлемая часть творчества. Самодостаточность — его полезный побочный продукт.

3. Взгляните в лицо своим страхам

Не только природа не выносит пустоты, страху пустоты подвержены все, кому приходится что-либо создавать. Туда, где нет ничего, придет то, что есть внутри вас. Пугающее утверждение. Но, зная свои страхи в лицо, мы уменьшаем их власть над собой.

Почему вы не заговорили на том мозговом штурме? Замысел рассказа пришел вам в голову, так почему вы не ухватились за него? Вы начинали набрасывать что-то в альбоме, но потом вдруг остановились — почему?

Я уже поделилась с вами пятью самыми большими страхами. Добавлю здесь еще несколько, возможно, они знакомы и вам.

Я не знаю, как это делается. Конечно, это проблема, но речь ведь не идет о строительстве Бруклинского моста. Если вы пытались что-то сделать и у вас не получилось, что ж, попытайтесь в следующий раз найти другой способ. Делать, как получается, всегда лучше, чем не делать ничего вовсе. Любая неудачная попытка — это шаг на пути к совершенству.

Люди будут меньше обо мне думать. Кому есть дело до всего человечества? Ваши друзья будут по-прежнему вас любить, ваши дети продолжат звать вас «мамочка», а собака — ходить с вами гулять.

Это может занять слишком много времени. Да, возможно, но если отложить все на потом, меньше времени не уйдет. Гольфист Бен Хоган как-то сказал: «Каждая пропущенная тренировка отдаляет вас на день от достижения цели». Хотите дойти до цели — принимайтесь за дело.

Это дорого. Ваше творчество важно для вас? Вы действительно хотите добиться успеха? Если так, пусть оно станет вашим приоритетом. Будьте гибкими. Раз ваши базовые потребности удовлетворены, то оставшиеся деньги можно разумно вложить. А что может быть разумнее инвестирования в самого себя?

Это же просто несерьезно. Ну и что? Как часто вы потворствуете своим желаниям? И почему нельзя этого делать? Вы не будете представлять большой ценности для других, если не научитесь ценить себя.

Это самые распространенные и парализующие страхи. Но если разложить по полочкам свое беспокойство, можно выяснить, что стоит за ним, и избавиться от него. Не бегите от страха, не старайтесь его не замечать, лучше запишите на листке бумаги свои мысли и сохраните этот листок. В страхе нет ничего ненормального, ненормально позволять ему становиться у вас на пути.

4. Поживите без них неделю

Люди постоянно сидят на диетах. Когда им не нравится свой вес, они отказываются от калорийных продуктов. Когда траты выходят из-под контроля, они запирают кредитки в ящик. Когда им хочется побыть в тишине, они отключают телефон. Все это своего рода диеты. Почему бы не поступать так же ради своего творческого здоровья? На неделю откажитесь от вещей, которые вас отвлекают.

Зеркало. Не смотритесь в зеркало в течение недели и понаблюдайте, как изменится ваше ощущение себя. Вместо отождествления себя с отражением в зеркале ищите себя в других проявлениях. Вы перестанете слишком часто смотреть на себя и начнете больше обращать внимание на других. Вы будете больше размышлять о том, чем занимаетесь, и меньше о том, как выглядите. Существует разница между тем, какими вы видите себя, и тем, как вас видят другие. Они, возможно, подтвердят ваше видение, а могут и сильно удивить. В любом случае вас ждет процесс познания, который сулит много открытий. Кроме того, это прекрасное упражнение, которое призвано пробудить в вас любопытство. Гарантирую, что через неделю без зеркал вы будете сгорать от нетерпения снова себя увидеть. Будет интересно: человек, которого вы увидите, может оказаться совершенно незнакомым.

Часы. Снимите их с руки и спрячьте. Не смотрите на циферблаты. Перестаньте полагаться на временные отрезки, планируя свой день. Если вы увлечены своим делом, время не имеет значения. Оно пролетает незаметно. Если ваше занятие вас тяготит, время тянется медленно, а часы лишь угнетают. Они как лишнее напоминание о том, что вы и так понимаете: вы в тупике и не знаете, как из него выбраться. Зачем вам лишние отрицательные эмоции?

Газеты. На неделю откажитесь от чтения газет и журналов. Я не рекомендую такую информационную диету в качестве постоянной: неосведомленность опасна. Но за семь дней выпасть из информационного поля вы не успеете. Это как поехать в отпуск на отдаленный остров, где недоступны привычные СМИ. Наверняка такое с вами уже случалось. Что вы тогда потеряли? А что — и это куда важнее — приобрели?

Разговоры. Я знаю певицу, которая сорвала свой прекрасный голос во время исполнения сложной оперной партии. В качестве лечения было прописано полное молчание в течение трех недель. За этот срок голосовые связки полностью восстановились. Но эта лечебная мера настолько ей понравилась, что каждый год с тех пор она проводит недельный ритуал молчания. Это позволяет ей не только дать отдых своему рабочему инструменту — голосу, но и вспомнить о том, как много в нашей жизни вещей, не стоящих даже упоминания. Такой ритуал — лучший советник творческой души.

Перестав отвлекаться на одни вещи, можно легко приобрести зависимость от других, которые также отнюдь не способствуют творческой активности: телефон, компьютер, кофейня, машина, телевизор. Надеюсь, суть вам ясна. Существует масса вещей, ежедневно оттягивающих на себя наше внимание и время, без которых можно спокойно прожить. По крайней мере некоторое время.

Глава 3

Ваша творческая ДНК

В первые годы своей нью-йоркской жизни я обучалась хореографии у Мерса Каннингема. Занятия проходили в угловой студии на пересечении 14-й улицы и Пятой авеню с окнами на обе стороны. Из этих окон во время перерыва я наблюдала за уличным движением. И заметила, что оно очень походило на танцы Мерса — казалось таким же произвольным и хаотичным, хотя, конечно, на самом деле это было совсем не так. Тогда мне пришла в голову мысль, что Мерс сам частенько глядел из этих окон. Уличная картинка подкрепляла его противоречивое видение мира. Для танцевальных композиций Мерса характерны хаотичность, фрагментарность, угловатость движений — в этом его творческая ДНК. Он чувствует себя очень комфортно в хаосе и обыгрывает его во всех композициях. Я догадываюсь, конечно, что это было в нем еще до открытия студии, но также уверена: расположение студии привлекло его именно возможностью наблюдать за хаосом снаружи.

Конечно, бросая взгляд на улицу, я видела совсем не то, что Мерс, и определенно не находила в происходящем хаосе поддержки и подкрепления. Я воспринимала его иначе, потому что устроена иначе: хаос никогда не был частью моей творческой ДНК.

Я верю, что нити творческого кода вшиты в наше воображение. Вшиты так же прочно, как генетический код, только определяют они не рост или цвет глаз, а наши созидательные импульсы. Они отвечают за форму нашего творчества — истории, которые мы рассказываем, и то, как мы это делаем. Я не Уотсон или Крик, я не могу доказать это научно. Но вы сами, возможно, задумывались об этом, когда пытались понять, почему стали фотографом, а не писателем, почему у ваших рассказов всегда счастливый конец или почему ключевые элементы на холсте расположены у вас по краям, а не в центре. У историков искусства и литературоведов, а также критиков всех мастей всегда будет работа, потому что они умеют точно определить творческую ДНК того или иного деятеля искусства и объяснить остальным, насколько его творчество согласуется с ней. Я называю это ДНК, а вы можете назвать своей творческой «прошивкой» или личностью.

Когда я примеряю на себя роль критика и пытаюсь понять, насколько честна по отношению к своей творческой ДНК, я использую термин «фокусное расстояние», заимствованный из оптики. Каждый рассматривает внешний мир по-своему: на большом расстоянии, на расстоянии вытянутой руки, под увеличительным стеклом. Выбор неосознан. За него отвечает наша ДНК, а мы, как правило, лишь следуем ему. Редко встретишь художника, который одинаково хорошо пишет миниатюры и эпические полотна, или писателя, в равной степени гениального в грандиозных исторических сагах и изящных новеллах.

Фотограф Аксель Адамс со своими черно-белыми панорамными снимками девственной природы американского Запада стал образцом того, как нужно «видеть» природу (и ни много ни мало помог развернуться экологическому движению в Соединенных Штатах). Он может служить примером художника, предпочитающего смотреть на мир с большого расстояния. Он тащил свою тяжеленную камеру в самые дикие места, на вершины гор, откуда перед ним открывалась грандиозная перспектива окружающего мира. Земля и небо в своей необъятной красоте — вот каким видел мир Адамс. Таким была его подпись, его творческое самовыражение. Таким была его ДНК.

Понятие «фокусное расстояние» применимо не только к фотографии, но и к любому творческому труду.

Хореограф Джером Роббинс, с которым мне посчастливилось работать и которым я восхищаюсь, как правило, смотрел на мир со средней дистанции. Широкая перспектива — не его конек. В поле зрения Роббинса попадала лишь сцена. Многие, не только я, отмечали, что в его постановках одни танцоры часто смотрят, как танцуют другие. Вспомним хотя бы его первый балет «Свободные, как воздух» (Fancy free). Там юноши наблюдают за девушками, затем девушки наблюдают за юношами, а в глубине сцены бармен, словно олицетворяя самого Роббинса, наблюдает за всеми ними. Именно от его лица ведется балетное повествование. Роббинс одновременно и наблюдает сам, и становится объектом наблюдения с безопасной средней дистанции.

Любопытно, что в детстве он мечтал стать кукловодом, и мне кажется, что такой способ взаимодействия с миром — контролировать события, находясь достаточно близко к сцене, чтобы не терять контакт с происходящим, — присутствует практически во всем, что он создал. Сомневаюсь, что Роббинс делал это сознательно: с точки зрения творческой ДНК так проявлялся его доминирующий ген. Посмотрите «Вестсайдскую историю», в которой он был хореографом и сорежиссером. Сюжет, как известно, основан на «Ромео и Джульетте» Шекспира, то есть, по сути, заимствован. Но даже при этом на передний план выходят творческие доминанты Роббинса. Почти во всех сценах за танцующими кто-то наблюдает: «ракеты» за «акулами», «акулы» за «ракетами», девушки за юношами, юноши за девушками. Шекспир так не писал — таким видит мир Роббинс.

Излюбленный режим третьих — «макро», как будто мир находится в сантиметре от их носа. Реймонд Чандлер, чьи романы о частном сыщике Филипе Марлоу «Прощай, моя красавица» и «Долгое прощание» стали классикой американского «крутого детектива», одержим рассмотрением мельчайших деталей. Он приближает их так близко и «снимает» так часто, что буквально внедряет читателя в голову героев своих книг. Разобраться в сюжете его романов по большей части невозможно: он верил, что единственный способ держать читателя в неведении относительно того, кто убийца, — не знать этого самому. Но описание деталей поражает точностью и скрупулезностью. Вот начало его первой, несокращенной, версии романа «Вечный сон»:

«Пасмурное октябрьское утро. Горы на горизонте подернуты сеткой колючего, унылого, моросящего дождя. Я же принарядился: голубой костюм, темно-синяя рубашка, галстук, в кармашке носовой платок, черные штиблеты, черные шерстяные носки в темно-синюю полоску. Можете смеяться, но я чисто вымыт, гладко выбрит и трезв как стеклышко — не каждый же день частного детектива приглашает к себе миллионер».

Чандлер собрал целую коллекцию деталей, которые наблюдал в жизни — своей и знакомых: это были списки галстуков, рубашек, подслушанных сленговых выражений, а также имен, титулов, острот. Все это он намеревался использовать в будущем.

Он делал записи по 12–15 строк на половинке листа, соблюдая установленные им самим ограничения, чтобы, как он говорил, сохранить в каждом листке «частичку магии». Жизнь в его историях была полна мельчайших подробностей вне зависимости от того, томился ли его герой Марлоу от скуки в своем кабинете или был бит в жестокой драке. Ни пространных рассуждений о судьбах мира, ни групповых снимков со средней дистанции. Просто нескончаемый поток деталей, накладываемых одна на другую до тех пор, пока персонаж или сцена не примут нужные формы и картинка не заиграет красками. Камера Чандлера настроена на близкий фокус. Если одним нравится бродить по залам картинных галерей, держась на расстоянии от картин, чтобы лучше понять, что хотел сказать автор, то другие обязательно подойдут к ним вплотную, чтобы рассмотреть детали. Чандлер из тех ценителей прекрасного, кому нужно буквально носом уткнуться в полотно, чтобы изучить, как художник накладывал краски. Само собой, каждый из нас способен посмотреть на картину с любой из этих позиций, но результат будет лучше, если делать это так, как требует наша ДНК.

Я не хочу, чтобы вы воспринимали мои рассуждения о фокусном расстоянии буквально. Это всего лишь одна из сторон творческой идентичности личности. Но, научившись распознавать эту особенность, вы начнете замечать ее в работах своих кумиров. Так, масштабные симфонии Малера свидетельствуют о том, что их создатель обладает очень широким видением мира. Он как бы наблюдает за величественным сооружением с большого расстояния. Противоположность ему — минималист Сати, чьи изящные композиции выдают человека, влюбленного в детали. Только таким гигантам, как Бах, Сезанн и Шекспир, удавалось одинаково успешно творить на любом фокусном расстоянии.

Каждый из нас «прошит» по-своему. И эта «прошивка» неизбежно проявляется в работе. Именно этого мир и ждет от нас. Ждет, что деятель искусства, пропустив через себя обычный материал, окружающий нас в жизни, создаст нечто удивительное. И кем бы он ни был по своей натуре — одиночкой, борцом, аутсайдером, шутником, романтиком, меланхоликом, — черты его личности найдут отражение в творчестве.

Американский журналист Роберт Бенчли однажды язвительно заметил, что люди делятся на две категории: на тех, кто делит людей на две категории, и тех, кто этого не делает. Кажется, я из первых.

Для меня характерна двойственность восприятия: предпочитаю все разделять на белое и черное — не люблю серое. Так уж я устроена. Конечно, я отдаю себе отчет, что кому-то серое нравится (и понимаю, что делаю это снова — делю людей на две категории). Такие же четкие полярные различия я провожу во всем: в работе, повседневной жизни, в отношении коллег и определении собственных целей. Танцор либо принимается (он великий), либо нет (любой, не дотягивающий до определения «великий»). Продюсеры либо хорошие, либо вредные. Коллеги либо преданы общему делу, либо не существуют для меня вовсе. Критики либо мои друзья, либо враги.

Если бы мне нужно было одной парой таких противопоставлений определить свою творческую ДНК, то я выбрала бы, пожалуй, вовлеченность и отрешенность.

Я постоянно мечусь от одной крайности к другой, не задерживаясь посередине.

К примеру, есть у меня навязчивая потребность требовать от своих танцоров доказательства преданности мне и моим проектам. И вот я постоянно сверяю их рабочие привычки со своими, чтобы убедиться, что они одинаковы, с дотошностью сыщика фиксирую все детали: вовремя ли они пришли на репетицию, успели ли разогреться, готовы ли они с удвоенной силой отдаться репетициям, когда что-то не удается? Появляются ли у них новые идеи и готовы ли они ими делиться или просто ждут, когда я принесу все в клювике? По такому внутреннему контрольному списку я оцениваю степень вовлеченности других. Я не хочу, чтобы они просто принимали участие в моем проекте, мне нужна безоговорочная преданность делу.

К себе я отношусь не менее строго. Я всегда проверяю степень своей вовлеченности в тот или иной проект, стараюсь погрузиться в него больше других. А иногда и танцую, примеряя на себя ту или иную роль.

Вникнув в суть происходящего, я отхожу в сторону и превращаюсь в королеву отрешенности. Причем отхожу так далеко, что становлюсь зрителем. И вижу нашу работу так, как увидит ее публика: по-новому, свежо, беспристрастно. В театре я часто спускаюсь в зал и смотрю, как танцоры репетируют. Если бы я могла наблюдать их с еще большей дистанции — выйдя за пределы театра, с улицы, то я бы это сделала. Такая беспристрастность нужна мне для понимания своей работы.

Это естественный импульс. Я выросла в предгорьях Сан-Бернардино, в малонаселенной местности, где не с кем было поговорить: не было ни соседей, ни товарищей по играм. Я смотрела фильмы в передвижном кинотеатре с большого расстояния. Я даже отдалилась от своих младших братьев-близнецов и сестры. Они жили в одном конце дома, а я в другом — никто и ничто не мешало мне заниматься своими делами по собственному расписанию. Тут можно заметить, что моя отрешенность — следствие образа жизни, и поэтому она составляет часть моей творческой ДНК. Я родилась с ней, и она полностью вошла в мою плоть и кровь в последующие годы.

Было ли так с самого начала? Кто знает… Мать рассказывала мне, что в роддоме я постоянно кричала и вопила, пока медсестры не нашли способ меня утихомирить — оставить одну в коридоре, где я могла наблюдать за происходящим вокруг. Меня это успокаивало мгновенно. Даже в таком возрасте я не хотела оставаться внутри пространства, заполненного людьми. Мне хотелось быть снаружи и наблюдать.

За годы эта дихотомия (вовлеченность — отрешенность) стала моим рабочим шаблоном. Я всегда вникаю во все детали работы. Полностью отдаюсь шлифовке каждого ее аспекта. И в то же время могу отойти назад, чтобы узнать, как смотрится постановка со стороны, будет ли понятна неискушенной публике. Не вовлекаюсь настолько, чтобы потерять в деталях главную мысль. Это инь и ян моей жизни: нырнуть — вынырнуть, нырнуть — вынырнуть.

Таким я видела мир, это был мир человека скорее близорукого, нежели дальнозоркого. И в нем я жила.

Однажды мне в руки попала книга Карла Кереньи «Дионис», и я открыла для себя более глубокий смысл своей двойственности. Вовлеченность и отрешенность описывали то, как я работаю, но не объясняли, почему я делаю именно так. Меня всегда раздражало, что в моих танцах не было повествования, а когда я попробовала добавить «смысловую нагрузку», он вышел слабым и невнятным. Почему так получилось? Почему одно мне удавалось, а другое не очень? Ответ нашелся у древних греков и заключался в двух словах — ζωή (зоэ) и βίος (биос), используемых для обозначения двух соперничающих между собой сил природы, которые я в себе ощущала.

И «зоэ», и «биос» по-гречески означают «жизнь», но эти слова вовсе не синонимы. «“Зоэ”, — пишет Кереньи, — значит жизнь вообще, без каких-либо характеристик». «Биос» же — определяет какую-то конкретную жизнь, дает ее характеристики, позволяющие отличить одно живое существо от другого. «Биос» является корнем греческого слова «биография», а «зоэ» — корнем слова «зоология».

Не будет преувеличением сказать, что их разделяет огромная пропасть. Внезапно два различных состояния сделались понятными для меня.

Зоэ — это вид Земли из космоса. Вы получаете представление о жизни вращающейся планеты в целом, но не об отдельных живых существах, живущих на ней. Биос означает резкое пике вниз с борта спутника-шпиона, сближение со сценой, на которой развиваются события, и наблюдение за деталями. Биос отличает одну жизнь от другой. Зоэ описывает все в целом.

Биос включает в себя понятие смерти, обозначая, что каждая жизнь имеет свое начало, середину и конец, свою историю. Зоэ, по мнению Кереньи, «смерть к себе не подпускает — она длится бесконечно, как вечная жизнь».

Биос и зоэ отличаются друг от друга так же, как отличается божественное от мирского. Божественное искусство вдохновляется зоэ, мирское — биос.

Понятно, что это всего лишь слова, но они четко описывают основу моего творчества. Рассмотрев через призму этих слов творчество своих кумиров-хореографов, Роббинса и Баланчина, я обрела новый взгляд.

Баланчин — воплощение зоэ. Большинство его балетов — это красивые бессюжетные композиции, скорее отражающие музыку, но не интерпретирующие ее. Им не нужен язык для объяснения того, что происходит, и они не пытаются рассказать какую-то историю. Их содержание — это жизнь вообще, а не ее детали. Шаги и движения у Баланчина не отличаются оригинальностью: вот, например, мужчина пододвигает воображаемый стул для женщины или — еще банальней — кладет руку на сердце, выражая любовь. Люди думают вначале, что такой балет слишком абстрактен, — а где же история? Но постепенно качество зоэ начинает проявляться с такой силой, что ошеломляет. Движения и шаги задевают внутри нас струны, о существовании которых мы и не подозревали. Но они резонируют, кажутся знакомыми. В этом гениальность Баланчина. Своими движениями он уравновесил мир природы и мир эмоций. В конце «Серенады» три женщины распускают свои длинные волосы, и у зрителя возникает чувство, для описания которого не найти слов, потому что между движениями танцующих и движениями, всплывшими в памяти, возникает что-то общее, что нас трогает.

Роббинс, в свою очередь, воспевал биос. И это ему прекрасно удавалось. В процессе создания танца он со всей тщательностью подбирал детали для каждой роли, изучал каждый персонаж, начиная с того, какую одежду он носил, и кончая тем, с кем он спал. Из этих деталей он конструировал захватывающий рассказ. Вот почему его спектакли всегда проходили с аншлагом. Не хватает слов для оценки масштабов его дарования. Майк Николс рассказывал, как во время подготовки мюзикла «Энни» в постановке на Бродвее одна сцена, которой полагалось быть смешной, никак не хотела вызывать у зрителей смех, что бы Николс ни пытался с ней сделать. Он попросил Роббинса взглянуть на нее своим наметанным глазом. После просмотра Николс спросил, что в ней можно исправить. Роббинс внимательно изучил сцену и указал на висящее на заднем плане белое полотенце. «Это полотенце должно быть желтым», — сказал он. «И это что, сразу станет смешно?» — подумал Николс, но полотенце заменил. На каждом последующем представлении сцена вызывала бурный смех.

Представитель биос, мастер деталей, Роббинс рассказывал истории с подтекстом, в то время как у Баланчина каждый танец изображал жизнь.

Каждый из выбранных ими подходов не лучше и не хуже другого. Просто они вошли в свое творчество через разные двери.

Что до меня, то все, что я делала, было дуэлью несовместимых импульсов биос и зоэ. С одной стороны, была моя способность создавать композиции о жизненной силе, с другой — мои случайные порывы оторваться от этого и рассказать какую-нибудь историю. «Витальные» композиции приходили ко мне естественно, а вот другие требовали больше усилий. По своей сути я человек, у которого больше зоэ, чем биос.

Подозреваю, что мало кому приходилось таким образом препарировать свою творческую идентичность. Люди принимают свои креативные порывы, склонности, рабочие привычки как нечто само собой разумеющееся. Но самопознание — это долгий путь. Если вы разобрались в элементах своего творческого кода, то понимаете, как они превращаются в звенья, формирующие вашу работу. Вы начинаете видеть историю, которую собираетесь рассказать, начинаете понимать, почему делаете те или иные вещи, в чем ваша сильная сторона, а в чем слабая (это позволяет избежать множества фальстартов, помогает понять, как вы видите мир и как вы в нем функционируете).

Ниже я предлагаю вам поработать с опросником. Если хотя бы один ответ поможет вам узнать что-то новое о себе, то вы станете на шаг ближе к пониманию своей творческой ДНК. Тут нет правильных или неправильных ответов. Ответы только для вас, то есть никакого обмана, никакого стремления впечатлить кого-то не должно быть. Они должны быть правдивой самостоятельной оценкой того, что имеет для вас значение. Все лишнее будет искажением. Отвечать нужно быстро, не раздумывая. Итак, за дело!

(Свои ответы на опросник я привела ниже.)

Ваша творческая биография

1. Каким было первое проявление ваших творческих способностей?

2. Присутствовал ли кто-то при этом и смог ли его оценить?

3. Ваша лучшая идея.

4. Что заставляет вас считать ее таковой?

5. Ваша самая дурацкая идея.

6. Что делает ее глупой?

7. Можете ли вы отследить, как пришли к этому?

8. Ваши творческие амбиции.

9. Что мешает их осуществить?

10. Что необходимо для осуществления этих амбиций?

11. С чего начинается ваш день?

12. Каковы ваши привычки, что в них повторяется?

13. Опишите свой первый успешный акт творчества.

14. Опишите свой второй успешный акт творчества.

15. Сравните их.

16. Как вы относитесь к деньгам, власти, похвале, соперникам, работе, игре?

17. Кто из творческих людей восхищает вас больше всего?

18. Почему они стали для вас образцом для подражания?

19. Что между вами общего?

20. Кто в жизни постоянно вдохновляет вас?

21. Кто ваша муза?

22. Что или кого вы зовете музой?

23. Когда вы сталкиваетесь с человеком более умным и талантливым, чем вы, как вы реагируете?

24. Когда вы сталкиваетесь с глупостью, жестокостью, непримиримостью, ленью и безразличием в людях, как вы реагируете?

25. Как вы реагируете на приближающийся успех или угрозу провала?

26. Что приносит больше удовольствия в работе: процесс или результат?

27. Когда у вас появляется чувство, что то, что вы хотите сделать, находится за пределами ваших возможностей?

28. Ваше идеальное творческое занятие.

29. Ваш самый большой страх.

30. Какова вероятность того, что это произойдет (сразу к двум предыдущим вопросам)?

31. Какой из ответов вы хотели бы изменить?

32. В чем, по-вашему, заключается мастерство?

33. Ваша главная мечта.

Я придумала этот опросник, потому что он позволяет вернуться к нашим истокам, самым ранним воспоминаниям, первопричинам. С течением жизни меняемся и мы, но отказаться от своих истоков мы не можем, и этот тест — один из способов вспомнить о них, понять их.

Чем больше вы знаете о себе, тем лучше понимаете, что дается легко, играючи, а что — с трудом. Выйти из зоны комфорта непросто, но мы это делаем, потому что наша способность к росту прямо пропорциональна способности наслаждаться состоянием дискомфорта.

Я всегда восхищалась драматургом Нилом Саймоном. По уровню финансового успеха и зрительского признания его можно считать самым выдающимся драматургом XX столетия. Он писал прекрасные скетчи и комедийные сценарии, которые вызывали у зрителя смех каждые 20 секунд. Это был редкий талант, данный ему от рождения. Я уверена, некоторые снобы попытаются представить его этаким клепальщиком шуток, выдававшим на-гора по хиту каждый год. Я так не считаю. Охватывая взором его огромное наследие — более трех десятков пьес и более 10 киносценариев, я вижу образцовую привычку к творчеству. Если точнее, вижу в нем «гибкого» автора. Он не противился своей природе, не пытался писать драмы, как Юджин О’Нил, — он был слишком умен для этого. Он просто всегда интегрировал в свои пьесы и сценарии «темные» элементы и серьезные темы, испытывая свои способности и заставляя аудиторию проявлять гибкость вслед за ним. Если сила сатирического таланта перекрывала его эксперименты, он знал, что все равно справится. Существует большой разрыв во времени и амбициях между пьесой 1963 года «Босиком по парку» и пьесой 1990 года «Затерявшиеся в Йонкерсе», получившей Пулитцеровскую премию. Но в них обеих автор легко узнаваем. Он хорошо понимал, кто он есть и как далеко он может отойти от своей зоны комфорта.

Самопознание полезно еще и потому, что начинаешь понимать, чем не следует заниматься. Если вовремя остановиться, можно уберечь себя от фальстартов и головной боли.

Недавно я выступала с лекцией в колледже Вассара. Работая с автобиографиями студентов, я пригласила на сцену троих: будущих танцора, саксофониста и художника. Первого я попросила исполнить импровизированный танец, музыканта — подыграть ему и, наконец, художника — присвоить происходящему различные цвета. Каюсь, это был настоящий цирк. Но моей целью было сделать так, чтобы эти три студента не просто встретились, а заставить их считывать информацию с одной и той же страницы, а также раскрепостить, дать увидеть и понять, как далеко за пределы привычного можно зайти, выполняя такое простое задание.

Когда я попросила художника поделиться вслух своими цветовыми впечатлениями, зал был несколько озадачен. Он монотонно бубнил что-то о себе, своих чувствах, своих друзьях. И ни слова о цвете. Наконец я услышала, как он произнес «прозрачно-голубой». Я махнула рукой, чтобы он остановился.

— Ты осознаешь, — спросила я, — что говорил больше пяти минут, хотя нужно было всего лишь назвать цвет? Ты рассказал обо всем на свете, но только сейчас впервые упомянул о каком-то «прозрачно-голубом». Не уверена, что ты хочешь быть художником.

Насколько я могу судить, этот молодой человек отрицает свою ДНК. Я дала ему задание для художника, а он ответил многословным текстом. Юноша с генами художника говорил бы о цветах, не умолкая. К тому же язык, который он использовал («прозрачно-голубой» цвет в тюбиках с акварелью не продают), наводит на мысли, что ему лучше бы попробовать себя на литературном поприще.

Конечно, с моей стороны было бы большой самоуверенностью после такого короткого знакомства приклеивать ему ярлык писателя. Но если бы я могла проверить его истинные способности, то он был бы уже на шаг или два впереди других.

Нечто подобное произошло в начале моей карьеры хореографа. Я сидела за рабочим столом, рисуя образы танцоров и костюмы. Затем откинулась на спинку стула, чтобы оценить свои рисунки, и в какой-то момент вдруг подумала, что могла бы стать художником.

Интересно, сколько людей свернули с пути своего призвания только потому, что их талант распространялся более чем на одну сферу деятельности. В этом случае это, скорее, проклятие, чем благословение. Трудно ошибиться, если вариант для выбора один. Если их два, вероятность ошибки — 50 процентов.

Это как быть звездой университета — спортсменом, который одинаково хорошо играет в футбол, баскетбол и бейсбол. Если ему хочется продолжить спортивную карьеру в высшей лиге, в какой-то момент придется выбрать что-то одно, пожертвовав другим. И тут придется тщательно взвешивать различные факторы: что дается легче всего, что больше всего нравится, в каком виде спорта он имеет преимущество перед другими в физических данных, скорости, выносливости и других важных параметрах. Но в конечном счете выбор должен быть чисто инстинктивным и основываться на знании себя. Какой вид спорта чувствует он в своей плоти и крови? Для какого вида спорта он рожден?

К счастью для меня, я выкинула из головы мысль, что могла бы стать художником, почти сразу, как она появилась. Да, возможно, у меня есть предрасположенность к визуальной интерпретации мира. Да, возможно, у меня есть способности к рисованию картинок, которые нравились бы людям. Возможно, я знаю, как расставлять в пространстве предметы и цвета. Все эти умения необходимы художнику. Но уже в то время я знала себя достаточно хорошо, чтобы понять: какое бы удовольствие мне ни доставляло рисование, жизнь художника не для меня. Я не чувствовала ее в своей плоти. Я должна была рассказывать свои истории через движение. Я должна была танцевать.

Упражнения

5. Можно многое увидеть, если просто наблюдать

Это сказал Йоги Берра, и сказал очень верно. Выйдите на улицу и понаблюдайте за происходящим. Выберите из толпы мужчину и женщину и записывайте все, что видите, пока не наберется 20 пунктов. Вот мужчина взял женщину за руку — запишите это. Она пригладила рукой волосы — запишите. Вот она тряхнула головой. Вот он прижался к ней. Вот она отстранилась или тоже прижалась к нему. Вот она засунула руку в карман или вытащила кошелек и ищет там что-то. Вот он оглядывается на проходящую мимо женщину. Все записывайте. Двадцать пунктов наберутся быстро.

Когда вы начнете изучать список, то, включив воображение, сможете придумать историю об этой паре. Кто они: друзья, влюбленные, брат и сестра, коллеги, любовники, случайно столкнувшиеся соседи? Они спорят или ругаются, влюблены друг в друга или планируют выходные, а может, просто обсуждают, на какой фильм пойти? Подробности, собранные в вашем списке, дадут богатый материал для создания небольшого рассказа. Но это не цель нашего упражнения.

Повторим еще раз. Выберите другую пару. Теперь вас должно интересовать не происходящее между ними, а лишь то, что кажется вам интересным с эстетической или эмоциональной точки зрения. Я гарантирую, эти 20 пунктов займут у вас гораздо больше времени. Возможно, понадобится целый день. Так происходит, когда к наблюдению добавляется оценка. Вы начинаете выбирать, редактировать, фильтровать лишнее.

Теперь изучите оба списка. Что привлекло вас во втором, селективном списке? Эпизоды, когда между партнерами возникали трения или когда пробегала волна нежности? Когда они жестикулировали или отводили глаза друг от друга? Изменяющаяся дистанция между ними? Как они переминались с ноги на ногу или прислонялись к стене, как снимали очки или чесали подбородки?

Не столь важно, что именно привлекло ваше внимание, важно различие между двумя списками. То, что вы включили в список и что оставили за его пределами, дает важное представление о том, как вы смотрите на мир. Если вы проделаете это упражнение несколько раз, постепенно сложится некий шаблон, отражающий особенности вашего восприятия. Не мир раскроется перед вами — раскроетесь вы.

6. Выберите новое имя

Представьте себе, что имя можно поменять. Какое вы выберете? Что-нибудь звучное или имя человека, которым восхищаетесь? Покажет ли оно, во что вы верите или чего ожидаете от окружающих? Возможно, вы мечтаете, чтобы мир заговорил о вас?

Это упражнение не игра во «что, если…», оно призвано определить вашу индивидуальность, помочь понять, кто вы есть и кем хотите стать. Я всегда считала, что моя творческая жизнь началась с того момента, когда мать назвала меня Твайлой. Это не совсем обычное имя, особенно в сочетании с фамилией Тарп (Твайла Смит звучит по-другому, не правда ли?). Мать вычитала имя Твила в газетной вырезке о победительнице конкурса на лучшую имитацию поросячьего хрюканья, проходившего в Индиане. Она объясняет, что «поменяла “и” на “ай”, потому что так будет лучше смотреться на афишах». Она верила в мои возможности. Она хотела видеть меня исключительной личностью и подчеркнула эту исключительность именем.

Заставить ребенка почувствовать себя особенным — это задача родителей, и в этом смысле моя мать проделала хорошую работу. Для меня это имя сильное, независимое и неприступное. Его невозможно сократить до Тва или Ла, и ему трудно придать уменьшительную форму. У меня есть хороший друг, который всегда добавляет уменьшительный суффикс -ле (из идиша) ко всем именам, но даже он никогда не пытался звать меня Твайлале. Это хорошее имя для того, кто решил оставить след в истории.

Но самое главное все-таки то, что имя оригинальное. Оно и меня заставляет стремиться к оригинальности — хотя бы для того, чтобы ему соответствовать.

Я не преувеличиваю магическую силу, кроющуюся в нашем имени. Имена зачастую становятся своего рода хранилищем генетической памяти. Родители, властители наших имен, конечно же, чувствуют их силу. Поэтому они называют детей именами своих родичей (или своими). Так они чествуют тех, кто был до них, и соединяют ребенка с прошлым отца или матери. Они надеются, что вместе с именем детям передадутся смелость, талант, энергия и удача предков. Мы назвали своего сына Джесси Александр — в честь моего дедушки Александра Тарпа и дедушки моего мужа Александра Хуота, потому что восхищались их работоспособностью и мастерством в создании различных вещей. Я подумала, что если их гены перейдут к моему сыну, то он должен получить и их имя. Интересно, что больше всего Джесси нравится что-нибудь делать своими руками.

Эссеист Джозеф Эпштейн отмечал: «Смена имени в большинстве случаев выглядит как предательство права, данного нам по рождению, среды, идентичности». Я с ним не согласна. Смена имени — это в какой-то степени стремление к более высокому призванию. И практика эта нередка среди творческой публики.

В древности японским мастерам искусства разрешалось раз в жизни сменить имя. С большой тщательностью они выбирали, в какой период своей творческой карьеры сделать это. Старое имя оставалось с ними, пока не приходило осознание, что они достигли уровня мастерства, к которому стремились. Смена имени была знаком их творческой зрелости. Всю оставшуюся жизнь, находясь на пике раскрытия творческих способностей, они звались новым именем.

Моцарт играл со своим именем большую часть жизни. При крещении он был наречен Иоганном Хризостомом Вольфгангом Теофилом Моцартом. Но уже вскоре Леопольд Моцарт, отец композитора, сокращает имя сына до Иоганн Хризостом Вольфганг Готтлиб. Впоследствии юный Готтлиб предпочел среднее имя Амадей (Готтлиб, Теофил и Амадей — это соответственно немецкий, греческий и латинский вариант имени, означающего «любимец Бога»). В период женитьбы на Констанции Вебер с Моцаром произошла значительная перемена: во всех документах, связанных с браком (за исключением самого брачного контракта), проставлено Вольфганг Адам Моцарт. Назвавшись именем первого человека, Моцарт, возможно, объявил тем самым о своем перерождении, об освобождении от прошлого. «Постоянно меняя имена, он тем самым экспериментировал с различными субличностями, пытаясь сонастроить их в соответствии с внутренним звучанием», — пишет биограф Моцарта Мэйнард Соломон.

Смена боксером Кассиусом Клеем имени на Мохаммед Али — один из ярчайших актов символического перерождения XX столетия. Будучи уже чемпионом мира в тяжелом весе, Кассиус Клей принял ислам и назвался Али, отбросив путы имени, несшего на себе отпечаток рабства. С новым именем он приобрел новую идентичность, которая таила в себе больший потенциал и помогла ему стать одним из известнейших людей на земле.

Разумная смена имени может стать самосбывающимся пророчеством. Эпштейн пишет: «Эрик Блэр, Сесиль Фэйрфилд и Юзеф Теодор Конрад Коженёвский стали Джорджем Оруэллом, Ребеккой Уэст и Джозефом Конрадом соответственно. Первый очистился, таким образом, от шелухи социального класса, к которому принадлежал по рождению, вторая взяла имя феминистки — героини романа Ибсена, последний просто упростил имя для англоязычной аудитории. Но как же правильно эти имена звучат сейчас, какое слияние!»

Моя творческая биография

1. Каким было первое проявление ваших творческих способностей? — Когда сидела за клавиатурой пианино на руках у мамы и слушала ноты.

2. Присутствовал ли кто-то при этом и смог ли его оценить? — Я получала оценку неоднократно в детстве, как и большинство детей, когда их учат чему-то сложному и хотят, чтобы они делали это все лучше и лучше. Моя учительница по фортепиано всегда ставила «печать одобрения» в тетрадку, в которой было все, начиная с золотых и черных звезд и кончая наклейками с различными домашними животными. Но по-настоящему запомнилась… губка, которую учительница смачивала, чтобы приклеивать с ее помощью наклейки. Она хранила губку в небольшой банке сбоку от рояля, и когда я играла, мои глаза всегда были направлены на эту банку. Эта губка стала не только символом вознаграждения моих усилий, но и способом его передачи. Я ощущала какую-то особую связь с ней. Я ее полюбила. И полюбила все свои голубые тетрадки, в которых были приклеены звездочки. Я до сих пор их храню. Так что да, всегда находился кто-то, кто наблюдал за моей творческой активностью.

3. Ваша лучшая идея. — Следовать по своему жизненному пути и стать балериной, потому что это я делаю лучше всего. В другом я не так успешна.

4. Что заставляет вас считать ее таковой? — Я слушала свою интуицию, а не голову. Жизнь танцора сложна, а зарабатывать танцами на жизнь еще сложнее. Хореография же и вовсе сурова, потому что у нее нет истории, которую можно было бы развивать, — создаваемое нами исчезает вместе с окончанием представления. Трудно оставить после себя наследие, создать историю — для себя и других. Но я старалась этого не замечать и продолжала следовать своему инстинкту. Я взбунтовалась против самой себя. Когда идешь за головой, приходится принимать решения и можно ошибиться. Если следуешь инстинкту, то выбора нет. Это было неизбежно, и поэтому у меня нет никаких сожалений.

5. Ваша самая дурацкая идея. — Думать, что я могу получить все, что захочу.

6. Что делает ее глупой? — Присущая моей работе тщетность. Творческая жизнь требует жертв. «Жертвовать» и «добиться всего, что захочу» как-то не согласуются между собой. Я одновременно пыталась сохранить семью, строить карьеру, танцевать и саму себя обеспечивать… и это было неподъемно. Мне пришлось понять на горьком опыте, что я не смогу иметь все, что захочу, что придется пойти на какие-то жертвы, что невозможно исполнить все роли, о которых я когда-то мечтала. Мы, женщины 60-х и 70-х годов, надеялись, что сможем все изменить и жить по новым правилам. Что-то действительно удалось изменить, а что-то вернулось назад. Глупость была в том, что я создала такой механизм работы, который прямо противоречил моим личным амбициям. С чем-то было необходимо расстаться.

7. Можете ли вы отследить, как пришли к этому? — Я старшекурсница, сижу в раздевалке при танцевальной студии. Веду молчаливую дискуссию с собой, которая длится уже четыре года — с той поры, когда я ушла со второго курса колледжа Помона и поступила в Барнард-колледж в Нью-Йорке — сердце танцевального мира. Я смотрела в зеркало на отражение своего тела и видела в нем потенциал танцора. Переодеваясь, я чувствовала, будто надеваю униформу, и подумала тогда: «Да, я хочу записаться в эту команду». Так в тот момент я сделала выбор всей своей жизни.

8. Ваши творческие амбиции. — Продолжать совершенствоваться, чтобы мне никогда не пришлось подумать: «Наверно, мое время уже прошло».

9. Что мешает их осуществить? — Ничтожность человеческой натуры. Как моей собственной, так и других.

10. Что необходимо для осуществления этих амбиций? — Я часто представляю себя водным потоком, на пути которого стоит скала и мешает пробиться на другую сторону. Вода в конце концов находит свой путь, но до этого ей приходится выискивать мельчайшие отверстия и щели в скале. Вода продолжает прибывать, набирать силу, пока не прорвется на другую сторону бурным потоком. Так и с моей карьерой. Нет в ней места ступеням и лестницам. Я, как вода, встречающая скалу, — набираю силу, а затем… взрываюсь.

11. С чего начинается ваш день? — Я просыпаюсь в 5:30 утра, еду через весь город в тренажерный зал и тренируюсь. Вот уже 14 лет у одного и того же тренера Шона Келлехера.

12. Каковы ваши привычки, что в них повторяется? — Ранний подъем, занятия в тренажерке, душ по-быстрому, завтрак из трех крутых яиц и чашки кофе, час на утренние звонки и разбор почты, два часа на растяжку и продумывание идей в студии, репетиция с моей танцевальной труппой, возвращение домой во второй половине дня для решения некоторых деловых вопросов, ранний ужин и несколько часов чтения. Это все мое расписание, и так каждый день. День танцора состоит из повторений.

13. Опишите свой первый успешный акт творчества. — Когда мне было восемь лет, я жила в Сан-Бернардино в Калифорнии, и меня приучали оставаться одной в комнате. Но мне хотелось человеческого общения, хотелось участия и оценки того, что я делаю. Тогда я собрала соседских детей и убедила их пойти со мной к ущелью, возле которого мы жили. Там я проводила для детишек сеансы приобщения к театру. Это было первым творческим актом, моим первым пребыванием на сцене в роли главного — того, кто передвигает людей с места на место. Моей первой постановкой.

14. Опишите свой второй успешный акт творчества. — Через 16 лет, мой первый поставленный танец.

15. Сравните их. — Они похожи. В обоих случаях я организовала людей в пространстве и времени с намерением совершить некий ритуал.

16. Как вы относитесь к деньгам, власти, похвале, соперникам, работе, игре?
К деньгам? Ненавижу испытывать в них потребность.

К власти? Бросай ей вызов, если ею не обладаешь. Не злоупотребляй, если ее имеешь.

К похвале? Не верю в нее.

К соперникам? Благословляю их.

К работе? Живу ею.

К игре? Это моя работа.

17. Кто из творческих людей восхищает вас больше всего? — Моцарт, Бах, Бетховен, Баланчин и Рембрандт.

18. Почему они стали для вас образцом для подражания? — За их устремленность к цели, за ее достижение, за взросление на этом пути. Им не единожды приходилось начинать что-то новое. Между их первыми и завершающими работами расстояние во много световых лет.

19. Что между вами общего? — Самозабвенный труд. Я стараюсь следовать их примеру. Стараюсь перенять их выдержку и стремление постоянно расти. А отличаюсь от них тем, что я женщина. Существует большая разница между тем, как добивается чего-то в жизни мужчина, и тем, как мир воспринимает успехи женщины, неважно, в творчестве или в чем-то другом.

20. Кто в жизни постоянно вдохновляет вас? — Морис Сендак. Мы общаемся с ним каждую неделю, и нам всегда есть, над чем посмеяться. Это единственный человек, при котором можно что-нибудь сболтнуть, не думая о приличиях. Он и сам так делает. Мы похожи на двух шаловливых детей. Это доставляет столько удовольствия! Дик Аведон меня безумно вдохновляет своей дисциплинированностью, амбициозностью, постоянным стремлением к самообразованию и бесконечным благородством. Он настоящий мастер. Даже используя старые решения, он умудряется проявить изобретательность.

21. Кто ваша муза? — Мои танцоры.

22. Что или кого вы зовете музой? — Это то, ради чего я готова много работать.

23. Когда вы сталкиваетесь с человеком более умным и талантливым, чем вы, как вы реагируете? — С энтузиазмом. Я могу тоже стать такой.

24. Когда вы сталкиваетесь с глупостью, грубостью, непримиримостью, ленью и безразличием в людях, как вы реагируете? — С глупостью — от нее убегаю, а не ухожу.
С грубостью — становлюсь вежливее.

С непримиримостью — даю отпор.

С ленью — см. выше про глупость.

С безразличием — прохожу мимо.

25. Как вы реагируете на приближающийся успех или угрозу провала
На успех — с облегчением.

На провал — работать нужно больше. И быстрее.

26. Что приносит больше удовольствия в работе: процесс или результат? — Мне нравится изучать основы основ. Первые шаги самые интересные, когда вы только начинаете подбираться к проблеме, художественной или философской, когда еще не знаете, что нужно решить и как. Для меня самым важным становится момент, когда что-то начинает получаться. В тот момент, когда что-то впервые получилось хорошо, я знаю, что лучше уже не будет. Я немного слукавила, отвечая на вопрос: мне нравится процесс. Результат мне нравится только в первый раз.

27. Когда у вас появляется чувство, что задуманное находится за пределами ваших возможностей? — Оно появляется всегда, всегда. Но каким-то образом удача сопутствует мне, и мне удается сделать то, что я задумываю. Поэтому я изучаю основы, чтобы совладать с этим страхом.

28. Ваше идеальное творческое занятие. — Хорошо танцевать.

29. Ваш самый большой страх. — Что я не смогу этим заниматься.

30. Какова вероятность того, что это произойдет (сразу к двум предыдущим вопросам)? — Возможность и неизбежность соответственно.

31. Какой из ответов вы хотели бы изменить? — Номер 6. В глубине души я мечтаю иметь все, что хочу.

32. В чем, по-вашему, заключается мастерство? — Это понимание, что ты хочешь сделать, видение, как ты хочешь это сделать, смелость, дающая силу работать с тем, что есть, профессионализм, позволяющий претворить в жизнь тот самый первый импульс.

33. Ваша главная мечта. — Плата за мой труд на уровне профессиональных спортсменов и поп-звезд. Это означало бы, что я живу в мире, где балет так же важен, как футбол или рок-н-ролл. Если самые счастливые люди на свете — это те, кому платят за то, что они готовы делать бесплатно, то мне и так очень повезло. Но я оптимист, и моя мечта — стать еще более везучей.

Глава 4

Задействуйте свою память

Когда Гомер сочинял «Илиаду» и «Одиссею», он опирался на фольклор и исторические предания, веками передаваемые из уст в уста. Когда Никола Пуссен рисовал «Похищение сабинянок», он воссоздавал историю Древнего Рима. Когда Марсель Пруст макал в чашку с чаем крошечные мадлены, наслаждаясь вкусом и ароматом, его захлестывал поток воспоминаний и эмоций, до сих пор будоражащих современных читателей.

Сколько существует форм восприятия, столько же и видов памяти. И каждый из них может послужить толчком для вдохновения.

Память, в том виде, в каком мы ее понимаем, содержит в себе все факты и переживания, и мы можем при необходимости их извлечь, как из жесткого диска, установленного в нашей голове. Мы все обладаем такой способностью в той или иной степени. Память позволяет сохранять и жизненно важные, и кажущиеся обыденными факты, образы и переживания. Я говорю «важные и кажущиеся обыденными», но на самом деле не делаю различий между ними. Для одних важной информацией будет номер телефона друга, для других — слова к арии Лепорелло «со списком» из оперы «Дон Жуан» или рецепт кускуса.

Я постоянно тревожусь из-за памяти. Один из кошмаров старения — это понимание, что с возрастом память будет слабеть, а утрата нужных слов, воспоминаний или образов неминуемо повлечет за собой обнищание воображения.

Поэтому я укрепляю память, развиваю ее, стараюсь сделать более острой. Когда я смотрю репетицию или выступление своих танцоров, я отмечаю для себя — на память, не записывая, — пункты, которые потом обсуждаю с труппой. Двенадцать-четырнадцать пунктов — это мой предел, и это совсем неплохо. Большинство не может удержать в памяти более трех таких пунктов независимо от контекста. Вспомните последнюю прослушанную вами лекцию, или деловую встречу, на которой побывали, или прочитанную книгу. Сколько важных моментов вам запомнилось без письменных пометок?

Я не пытаюсь запомнить все механически, а сортирую в уме пункты по категориям, включая комментарии, которые собираюсь сделать по каждому исполнителю, каждому эпизоду танца, выстраиваю связи с местом, временем и музыкой. Распределение по категориям уже служит инструментом запоминания, так же как, к примеру, загибание пальцев на руке. Если я знаю, что отметила для себя 14 пунктов, то я смогу запомнить их по ассоциации с двигательной памятью загибаемых пальцев при перечислении. Я работаю гораздо быстрее, если на следующий день на репетиции перечисляю все, что нужно сделать, по памяти, а не по списку. Это придает мне больше авторитета. Вспомните случай, когда вы были единственным человеком, который вспомнил какой-нибудь важный факт. Как в тот момент вырос ваш авторитет? В этом сила памяти.

Но судить о памяти только по этой ее функции — слишком упрощенно. Это сужает восприятие человеческого разума до уровня персонального компьютера — машины, которую оценивают по количеству запоминаемой информации и скорости извлечения этой информации. Творчество не имеет ничего общего с такой памятью. А если бы имело, то наиболее креативные люди обладали бы фотографической памятью, фиксирующей все до малейшей детали, а вместо попыток что-нибудь создавать все они просто играли бы в «Свою игру». Если вы можете выучить и прочесть наизусть сонет Шекспира, это еще не означает, что вы сможете сами такой сочинить.

Творчество — это, скорее, способность соединить по-новому, на свой лад все накопленные факты, мысли и чувства. Мы говорим о метафоре. Метафора — это плоть и кровь любого искусства, а может, оно само и есть. Метафора — это средство, с помощью которого мы объединяем то, что переживаем сейчас, с тем, что переживали ранее. Это не только то, как мы выражаем воспоминания, но и то, как мы интерпретируем их для себя и окружающих.

Когда Макбет Шекспира заявляет в кратких 11 строках, что жизнь есть лишь «короткая свеча», что она «ходячая тень», «паясничающий комедиант» и, наконец, «повесть, которую пересказал дурак: в ней много слов и страсти, нет лишь смысла», мы его прекрасно понимаем, потому что в нашей памяти тут же возникают образы свечки, комедиантов, историй, рассказанных дураками. Так строчки, написанные 400 лет назад, находят связь с нами сегодняшними. Они не только играют с нашей памятью, они зависят от нее.

Метафора, как пишет Синтия Озик, «превращает неизвестное в знакомое. Любая, даже самая простая метафора. Как, например, у Гомера: море темное, как вино. Если вы видели вино, говорит этот образ, то увидите и море».

Если любое искусство — это метафора, то любое искусство начинается с памяти. Древние греки знали об этом: Мнемозина, богиня памяти, в их мифах упоминается как мать остальных девяти муз.

Чтобы в полной мере оценить важность памяти, необходимо знать о возможностях ее более экзотических форм, таящихся в «темных углах» вашего мозга. Вы помните гораздо больше, чем вам кажется и даже не представляете, как это происходит.

Двигательная память — один из наиболее ценных видов памяти, в особенности для артиста на сцене. Замечено, что после упорных занятий и многочисленных повторений определенных движений тело заносит эти движения в память и хранит там годами, иногда десятилетиями, даже когда человек перестает их выполнять. В мире танца двигательная память задействуется ежедневно, без нее мы бы не могли работать. У танцоров, в отличие от музыкантов или актеров, нет ни нот, ни сценариев. Вся программа — в голове и теле. И если бы тело и мышцы не запоминали ее, приходилось бы каждый раз начинать с первого шага. Но особенно удивительно, как долго тело танцора может хранить информацию. Взять, к примеру, Роуз Мари Райт — танцовщицу, с которой я работала 30 лет назад. Я попросила ее научить танцам, которые она исполняла, моих молодых танцоров. Начиная просто демонстрировать танец, она автоматически воссоздавала каждый шаг и жест в совершенстве, как медиум, находящийся в трансе. Такова двигательная память — автоматическая, точная, даже несколько пугающая. Однако, повторяя танец поэлементно, стараясь объяснить шаги и паттерны движений танцорам, она начинала колебаться, что-то менять и забывать. Так происходило потому, что ей приходилось думать, использовать язык для интерпретации невербальной информации. На самом деле, чтобы добраться до двигательной памяти, сознательные усилия не нужны.

Заучивание движений в танце — лишь одно из проявлений телесного разума. Пианист-виртуоз делает то же, когда с легкостью исполняет вещь, которую не играл несколько лет. В прошлом он работал над ней так много, проигрывал ее столько раз, что память никогда не подведет его. Она записала весь порядок действий в тех участках мозга, которые отвечают за движения мышц рук и пальцев, а не тех, которые заняты обдумыванием этого предложения.

Двигательная память находит свое применение в творческом процессе, хотя, возможно, больше в приобретении навыков, чем в рождении вдохновляющих идей. Но она в любом случае полезна. Я знаю писателя, который учился творить, перепечатывая на машинке рассказы своих любимых авторов. Сам акт печатания чужих слов, а не просто их чтение заставлял его делать паузы, вдумываться в то, как автор использует слова, конструирует предложения и абзацы, составляет диалоги и плетет ткань повествования. В этом случае он в меньшей степени тренирует мышцы, конечно, но в большей — умение по-новому увидеть структурные элементы текста и гармонию между ними, причем с точки зрения автора, а не читателя.

Раймонд Чандлер и Пруст проходили через похожий процесс, когда оттачивали свое, такое разное, мастерство. Чандлер считал Хемингуэя величайшим прозаиком своего времени. Он написал несколько рассказов, подражая хемингуэевскому стилю, чтобы впитать все лучшее, что было в нем. Пруст пошел еще дальше: 12 лет переводил произведения английского писателя и историка-искусствоведа Джона Рёскина, а также написал серию статей в газету «Фигаро», имитируя стиль таких столпов литературы XIX века, как Бальзак и Флобер.

Таким же образом поступают и юные художники, сидящие с альбомом где-нибудь в музее и копирующие произведения великих художников. Мастерство оттачивается через повторение.

Если из этого нужно вывести какую-то назидательную мысль, то вот она: копируйте. Это не самый популярный сегодня совет, ведь повсюду только и говорят, что нужно искать собственный путь, быть оригинальным, во что бы то ни стало найти свой голос. Но совет этот вполне разумен. Идти по тропам великих творцов, а иногда буквально по их следам — замечательный способ овладеть их мастерством.

В начале своей нью-йоркской танцевальной карьеры я была просто одержима возможностью поучиться у всех великих танцоров того времени и старалась подражать им. Я буквально стояла у них за спиной в классе, копируя каждое движение. Их техника, стиль, координация движений впечатались в мою мышечную систему.

Это один из способов, которым я училась танцевать. Не уверена, что это оказало большое влияние на мою хореографию, потому что композиции, которые я создавала, не похожи ни на чьи другие. Но мне было необходимо оттачивать свое мастерство танца, чтобы позже иметь возможность создавать. Как писателю необходим богатый словарь, чтобы создать яркое произведение, или художнику — развитое пространственное мышление. Если я не умею достаточно хорошо танцевать сама, захочет ли кто-то учиться у меня, станет ли прислушиваться к моему мнению о том, каким должен быть хороший танец?

В этом и заключается сила мышечной памяти: она открывает путь к настоящему творческому процессу через воссоздание творческого процесса.

Есть и более «яркие» виды памяти, например эмоциональная память. Это способность проводить через себя чувства и эмоции, пережитые в прошлом, и позволять им проявляться на физическом уровне. Актеры делают это все время: наворачивающиеся на глаза слезы во время просмотра фильма есть результат воздействия на вас игры актера, который научился «откапывать» эмоции в вашем прошлом. Они учатся, к примеру, возвращаться мысленно на 10 лет назад в какое-то определенное место, например, на пляж, и испытывать те же самые ощущения — температуру, запахи, атмосферу. Они нащупывают связь между «тогда» и «сейчас» и используют ее для того, чтобы обогатить сцену мельчайшими деталями и личными переживаниями.

Можно создать проекцию своей эмоциональной памяти и на будущее. Некоторые бизнесмены делают упражнения на визуализацию, представляя окончание важных для них переговоров. Это эффективная методика, направленная на достижение желаемого результата. Они вспоминают, как ощущается успешная сделка, как она звучит и пахнет, как выглядит: вот все улыбаются и пожимают друг другу руки. Затем надо отследить все шаги, чтобы проанализировать, как удалось прийти к такому результату и как его повторить. Выдающийся кубинский шахматист Хосе Рауль Капабланка, один из сильнейших шахматистов мира в 1910–1930 годах, рисовал в воображении окончание партии и ход игры. Французский горнолыжник Жан-Клод Килли, как рассказывали, особенно хорошо владел этой техникой. Если накануне соревнований из-за травмы он не мог совершить тренировочный спуск, он просто вспоминал трассу в мельчайших подробностях и представлял, как проходит ее. Он прокручивал в голове спуск снова и снова, до тех пор пока вся трасса не «впечатывалась» в его двигательную память, в его мышцы. Это наполняло его чувством успеха.

Есть образная память. Это когда запах, вкус, звук или цвет внезапно вызывают в воображении картинки из прошлого. Хватило вкуса простого миндального пирожного, чтобы заставить Пруста пуститься на поиски утраченного времени, — так он назвал свое монументальное произведение. Опыт воздействия образной памяти есть у нас всех. Это может быть запах ячменного печенья, уносящий нас в детские годы, или первые аккорды песни, вызывающие сладкие грезы или кошмарные видения, в зависимости от того, с кем мы слушали эту песню. Это очень мощный материал, которым можно и нужно пользоваться.

Есть также память, возникающая из среды, в которой вы живете и работаете. Многие компании дают людям возможность обратиться к вдохновляющей силе памяти. Один из самых успешных руководителей, которых мне доводилось знать, однажды рассказал, как ощущение загнанности в угол, творческого бессилия заставляет его перечитывать содержание старых документов четырех- или пятилетней давности. Такой на первый взгляд прозаический акт копания в старой корреспонденции и служебных записках ни разу не подвел его — всегда наталкивал на новые идеи или по крайней мере выводил из панического состояния. Имя забытого коллеги или клиента вдруг притягивало его взгляд и заставляло мысли работать. Как актер, выстраивающий в памяти чувственные образы, он представлял клиента: как тот выглядел, как разговаривал, для чего они встречались, чем он занимался, какие у них общие знакомые. Такое простое действие — попытка вспомнить человека — внезапно вызывала поток воспоминаний и ассоциаций. И в этом потоке он неизбежно вылавливал полезную идею.

Он даже подобрал название для информационного пространства, к которому «подключался» в такие моменты, — корпоративная память. Он считал, что «очень редко удается выдумать что-то действительно оригинальное в бизнес-среде. Большая часть идей, если не все, уже хранятся в каких-то документах или даже в головах людей, которые работают в твоей компании долгие годы. Другими словами, хорошие идеи обобществляются. Они уже есть, они полностью в твоем распоряжении, нужно только их взять. Нужно лишь уметь подключаться к «хранилищу». Для меня это означает: а) надо порыться в файлах; б) уметь слушать людей, которые работают на меня. Они знают гораздо больше, чем мы думаем. Да они даже сами не знают, как много знают, пока их не спросишь!»

Этот руководитель — понял он сам или нет — коснулся глубокой и вместе с тем парадоксальной темы. В то время как большинство людей — чем бы они ни занимались, бизнесом или творчеством, — убеждены, что необходимо постоянно смотреть только вперед, чтобы быть лидером и создавать что-то ценное, этот человек обнаружил, что настоящий секрет креативности в том, чтобы вернуться в прошлое и вспомнить.

Из всех видов памяти наибольший интерес для меня представляет родовая память, или память предков. Поэтому мое внимание привлекла статья Сета Майданса, опубликованная в «Нью-Йорк таймс» в марте 2002 года. В ней рассказывалось о камбоджийской танцовщице Сине Кой, о том, какое влияние на нее и ее искусство оказала родина.

«Мы верим, что наши предки наблюдают за нами, даже если мы их не видим, — говорит Сина Кой. — Благодаря духам предков внутри меня я стала танцовщицей». Недавно она посетила храмовый комплекс Ангкор и изучила каменные барельефы, на которых танцующие двигаются точно так, как делают это сегодня на сцене танцевальной студии. Увидев это, Сина Кой поняла, что ничего не изменилось. Все, что она делает сейчас, делалось прежде.

Я прекрасно понимаю ее чувства. Однажды в новостях я увидела фотографию некоего артефакта, а именно осколка глиняного сосуда с изображением древнего племени в момент движения (кажется, это наиболее раннее изображение танца). Я испытала потрясение, чуть ли не шок, от узнавания. Я почувствовала, что этот запечатленный в иллюстрации момент пребывал во мне на генетическом уровне, иначе я не начала бы танцевать. Так заговорила память предков. Это не юнгианское вуду, это реальность. Изображение древних танцоров вызвало ощущение дежавю. Практически воспоминания. И я испытала гордость. Если вы когда-либо танцевали в группе, то люди, изображенные на осколке глиняного горшка, — это ваши предки.

Эту идею трудно выразить словами, поскольку память, с которой мы имеем дело, является невербальной и задействует движение. Но я знаю, что в течение рабочего дня у меня возникает много моментов, когда я останавливаюсь и задаю себе вопрос: с чего я взяла, что определенное мое решение, определенный элемент — движение от X к Y, к примеру, — верное? Что заставляет меня думать, что я сделала правильный выбор? Ответ, который я шепотом даю сама себе, звучит просто: «Чувствую, что так должно быть». Отчасти это чувство правоты объясняется и тем, что выбранное движение было подкреплено столетиями практики. Элементы каждого своего танца я черпаю из колодца памяти предков.

В случае с рисунком на глиняном сосуде шок узнавания был настолько сильным, что подвигнул меня на постановку нового танца. Это было так.

Первая мысль, которая пришла на ум при рассмотрении древних фигурок, была о миграции. И я начала размышлять над тем, как рассказать историю переселения людей с одного места на другое. Переселенцы вольны выбирать любое направление, но для американцев с их святой верой в «явное предначертание»[2] миграция должна происходить с востока на запад. Поэтому движение на запад стало главной метафорой танца: я буду передвигать танцоров через всю сцену с востока на запад (или, по моему определению, слева направо), чтобы публика в буквальном смысле слова видела эту миграцию с одной стороны на другую.

Идея миграции повлекла за собой образ людей, оказавшихся в сложной ситуации, как политической, так и экономической. Ведь что ни говори, люди порывают со своими корнями и уезжают далеко, спасаясь от гибели, страданий и угнетения. Мысль об угнетении привела меня к решению использовать блюз в качестве музыкального сопровождения, потому что именно блюз в нашей музыкальной традиции выражает боль и страдание.

Все эти мысли пронеслись в моей голове буквально за несколько секунд. Новый танец с готовым сюжетом, структурой и музыкой — все передалось мне от первых танцоров через общую память предков. Я была чрезвычайно взволнована.

Проработка танца далась не так легко. Я провела долгие часы за рабочим столом и в студии, пытаясь решить первую задачу: передвижение группы танцоров-«мигрантов» через всю сцену в импровизированных фургонах, в которых происходило переселение на американский Запад. Я сделала несколько рисунков. Убила кучу времени на упражнение с монетой. Но что бы я ни предпринимала, я не могла придумать схему, при которой перемещение танцоров оставалось бы зрелищным и интересным. Пока же это выглядело как неуклюжее передвижение некой человеческой массы с левой стороны сцены на правую.

Не меньшую головную боль доставил и выбор музыки. Я истратила 800 долларов на компакт-диски Рэя Чарльза, Би Би Кинга и Вана Моррисона и уйму времени на их прослушивание. Ничего не подходило. Наконец один из друзей, увидев, как я, почти отчаявшись, тону в тоске блюза, предложил послушать скрипача Марка О’Коннора. Сочетание в его игре блюза и джаза могло идеально подойти для моего замысла. О’Коннор (дай Бог ему счастья!) написал такую пронизывающую, сочную и романтическую композицию, что назвать ее блюзом можно было лишь по ошибке.

В итоге четырнадцатиминутная танцевальная композиция, праздничная, шумная суета на колесах, известная сейчас под названием Westerly Round («Все дальше на Запад»), не имеет ничего общего с моим первоначальным замыслом. Переселенческая метафора отставлена в сторону, забыт печальный блюзовый саундтрек, забыта и сама печальная история притеснения. Единственное, что осталось и дошло до сцены, — сцепленные руки танцоров. Это доминантный образ в отрывке с тремя юношами и девушкой. Если он казался правильным создателю фигурок на глиняном сосуде, то и для меня он был правильным. Сработала память предков.

Когда вы осознаете силу памяти, то начнете понимать, как много полезных и интересных идей можно найти там, где раньше вы не стали бы и искать. Весь фокус в том, как их извлечь, потому что нельзя вечно сидеть и ждать, когда в научном разделе «Нью-Йорк таймс» появится заметка про древний горшок и подтолкнет вас к действию. Иногда нужно просто взять и начать копаться в глубинах своей памяти.

Возможно, в моем случае это объясняется тем, что моей профилирующей дисциплиной была история искусств и меня учили правильно смотреть на вещи, но на самом деле меня как магнитом тянуло к образам — картинам, фотографиям, фильмам или видео. Все это источники вдохновения для меня.

На последнем курсе, разрываясь между желанием изучать искусство и все более непреодолимой жаждой танцевать, я утешалась тем, что дневала и ночевала в зале танцевальных коллекций Нью-Йоркской публичной библиотеки.

Не знаю, что побуждало меня это делать. Не помню, чтобы, проснувшись утром, я решала: «Ладно, сегодня пойду изучать изображения танцующих людей». Как будущий искусствовед, я и так целыми днями смотрела на фотографии, картины и скульптуры и верила, что все изображаемое оказалось там не зря. Поэтому логично, что в один прекрасный день я спросила себя, почему бы не посмотреть на фото и картины с танцами, ведь это то, что мне действительно нравится. Так я и сделала.

Нью-Йоркская публичная библиотека — одно из крупнейших хранилищ литературы о великих мастерах танца. Я попросила куратора принести мне фотографии женщин-новаторов танцевального искусства — Айседоры Дункан, Рут Сен-Дени, Дорис Хамфри, Марты Грэм. Я знакомилась по фотографиям с азбукой их движений, выделяя то, что было полезным для меня, и игнорируя то, что таковым не казалось. Я прикасалась к снимкам, пытаясь соединиться с их движением в момент запечатления на фотографии. И неважно, какое при этом у них было лицо, или макияж, или одежда, — ничего, что связано было с их сияющей оболочкой или моим тщеславием. Я пыталась понять, как работало их тело, пыталась выявить их двигательный потенциал и «впитать» его в себя точно так же, как я это делала в классе, когда отрабатывала движения великих танцоров — своих учителей.

Знаменитая фотография обнаженной Дорис Хамфри в центре круга, хотя и явно постановочная, совершенно очаровала меня, потому что в ней не было ни капли застенчивости. Мне было ясно видно, что делало ее тело, и какое наслаждение она испытывала, принимая и удерживая эту позу. Ее чувство гордости отпечаталось и во мне. Фотографию Марты Грэм я изучала с такой дотошностью, что могла определить длину ее шага или почувствовать, как напрягалось ее тело в момент вращения.

Если фотография есть запечатленная память, то фотографии великих танцоров помогли мне создать новые воспоминания. Эти архивные снимки вошли в меня через глаза и были впитаны вначале мозгом, затем телом и, наконец, памятью. Теперь я могла обратиться к ним и использовать в любое время.

Если случалось зайти в тупик, я спрашивала себя: а как двигалась бы Марта? Или как чувствовала бы себя Дорис Хамфри? Я могла подключиться к их памяти с такой же легкостью, как к своей, и использовать то, что использовали они для достижения своих целей.

В какой-то степени я прошла курс обучения у этих великих женщин, как Пруст у Рёскина, а Чандлер у Хемингуэя. Один мой юный друг недавно интересно отозвался о предстоящей стажировке: он назвал процесс, когда ходишь за наставником буквально по пятам и учишься у него, «следованием тенью». Этим я и занималась в архиве — следовала тенью за своими предшественниками. Так нарабатывается наследие.

Упражнения

7. Назовите имя музы

Перед вами упражнение на ассоциативную память. Ниже представлен список девяти муз, этих великолепных, очаровательных и досадливых дочерей Зевса и Мнемозины, которые властвовали в классическом искусстве. Вы можете запомнить их, механически заучивая, или привязать их к какому-то образу или воспоминанию, которое вызывает по ассоциации то или иное имя музы. Последний метод работает лучше, и вы можете даже сочинить стишок или фразу и посвятить их матери муз. Такая фраза — мнемонический инструмент, помогающий запомнить все девять имен.

Талия — Комедия

Каллиопа — Эпическая поэзия

Эрато — Любовная и лирическая поэзия

Мельпомена — Трагедия

Урания — Астрономия

Полигимния — Торжественные и священные песнопения

Терпсихора — Танец и хоровое пение

Клио — История

Эвтерпа — Музыка

Как бы я их всех запомнила? Торговые корабли эллинов могли успешно проплыть тысячи километров к экватору.

Это может помочь — первые буквы каждого из девяти слов в этом предложении соответствуют первым буквам в именах муз. Но как связать имя музы со сферой, которую она «курирует»?

Легче всего это сделать с Уранией (вспоминается планета Уран, что имеет явную связь с астрономией), Полигимнией (гимны — это священные песнопения), Эрато («эрос» означает «любовь»). А что напоминают вам оставшиеся шесть имен? Можете ли вы связать их с полем деятельности муз? И какой вид памяти вы используете, чтобы вызвать эти образы?

Знание всех муз по именам, к сожалению, не поможет вам найти кратчайший путь к состоянию творческого просветления, хотя оно может облегчить разгадывание кроссвордов и пролить бальзам на душу классицистов. И возможно, этот учтивый кивок в их сторону вызовет у них желание прийти к вам на помощь, когда вам она потребуется.

8. Доверьтесь своей двигательной памяти

Для этого упражнения вам придется проделать серию простых отдельных движений. Не волнуйтесь, если до этого вы никогда ничего подобного не делали, вы сейчас испытываете память своего тела, а не занимаетесь хореографической постановкой для Бродвея. И не пытайтесь ссылаться на то, что нет места. Отодвиньте мебель. Освободите небольшой пятачок и принимайтесь за дело. Проделайте серию из 10 движений, например: поднимите правую руку, затем левую ногу, опустите левую ногу, повернитесь на 180 градусов вправо на левой ноге, опустите правую руку. Положив руки на бедра, наклонитесь вперед, затем выпрямитесь. А теперь повернитесь на 180 градусов вправо на левой ноге и сделайте пару шагов вперед на обеих ногах.

Это один фрагмент. Повторите его пять раз в первый день, четыре раза во второй, три в третий, два в четвертый и один раз на пятый день. Теперь не выполняйте его целую неделю. Но думайте о нем по несколько раз в день, мысленно проделывайте его в течение всей недели. По прошествии недели начните с подъема правой руки. А потом продолжайте, не пытаясь думать, какое движение идет следом. Пусть тело само выполняет задачу.

Вы удивитесь, обнаружив, как много вы (или ваши мышцы) запомнили.

Убедившись в силе двигательной памяти, сделайте следующее упражнение: молотите воздух руками в течение 10 секунд и не думайте об этом после завершения. Сможете ли вы повторить эти движения завтра? В следующий раз, выполняя упражнение, думайте об этих движениях. Проиграйте их в уме. Мысленно представьте их ритм. А через день снова посмотрите, сможете ли вы повторить паттерн лучше, чем в первый раз. Так вы научитесь тренировать свою мышечную память, способность запоминать и повторять движения.

Ваши мышцы умнее, чем вы думаете.

9. Впитайте воспоминания из фотографий

Меня всегда забавляет, когда люди показывают фотографии своих детей. Мне нравится, сколько информации и смысла, не говоря уже о радости, они извлекают из любительских, наспех снятых изображений одномесячного младенца, его улыбающегося лица.

На этом лице они замечают массу унаследованных черт и семейных сходств — глаза матери, фамильный подбородок деда отца; брови и линия волос на голове, бесспорно, говорят о раннем облысении. Если честно, я этого не вижу.

Совсем другое дело, когда на фотографии я.

Ни одна моя фотография не вызывает во мне большего резонанса, чем детский снимок с матерью. Он помогает понять, какое влияние оказала мать на мою творческую жизнь, влияние во многом тотальное и всепоглощающее. Начиная с имени Твайла и наигрывания на пианино, когда мне было три месяца (чтобы развивать мой слух), и заканчивая поездками к лучшим преподавателям Южной Калифорнии на протяжении всего детства (чтобы я могла изучать музыку, танцы, фламенко, игру на барабанах, ораторское искусство, рисование, игру на скрипке, немецкий и французский), она шаг за шагом готовила меня к творческой жизни. Все это начинаешь осознавать, когда смотришь на девочку двух лет в коротеньком платьице (наверняка танцевальном костюме). Эта фотография не просто соединяет меня с тем возрастом. Она затрагивает какие-то слои памяти, объясняющие мою уникальность и указывающие на ее источник.

Позвольте поделиться тем, что я вижу на фотографии.

Я вижу маленького человека, очень взволнованного тем, что ему предстоит окунуться в настоящий мир. Девочка этим немного смущена, поэтому держит мать не за руку, а лишь за один палец. Это еще не самостоятельная личность. Эта личность, я, как велосипед с тренировочными колесами, личность на пути к своему становлению.

Мне нравятся две каменные плиты, лежащие позади девочки, — идеальная платформа, сконструированная моим отцом, намекающая на древнегреческий амфитеатр. Можно представить, что это мое первое сценическое фото. Заметьте, что моя левая нога слегка выдвинута вперед, как будто девочка только что сошла со сцены и собирается обратиться к публике.

Мне также нравится некоторое лукавство на детском личике. Голова слегка наклонена, глаза смущенно смотрят вверх, но взгляд прямой. В нем чувствуется ожидание и любопытство, как будто девочка стоит перед дверью и готова вот-вот в нее войти. В ней также чувствуется живость и энергия. Она хочет войти.

Мне нравится палец матери. Его можно воспринимать как заботу: ребенок ведь всегда нуждается в помощи. Но мне помнится другое. Один палец показывает, что мне нужна лишь минимальная поддержка, что я легко могу от нее отказаться и быть самостоятельной. Как будто девочка говорит: «Я бы с удовольствием делала это сама, но пока не могу отказаться от помощи».

Мне также нравятся приметы времени: короткая стрижка (по мне, до сих пор выглядит стильно), короткое платьице, оголяющее ноги, туфельки и короткие носочки, чтобы не закрывать красоту тонких линий. Что же касается образа матери, выпавшего из картинки… давайте не будем развивать эту тему.

Это фото напоминает мне, что в юном возрасте каждый человек живет с невероятным ощущением больших возможностей и что жизнь — это в какой-то степени ряд случайностей, которые могут увеличить эти возможности или, наоборот, разрушить их. В наших силах только приспосабливаться. В этом смысле это фото — иллюстрация к дарвиновской теории происхождения видов. И один из таких видов — я.

Но образ, который больше всего трогает меня на этом фото, — образ девочки, стоящей перед дверью с намерением открыть ее. Этот образ — квинтэссенция меня. Если когда-нибудь мне случится переживать кризис личности, этот снимок меня вылечит.

А теперь ваш черед. Возьмите любую фотографию из семейного альбома и поизучайте ее. Что в ней от вашей нынешней жизни, от того человека, которым вы стали? Что в ней лишь напоминает о вас? Что не похоже вовсе или кажется совсем неважным? Что вышло совсем не так, как представляется по снимку? Отчего получились четыре разных результата? Объясните их себе. Когда будете этим заниматься, отметьте тех людей и те события, которые всплывают в памяти. Кто из друзей, родственников, учителей, соседей, незнакомцев, домашних животных вспоминается непроизвольно? Когда в последний раз вы думали о них? Память откладывает все, что имело для вас значение, терпеливо ожидая, когда вы выгрузите и, возможно, используете сохраненное.

Это как школьный фотоальбом. Найдется ли человек, способный смотреть на фотографии в нем и не испытывать чувства ностальгии, сожаления, тоски, удовольствия? Цель упражнения с семейной фотографией в том же самом — соединиться с чем-то старым, чтобы оно стало новым. Смотрите на нее и отслеживайте, что всплывает в памяти.

Глава 5

Как выйти за рамки и накреативить с три короба, или О пользе коробок

У каждого своя система организации рабочего процесса. Моя — это коробка для хранения и переноски документов, которая продается в любом магазине канцтоваров.

Каждый новый танец я начинаю с коробки. Пишу на ней название проекта и постепенно наполняю различными вещами, которые помогают его реализовать или просто с ним связаны. В нее попадают записные книжки, газетные вырезки, компакт-диски, видеозаписи со мной, с участниками труппы во время репетиций, книги и фотографии, а также вдохновившие меня произведения искусства.

Коробка выполняет функцию архива, здесь хранится все, что связано с процессом моего активного поиска по каждому проекту. Для проекта с Морисом Сендаком коробка заполнялась записками от Сендака, выдержками из поэм Вильяма Блейка, говорящими игрушками. Уверена, что большинство людей держат подобные вещи на полках или в папках. Я предпочитаю коробки.

У меня есть коробки для всех проектов, над которыми я работала. Если кто-то захочет получить представление о том, как я думаю и творю, ему лучше всего начать с изучения содержимого коробки.

Коробка помогает мне почувствовать себя собранной и организованной, даже когда я сама еще не знаю, куда иду.

Она как договор о принятии на себя обязательств. Простое действие — написать название проекта на коробке — уже означает, что я начала над ним работать.

Коробка дает почувствовать мою связь с проектом. Она моя территория. Даже когда я откладываю проект на какое-то время, коробка позволяет ощущать связь с ним. И хотя она лежит где-то на полке, я знаю, что она там, а черные буквы названия постоянно напоминают мне о об идее, к которой я обязательно вернусь.

Но самое важное, пожалуй, что мне никогда не приходится беспокоиться, что я могу что-то забыть. Самый большой страх творческого человека — это страх потерять гениальную идею, которую он не успел вовремя сохранить в укромном месте. Я никогда не беспокоюсь по этому поводу, потому что знаю, где ее найти. Она лежит в коробке, подписанной собственным именем.

Я выбираю картонные коробки для документов по ряду причин, важных для меня лично. Стеллаж в моем домашнем кабинете вмещает аудиооборудование, сотни компакт-дисков и груды нотных партитур. Это не просто добротный фабричный предмет мебели. Это монтажная конструкция, способная выдержать маляров, красящих здание снаружи. Короче говоря, эти полки предназначены для больших нагрузок. Их покупала я, это мой эстетический выбор. Я хочу, чтобы все вокруг меня, начиная с танцоров и заканчивая полками, было крепким и прочным, способным выдерживать большие нагрузки.

То же самое можно сказать о практичности моих коробок. Их легко купить, и стоят они копейки. Я не собираюсь тратить тысячи долларов на вычурный шкаф из вишневого дерева, который забьется до отказа через неделю. Мои коробки функциональны на сто процентов. Они выполняют задачу, которую я перед ними ставлю: хранить материалы. Я могу их подписать, чтобы знать, что в них лежит (чего не проделаешь со шкафом за тысячи долларов). Я могу их перемещать (что не так-то просто сделать с конструкцией из тяжелого дерева). Когда одна коробка заполнится, я просто соберу другую. А когда необходимость в ней исчезнет, я смогу убрать ее с глаз долой и заняться следующим проектом, начав новую коробку.

Коробки нетрудно достать, они недороги, высокофункциональны и достаточно долговечны, их можно переносить и подписывать, и от них легко избавиться.

Вот мои требования к идеальному хранилищу данных. И я нашла его в обычной коробке для документов.

Конечно, это не единственное решение. У Мориса Сендака подобную задачу выполняет комната. Это рабочая студия с огромной секцией с выдвижными ящиками, где он хранит рисунки, газетные и журнальные вырезки, заметки, статьи. Он работает над несколькими проектами одновременно и дублирующие материалы предпочитает держать вне поля зрения, когда занят чем-то конкретным. Другие заводят подробную картотеку. Более продвинутые организуют рабочий процесс на компьютере. Нет единственно правильной системы. Любая хороша, если она позволяет хранить и извлекать ваши идеи без потерь.

Система не должна быть сложной. Я знаю одного редактора, который собирает вырезки из газет и журналов. Немалую часть рабочего времени он проводит с ножницами в руках, вырезая различные истории, фотографии, иллюстрации. Затем складывает все в выдвижной ящик к уже хранящейся там груде других вырезок. Какое-то время он «настаивает» их в темном, прохладном ящике, специально о них не думая, но зная, что они всегда под рукой. Когда кто-то из коллег заходит к нему в отчаянном поиске хорошей идеи, он открывает свой ящик и выкладывает его содержимое на стол. «Давай-ка посмотрим, что у нас тут есть», — говорит он гостю, и они начинают вместе просматривать его коллекцию. И обязательно какой-нибудь заголовок или фраза натолкнут их на мысль, которая в свою очередь подскажет замысел истории. После этого воодушевленный гость покидает кабинет. Этот редактор хранит в своем ящике «намеки на идеи» — легкие, едва уловимые проблески мысли, спрятанные где-то в отдаленных уголках мозга, которые подсказывают что-то интересное, пусть до конца и не осознаваемое нами. Вытаскивая из ящика свои архивы, он вспоминает эти мысли, ведь это они первоначально побудили его сохранить эти вырезки.

Коробки нравятся мне и своей простотой: есть цель — есть эффективное решение. Писатель, грамотно организовавший свою систему хранения и извлечения информации, способен написать гораздо больше. Ему не приходится тратить много времени на поиски нужного материала, перелистывая записные книжки или обыскивая комнату в поисках важной цитаты. Все в коробке!

В хорошем архиве также всегда можно найти материал, который послужит искрой озарения для создания чего-то нового. Бетховен, несмотря на свой бунтарский нрав и романтические идеи, был хорошо организованным человеком. Он хранил все важное для себя в нескольких записных книжках, которые были рассортированы по уровню развития идей. Это были блокноты для записи идей в черновом варианте, идей на этапе проработки и для законченных идей. Похоже, он уже на этапе зарождения идеи знал, что ей предстоит пройти через раннюю, среднюю и позднюю стадии развития.

По этим записным книжкам все, кто владеет нотной грамотой, могут по стадиям проследить творческий процесс. Бетховен фиксировал черновую мелодию, еще не совсем оформившуюся, и она дозревала там, занесенная на бумагу. Через несколько месяцев ее записывали уже в другую книжку. Но композитор не просто копирует, он развивает мелодию, экспериментирует с ней, пытаясь улучшить. Он может взять первоначальный мотив и развить его до следующего уровня, лишь понизив на полтона одну ноту и удвоив ее длительность. Затем он дает идее отстояться еще полгода. Она снова появляется уже в третьей записной книжке, и снова в улучшенном виде, возможно, совсем перестроенная в этот раз и готовая для использования в какой-нибудь сонате для фортепиано.

Бетховен не оставлял свои идеи неизменными. Он совершенствовал их и развивал, тем самым заново наполняя энергией.

Его записные книжки замечательны по многим причинам. Бетховен был неугомонным и непоседливым человеком, постоянно стремившимся к смене декораций. Хотя он прожил в Вене и ее окрестностях 32 года, у него не было собственного дома, и за свою жизнь он успел сменить место жительства более 40 раз. Подозреваю, что этим и объясняется его потребность иметь тщательно проработанную систему хранения данных. При такой неустроенности в быту и личной жизни записные книжки надежно оберегали самое важное для него — композиторский талант. До тех пор пока бумага хранила его идеи, творческому потенциалу ничего не грозило. Скорее, он становился лишь сильнее.

Вот в чем истинная ценность коробки: она хранит «ресурсные» задумки, не ограничивая при этом ваш творческий потенциал. Я постараюсь объяснить, как это происходит.

Летом 2000 года я загорелась идеей поставить на Бродвее мюзикл — только мои танцы и песни Билли Джоэла. Я всегда верила в его музыку и слушала его с тех самых пор, когда он только начал записываться. К тому же я нутром чувствовала, что его музыка просто создана для танца. В то время время у меня была труппа всего из шести прекрасных артистов. Они были так хороши, что я просто умирала от желания сделать вместе с ними нечто грандиозное и амбициозное. Это должно было стать двухчасовым танцевальным шоу на музыку главного поп-идола Америки.

Единственное, что мешало, — я не была знакома с Билли Джоэлом. Я никогда с ним не встречалась. Я не знала, каков он — эгоист, зануда, рок-звезда или крутой парень, открытый новому. Если судить по его песням, грамотным и содержательным, он был простым и доброжелательным человеком. О том же говорила и его репутация. Поэтому я достала его номер и просто позвонила: «У меня родился в голове один проект, и мне хотелось бы вам показать кое-что». «Кое-что» было двадцатиминутной видеозаписью поставленного на его музыку танца.

Видео было чрезвычайно важной частью подготовки к встрече. И главным аргументом при продаже идеи двум людям, которые могли поддержать проект или уничтожить его. Первым из этих двоих была я: мне важно было убедиться, что музыку Билли можно «танцевать». Видео стало визуальным подтверждением того, что я чувствовала. Вторым человеком, конечно же, был Билли. Поэтому я позвонила ему, когда обрела уверенность сама. За годы работы я на опыте убедилась, что растягивать на две встречи то, что можно сделать за одну, никогда не нужно. Стандартная процедура продажи идеи предполагает, что на первой встрече вы о ней рассказываете, а на второй — показываете. Мне не хотелось полагаться на случай — будет ли у меня второй шанс? Когда речь идет об очень занятых людях, даже самый тщательно продуманный план и уже достигнутые договоренности могут разрушить какие-нибудь непредвиденные обстоятельства. Поэтому я решила сделать все за один раз и вложила деньги и время в создание этого двадцатиминутного ролика.

Когда Билли пришел ко мне домой в Верхнем Вест-Сайде, я призналась, что испытываю некоторые затруднения, когда пытаюсь понять из его песен и фамилии Джоэл, кто он — еврей, ирландец или итальянец. Он ответил тогда: «Я родился в еврейской семье, рос в итальянском квартале, все девчонки, которые разбивали мое сердце, были ирландками». Я сказала: «Теперь понятно». И увлекла его за собой к видеомагнитофону.

Я показала ему несколько фрагментов, положенных на его последние композиции — соло на рояле из классического альбома Fantasies and Delusions, так как считала, что то, над чем он работал в последнее время, должно зацепить его сильнее. Ему понравилось. Затем пошли рок-хиты Uptown Girl и Big Shot. «Не думал, что мои вещи могут так хорошо смотреться», — отметил он.

Мне показалось, что он был польщен этой презентацией, и я продолжила. Я спросила, что было дальше с Брендой и Эдди — героями его песни Scenes From An Italian Restaurant. Он ответил, что никогда не задумывался над этим.

— Дело в том, — продолжала я, — что я хочу поставить шоу о них. И в нем будут использованы ваши песни. Я еще не знаю, что это будет за история, но для начала мне нужно ваше согласие.

— Хорошо, — сказал он, — оно у вас уже есть.

— Мне также нужен доступ к полному каталогу ваших песен.

Он согласился и на это.

Вот так просто. Редко такое встретишь — сделка быстрого приготовления. Мы пожали друг другу руки, и он ушел.

А я достала новую коробку и подписала ее «Билли Джоэл».

Первым туда попал мой двадцатиминутный видеоролик. Следом — две голубые карточки.

Я верю, что каждый проект должен начинаться с поставленной цели. Иногда эта цель есть не что иное, как повторение некой мантры (вроде «не усложняй», или «ты само совершенство», или «экономь!»), призванной напоминать мне о том, что я задумывала в самом начале, если что-то пойдет не так. Я пишу ее на листке бумаги, и, как правило, он первым попадает в коробку.

В этом случае у меня было две цели. Первая — рассказать историю. Я чувствовала, что научиться вкладывать повествование в танец — это мой следующий большой вызов. К тому же мне хотелось выяснить, что же в самом деле было дальше с Брендой и Эдди. Вторая цель — сделать труд танцора прибыльным. Меня всегда раздражало, что некоторые формы искусства не могут выжить без спонсоров и господдержки. Меня тревожит, что танцевальные ансамбли во всем мире неприбыльны, а танцоры, отдающие себя профессии не меньше, чем звезды профессионального спорта, занимают низшую ступеньку на лестнице доходов в индустрии развлечений. Я хотела, чтобы этот бродвейский проект не только вывел профессиональный танец в число коммерчески значимых сфер творчества, но и принес достойный доход моим танцорам. Поэтому я написала на двух голубых карточках: «рассказать историю» и «сделать труд танцора прибыльным» — и отправила их в коробку вслед за видеозаписью. Это были первые предметы в моей коробке «Билли Джоэл», и сейчас, когда я пишу эти строки, они все еще находятся там, погребенные под слоем других вещей, появившихся после месяцев исследований и проработки проекта. Они словно якорь, который все еще соединяет меня с первоначальным импульсом. «Когда ты наполовину в пасти крокодила, — говорит один мой флоридский приятель, — уже не помнишь, что собирался осушить болото».

Неважно, какой системой организации рабочего процесса вы пользуетесь при реализации своих проектов, — поставьте цель и зафиксируйте ее на бумаге. Однажды я прочитала, что те, кто записывает свои новогодние желания, имеют больше шансов их реализовать, чем те, кто этого не делает. Возможно, достоверность этого факта апокрифична, но, как и многим другим городским легендам, этой хочется верить.

В коробку отправился весь мой исследовательский материал. Через несколько дней после нашей встречи Билли прислал мне диск с записями своих песен. Я прослушала его за выходные, и к понедельнику у меня в голове появились зачатки сюжетной линии. Выражены они были первой строкой из гомеровской «Илиады»: «Пой, богиня, про гнев Ахиллеса, Пелеева сына».

Я представляла Билли Гомером, повествующим о событиях, описанных в поэме. Для музыкального сопровождения я выбрала 27 песен Билли Джоэла, в которых рассказывалось о пятерых ребятах с Лонг-Айленда, начиная с их школьных будней в 1965 году, затем периода вьетнамской войны и заканчивая 1984 годом. Основные действующие лица — Эдди, Бренда, Тони, Джеймс и Джуди — взяты из песен Билли. Я просмотрела все его видеоклипы, чтобы понять глубинный смысл, вкладываемый им в песни. Я изучила все его живые выступления за последние несколько лет. Пересмотрела популярные в то время танцевальные телешоу, чтобы освежить в памяти популярные па и стиль тех лет. Я прослушала интервью с Билли, в которых он делился мыслями о своих песнях. Все, что я узнавала, шло в коробку. Так как большое место в моей истории занимала вьетнамская война, я отправилась в Нью-Йоркский музей телевидения и радио, чтобы посмотреть новости тех лет, вспомнить то, что нам говорили о войне. Затем настал черед культовых фильмов о Вьетнаме, таких как «Охотник на оленей», «Взвод», «Апокалипсис сегодня», «Цельнометаллическая оболочка». Все отправилось в коробку вместе с книгами (например, «Репортажи» Майкла Герра) и интересными фильмами («Лихорадка субботнего вечера» и даже «Волосы», над которым я сама работала раньше) того периода. Затем я углубилась еще дальше в прошлое и посмотрела «Дикаря» и «Бунтаря без идеала», чтобы лучше почувствовать характер поколения, носившего черные кожаные куртки и мотоциклетные сапоги. Все ушло в коробку. Из другой коробки, отставленной в сторону, я вытащила старый исследовательский материал нереализованной идеи фильма по пьесе Дэвида Рэйба «В комнате бум-бум-бум», чтобы проработать характер одного женского персонажа.

Там же «поселились» мои ежедневники с вложенными вырезками, изображениями и наспех сделанными пометками «не забыть» о чем-нибудь важном. Вот фотографии Билли в период с начала 70-х до середины 80-х годов; вот вырезки новостей того времени — чтобы разработать адекватный времени визуальный компонент; вот список песен — от первого до последнего варианта программы, а также записки, которыми я обменивалась с музыкальным директором Стюартом Малиной, объясняя, почему ту или иную песню следует или не следует использовать в шоу. Например, переписка по поводу одной из прекрасных ранних баллад Билли She’s Got A Way. Песня пропитана чистотой и нежностью, но в моей интерпретации она превращалась в две грубоватые сценки: одну — в баре во Вьетнаме, другую — уже дома, в Америке. Я чувствовала себя обязанной предупредить Билли, что это будет уже не та песня, на что он ответил: «Давай, действуй».

В коробке также лежит зеленый берет, принадлежавший ветерану, с которым я консультировалась при подготовке шоу. Он поделился со мной ценной информацией об эпизоде с ночным патрулем, о том, как сигналы передавались по цепочке от одного человека к другому, потому что плотные заросли джунглей не позволяли видеть больше одного человека в воинском формировании, рассредоточенном на местности. Сигналы были совершенно элементарными (показывать рукой на глаза означало «смотри в оба», кулак под прямым углом — «стоп», движение плоской ладони вниз — «ложись»). Конечно, для сцены мы могли бы изобрести что-то похожее сами, но настоящие детали прошлого создавали реальную атмосферу. Один вид берета в коробке вселяет в меня энергию, напоминает, каким важным все это было для человека, который подарил его мне.

В коробке всякие мелочи, связывающие меня с различными сторонами проекта. С пары сережек и вышитого жилета началось продумывание костюмов для шоу. Вот книги об освещении, влияющем на восприятие, — я собиралась обсудить их со своими светотехниками. А вот наброски других постановочных идей — их я хотела обсудить с Санто Локуасто, художником-постановщиком, с которым проработала столько лет. Фотографии, снятые на «Полароид» во время прогулок по кварталам Лонг-Айленда, где вырос Билли Джоэл. Все это позволяло мне, сидя в чистенькой студии на Манхэттене, видеть своих героев в их привычной среде обитания или в экстремальных условиях. В конце концов материала для этого шоу накопилось на 12 коробок.

Вот почему коробка стала для меня вроде почвы, на которой я стою. Это фундамент, первооснова. Это дом. Это то, к чему я могу возвращаться, когда хочу что-нибудь изменить, не теряя общих ориентиров. Зная, что у меня всегда есть коробка, я смело иду вперед, не страшась неудач. Для того чтобы выйти за рамки и накреативить с три короба, нужно для начала завести коробку.

Теперь я расскажу вам, чем коробка не является.

Коробка не заменяет творчество. Она не сочиняет музыку, не пишет стихи, не ставит танцы. Коробка всего лишь накопитель сырьевого материала. Это склад-мастерская, в котором есть полезные инструменты для раскрытия вашего творческого потенциала, но не сам потенциал.

Когда журналист получает задание написать о чем-то, он не садится сразу же за стол, чтобы тут же выдать на-гора законченную историю. Прежде он должен проделать обязательную для всех журналистов рутинную работу. Во-первых, изучить весь материал по теме, который только удастся раздобыть. Затем пообщаться с людьми, чтобы проверить старую информацию, а после накопать новую. Наконец, собрать комментарии героев или экспертов — это первоэлемент любого солидного репортажа. Все это накапливается в его записях. Такая подготовка и сбор материала могут длиться целыми неделями или даже месяцами в зависимости от сроков исполнения задания. И только изучив материал, выяснив все точки зрения и взгляды, он садится за написание статьи. Если он хорошо потрудился при сборе материала, это отразится на публикации: писать ее будет легко, а сам текст выйдет ясным и понятным. Если собранный материал будет дрянным, такой же получится и статья. А слова для нее придется буквально выдавливать из себя.

Моя коробка — это своего рода такие же журналистские заметки. Это процедура сбора материала перед тем, как создать новое произведение. Если качество работы журналиста напрямую зависит от того, сколько информации по теме он изучил, с каким количеством людей он переговорил, сколько раз возвращался к своим наработкам, чтобы оспорить или подтвердить рассказанное людьми, то есть от того, насколько добросовестно он потрудился и насколько тщательно собирал материал, то оценка качества моей работы будет зависеть от того, насколько добросовестно и тщательно я заполняла свои коробки.

Хочу заметить, что моя коробка «Билли Джоэл» содержит десятки видеокассет с выступлениями артиста. Это же логично: если работаешь с музыкой определенного автора, следует разобраться, как эта музыка «выглядела» в его время. Это самое меньшее, что нужно знать. Необходимо также просмотреть соответствующие фильмы той эпохи. Не уверена, впрочем, что всем стоит изучать тренировочные фильмы армии США периода войны во Вьетнаме. Это тот излишек исследовательского материала, который убедил меня, что я подготовлена и могу перейти непосредственно к творческой работе.

Грустно видеть людей, которые так и не перешли от «коробочной» стадии к стадии творчества. Все мы с этим встречались: человек заявляет о начале работы над каким-то проектом, книгой к примеру, но проходит время, и когда вы решаете вежливо поинтересоваться, как движется работа, получаете ответ: «собираю материал». Так проходят недели, месяцы, годы — и ничего. Тонны материала могут быть собраны, но его все равно недостаточно, чтобы подтолкнуть человека сесть за стол и начать писать. Не совсем понимаю, почему так происходит. Может быть, исследования ведутся не там, где нужно. А может быть, исследования — зона комфорта этого человека в противоположность тяжелому процессу творчества. Может быть, это такая запущенная форма прокрастинации. Знаю лишь одно наверняка: эти люди застряли в коробке.

Мой совет им: из этого ничего не выйдет. Освободитесь, вылезьте из этой коробки, спрячьте ее на полку. И заведите новую. Но сделайте это с верой в то, что ничего не будет потеряно, что ваши усилия не уйдут в никуда. Все, что вы уже сделали, лежит в коробке. Всегда можно к ней вернуться.

И наконец, последняя выгода, которую можно извлечь из коробки: она дает возможность оглянуться назад. Многие этого не ценят. Закончив проект, они чувствуют облегчение. Им хочется хорошо отдохнуть, а потом заняться чем-то новым. Но коробка дает возможность посмотреть на свою работу со стороны. Если подойти к этому занятию как археолог, копнуть глубже, то можно увидеть, как начинался проект. Это может быть поучительно. Как вы это сделали? Достигли ли вы своей цели? Помог ли он вашему развитию? Менялся ли он по мере продвижения? Можно ли было реализовать его лучше?

Я нахожу коробку наиболее полезной на следующих трех стадиях: в процессе сбора материала, в тот момент, когда вы зашли в тупик, и после завершения проекта. Именно тогда можно оглянуться и увидеть, какими путями вы не пошли, какие идеи вас зацепили, но им не было найдено применение в тот момент, зато, возможно, они смогут подвигнуть вас начать следующую коробку.

Ко всему сказанному хочу добавить: отнеситесь с уважением к кажущемуся беспорядку в вашей коробке. В качестве хранилища сырых идей и неоформленных мыслей она может казаться чемоданом без ручки, пока вы ее наполняете. Но когда вам захочется вернуться и осмыслить путь, который вы прошли, вы сможете отследить его шаг за шагом и задним числом понять, сколько простого и логичного порядка в вашей коробке. Она доказательство того, что вы хорошо подготовились. Если вам хочется знать, провал или успех ждет тот или иной творческий проект, нет ничего лучше, чем изучить содержимое коробки с его названием.

Упражнения

10. Начали!

Мой друг Ирвинг Лавин, искусствовед, специализирующийся на эпохе Возрождения, преподаватель в Принстонском университете, поведал мне, что одно время испытывал большие трудности при написании своих работ, так как никогда не знал, с чего начинать. Он понял тогда, что начало бумажного листа и начало письменного труда — не одно и то же. Поэтому он начинал писать о самом главном в своей работе, веря, что начало текста в конце концов придет к нему само. Когда племянник спросил у А. П. Чехова, откуда он знает, как правильно начинать рассказы, тот посоветовал избавиться от долгих вступлений и сразу переходить к сути: «Обыкновенно начинающие стараются, как говорят, "вводить в рассказ" и половину напишут лишнего. <…> Попробуйте оторвать первую половину вашего рассказа, вам придется только немного изменить начало второй, и рассказ будет совершенно понятен».

Есть разница между «начало работы» и «начать работу».

Мне вспоминается один из моих ранних танцев — The Fugue. В то время я была начинающим хореографом и не знала, с чего начинать. Я встала посреди зала, сделала глубокий вдох, топнула ногой и закричала: «Начали!» Топнув ногой, я подумала, что эту композицию можно исполнить в виде чечетки. Звук удара каблука об пол надоумил меня исполнить этот фрагмент в тишине на сцене с электронным усилением. И до сего дня она именно так и начинается — с притопа, который в моей голове отзывается криком «Начали!».

Мне кажется, в этом настоящий секрет творчества. Если вы зашли в тупик, сделайте глубокий вдох, топните ногой и крикните: «Начали!» Куда-нибудь это да выведет.

Глава 6

Поскрести по сусекам

Первые шаги в творческом проекте похожи на блуждание в темноте: они беспорядочны, суетливы и боязливы, в них много озабоченности качеством результата, но самим результатом и не пахнет. Еще и непонятно, что нужно исследовать. Я не люблю такие моменты. Я становлюсь похожа на отчаявшуюся женщину, у которой в голове крутится одна и та же мысль: «Мне нужна идея». Прийти в студию и начать танцевать в надежде, что мои бесцельные и бессистемные прыжки и ужимки внезапно сами превратятся в хороший номер, для меня неприемлемо. У меня подобное никогда не срабатывало. Случаи, когда из этого что-то получалось, редки, как снег в апреле. Вы не можете просто «танцевать», или «рисовать», или «писать». Это глаголы, за которыми ничего не стоит. Нужна осязаемая идея, чтобы начать действовать. Идея, какой бы мизерной она ни была, способна превратить процесс в результат: рисование — в картину, писание — в книгу, ваяние — в скульптуру, движение под музыку — в танец.

Хотя в такие моменты я и выгляжу отчаявшейся, таковой я себя не ощущаю, потому что у меня есть установившаяся для таких случаев практика, которая заставляет меня идти вперед.

Я называю ее «наскрести на идею». Помните сюжет народных сказок, где бедняки ищут по всем углам и собирают последние крохи, чтобы приготовить себе обед? Впоследствии эта еда всегда оказывается чем-то большим. Примерно тем же занимаюсь и я, когда начинаю работать над новой композицией, — скребу по сусекам везде, куда могу дотянуться, чтобы набрать хоть на что-нибудь. Так, взбираясь на вершину горы, ищешь любую впадинку, чтобы зацепиться и продолжить движение вверх.

Каждый может пытаться наскрести на идею по-своему. Модельер посещает магазин винтажной одежды, просматривает видеоклипы или наблюдает со стоянки придорожного кафе за тем, как одеты прохожие.

Кинорежиссер вдруг улетает в Рим, надеясь, что в Вечном городе его посетит блестящая идея. Смена декораций — чем не способ что-нибудь наскрести?

Архитектор стоит у карьера и изучает алгебраическую связь между осыпавшейся породой и неровной поверхностью каменной стены или всматривается в уходящий вглубь конус. Мы видим камни, архитектор — пространство и текстуру, он оценивает камни как возможный строительный материал.

Любая воспринимаемая информация может подтолкнуть к рождению идеи.

Наскрести на идею можно в книгах. Однажды я зашла к шеф-повару ресторана при четырехзвездочном отеле в момент, когда он и его помощники копались в груде поварских книг, написанных на иностранном языке, явно в поисках идей для нового меню. Они были несколько озадачены моим появлением, а на их лицах было написано смущение, потому что я прервала их в разгар поиска нужной идеи, что, конечно же, никому не нравится.

Кто-то может сказать, что таким образом идеи не «наскребаются», а «заимствуются», но это ведь и есть часть творческого процесса. Начальная часть, очень личная. Вы как бы говорите богам: «О, не обращайте на меня внимания, я просто немного поброжу тут по вашим чертогам…» Затем хватаете подходящую горящую головешку и мчитесь прочь, как сумасшедший, — несете людям свет и тепло.

Меня часто спрашивают: «Откуда вы черпаете свои идеи?» Такое часто спрашивают у тех, кто готов говорить о своей работе, стоя перед аудиторией. Я обычно отвечаю коротко: «Отовсюду». Это все равно что спросить: «Откуда вы берете воздух, которым дышите?» Идеи витают повсюду.

Впрочем, с жаром доказывать, что творческие идеи находятся в наших воспоминаниях, опыте, вкусе, суждениях, критических оценках, человечности, целях, юморе мне как-то не хочется. Не хочется, потому что это и так очевидно. Если мне суждено стать лидером, призывающим к творческой самореализации, то уж не повторяющим снова и снова, что идеи находятся повсюду.

Предполагаю, что люди, спрашивая: «Где вы черпаете свои идеи?» — на самом деле имеют в виду: «Как вы их узнаете?»

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять, что есть идея.

Идеи принимают различные формы. Есть хорошие идеи и есть плохие. Есть большие и маленькие.

Хорошая идея, скорее, вас раскрывает, чем тормозит. Она генерирует другие идеи, и они, дополняя, улучшают друг друга. Плохая идея закрывает двери, вместо того чтобы их открывать. Она ограничивает и загоняет в рамки. Граница между хорошей и плохой идеей очень тонка. Плохая идея в руках хорошего человека с легкостью может превратиться в хорошую.

Мне нравится диалог между кинопродюсером Артом Линсоном и писателем Дэвидом Мэметом, опубликованный Линсоном в своей книге What Just Happened? Bitter Hollywood Tales from the Front Line («Что случилось? Горькие голливудские истории с передовой»).

Первое правило при создании фильма — найти писателя с идеей или иметь идею и найти писателя. С той поры, как мы с Дэвидом Мэметом создали «Неприкасаемых», между нами установились прочные и доверительные рабочие отношения: ты хорошо платишь — я пишу хороший сценарий.

Звоню ему:

— Привет, Дэйв!

— Что у тебя там? — спрашивает он.

— Отличный новый проект. Ты нужен мне, чтобы написать сценарий.

— Хорошо.

— Платят хорошие деньги.

— Отлично! Давай займемся этим.

— Но тут не все так просто...

— Почему?

— Нужно, чтобы ты сначала мне рассказал, о чем будет фильм, иначе я не смогу заплатить.

— Хорошо. А о чем бы ты хотел?

— Не знаю, поэтому я тебе и звоню.

— Понятно.

— Дэйв, как ты отнесешься к тому, что это будет приключенческий фильм?

— Хорошо отнесусь.

— Со знаменитостями в главных ролях. Может, обе мужские.

— Отлично.

— Ну давай же, Дэйв. Мне нужно хоть что-то.

— Ну, окей… Что если это будут двое парней и медведь?

— Ну вот и отлично!

Идея снять фильм с двумя главными мужскими персонажами не может считаться идеей в Голливуде. А вот два парня плюс медведь уже могут. Это соответствует непреложному правилу, что по-настоящему хорошая идея получается тогда, когда она складывается из двух маленьких идей. И, как все хорошие идеи, она получила развитие и превратилась в итоге в фильм «На грани» с Энтони Хопкинсом и Алеком Болдуином.

Разницу между хорошей идеей и плохой можно объяснить на примере, который Эдвард Форстер приводил для иллюстрации разницы между рассказом и сюжетом. «Королева умерла. Король умер» — это сюжет. «Королева умерла. Король умер от разбитого сердца» — это рассказ. И это все, что вам нужно знать о хороших и плохих идеях.

Куда полезнее уметь отличить большую идею от маленькой.

Наскрести по сусекам на большую идею вам (сейчас я обращаюсь и к себе тоже) не удастся. Она возникает каким-то таинственным образом, как непрошеная гостья (в особенности если ее невозможно осуществить). В большой идее всегда имеется скрытый мотив, обычно это желание привлечь к себе внимание, или заработать огромные деньги, или и то и другое сразу. Большие идеи — это самостоятельные и самоопределяющиеся проекты. Они приходят ко мне раз или два в год, когда я начинаю беспокоиться о преходящем характере своего творчества и начинаю пытаться создать что-нибудь вечное. Мне хочется, чтобы люди запомнили меня.

Для меня большая идея — отснять, сохранить и заархивировать все поставленные мной танцы и назвать все это Decades («Десятилетия»). Большая идея — это однажды проснуться и сказать себе, что хочу на Бродвее поставить мюзикл из песен Билли Джоэла. Эти идеи большие, потому что занимают огромное место в моей голове и, если я им отдаюсь, поглощают меня всю без остатка. Сама по себе большая идея бессмысленна не более, чем какая-нибудь цель или мечта. Она перестанет существовать, если я перестану дополнять ее маленькими идеями, превращающими ее в реальность. Если бы к идее создания мюзикла я не нашла верный способ заинтересовать Билли Джоэла и получить его одобрение, если бы не смогла подобрать нужные песни, создать узнаваемую сюжетную линию, чтобы связать воедино все песни, придумать танцевальные движения, найти лучших танцоров и убедить состоятельных людей вложить деньги в шоу и тому подобное, если бы не было тысячи других маленьких озарений, ярких образов и правильных решений… то большая идея быстро бы съежилась до маленькой, а потом и вовсе испарилась.

Поэтому скребите по сусекам в поисках маленьких идей. Без них нет больших.

Начинайте это делать, потому что нет смысла ждать вдохновения с небес. Как сказал Зигмунд Фрейд, «когда вдохновение не приходит ко мне, я прохожу полпути, чтобы встретить его». По сути, это ничем не отличается от решения кинопродюсера позвонить талантливому писателю и подтолкнуть его к идее сюжета о двух мужчинах и медведе. Если идти навстречу идее, то шансы встретиться с ней возрастают вдвое.

Помните об этом, когда мучительно пытаетесь родить грандиозную идею. Вы значительно облегчите свою жизнь, если начнете скрести по сусекам в поиске небольшой.

В книге «Дзен и искусство ухода за мотоциклом» Роберт Пирсиг рассказывает, как преподавал риторику студентам колледжа в Бозмене (штат Монтана). Одна девушка, серьезная и дисциплинированная студентка, которую преподаватели охарактеризовали как лишенную творческой инициативы, решила написать пятисотстраничное эссе о Соединенных Штатах. Пирсиг высказал мнение, что эта тема слишком обширная, и посоветовал сузить ее до Бозмена. Когда пришло время сдавать работу, она пришла с пустыми руками, очень огорченная. Она оправдывалась тем, что ей так ничего и не пришло в голову. Пирсиг посоветовал ей выбрать тему еще уже и написать о главной улице Бозмена. И вновь она ничего не принесла, и явная тревога отражалась на ее лице. Раздосадованный Пирсиг язвительно порекомендовал:

«Сузьте тему до одного здания на главной улице — до оперного театра. Начните с верхнего кирпича слева».

Ее глаза за широкими линзами очков широко открылись. В следующий раз она пришла с загадочным выражением лица и протянула ему эссе на пять тысяч слов о фасаде оперного театра на главной улице Бозмена. Оно начиналось так: «Я сидела за столиком в бургерной через дорогу от оперы и начала писать о первом кирпиче, затем о втором, а после третьего слова стали сами приходить, и я не могла остановиться».

Когда вы пытаетесь наскрести на идею, даже легкий намек на нее может сдвинуть вас с мертвой точки. С этим хорошо знакомы музыканты, потому что композиция посещает их целиком — от первой до последней ноты. Отдельные фрагменты они называют строчками или рифами. Именно их поиском они и занимаются.

Со мной бывает так же. Танец не рождается в моей голове в готовом виде. Вдохновение находится в мельчайших движениях, длящихся иногда доли секунды. Комбинация из трех шагов — это уже идея. Поворот ноги в сочетании с движением руки — идея. По-новому упасть на пол — это идея. Мужчина хватает за локоть женщину — идея. Быстрая комбинация из пяти шагов, заканчивающаяся прыжком, — это, по сути, уже мегаидея, над которой я могу работать часами.

Пока я ищу, я импровизирую. Как музыкант, подбирающий нужные ноты, хореограф ищет нужные движения. Это понимание пришло ко мне не сразу. Я осознала, что никогда не найду по-настоящему верное решение, если буду искать его лишь мысленно. В голове я могу спланировать, организовать, структурировать, перестроить, но никогда не создать танец. Чтобы генерировать идеи, мне нужно двигаться. Так же и у художников: невозможно просто сесть и выдумать монументальное полотно до мельчайшего штриха, идеи рождаются только с бумагой и карандашом или с кистью и холстом, то есть в процессе выполнения физических действий.

А импровизировать я научилась так: просто включила в студии музыку и начала под нее танцевать. Вроде бы это совершенно понятное действие, но мне любопытно, многие ли ценят этот дар импровизации, неважно, о каком виде искусства идет речь. Это едва ли не единственная в жизни возможность быть совершенно свободным, не боясь каких-либо обязательств или последствий. Тут неважно, хорошо получается, плохо или интересно. Тут вы наедине с собой, никто за вами не наблюдает, не оценивает. Если что-то действительно получается — что ж, вам решать, показывать это миру или нет. По сути, вы позволяете себе помечтать, находясь на работе.

Полагаю, это знакомо и композиторам-песенникам, пробегающим по клавишам на рояле в поиске фрагмента мелодии, которая зацепила бы слух. И художникам, отправляющим в корзину наброски до тех пор, пока какой-то не окажется вдруг тем, что надо. Так я понимаю импровизацию. Тут нет посредников между импульсом и действием. Я просто действую, а результат, последствия и правдивость (если она была) оцениваю позже, во время отдыха. Это просто потрясающее ощущение. Если вам повезло испытывать его по 45 минут несколько раз в неделю, считайте это даром свыше.

С моей импровизацией, впрочем, существовала одна большая проблема: я не могла видеть результат. Художник может позже взглянуть на разбросанные по полу листки бумаги, писатель может прочесть то, что написал, композитор может записать ноты. У меня в начале моей карьеры не было способа сохранить свои импровизации (это были 60-е годы, компактных видеокамер еще не изобрели). Меня беспокоило, что я теряю много интересных движений. Тогда я начала тренировать свою двигательную память, чтобы запомнить импровизированные шаги. И назвала этот процесс «включить режим запоминания». Но затем осознала, что тем самым нарушала принципы импровизации, поскольку, как только давала команду мозгу и телу запоминать, свобода движений улетучивалась. И меня «накрывало» совершенно противоположное состояние — нечто, сковывающее движения. Процесс запоминания разрушал цель поиска, направленного на то, чтобы отключить сознание и его фильтрующие механизмы, блокирующие творческие импульсы.

Хочу тут кое-что разъяснить. Когда я говорю об отключении сознания и ментальных фильтров, я не имею в виду медитацию или уход в подсознание. Процесс нащупывания идеи реален и ощутим. Он пронизывает вас от кончиков пальцев до корней волос. Ключевой момент в том, чтобы перестать себя блокировать, оставаться открытым всему, что приходит. Когда Томасу Эдисону нужна была идея, он любил садиться в «кресло для размышлений», держа в каждой руке по металлическому подшипнику. На полу, прямо под его руками, лежали две сковороды. Эдисон закрывал глаза и позволял телу расслабиться. Где-то в промежуточном состоянии между бодрствованием и дремой его руки расслаблялись и выпускали подшипники, которые с грохотом ударялись о металл. В этот момент он пробуждался и записывал все, что приходило в голову. Это был его способ отключать цензуру сознания при поиске идей.

Стивен Косслин, профессор психологии Гарвардского университета, считает, что есть четыре этапа работы с идеями. Во-первых, идею нужно родить, опираясь на опыт, память или активную проработку. Затем ее нужно сохранить, то есть прочно закрепить в уме, чтобы она не исчезла. Потом внимательно изучить, проанализировать и сделать выводы. И наконец, ее нужно трансформировать — изменить таким образом, чтобы она могла служить вашим более высоким целям.

Кому-то удается реализовать отдельные пункты, но не все. Они способны создавать идеи, но не удерживать их или трансформировать. Моя проблема заключалась в том, что я генерировала множество идей, но с их сохранением, изучением и трансформацией были сложности. Пока я не открыла для себя видеокамеру, которая стала главным инструментом в поиске идей. Когда я импровизирую в студии одна или с другими танцорами, то всегда записываю весь процесс на камеру, чтобы позже можно было посмотреть запись.

Для меня «наскрести на идею» — это технически подготовленная импровизация (стадия создания идеи), запись на пленку (сохранение идеи), просмотр ее (изучение) и нахождение способа использования в танце (трансформация).

Способов наскрести на идею существует столько же, сколько самих идей.

Самый простой — это чтение. Если вы похожи на меня, то чтение — это первая линия обороны от вакуума в голове. В детстве благодаря чтению вы познавали мир и узнавали новое, усваивали трудную информацию. Чтение дисциплинирует. Если уделять чтению достаточно времени, можно заметно улучшить свои когнитивные способности, подобно тренирующемуся спортсмену: чем больше вы читаете, тем умнее становитесь. Неважно, что вы читаете — книгу, журнал, газету, афишу, инструкцию, — чтение генерирует идеи, потому что вы буквально наполняете голову сырьем, а воображение фильтрует его в поисках чего-нибудь полезного. Если я перестаю читать, я перестаю думать. Все очень просто.

Для отдельных категорий творческих людей, в особенности для тех, кто пишет рассказы и песни, есть еще один способ — разговоры с людьми. Слушая других, вы слушаете идеи. Мне очень нравится история Пола Маккартни о том, как они с Джоном Ленноном написали песню Eight Days a Week («Восемь дней в неделю»). Они решили поработать в загородном доме Леннона и отправились туда на такси.

— Как жизнь? — спросили они водителя.

— Трудимся, — ответил тот, — по восемь дней в неделю.

Маккартни никогда раньше не слышал такого выражения и обратил на это внимание Леннона. Тот сказал — «Точно!», и тут же принялся писать слова новой песни, которая была создана на одном дыхании.

На идею можно наскрести, наслаждаясь работой мастеров в музеях или на выставках. Когда публика стала терять интерес к опереттам Гильберта и Салливана, Гильберт — автор всех либретто — начал отчаянно искать новую форму или идею. И нашел ее на выставке японского искусства в Лондоне, которая подвигла его написать либретто к опере «Микадо», которое, в свою очередь, вдохновило его партнера Салливана на создание музыкальной части, впоследствии вызвавшей волну увлечения всем японским в Европе. А началось все с посещения выставки.

Можно идти по стопам своих учителей и кумиров, используя их работы в качестве отправной точки для генерирования идеи. Но тут нужно быть очень осторожным. Когда я только начинала, то часто замечала, что решаю проблемы теми же методами, какими их решали мои учителя — Марта Грэм и Мерс Каннингем. Я ловила себя на этом и говорила: «Постой, так делали Марта и Мерс. Мы так не можем делать». Когда вы пытаетесь искать идею среди готовых образцов, это может стать опасной привычкой и сделать из вас скорее имитатора, нежели творца.

Неиссякаемым источником вдохновения может стать природа. Моцарт и Бетховен, к примеру, были страстными любителями птиц. Они находили музыкальные мотивы в их пении. На меня пение птиц не производит такого впечатления. Мне важно видеть, как они движутся: как ходят вразвалку, как балансируют, как летят, — все это может зажечь искру вдохновения во мне. Актер может найти идею, наблюдая за осанкой птицы. Художник же, вероятно, будет изучать окраску птицы.

Чтение, общение, окружающая среда, культура, герои, кумиры, природа — все это «сусеки» для творческого вдохновения. Поскребите по ним — и в этот день у вас обязательно будет пища.

Но штука в том, чтобы, когда вы нашли одну идею, не остановиться на ней. Генри Джеймс как-то сказал, что гениальность — в умении видеть общее в разрозненном. В пустом пространстве вы пытаетесь соединить точки, связывая «А» с «Б» и «В», и, возможно, даже дойдете до «З». Но чтобы обнаружить «А», нужно поскрести по сусекам. Если вам удалось добраться до «А», значит, вы ухватились за скользкую каменистую поверхность. У вас уже есть преимущество! Теперь нужно двигаться дальше, к «Б», — это обязательно. Останавливаться на одной идее нельзя. У вас не появится рабочая идея до тех пор, пока в ней не сложатся как минимум две маленькие идеи.

Все дело в динамике. Если хотите увидеть, как это бывает в кино, посмотрите фильм Майка Николса «Деловая девушка». Это полусказочная американская история о том, как девушка из небогатых слоев общества (в исполнении Мелани Гриффит), работающая машинисткой, пытается выбиться и сделать карьеру в инвестиционном банке, а заодно и завоевать сердце прекрасного принца (Харрисон Форд). Но будет намного интересней, если смотреть этот фильм как рассказ о творчестве. Героиня прекрасно умеет скрести по сусекам и находит идеи повсюду. Вот она натыкается на статью о радиоведущем. Затем ей попадается на глаза статья в журнале о желании крупной компании приобрести новые активы, а следом о том, что дочь основателя компании собирается замуж. Она складывает все эти идеи вместе и пытается стать посредником между компанией и радиостанцией, убеждая руководство компании купить радиостанцию. В конце концов ей приходится рассказать, как ей пришел в голову план приобретения радиостанции. Сцена красноречива. Ее уволили. На выходе из здания, держа коробку с бумагами и личными вещами (коробка в точности как у меня!), она получает, наконец, возможность поделиться своими мыслями с магнатом:

«Вот это “Форбс”, видите? Здесь статья о том, что вы хотите купить вещательную компанию. А теперь, в тот же день, я читаю на шестой странице “Пост” заметку о Бобе Стайне, ведущем радиошоу, который грубовато шутит про Эфиопию, и центре Бетти Форд для алкоголиков. Но это не главное. В общем, в тот вечер у него был благотворительный аукцион. Голубая кровь, все дела, разве не забавно? Переворачиваю страницу, а там — сообщение о свадьбе вашей дочери. Красивая она на фото. И она помогала организовать благотворительный бал Стайна. И тогда я начала думать: Траск, радио, радио, Траск».

На магната это производит сильное впечатление, и он тут же принимает ее на новую должность. Если отбросить сказочную романтическую часть, это история о том, как связать «А» с «Б», чтобы прийти к «В». «Деловая девушка» — это самоучитель для изучения техники «наскребания».

В мире бизнеса совершенно нормально не беспокоиться о том, что вы использовали идеи, которые нашли, в совершенно иной форме.

Один мой хороший знакомый, талантливый театральный агент, встречался с оперной певицей, чтобы обсудить, каким образом сделать ее еще более известной, а ее имя — звездным. Оперная дива поведала, что хотела бы услышать некоторые из своих арий в кино, чтобы миллионы людей могли услышать ее голос. Цель достойная. И у агента появляется идея: он рассказал ей, как композитор Берт Бакарак записал четыре диска с различными артистами, которые на протяжении всех лет его работы исполняли написанные им хиты. Он отштамповал тысячу экземпляров этой личной антологии и разослал музыкальным директорам и продюсерам по всему миру. Идея Бакарака состояла в том, чтобы продюсеры вспоминали о нем, когда будут подбирать репертуар для своих исполнителей или саундтреки к фильмам. Агент предложил сделать то же самое и ей: создать личную антологию лучших арий и разослать ее более широкой музыкальной аудитории, а не только оперному сообществу. Агент был очень собой доволен, когда делился со мной этой идеей. Для меня это выглядело так: он взял «А» (идею Бакарака) и «Б» (идею дивы расширить аудиторию) и пришел к «А» (сделать то же, что Бакарак). Это было и умным, и практичным, и, вероятно, наиболее правильным решением. Он выполнил свою работу. Ничего особо креативного он не придумал, но он и не ставил такой цели.

Не хочу сейчас, чтобы меня поняли неправильно. Я не критикую подобного рода связующее мышление в бизнесе. Это практично и дает быстрый результат. Воспользуйтесь тем, что уже работало ранее и адаптируйте к своей нынешней ситуации. Принимая во внимание все риски, связанные с необходимостью получения прибыли, выдачей зарплаты, затратами на рекламу, стремиться использовать то, что уже хорошо сработало, вполне естественно. Все мы сталкивались на собраниях с решением какой-нибудь проблемы. Все знают это чувство загнанности в тупик, пока кто-то вдруг не вспомнит, как другая группа смогла успешно разобраться с подобной же проблемой. И все тогда с облегчением выдыхают. «Замечательная идея, — говорит босс, — давайте так и сделаем». И дает соответствующие указания. Вот так связующее мышление находит признание в бизнесе.

Художнику так поступать непозволительно. Люди не ждут от вас скопированных творений (на самом деле, если вы так сделаете, они с радостью будут обсуждать, что вы скопировали и у кого). Искусство — это не минимизация рисков и создание проекта с гарантированным успешным результатом. У художника более высокая цель. Быть художником — значит быть новатором. Вам не нужен чужой велосипед, чтобы покорять своим талантом города и веси. Вы и знать не хотите, что велосипед уже изобретен. Вы хотите изобрести собственный.

Процесс поиска идей неконтролируем и хаотичен. Но есть несколько правил, которые помогут сделать его более управляемым.

БЫТЬ В ФОРМЕ

Наскрести на идею сложнее, если вы «заржавели». Спортсмены ставят рекорды на пике своей формы. Вы будете находить идеи в рекордные сроки, если тратить время и силы на тренировки и поддержание тонуса. В первый рабочий день после отпуска я готова к тому, что мой КПД в течение недели будет нулевым. Тем не менее я стараюсь делать все, чтобы привести ум и тело в форму. Когда я в форме, я могу начать выдавать результат через две-три минуты. Возможно, вам это знакомо. В какой бы среде вы ни работали, если вы были оторваны от нее в течение нескольких недель, первые дни будут корявыми и малоплодотворными. Но по мере того, как ржавчина начнет опадать, дела пойдут лучше. Идеи начнут рождаться с большей легкостью. Бегущие по клавиатуре пальцы, смотрящие на холст глаза, сжимающие инструмент руки будут синхронно реагировать на импульсы, идущие из головы и сердца. Вы будете собранны и наполнены энергией, и поймете, что вам не терпится приняться за работу.

НАСКРЕСТИ — ТАК ЛУЧШЕЕ

Когда я ищу музыку для своих танцевальных композиций, сразу обращаюсь к классикам — Моцарту, Бетховену, Брамсу, Гайдну. Я переслушиваю всю их музыку, потому что хочу воспитать свой слух, а главное — найти лучшие их произведения. Живем один раз  — творим на века, и мне не хочется для своих танцев довольствоваться абы чем.

В этом я щепетильна. Я выбираю лучшее из всего, что удается наскрести по сусекам. Это похоже на работу портного. Есть кусок ткани, бумажная выкройка, булавки, чтобы крепить выкройку к ткани, ножницы, чтобы резать, и нитки, чтобы шить. Но ключевой компонент — это ткань. Чем лучше ткань, тем выше вероятность, что работа будет успешной. Поэтому хорошая музыка — ключевой компонент хорошего танца. Моя цель — не испортить музыку танцем.

Скульпторы знают, что работа наполовину сделана, если найден отменный камень. В материале залог успеха. Если вам удается найти лучший материал, самое трудное позади. Для режиссеров ключ в подборе актеров: если выбранные — лучшие, снять плохой фильм почти невозможно. Именно об этом я думаю, когда на поиски идеи отправляюсь к великим мастерам. У них найти то, что мне подойдет, гораздо легче.

Попробуйте так и вы. Если ищете вдохновляющую идею в книгах, читайте лучших авторов и начните с их культовых трудов. Если в изобразительном искусстве, смотрите работы выдающихся художников. А если в кино, сконцентрируйтесь на лентах великих режиссеров. На поиски идеи отправляйтесь к лучшим из лучших, тогда и качество найденного будет на уровне.

НЕ ИСКАТЬ ДВАЖДЫ В ОДНОМ МЕСТЕ

Неотъемлемой частью боевой стратегии генерала Гранта было никогда не возвращаться на одну и ту же территорию: можно наткнуться на преследующего врага. Но важнее, что никакой новой информации не извлечешь, идя по одним и тем же следам в уже знакомой местности. Грант всегда разведывал новые пути на новой местности. То же правило применяю и я, когда занимаюсь поиском идей. Я импровизирую в разных помещениях, под разную музыку, читаю новое и непривычное, — все лишь для того, чтобы избавиться от старых привычек и встряхнуться. Молния не бьет дважды в одно дерево, озарение не снисходит дважды в одном и том же месте.

НЕ СДЕРЖИВАЙТЕ ГНЕВ

Вы наверняка бывали на собраниях, когда у босса случалась вдруг вспышка ярости. И все такие: «Ой-ой, босс что-то зол, нужно собраться». Ярость, если ее правильно использовать, может послужить замечательным средством пробудить людей и заставить что-то делать. И вас самих тоже, когда вы сидите одни и пытаетесь наскрести на идею. Разозлитесь, вспылите. Да, гнев — это дешевый способ вызвать выброс адреналина, но когда вы в тупике и не знаете, с чего начать, то и такой сойдет.

Поиск идеи — это не про контроль и спокойствие. Дайте волю первозданной энергии, выпустите ее и наблюдайте, как она сметает все на своем пути. Только так можно надеяться, что в столкновении безумных стихий вспыхнет искра. Обычно так и бывает.

Я сравниваю это сумасшедшее, бурлящее энергией состояние с передвижением тяжеленных предметов. Ваши ноги подкашиваются, вы мертвой хваткой вцепились в свою ношу и вот-вот сдвинете ее с мертвой точки. В этот момент ваше сознание совершенно пусто. Вы весь суть порыв и стремление. Вы не думаете о весе предмета, вам просто нужно его поднять.

То же и с поиском. Чтобы наскрести на идею, нельзя прогнозировать и анализировать недостигнутый результат. Нужно довериться бессознательному, позволить ему устремиться вперед свободно, без цензуры. Пусть выходит ужасно, неловко и неправильно — все можно поправить позже. Вам никогда не удастся найти идею, если останавливать себя, не давать впадать в ярость, остывать.

Поиск идеи — суть начало творческого процесса. Это момент, когда ваша идея отрывается от земли, рвется ввысь, игнорируя законы тяготения. Если удерживать ее, никогда не узнаешь, как высоко она могла бы взлететь.

Упражнения

11. Хаос и монетки

Упорядочить хаос — проблема не из легких. Этому нужно учиться. Предлагаю вам свое любимое упражнение.

Я беру горсть монеток — неважно, сколько и какого достоинства, — бросаю их на стол и смотрю, как они легли. Иногда получившаяся картина выглядит хорошо, но такое бывает нечасто. Тогда я начинаю двигать монетки в разные стороны, выстраивая странные или знакомые геометрические фигурки. По ходу дела я могу выложить их в одну линию, выстроить столбиком, сложить фигурки, например скучный крест или причудливое созвездие. В конце концов прихожу к картинке, которая звучит как разрешение музыкального аккорда. Я смотрю на монетки, и они кричат мне: вот мы какие. Кратко суть творчества можно выразить так: «Задачу можно решать по-разному, но ответ у нее один».

Вы можете проделать это с фишками для покера, палочками, скрепками — подходят любые предметы, которые легко вмещаются в кулак и могут быть разбросаны по столу и выложены в стройном порядке. Я использую монеты, потому что они всегда под рукой, и передвижение их с места на место напоминает то, как я меняю расположение танцоров в студии. Даже если вы художник или композитор, работа с монетами все равно может быть полезной разминкой для ума. Как разминающиеся спортсмены подготавливают тело к работе, так это упражнение готовит сознание — создает позитивный настрой, превращая хаос в порядок. Как только я начинаю чувствовать этот эффект, я тут же откладываю монетки и начинаю работать.

12. Читайте, как археолог

Я читаю книги по многим причинам. Удовольствие — последняя из них.

Я читаю, чтобы оставаться конкурентоспособной, помня замечание Марка Твена о том, что «человек, который не читает хороших книг, не имеет преимуществ перед человеком, который не умеет читать».

По большей части чтение для меня — это поиск вдохновляющей идеи. Но то, что вдохновляет меня, скорее всего, не то, что вдохновляет или увлекает большинство людей. Хотя мне тоже нравится следить за развитием сюжета и действующими лицами, читая, я преследую определенную цель: ищу закономерности и архетипы, концепции и ситуации, которые являются основополагающими для человека и могут устанавливать прочную связь с аудиторией независимо от того, осознает это аудитория или нет.

Я предпочитаю читать, «как археолог», то есть в обратном хронологическом порядке. Я начинаю с современной книги, затем перехожу к той, что предшествовала ей, и так далее, пока не остановлюсь на очень древнем тексте и первозданной идее. Например, занимаясь кастингом для проекта, который впоследствии воплотился в Bacchae («Вакханок»), — о нем я расскажу в главе 7, — я начала читать «Рождение трагедии» Ницше. Тема зацепила меня и привела к исследовательскому труду о Дионисе Карла Кереньи, в котором разъяснялось появление козлов в культе Диониса, а также связь с греческой трагедией. Оттуда я копнула еще глубже — до Еврипида и текста «Вакханок», он и стал в итоге источником, который предлагал мне в качестве такового годами ранее Джером Роббинс.

Не знаю, многие ли читают в таком порядке. Все, кого я знаю, предпочитают хронологический порядок, то есть прочитывают всего Достоевского, начиная с самых ранних работ и доходя до самых последних, примерно так же, как делали в школе. Ничего плохого в этом нет. Они хотят изучать произведения по порядку, по мере того как взрослел сам автор.

Я же читаю, словно веду раскопки. Начинаю с того, чем писатель закончил, а заканчиваю тем, с чего он начал. Так у меня было с Мелвиллом, Бальзаком и тем же Достоевским. И каждый раз я ощущала себя детективом, пытающимся докопаться, почему писатель начал именно так, а не почему он так закончил. История, рассказанная в обратном порядке, не менее интересна, чем история, рассказанная традиционным образом. Для кого-то, может, она будет даже интереснее. Самый надежный способ найти путь в лабиринте — это начать с конца и идти к началу.

Чтение «в археологическом порядке» — это не чтение для удовольствия. Я читаю так, будто хочу выжать из процесса идею, погружаясь в тексты и тему все глубже и глубже. Чтение — как транзакция, сделка: а что я могу из него извлечь? Мне недостаточно просто прочесть книгу. Мне нужно ею «овладеть». Я оставляю заметки на полях, обвожу предложения, которые мне понравились, потом соединяю их стрелками с другими «полезными» предложениями. Я ставлю звездочки и восклицательные знаки на каждой интересной странице, иногда так густо, что становится практически невозможно разобрать текст под моими каракулями. Надписывая и исчеркивая книжные страницы, я превращаю книгу автора в свою собственную (надеюсь, дорогие читатели, вы то же самое проделаете и с этой книгой).

Займитесь своими читательскими раскопками. Возьмите какого-нибудь автора или предмет исследования и начните читать самый последний текст. Затем двигайтесь в обратном порядке к более раннему. Если это роман, узнаете многое о повторяющихся темах, философии автора, стиле. И поверьте мне: все это вы увидите с совершенно новой точки зрения. Если вас интересует какой-то конкретный предмет исследования, идите от передовых наработок к первоисточникам. Расстояние, пройденное вами вместе с писателем, и то, как менялась с течением времени его идея, заинтригуют вас. Но что наиболее ценно — вы встретитесь с первоначальной идеей в ее первозданном, неискаженном виде.

P.S. У меня еще две читательские привычки: я читаю «широко» и я подсела на Оксфордский словарь английского языка.

Читать «широко» означает читать не только, допустим, роман, но и тексты, имеющие к нему отношение. Возможно, это будут книги современников писателя, или комментарии к книге, или биография писателя, или его письма. Должна признать, что это отдает какой-то манией, но зато мне удается извлечь из книги гораздо больше. «Широко» можно также слушать и смотреть. Если я, к примеру, слушаю какой-нибудь из квинтетов Моцарта, то не могу его по-настоящему оценить, пока не прослушаю композиции, созданные непосредственно до и после этого квинтета. Так же и с живописью: я должна просмотреть полотна художника, сделанные им до и после той работы, которую я изучаю.

Что же касается Оксфордского словаря, изучение происхождения и этимологии слова — это замечательный способ докопаться до значительной идеи. Ничто в английском языке не поражает меня больше, чем количество слов, значение которых, как мне казалось, я знаю. Сидя за работой, копаясь в словаре, я в очередной раз убеждаюсь, что понимаю лишь малую часть того, что знаю. Прежде чем написать о ритуале, я изучила это слово по словарю. Но шестнадцать значений, которые нужно переварить, — это еще не все! Читать «широко» означает также изучить слова, стоящие до слова «ритуал» и после него. Никогда не знаешь, вдруг следующая хорошая идея зарыта именно там.

13. Десяток яиц

Это упражнение я называю «Яйцо», с него хорошо начинать процесс творчества. Трудно придумать что-либо проще. Я сажусь на пол и прижимаю колени к груди, голову нагибаю к коленям и стараюсь сделаться как можно меньше. Дальше сжиматься уже некуда, отсюда я могу только расширяться. Так это превращается в ритуал открытий. Если поднять голову и выпрямить спину, я превращусь в «высокое яйцо». Если вытяну ноги и натяну носки, образуя букву L, превращаюсь в «яйцо — складной нож». Я продолжаю выполнять упражнение, пока мне это интересно, иногда меняю позы до сотни раз. Я делаю его ежедневно в течение многих лет и обычно всегда нахожу что-то новое. Помню, как, сидя на мяче и слегка перекрутившись, я немного подалась вперед и — эврика! Я изобрела «яйцо-пешеход», что в свою очередь вызвало создание «пятящегося яйца» и еще десяток других поз. Я живу такими моментами. Такие открытия радуют и поднимают настроение и заставляют возвращаться к «Яйцу».

Давать названия позам — зарядка для ума, которую можно считать бонусом к упражнению.

Мне нравится это упражнение за его простоту. Не нужны никакие специальные знания, особая физическая форма, хотя растяжка определенно помогает. Единственное требование — полное погружение в процесс. Начальная поза «Яйца» — базовая, от которой вы начинаете путешествие и наблюдаете, как далеко оно может вас завести.

Возможно, что-то тут напомнит вам о йоге. Но разница есть. В йоге (или любых других установившихся практиках) вы следуете определенной последовательности поз, которые хороши для разных частей тела. Здесь все не так. Нет инструктора или инструкций, которые подсказывали бы, что делать и какова цель той или иной позы. Вы никого не спрашиваете: а какая следующая поза? Вы просто следуете своим импульсам, позволяете уму и телу давать ответы.

Мне нравится «Яйцо» еще и тем, что оно заставляет думать о переменах. Когда вы сидите в позе зародыша, выбора нет — приходится двигаться, потому что в такой позе долго не продержишься. Хотя, конечно, вы можете сидеть в ней столько, сколько захочется. Но в конце концов вам придется что-то сделать. «Яйцо» учит справляться с самым сложным этапом любого творческого процесса, а именно с его началом.

Оно заставляет двигаться. Мне не хватит места рассказать тут о связи тела с разумом. Когда вы стимулируете тело, мозг оживает и работает так, как никогда не будет в состоянии покоя. Мозг — это орган, который теснейшим образом связан со всеми системами организма, на него воздействует кровоток, нейронные цепи, все процессы, которые происходят в теле при его работе. Сейчас вы заставляете его работать иначе и можете открыть для себя новые возможности. Я советую держать под рукой бумагу и карандаш: при выполнении «Яйца» могут появиться новые идеи. Возможно, вам это знакомо: вы начинаете расстраиваться и раздражаться из-за того, что ничего не выходит, встаете и начинаете шагать по комнате — и это помогает. В «Яйце» тот же принцип, только можно обойтись без расстройства и раздражения.

Наконец, оно учит мастерству. Вам необязательно быть гимнастом или танцором, чтобы получить что-то полезное от «Яйца». Чем больше вы с ним работаете, тем дальше можете пойти. Я хорошо подготовленная танцовщица. Я привыкла ко всем испытаниям и трудностям, которые приходится вынести телу танцора. Мне кажется, я видела уже все, на что способно человеческое тело. И при этом каждый раз, когда я знакомлю студентов с «Яйцом», они выдают такие позы, которые мне и в голову бы не пришли. Их бесстрашный ум и молодой организм додумываются до «взорвавшегося яйца», «яйца всмятку», «яйца-болтуньи», «яйца, наполовину очищенного», «яйца устремленного».

«Яйцо» способно унести вас в места, где вы никогда не бывали. Займитесь им, пусть оно станет вашей ежедневной практикой.

14. Бросьте себе вызов

Однажды Джордж Харрисон решил развлечься и написать песню, основанную на книге, которая первой попадется ему на глаза в доме матери. Взяв одну наугад, он наткнулся на фразу «нежно плачет», после чего написал свою знаменитую песню While My Guitar Gently Weeps («Пока моя гитара нежно плачет»).

Вы можете поставить перед собой схожую задачу — неважно, в какой области вы работаете, — рисовать только в зеленых тонах, написать рассказ, не употребляя слово «быть», снять 10-минутную сценку, не нажимая на паузу, одной камерой. Бросая себе вызов, создавая искусственно трудность, которую необходимо преодолеть, вы заставляете себя думать по-новому, в чем и состоит главная цель моей техники «Наскрести на идею».

15. Отправляйтесь в экспедицию

Когда процесс поиска идей оборачивается расстройством и разочарованием, отправляйтесь на прогулку. Но не абы куда. Постарайтесь провести это время с пользой, поставьте себе цель. Пусть это будет экспедиция, вернуться из которой вы дадите себе железное слово с добычей в руках.

Когда поиск идеи становится для меня мучительным, я покидаю студию и иду в сторону Центрального парка, пройдя через него, я оказываюсь в Метрополитен-музее. Музеи — мои любимые места для экспедиций. И живя на переполненном музеями Манхэттене, было бы глупо игнорировать такой ресурс. Как писал Гёте, «кто не видит вещим оком глуби трех тысячелетий, тот в невежестве глубоком день за днем живет на свете». Но ресурсный Манхэттен вполне может и измотать. Поэтому отправляться туда следует с определенной целью. Экспедиции в музеи должны быть спланированы.

Например, танцоры с самого первого дня работы видят себя в отражении зеркал студии, и это часто единственно привычный для них способ восприятия себя и человеческого тела вообще. Мне хочется, чтобы они открыли для себя и другие. Это в особенности актуально для танцоров, недавно пришедших в мою труппу и еще незнакомых с моей работой. Я веду их в Метрополитен-музей, чтобы поделиться с ними тем, что задело какие-то струны в моей душе и, надеюсь, заденет и в их душах.

Одну из таких вылазок я начала с зала, где выставлен трехтысячелетний памятник кикладской цивилизации — тончайшие фигурки людей со скрещенными руками (этим образом завершается моя первая постановка). Затем мы отправились в Африканское крыло, где находятся деревянные статуи плодородия с их чересчур развитой нижней частью тела, сидящие на корточках. Они натолкнули меня на идею танца на корточках Yemaya («Йемайя»), которую я воплотила в 1998 году. Наконец, мы переходим в Египетское крыло, чтобы посмотреть на выстроенные в ряд шагающие фигуры, одинаково напряженные — это состояние необходимо было изображать моим воинам в постановке In the Upper Room («В горнице»). Затем с открытым всему новому, но неперегруженным разумом мы возвращались в студию.

В таком состоянии сознания весь мир становится музеем, а вы — его владельцем.

Профессиональные музыканты также могли бы многое рассказать о потайных ресурсах окружающего нас мира. Они постоянно путешествуют во время гастролей, и музыка для них — это универсальный язык. Если они по-настоящему умеют слушать, то знакомство с новой культурой становится для них сродни походу в музей. Так, Антонин Дворжак после посещения в 1887 году Айовы пишет свое самое знаменитое произведение — симфонию № 9 ми минор «Из Нового Света». Джазовый пианист Дэйв Брубек отправляется в 1958 году в турне по Ближнему Востоку и Индии, где встречается с народной музыкой, не укладывающейся в привычный тактовый размер 4/4. Результат — необыкновенный коммерческий успех его альбома Time Out с хитами Take Five в размере 5/4 и Blue Rondo a la Turk в размере 9/8. Пол Саймон, услышав в 1984 году в записи игру южноафриканских уличных музыкантов, в 1985 году отправляется в Южную Африку, а годом позже выходит его получивший широкое признание альбом Graceland.

Неважно, где вы живете. Если у вас есть цель, то любое место можно превратить в музей. Если вы жаждете красоты и отдохновения от забот, сходите в местную картинную галерею или прогуляйтесь по лесу. Хотите хаоса и ярких эмоций — отправляйтесь в приемное отделение скоропомощной больницы или на автовокзал. Нужна информация — ее полно в документах из библиотечного архива. Интересно понаблюдать за людьми, испытывающими напряжение, — зайдите в отделение полиции или послоняйтесь вокруг стройплощадки. Торговый центр, блюз-клуб, молочная ферма, открытое поле — все это достойно посещения, если у вас есть ясная цель. Мир принадлежит вам.

Глава 7

Случайности не случайны

Наиболее креативные люди, которых я знаю, принимаясь за работу, всегда имеют план. Они знают, чего хотят, знают, как это сделать, и знают, что делать, если работа не ладится.

Но существует очень тонкая грань между разумным планированием и чрезмерным планированием. Никогда не позволяйте планированию мешать естественному движению.

Я не знаю никого, кто планировал и готовился к каждому проекту так, как делает это фотограф Ричард Аведон. Перед съемкой портрета он уже знает, какая камера ему понадобится, какая пленка, какой реквизит и фон. Все распланировано, ничего не упущено. В отличие от многих других фотографов Аведон даже настаивает на предварительной встрече с тем, кого собирается снимать. Но все эти подготовительные операции заканчиваются, как только клиент входит в студию. С этого момента верх берут инстинкт и творческое чутье. У Аведона нет готовой идеи будущего фото, но он знает, какие чувства оно должно будет вызывать. Да, он планирует наперед, но не настолько далеко, чтобы не заметить чуда, когда оно явится. Однажды он снимал Чарли Чаплина — за день до того, как великий комик навсегда покинул Америку. Чаплин был заметно раздражен. Он упрямо отказывался проявлять хоть какие-то эмоции, устремив на фотографа ничего не выражающий взгляд. Но в какой-то момент артистическое начало Чаплина взяло верх: он с помощью указательных пальцев изобразил над головой рога и, скорчив соответствующую гримасу, превратился в злого беса. Аведон был с самого начала настроен, что в портрете Чаплина должен присутствовать юмор. И будучи не менее упрямым и целеустремленным, старался вывести его из мрачного настроения. Когда на мгновение Чаплин ослабил контроль и превратился в смеющегося рогатого беса, Аведон сделал снимок. Конец фотосессии. Он получил, что хотел.

План похож на строительные леса вокруг здания. Пока ведутся наружные работы, леса необходимы, но работы переходят внутрь здания, и леса убирают. Так я представляю себе планирование. Оно должно быть продуманным и основательным, чтобы запустить процесс и сделать его стабильным, но не должно вмешиваться, когда вы перешли к внутренней шлифовке произведения. На этапе шлифовки и совершенствования планы не нужны.

В этом для меня самый большой парадокс творчества: чтобы сделать творчество привычкой, нужно знать, как к нему правильно готовиться. В то же время одна лишь подготовка и планирование не приводят к успеху: только оторвавшись от первоначального плана, вы сумеете вдохнуть жизненную силу в свой труд.

Когда я работала над балетом Surfer at the River Styx («Серфинг на реке Стикс»), мне никак не удавалось придумать концовку композиции. Хотелось чего-то величественного, но в голову ничего не шло. Затем на одной из репетиций я увидела то, что искала. Ближе к концу на сцену выходят четверо мужчин и одна женщина — не совсем обычный расклад, тут уже есть материал, с которым можно работать. Мужчины держат женщину невысоко над сценой и передают друг другу по кругу в довольно рискованном парном танце, не опуская на пол. Я смотрю на ее тело, извивающееся в руках поддерживающих ее мужчин. Она все вращается и движется по мере продвижения группы мужчин вправо. И тут меня озарило: боже, а что, если ее поднять еще выше и удерживать за ноги в идеальном шпагате? Если поднять ее правильно, то есть «по-театральному правильно», она будет плыть в воздухе. Вот и концовка!

Это решение было настоящим везением, но я ожидала его, потому что искала концовку. В тот момент я почувствовала благодарность к Всевышнему, пославшему мне фрагмент, который слил весь танец воедино. Это не было спланировано заранее. Это был подарок свыше. Но в то же время я чувствовала, что этот подарок я заслужила.

Творческие импульсы невозможно спланировать. Необходимо принять как данность внезапно меняющийся ландшафт, изменение плана, случайную искру озарения — и видеть в них удачу, а не преграду, мешающую следовать заранее разработанной схеме. Про тех, у кого творчество вошло в привычку, Уайт сказал так: «Они готовы к удаче».

Ключевые слова «готовы» и «удача» неотделимы друг от друга. Вам не повезет, если вы не будете готовиться, и нет смысла готовиться, если не заметите или отвергнете неожиданно возникшую блестящую возможность. Спортивный агент Марк Маккормак, в свое время один из самых могущественных людей в спорте и модельной индустрии, начавший карьеру с череды удачных находок — звезд гольфа Арнольда Палмера, Гари Плейера и Джека Никлауса, однажды сказал: «Да, должен признать, мне везло. Но я видел свою удачу и был к ней готов, тогда как многие не заметят ее, даже если она ущипнет их за нос».

Некоторых раздражает сама мысль о везении. Признавая участие случая в своем творчестве, мы как бы соглашаемся, что наши шедевры и триумф не совсем наши, и в какой-то степени принижаем свой успех. Я говорю: будьте выше этого. Мир так создан. Везение в творчестве — признак вашего мастерства.

Открытие резины — прекрасный пример того, как много зависит от удачи. В 1839 году Чарльз Гудьир после многолетних экспериментов заходит в магазин. Там он случайно разливает принесенную с собой смесь каучука и серы на раскаленную плиту и обнаруживает, что вместо того, чтобы расплавиться, как патока, смесь обугливается, как кожа, превращаясь в сухой пружинистый материал, сохраняющий гибкость почти при любой температуре. Гудьир назвал этот процесс «вулканизацией», и резина почти в любом привычном нам виде проходит через него. Это, пожалуй, одна из самых прославленных «случайностей» в истории промышленности. Конечно, Гудьир ее таковой не считал, и я с ним согласна. Он активно занимался поиском прочной резины. Он постоянно экспериментировал и потому был открыт для удачи. Кроме того, хотя этот случай мог произойти с каждым, только человек с открытым умом мог понять важность того, что произошло в магазине. А чтобы повторить опыт в лаборатории, были необходимы все его знания и мастерство. Случай с горячей плитой, как заметил Гудьир, имел смысл только для того, «чей ум был готов сделать выводы», кто «упорно продолжал свои изыскания». Гари Плейер выразил этот принцип коротко: «Чем больше практикуюсь, тем удачливей становлюсь».

Быть готовым к удаче — это как получить голосовое сообщение: «Сегодня, между 9 и 17 часами, с вами случится что-то хорошее. Обеспечьте присутствие за рабочим столом (в студии, лаборатории, офисе) и не закрывайте глаза, чтобы не пропустить все».

Конечно, необходимо быть на месте, чтобы понять, что к вам пришла удача. По Гудьиру, «присутствие» на рабочем месте должно сочетаться с упорством: чем больше времени вы проводите за работой, исследуя, экспериментируя, тем больше шансов, что удача ущипнет вас за нос.

Вуди Аллен как-то сказал, что 80 процентов успеха в шоу-бизнесе зависит от того, как часто актер выходит на сцену. То же самое с удачей: в 80 процентах случаев, чтобы встретить ее, нужно дать ей возможность застать вас на месте. Мои танцоры могут исполнить в студии лучший танец в своей жизни, но, если меня там не будет, чтобы это засвидетельствовать, случится то же, что с вошедшим в поговорку падающим деревом в лесу[3]. Этого никто не увидит.

Гений рекламы Фил Дьюзенберри сделал карьеру креативного директора, сумев сократить расходы «Дженерал Электрик». Компания хотела унифицировать всю свою рекламу, для чего требовалось создать некий объединяющий слоган. В день презентации перед руководителями компании Дьюзенберри чувствовал, что придуманный им слоган не совсем подходит. Это была концепция «Мы делаем вещи, которые делают жизнь лучше…» или что-то в этом роде, но она казалась слабой. Тогда он разложил на столе несколько слоганов и начал переставлять в них слова, как делаю я, когда играю с монетками. В конце концов слова выстроились во фразу: «Мы приносим хорошее в жизнь». Увидев ее, Дьюзенберри сразу понял: это то, что он ищет. Было ли это случайностью или везением? Мог бы кто-то другой увидеть красоту этого слогана? Мог бы кто-то еще играть со словами? Он был готов упорствовать в своих поисках, и его упорство было вознаграждено.

Хочется, конечно, верить, особенно вначале, что творческий процесс не подчиняется никаким правилам. Планирование позволяет упорядочить хаотичный процесс создания чего-то нового, но, если оно заходит слишком далеко, вы сохраняете status quo, а творческое мышление занято лишь тем, чтобы выйти из положения, которое вы сами же и создали. Поэтому важно видеть разницу между разумным и чрезмерным планированием.

За годы работы я многое осознала на не самом положительном личном опыте. Поняла, что, если следовать заранее определенным курсом, можно наткнуться на подводные камни. Я начинала карьеру в мире, где танец жил за счет благотворительности, где мое финансовое обеспечение зависело от грантов. Я стала знатоком по части написания заявок на их получение, в которых нужно было точно указывать, на что я собираюсь тратить деньги — начиная с музыки или лицензий на ее использование и заканчивая пошивом костюмов. Ничего нельзя было упустить. В результате чрезмерное планирование вошло в привычку. Поскольку я люблю держать обещания, у меня развилось стойкое сопротивление переменам. Моя приверженность подготовительным мероприятиям и ритуалу мешала оторваться от плана.

Однако работа в реальном мире в конце концов показала, что я не права. Я увидела, что чрезмерное планирование может быть таким же пагубным, как и полное его отсутствие.

С чрезмерным планированием связана эмоциональная ложь, под покровом которой ситуация воспринимается неадекватно: кажется, что все под контролем, что вы продвинулись дальше, чем есть на самом деле, что уже давно покинули дом, хотя еще не вышли за дверь.

Когда я только начинала думать о написании этой книги, мне пришла в голову мысль назвать ее «Как не строить планы». Это название пришлось по вкусу внутреннему еретику. Мне хотелось, чтобы люди уяснили: планирование — это еще не все, излишняя организованность может быть недостатком, может загнать вас в угол, сковать цепями и в результате уменьшить шансы на удачу. Чтобы повезло, нужно проявлять большую терпимость к неопределенности. Составляйте план только до какой-то черты. Даже великие военные стратеги от Сунь Цзы до Клаузевица советовали поступать так: какую-то часть битвы пусть планирует противник.

Давайте рассмотрим факторы, которые могут пустить под откос ваш тщательно продуманный план.

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ФАКТОР

Когда я готовлюсь к работе над проектом, из меня вылезает боевой генерал. Я мобилизую все свои силы: тщательно собираю свой «взвод», начиная с танцоров и заканчивая техперсоналом. Если этого не сделать, планирование будет недостаточным.

Но люди иногда подводят. На каждого, кто может вдохновить и подтолкнуть в правильном направлении, найдется другой, кто «не вернулся из боя» — потому что оказался ненадежным или просто тормозил вас вместо того, чтобы раскрывать. Неважно, как хорошо вы готовились, все может пойти наперекосяк в любой момент: танцоры получают травмы, кто-то из ваших родных и любимых заболевает, у кого-то творческий срыв, в то время как вы пытаетесь преодолеть свой собственный. И здесь вы должны суметь внести коррективы и работать в существующих условиях, а не бороться с ними. Возможно, вам даже удалось немного вбить гвоздь, но теперь он погнулся, и, как бы сильно вы ни стучали по нему молотком, толку не будет.

Если слишком полагаться на других, даже если это процесс, при котором тесное сотрудничество неизбежно, можно сделаться настоящим лентяем. Не поймите меня неправильно — я люблю тех, с кем работаю. В отличие от труда художников или писателей-одиночек, мой невозможен без коллектива, команды. Меня больше нет на сцене, я не танцую. Мои танцоры — это мои сотрудники, наша команда — композиторы, музыканты, костюмеры, осветители. Нет более счастливого человека, чем я, когда с улетной сценографией в студию приходит Санто Локуасто — совершенно чудесный художник-постановщик, с которым я работаю не один десяток лет. Но я никогда не буду думать: «Слава богу, сценография Санто спасла мой балет».

Чтобы не зависеть от актеров, кинорежиссер Милош Форман выработал собственный стиль, который их сильно раздражал. Он не показывал им весь сценарий. Не давал репетировать. Не позволял вносить свои коррективы. Он просто давал команду включить камеры и велел говорить слова снимаемой сцены. Актерам такой подход страшно не нравился, они чувствовали себя неподготовленными, под постоянным контролем — и именно так и было на самом деле. Обязанность режиссера — никому не позволять вмешиваться в повествование, и, по мнению Формана, актеров это тоже касалось. Только он отвечает за то, какой должна быть большая картина. Он должен помнить о ней постоянно, неважно, какие задачи будут поставлены перед исполнителями в тот или иной момент. Нужно, впрочем, отметить, что такой подход себя оправдал: троим актерам, снявшимся в его фильмах, присудили премию «Оскар». Так что усилия Формана определенно принесли им удачу.

ПЕРФЕКЦИОНИЗМ НА СТАРТЕ

Еще одна ловушка — убежденность, что, прежде чем сделать следующий шаг, необходимо довести все до совершенства здесь и сейчас. Вы не начнете вторую главу, пока первая не будет написана, переписана, отточена, изменена, изучена под микроскопом и отшлифована, как красное дерево. Вы не погрузите кисть в краску, пока не соберете все краски, которые только можно вообразить, для создания проекта. Я знаю, насколько важна хорошая подготовка, но в начале процесса такой перфекционизм — это, скорее, прокрастинация. Вам нужно просто взять и начать.

Когда-то я думала, что все препятствия в достижении большей творческой эффективности исчезли бы, если бы у меня были все необходимые ресурсы: собственная студия, своя труппа, свой театр и достаточно денег, чтобы круглый год платить танцорам и нанимать лучших специалистов. Но я поняла, что справедливо как раз обратное: ограничения — это дар, избыток всего — проклятие. Я присутствовала при подготовке достаточного количества фильмов, чтобы убедиться, что изобилие и раздутый бюджет могут приносить вред.

Хороший менеджер знает, что в бизнесе никогда не наступает момент, когда цели и ресурсы находятся в идеальном равновесии. Нет идеального баланса между количеством принятых заказов и запасом товаров, которым вы располагаете. Нет соответствия между расходами и доходами, одно всегда опережает другое. Ваши сотрудники всегда хотят больше денег, больше ресурсов, большего вложения капитала, чем вы способны дать. Всегда будут звонки, на которые вы не будете успевать отвечать, или документы, которые не сможете обработать. Хороший менеджер понимает это инстинктивно, поэтому он никогда не планирует, исходя из некоего идеального плана, который не может быть выполнен по определению. Просто готовность начать — это лучше, чем ожидание идеальной готовности.

Когда я готовила свою первую семиминутную танцевальную композицию (была исполнена в зале 1604 в Хантерском колледже Нью-Йорка в 1965 году), у меня не было ни денег, ни декораций, ни музыки, ни хорошей сцены. Насколько это существенные ограничения? Первые пять лет моя хореография, по сути, шла под сопровождение тишины. Тем не менее эти плачевные условия заставили меня найти свою собственную стезю. Однажды Диззи Гиллеспи, говоря о влиянии Луиса Армстронга на развитие джаза, сказал: «Не было бы его — не было бы меня». Те же чувства испытываю я, говоря о своих предельно скудных ресурсах тех лет: не было бы лишений — не было бы вдохновения, ни тогда, ни сейчас.

Даже Джордж Баланчин, создавший очень комфортное пространство с неограниченными ресурсами для «Нью-Йорк Сити балет», любил считать, что работает в стесненных условиях. Когда кто-то спросил его, как он творит, он ответил: «В соответствии с трудовым законодательством». Он имел в виду, что может работать, только когда его танцоры находятся в зале не более 55 минут, после которых следует обязательный пятиминутный перерыв. У Баланчина было все, что необходимо хореографу: своя труппа, свой театр, свой оркестр (!), свои богатые спонсоры. Но даже у него были ограничения: он работал «с милостивого разрешения» профсоюза танцоров. Как говорят очевидцы, он действительно следовал всем правилам и предписаниям.

Помните, когда решите постонать в очередной раз по поводу руки дающей: неважно, насколько ограничены ваши ресурсы, — их достаточно, чтобы начать. Наш самый ограниченный ресурс — это время. Но не нужно думать, что время — враг творчества. Тикающие часы — наш друг, если заставляют идти вперед с большей настойчивостью и страстью. Найдите мне писателя, который считает, что перед ним целая вечность, и я покажу вам писателя, который не пишет. Так же и с деньгами, которые я поставила на второе место, как наиболее ограниченный ресурс. Нам хочется верить, что количество и качество нашей работы значительно возрастут, если мы сможем позволить себе все, что захочется. Но я сталкивалась с творческими людьми, чей талант иссякал, как только у них появлялось достаточно денег на счету. На каждого, кого деньги наделили силой и желанием работать, найдется другой, кого деньги сделали лентяем. Насущная необходимость будет оставаться источником вдохновения.

НЕВЕРНАЯ ФОРМА

Творить — значит играть и создавать новое в пределах знакомых форм. Желание установить как можно больше правил для формы, прежде чем начинать с ней работать, понятно. Но лучше просто выбрать форму, которая подходила бы не только вам, но и вашей конкретной идее.

Роман, для которого не удается найти продолжение, возможно, лучше переделать в рассказ. Соответственно, рассказ, сюжет и герои которого имеют большой потенциал для развития, лучше расширить до романа. Сценарий, в котором диалоги трескучи, но лишены мощного визуального компонента, мог бы стать хорошей одноактной пьесой. В портрете с тончайшей прорисовкой черт, но искаженной цветовой гаммой, возможно, спрятана скульптура, которая рвется наружу.

Поэты сталкиваются с этим постоянно из-за множества существующих стихотворных форм. Если верлибр освобождает, то хайку концентрирует. От сонета до вилланеллы, от рондо до секстины — одни формы ограничивают поэта, другие заставляют его петь.

Например, секстина, очень странная форма, пришла к нам от поэта XII столетия — французского трубадура Даниеля Арно. Она состоит из 39 строк: шесть строф по шесть стихов каждая с посылкой в конце — дополнительным трехстишием. Эта форма нерифмованная. Слова, являющиеся заключительными для строки в первой строфе, заканчивают строки и во всех следующих строфах, причем каждая новая строфа повторяет конечные слова предыдущей строфы в последовательности: 6–1–5–2–4–3. Удивительно, что такая архаичная и упрямая форма до сих пор существует — некоторые современные поэты заинтересовались ее самоуправляемой структурой. Уистен Хью Оден, например, попробовал написать секстину Paysage Moralisé («Поучительный пейзаж»), ее можно найти в его собрании поэтических произведений. Есть в ней определенная сила благодаря повторам, но меня она поразила больше стихотворной ловкостью автора, нежели глубиной и прочувствованностью поэтического слова.

Сонет имеет очень ясную структуру — 14 строк, пятистопный ямб (в английском языке; в русском — пяти- и шестистопный. — Прим. пер.) с определенным ритмическим рисунком, но достаточно все-таки гибким: можно выбрать любую из трех схем — итальянский, шекспировский или спенсеровский сонет.

В отличие от звучания своевольной секстины длина и рифма сонета приятны на слух и оставляют свободу для лингвистических и тематических экспериментов. Достаточно прочитать 154-й сонет Шекспира, чтобы убедиться в его красоте и широких возможностях, не выходящих за пределы формы. Разницу между сонетом и секстиной можно сравнить с рыбалкой, на которую можно взять сеть или водолазный колокол. Обе эти вещи предназначены для использования в воде, но водолазный колокол — это жесткая неприступная конструкция, которая может привлечь внимание только очень любопытной рыбы. Сеть же гибка и обширна — она идеально подходит для ловли рыбы.

ЧУВСТВО ДОЛГА

Однажды я потратила шесть недель на репетиции с 16 танцорами под ужасную музыкальную композицию под названием The Hollywood Kiss («Поцелуй в Голливуде»), потому что чувствовала себя должной композитору, оказавшему мне когда-то услугу. Танцорам я плачу полную заработную плату, поэтому стараюсь обеспечивать их полную занятость. В договоре аренды студии предусмотрено мое обязательство ее оплачивать; я связана долгом платить персоналу, который наняла. Но обязательство (сейчас я хорошо это понимаю) — это не непреложность. Не существует причин, которые могут не позволить вам отказаться от того, что не работает. Так что после шести недель безуспешных попыток заехать в никуда при включенном таксометре я слила этот проект. Несмотря на тщательно продуманный план, а скорее всего из-за него, я впустую потратила полтора месяца. Задним числом я понимаю, что следовало прислушаться к совету, который дал мне когда-то один мудрый руководитель: «Нужна всего одна веская причина, чтобы подписаться под идеей, а не четыреста. Но если у тебя есть четыреста причин сказать “да” и одна причина сказать “нет”, ответом, скорее всего, должно быть “нет”».

Какие бы причины ни подталкивали вас взяться за проект — меркантильные или возвышенно благородные, они должны быть ясными и не обремененными чувством долга. Обязанность — довольно хлипкая основа для творчества, куда прочнее и надежнее страсть, мужество, инстинкт и желание сделать что-то великое.

НЕ ТОТ МАТЕРИАЛ

Другая ошибка планирования — пытаться достичь цели, имея неподходящий для этого материал. Я этим грешила. Я была одержима созданием квартета, но на репетицию однажды явилось только три танцора. Внутри я кипела от злости: «Это несправедливо!» Я была настолько зациклена на идее квартета, что совершенно не была готова работать с тремя артистами. Целый день коту под хвост! В конце концов здравомыслие одержало верх, и я вынуждена была признать, что работа, в которой не предусмотрена возможность травмы танцоров, — плохо организованная работа. А ведь травмы в нашей среде не редкость. Это все равно что, устраивая свадьбу на открытом воздухе, не учесть, что может пойти дождь. Решение в этом случае одно — поставить тент!

Мне потребовалось много времени, чтобы принять это. Я склоняюсь к оптимистическому развитию событий и игнорирую закон Мерфи, который гласит: «Если есть вероятность того, что какая-нибудь неприятность может произойти, она обязательно произойдет». Но я научилась адаптироваться к меняющимся ситуациям и планировать соответствующим образом. Я сказала себе: если непременно нужен квартет, кроме четверых танцоров нужно иметь еще как минимум двоих дублеров. Если кто-то получит травму и не сможет танцевать, у меня будет замена, и квартет не разрушится.

Все эти ошибки: слишком полагаться на других, ожидать идеальных условий, излишне тщательно разрабатывать структуру, чувствовать себя обязанным закончить начатое, работать с неподходящим материалом — губительны для творчества. Любая из них может перечеркнуть все ваши усилия.

Забавно, но во времена, когда я считала себя умудренной опытом и всезнающей, я совершила все эти ошибки одновременно. Это было в 1999 году, когда «Нью-Йорк Сити балет» — школа Баланчина — пригласил меня у них что-нибудь поставить.

Мне стоило услышать сирену воздушной тревоги, когда Питер Мартинс, художественный руководитель, великодушно отдал в мое распоряжение всю труппу: «Можете задействовать любого танцора, выбрать любое время для репетиций, любого музыканта».

Кого боги хотят погубить, тому дают неограниченные ресурсы.

Имея в своем распоряжении великолепных танцоров из «Сити балет», я обратилась к одному позднему произведению Бетховена, которое мне всегда очень нравилось, — Сонате для фортепиано № 31 ля-бемоль мажор, опус 110. Возможно, это был не лучший мой выбор. В конце концов, в моем распоряжении был оркестр мирового класса, готовый исполнять любое произведение из репертуара западной классики, а я говорю: «Спасибо, мне не нужен оркестр, мне нужен ваш пианист». Общеизвестно, что труппа «Сити балет» имеет «тихий шаг», то есть во время исполнения танца они не производят много шума на сцене. Этого трудно добиться, но в этом и заключается особенность подготовки балерин в «Сити балет», которые практически порхают над полом. Я полагала, что это позволит сольному исполнению на рояле быть услышанным, несмотря на то что собиралась задействовать ни много ни мало четырнадцать балерин. Предыдущий опыт использования бетховенского соло для фортепиано в балете говорил мне, что публике это нравится, она хочет его слышать.

Особенность «Нью-Йорк Сити балет» не в том, что там собраны лучшие танцоры мира, а в том, что их там много. Я была похожа на ребенка, попавшего в магазин игрушек. Я так восхищалась многими танцорами труппы — мне хотелось работать со всеми сразу! И я поставила нескольких ведущих артистов танцевать в ансамбле. Они сочли это унизительным. Они привыкли солировать, но при выбранном мной составе исполнителей звездных ролей на всех не хватало. Слишком много исполнителей и недостаточно музыки. Было бы куда разумнее поставить композицию для дуэта.

Что было еще хуже — звук большого количества двигающихся ног, как бы грациозно они ни переступали, заглушал музыку. На каждой репетиции я просила танцующих двигаться все тише и тише, пока это не стало дежурной шуткой. Ночами ко мне во сне являлся Баланчин, который смотрел на меня сверху и посмеивался. «Глупая женщина, — говорил он, — ты используешь Бетховена? Я никогда его не использовал. Я был слишком умен, чтобы использовать Бетховена. Он слишком, слишком хорош и неудобен, чтобы танцевать его музыку. А почему только рояль? Сколько раз я тебе говорил: используй чертов оркестр! Публика платит за него. Она хочет его слышать. Он делает балет грандиозным».

Итак, из четырех имеющихся две недели репетиций под тихий аккомпанемент сонаты были вычеркнуты. На смену пришла «громкая» композиция, которую не заглушали движения танцующих — бойкая и живая Симфония № 7 Бетховена.

Теперь мне надо было «пересадить» хореографию, сделанную для глубокой фортепьянной сонаты, в тело шумливой симфонии. Я видела, что выходит не очень хорошо. Но тут вмешалось чувство долга: как я могла просто взять и отбросить все, что мы уже успели сделать, ведь это означало обнулить две недели рабочего времени всей труппы — это целое состояние в денежном выражении. Я чувствовала себя обязанной людям, обеспечившим меня такими замечательными ресурсами.

Я просидела ночь, внося изменения в хореографию… и тут включился человеческий фактор — попытки создать балет на неподходящую музыку несколько поубавили энтузиазм танцоров. Теперь, на полдороге, пытаясь с новым музыкальным сопровождением этот энтузиазм возродить, я наткнулась на дефицит доверия.

Ко всему мне надо было понять, как функционирует большая труппа. Это был мой первый самостоятельный опыт подобной работы (за 10 лет до этого я ставила балет под музыку Брамса и Гайдна с Джеромом Роббинсом), и постепенно до меня стало доходить, что я очень мало знаю о вещах, которые ранее меня почти не интересовали. Я не умела составлять расписание репетиций. Я была не в курсе настроений среди танцоров: был разгар театрального сезона, днем они репетировали, а вечером выступали на сцене, поэтому было неясно, насколько терпимо они отнесутся к новой работе, с какой отдачей будут работать. Мне предстояло узнать все это в процессе. Неизвестность и неопределенность вносили свою часть напряжения.

Если этого мало, то еще я была раздражена и раздосадована условиями контракта с «Сити балет». Хореографы получают за свою работу зарплату, и моя после стольких лет упорного труда должна была быть одной из самых высоких в мире. Но в «Сити балет» так не платят. Все хореографы получают одинаковую зарплату вне зависимости от их регалий. Это называется «режимом наибольшего благоприятствования». Никто не лучше и не хуже. Я согласилась с условием контракта, но он, должно быть, подсознательно меня тревожил, потому что даже мой сын Джесси заметил это.

— Джесси, — спросила я его, — скажи мне, почему я работаю так много за такие малые деньги?

— Потому что ты платишь за возможность добиться огромного успеха на «Янки-стэдиум».

— Да, именно это я и делаю, — согласилась я. — Собираюсь добиться огромного успеха на «Янки-стэдиум».

Да, замахнуться до небес — в этом была моя самая опасная ошибка. Все, что я делала, было обусловлено желанием стать больше, круче, значительней. Я должна была заявить о себе. Я должна была сделать труппу другой. И все это я должна была сделать одним балетом. В какой-то момент, вконец зазнавшись (сейчас воспоминание об этом неизменно вызывает у меня приступ хохота), я попросила руководство компании выписать мне из Австрии знаменитого Карлоса Клайбера (симфония № 7 в его исполнении просто божественна) дирижировать на премьере. И руководство было настолько готово потакать всем моим прихотям, что даже сделало несколько телефонных звонков, чтобы отыскать неуловимого дирижера.

Я могла бы бесконечно перечислять все мелкие просчеты, сделанные за время подготовки к этому проекту, но уверена, что вы уже и так представляете себе картину. Когда в январе 2000 года состоялась премьера балета, он назывался Beethoven Seventh («Седьмая Бетховена»), публика и критики отозвались о нем со сдержанной вежливостью и даже с некоторой иногда теплотой. Но он не стал моей любимой или лучшей работой, и, думая о нем, я всегда буду вспоминать связанные с ними огорчения и разочарования. А что до моих амбиций сделать этот проект вехой в истории балета — они оказались очень далеки от действительности. Эта история могла бы стать отличным кейсом для Гарвардской школы бизнеса: менеджер получает повышение до исполняющего директора одного из подразделений. От компании новый руководитель получает карт-бланш на проведение реформ, и в ответ он: а) ставит перед отделом недостижимые цели; б) хватается за решение ненужной проблемы; в) привлекает всех самых эффективных и профессиональных сотрудников, которых только может найти, для решения явно мелковатых для них задач; г) меняет стратегию на полпути; д) считает, что только он знает, как правильно выполнить поставленную задачу. Идеальный план провала.

Через шесть недель был новый проект в Американском театре балета, что в районе Линкольн-центра. Уже пятнадцатый по счету для этой труппы. Условия ужаснее придумать было бы сложно. Казалось, руководство театра решило дать мне в полной мере прочувствовать разницу. Мне отпустили всего две недели на постановку — срок почти нереальный. Бюджет выделили минимальный. О времени репетиций вообще не упоминалось, только срок две недели. Если мне нужны солисты труппы, я должна поймать их в промежутке между репетициями и выступлениями. Единственная репетиция на сцене, на которой должно было пройти выступление, постановка света и примерка костюмов — на все про все полтора часа в день премьеры. В этот же день должна была состояться встреча с оркестром. Что-то еще можно добавить к теме об ограниченных ресурсах?

Оглядываясь назад, я понимаю, что это была идеальная ситуация для меня. Сжатые сроки, скудный бюджет, танцоры, которые не прибегут ко мне по первому зову, — все это вынудило меня действовать соответствующим образом. Обстоятельства требовали от меня полагаться только на собственные силы и тщательно продумывать план.

Весь подготовительный процесс, завершившийся постановкой балета The Brahms-Haydn Variations («Вариации на темы Брамса и Гайдна»), был образцом планирования. Недавний опыт с «Сити балет» не оставил во мне никаких иллюзий по поводу собственного величия. Я была хорошо знакома с материалом, с которым мне предстояло работать, с танцорами, которых я собиралась пригласить; я могла представить, сколько времени понадобится на репетиции. Я превратила тикающие часы в свое преимущество. Кто станет сидеть и часами рефлексировать, когда времени на это нет? Этот балет стал, по моему мнению, самым успешным в моей карьере.

В таких стесненных условиях человеческий разум, как остроумно заметил Сэмюэл Джонсон о приговоренных к повешению, работает с потрясающей концентрацией.

Упражнения

16. Лезьте на рожон

Чрезмерное планирование — это попытка все контролировать. Это скучно, малореально и довольно опасно. Ощущение, что у вас все под контролем, дарит беспечность и благодушие, которые лишают творческую натуру важного качества — злости. В искусстве ты конкурируешь с самим собой, с прошлым, с будущим. Это зона боевых действий, где ты вначале выстраиваешь стратегию, а затем оцениваешь последствия, к которым она приводит.

Творчество — это акт неповиновения. Вы не подчиняетесь сложившемуся положению вещей. Вы подвергаете сомнению общепринятые истины и принципы. Вы задаете три метафизических вопроса, которые оспаривают привычную «житейскую мудрость».

1. Почему я должен подчиняться правилам?

2. Почему я не могу отличаться от других?

3. Почему я не могу сделать это по-своему?

Подобные вопросы задают себе все творческие люди, признают они это или нет. Каждый творческий акт — это также акт разрушения и отказ. Что-то необходимо отбросить, чтобы дать дорогу новому.

Все эти возвышенные цели далеки от вас в самом начале проекта. На этом этапе важно задать правильное направление своему природному бунтарству. Поэтому лезьте на рожон, рвитесь в бой — с системой, правилами, ритуалами, со сложившейся ежедневной рутиной.

В течение одного дня делайте все наоборот, дойдите до крайности, до того, что это будет вызывать отвращение и злость. Во всем, чем бы ни занимались. Поставьте все с ног на голову.

Вставая утром, пренебрегите заведенными утренними ритуалами. Если любите утреннюю зарядку (я ее тоже люблю), делайте упражнения в обратном порядке, или вдвое увеличьте их темп (о-хо-хо), или вдвое замедлитесь (бр-р-р). Такие перемены заставят мышцы работать по-новому, что, в свою очередь, будет стимулировать мозг.

Готовясь к работе, бросьте вызов установившимся ритуалам. Спросите себя: для чего мне нужен этот ритуал, что успокаивает и от чего защищает, какое состояние создает, в чем его благо? Задаваясь вопросами, отвечать на которые ранее не приходилось, вы заставляете «шестеренки в мозгу крутиться».

Принявшись за работу, проигнорируйте свой первый импульс и сделайте нечто противоположное тому, что подсказывает подсознание. Такого незначительного неповиновения может быть достаточно, чтобы перестроить работу мозга и открыть что-то новое.

Эти упражнения очень личные. Это борьба с самим собой, вызывающая гнев, эмоции, смятение, страсть. Их необходимо выполнять время от времени хотя бы для того, чтобы быть готовым бороться с большими преградами, которые всегда ждут вас во внешнем мире.

Иногда самым креативным шагом в бизнесе становится слом укоренившейся иерархической системы, для того чтобы заставить людей задаваться вопросом, почему они поступают так, а не иначе. Не могу представить возглавившего компанию руководителя, который сказал бы: «Все идет хорошо, мы ведь не разорились, ничего менять не нужно». Умный директор приходит «широкими шагами»: набирает свою команду, ставит новые цели. Другими словами, выбирает борьбу и немедленно начинает все менять.

Бетховен, один из самых «воинственных» творцов, не только бросил вызов музыкальной традиции, изменив наши представления о форме и масштабах симфонии и сонаты, но и изменил отношение общества к композиторам и музыкантам. До Бетховена к композиторам относились как к вышколенным слугам, они получали столько, сколько изволит заплатить их богатый патрон. Бетховен изменил положение вещей. Он требовал высокое вознаграждение за свое творчество и получал его. Он был одним из первых композиторов, кто обедал за одним столом с хозяевами, а не со слугами дворцов, в которых играл. Не думаю, что ему удавалось отстаивать свое достоинство без ощущения, что он находится в состоянии войны с людьми или обстоятельствами.

Жить в режиме боевых действий, конечно, могут не все, но все же следует кое-что добавить, говоря о «воинственном» настрое, особенно если какая-то сторона вашей творческой жизни вызывает беспокойство. Если что-то не получается в проекте, которым вы заняты, невозможно постоянно что-то подправлять в нем, прибегая к разного рода «костылям» и ухищрениям. Всякая доводка помогает лишь до определенного момента. Чтобы изменить что-то кардинально, нужна порой яростная и мощная атака.

Часто можно встретить такой подход в работах студентов, бросающих вызов своим учителям. Они инстинктивно чувствуют, что оценивать их будут по тому, на кого они осмелятся замахнуться. Чтобы освободиться от влияния, найти собственный голос, они лезут на рожон — вступают в открытую конфронтацию, а иногда и вовсе насмешничают над своими наставниками.

Победа в такой борьбе не гарантирована, но само упражнение принесет чувство освобождения.

17. Наш идеальный мир

Если бы судьба всегда ко мне благоволила, я каждый день жила бы и трудилась в своем идеальном мире. Очень редко мне удавалось поработать с танцорами на следующих условиях: я отдаю им свое время в обмен на их, мы не ставим перед собой финансовых или иных целей, нет никаких скрытых мотивов, кроме общей идеи и совместного творческого труда по воплощению ее в жизнь «в пустой комнате». Я зову эти простые условия «наш идеальный мир». Его основные правила:

1. Спокойствие.

2. Присутствуют только участники — нет наблюдателей.

3. Время принадлежит нам. Не стоит переживать, что вы будете выведены из игры или вам придется уйти на овертайм.

4. Цель лишь одна — пробовать.

5. Нет страха неудачи — мы не ставим целей, которых нужно добиваться.

6. Есть лишь одно обязательство — танцевать так, как нравится и хочется.

7. Мы развлекаем друг друга: я бросаю вызов им, они — мне.

8. Окончен день — окончена работа. Будет новый день — будет «пища».

Мой идеальный мир не существует, но построить его — моя цель. А каков ваш идеальный мир, каковы его принципы? Какие из них очень важны, а без каких можно обойтись?

Поразмыслив, вы, возможно, обнаружите, что не так уж далеки от идеальных условий.

18. Как поймать удачу

Будьте щедры.

Я вкладываю глубокий смысл в это слово. Щедрость — это удача, которая исходит от вас. Если вы щедры к человеку, помогаете ему, то, по сути, делаете его удачливым и везучим. Это очень важно. Этим вы обеспечиваете самому себе членство в сообществе счастливчиков.

Всякий раз, когда я чувствую, что в процессе работы попала «в струю», неизменно оказывается, что в этот момент я нахожусь в положении дающего, а не принимающего. Я делюсь своим искусством с другими, отдаю мастерство, не требуя процентов и долговой расписки. Я хочу, чтобы мои танцоры стали великими, и потому делюсь с ними лучшими движениями из своего арсенала, в ответ на это они предельно раскрывают свой творческий потенциал. И я чувствую, что удача улыбнулась мне. Кто в результате оказывается здесь в выигрыше?

Однажды меня спросили, почему настоящие звезды балета так редко становятся хорошими хореографами. Ответ прост: потому что мало кто из них способен обучать других, ведь большая часть из того, что они умеют, досталась им очень легко. Но есть, по моему разумению, и более глубокая причина — щедрость. Ведь звезды стали звездами, потому что обладают талантом притягивать к себе публику — красотой, харизмой, какими-то уловками, возможно. И едва ли им сильно хочется вкладывать себя, свое мастерство и труд в других, чтобы видеть, как они воплощают в жизнь их собственные мечты, желания и устремления. Они привыкли, что вкладывают в них. Это не эгоизм и не себялюбие, просто такова их творческая ДНК, такие они есть.

Чтобы стать великим хореографом (или педагогом), нужно вложить всего себя в свою труппу. Вы должны быть настолько ей преданы, преданы своему будущему произведению, что танцоры становятся вашими героями. Нужна смелость для проявления такого рода щедрости, нужно верить, что чем лучше выступят ваши танцоры (или актеры, или певцы), тем лучше будет сыграна сцена, тем лучше будет исполнена вся вещь целиком. Без такой щедрости что-то всегда будет мешать добиться совершенства. Это проявится в законченной композиции недоработками, которые непременно заметит публика.

Я потратила годы, чтобы прочувствовать и понять это по-настоящему. Когда я была моложе (читай: гибче, выносливее и сильнее), я вела себя совершенно по-идиотски: над каким бы танцем я ни работала, я ставила себя в центре него, прекрасно зная, что не собираюсь принимать в нем участие.

Спустя несколько лет, когда мне исполнилось сорок, но я все еще прекрасно двигалась, я по-настоящему бесилась, когда незадолго до премьеры неизбежно наступал день «икс», и мне нужно было отойти в сторону и поставить на свое место кого-то из танцоров. Конечно, непосредственное исполнение произведения было одним из способов лучше понять его — любой режиссер это делает, пытаясь примерить роль на себя. Каждый последующий год учил меня быть щедрой. И все-таки в свои шестьдесят я до сих пор не могу отказаться от иллюзии, что лишь я одна знаю, как правильно танцевать мои произведения. Да, до сих пор не могу. А если бы смогла, то это сделало бы условия работы моих замечательных (читай: более молодых) танцоров слишком беззаботными. Возраст учит меня делиться всем со своей труппой. Этот урок было непросто выучить, но я благодарна за него (хотя до сих пор бешусь, когда этот дурацкий день настает!).

Трудно переоценить зависимость удачи от человеческой щедрости. Взгляните на счастливых, удачливых людей вокруг вас: тех, кому вы завидуете, тех, кого считаете баловнями судьбы, удача к которым свалилась прямо с неба. Что их отличает от других? Если удача сопровождает их по жизни, это уже не удача, не простое везение. Те счастливчики, которых я знаю, просто всегда готовы к встрече с ней, они постоянно оттачивают свое мастерство, всегда начеку. И просто находиться рядом с ними — удача для других.

19. Работайте с лучшими

Если верно, что то, кем вы станете через пять лет, зависит от книг, которые читаете, и людей, с которыми общаетесь, то следует более тщательно выбирать, с кем вы собираетесь работать. Каждый новый участник вносит порцию свежей энергии в ваш статичный мир, и она может оказаться взрывоопасной. Когда люди заявляют, что их отношениями с другими руководит химия, это не просто лабораторная метафора для красного словца. Все мы состоим из молекул, которые взаимодействуют, притягиваясь или отталкиваясь.

Неважно, в каком жанре вы работаете, — вам придется иметь дело с людьми. Если вы композитор, будете взаимодействовать с поэтами, или певцами, или музыкантами из ансамбля (представьте Моцарта без Лоренцо да Понте, Верди без Бойто, Роджерса без Хаммерстайна, Леннона без Маккартни). Если вы сценарист, то с вами рядом всегда актеры, для которых вы пишете роли, или режиссеры, которые знают, как поставить вашу пьесу. Если вы писатель, то это редакторы, способные дать массу полезных подсказок, или благосклонные читатели, для которых вы пишете. Если вы художник, то у вас есть кто-то, кто вас вдохновляет. Это может быть владелец картинной галереи, готовый с удовольствием выставить ваши работы; продюсер, желающий записать ваши песни; советник фонда, выделивший на вас грант; владелец клуба, разрешивший вам играть на его сцене; директор театра, дающий место для репетиций и представлений, — повсюду вы сталкиваетесь с людьми, от которых получаете совет и помощь. Работать с лучшими из доступных — полезное упражнение.

Можно верить, что, например, Игорь Стравинский — этот целеустремленный, плодовитый, энергичный композитор — работал в вакууме. Но и это не так. У Стравинского был безупречный вкус (и везение) в выборе людей, которых он приглашал на свою творческую орбиту. В ранние годы он получил предложение от самого знаменитого импресарио столетия, Сергея Дягилева, писать музыку для его труппы. Благодаря этому на свет появились такие шедевры, как «Петрушка» и «Жар-птица», а также революционное произведение «Весна священная». Это обеспечило ему также возможность быть услышанным теми, кто мог его по достоинству оценить. Через Дягилева он познакомился с Пабло Пикассо, с которым создал балет «Пульчинелла». Сотрудничество с французским поэтом Жаном Кокто привело к созданию оперы «Царь Эдип», с писателем Анре Жидом — к созданию «Персефоны», с поэтом Уильямом Оденом — к созданию «Похождения повесы». Дягилев, Пикассо, Кокто, Жид, Оден — впечатляющий список, который только подтверждает, что талант Стравинского находить прекрасных партнеров не уступал его таланту создавать великую музыку. Наиболее плодотворным было его сотрудничество с Джорджем Баланчиным: за 40 лет он написал музыку к более чем 10 его балетам. В Баланчине он нашел равного себе партнера, интерпретировавшего через художественные образы его наиболее сложные произведения. Это было к тому же весьма практично: пока Баланчин руководит труппой, музыка Стравинского будет звучать.

За многие годы мне удалось бок о бок поработать с такими мастерами, как Дэвид Бирн, Милош Форман, Джером Роббинс, Филип Гласс. И я поняла — счастливые случайности не случайны.

Глава 8

Стержень

Однажды я совершила ошибку, объявив, что новый балет поставлен по трагедии Еврипида «Вакханки». Ошибкой это было потому, что после первого представления на меня обрушился шквал вопросов: «А где же вакханки?». По правде говоря, к тому времени я была так увлечена работой труппы на сцене, что Еврипид совсем потерялся. «Вакханки» были замечательным первичным материалом, к которому я прикрепилась, как к стержню произведения, когда начинала ставить хореографию. Но не более. Греческая трагедия была лишь импульсом, заронившим идею балета, но не имела почти ничего общего с тем, чем этот балет стал. Теперь я понимаю, что дала зрителям слишком много пищи для ума, которую трудно было переварить. Вместо того чтобы наслаждаться балетом, люди сидели и пытались найти связь между названием трагедии и тем, что происходит на сцене. Для меня она стержень — важнейший элемент в процессе создания балета. Еврипид был исходной точкой, моей путеводной звездой, без него не было бы слаженности и в конечном счете балета. Моя ошибка заключалась в том, что мне следовало держать все это при себе.

Стержень начинается с первой сильной идеи. Вы пытаетесь наскрести на идею, находите ее, затем в процессе обдумывания она превращается в стержень вашего будущего творения. Идея становится зацепкой, которая помогает начать восхождение. Стержень — это манифест самому себе, он декларирует ваше намерение рассказать историю, исследовать тему, построить структуру. Что поймет публика, и поймет ли она вообще что-нибудь — мы не знаем. Но если держаться за стержень, все пойдет как надо.

Я уже упоминала ранее, что работа над Serfer at the River Styx («Серфинг на реке Стикс») началась с того, что Джером Роббинс предложил сделать хореографию к трагедии Еврипида «Вакханки». Обычно я отвергаю непрошеные советы других хореографов, но Джерри — мой близкий друг и коллега. К тому же я знаю, как проницателен он в том, что касается поиска идей в текстовых материалах. Ведь это он, в конце концов, поставил «Ромео и Джульетту» на Манхэттене. И уж конечно, он мог оценить хорошую историю, когда с ней сталкивался. По сути, он наскреб эту идею для меня.

Итак, я перечитала «Вакханок» — историю, на пересказ которой уйдет не более 12 слов, о царе, который насмехался над богом Дионисом, за что и поплатился жизнью. Сюжетная линия насыщена конфликтными ситуациями (весьма ценный элемент в любой постановке). Но у меня не хватало человеческих ресурсов, чтобы воплотить на сцене всех персонажей пьесы и ее большой кордебалет. Мне необходимо было уменьшить масштаб, чтобы вписаться в нее со своей небольшой труппой из шести человек. Я спросила себя: в чем главная идея «Вакханок»? Ответ был: гордыня — порок, наиболее часто встречающийся в древних трагедиях. Царь Пенфей не признает божественное происхождение Диониса, последний мстит ему тем, что вселяет безумие в своих приверженок, вакханок (женщин, поклоняющихся Бахусу, Бахус — еще одно имя Диониса), которые разрывают на части Пенфея. Гордыня Пенфея сама по себе не делает историю (хотя и приводит к его смерти), но в качестве идеи служит отправной точкой. Когда я занялась постановкой и разработкой движений для танцоров, эта тонкая идейная связка постепенно превратилась в солидный стержень, поддерживающий повествовательную линию: Дионис предстает вначале скромным и смиренным человеком, который пытается восстановить свой статус божества. Скромность побеждает гордыню, и бог возрождается. Это и стало стержнем произведения.

Определившись с двумя главными действующими лицами, я задумалась, как изобразить конфликт между ними. Не знаю как, но мне представилась река в изображении маленькой группы из четырех танцующих. Тогда, подумала я, можно представить одного персонажа (в данном случае Диониса) в слиянии с рекой, а короля — в противоборстве с ней. Река стала ведущим образом балета, неким шаблоном, по которому строились все движения танцоров.

К тому времени, как я превратила свой кордебалет в реку, от «Вакханок» я была очень далека, поэтому ничего удивительного, что отсылка к ним вызвала такое замешательство у зрителей. Но в моей голове связь первоисточника с созданным произведением неразрывна. Можно просмотреть Surfer сто раз и так и не понять заслуг Еврипида в его создании. Но я знаю, что они там есть, и без него произведения не получилось бы.

Я верю, что каждому художественному произведению нужен стержень — основа, мотив его появления на свет. Он необязательно должен быть заметен публике. Он нужен вам в начале творческого процесса, чтобы служить ориентиром и подталкивать вперед.

Эта идея поразила меня при чтении первого романа Бернарда Маламуда «Самородок». Это история о немолодом бейсболисте Рое Хоббсе, чью весьма перспективную спортивную карьеру пустила под откос вооруженная женщина. Двадцать лет спустя он загадочным образом возвращается в высшую лигу почти сорокалетним мужчиной и начинает играть за аутсайдеров «Нью-Йорк Найтс». Он приносит с собой биту, которую называет Вундеркинд, и очень скоро становится звездой сезона. Восстановив позиции команды в рейтингах, Рой исчезает так же загадочно, как появился. В ходе повествования происходят странные вещи. В биту ударяет молния, наделяя ее невероятной силой. Череда проигрышей сменяется триумфом. Но как бы то ни было, это классический рассказ о бейсболе.

Многим известно, что кое-что в истории Маламуда взято из реальной жизни. Случай произошел в середине бейсбольного сезона 1949 года: в номере отеля в звезду бейсбола № 1 Эдди Вейткуса выстрелила женщина, которую он никогда ранее не встречал. Хотя это все, что писатель позаимствовал из биографии Вейткуса, несомненно, именно этот инцидент стал вдохновляющей идеей для Маламуда. Вдохновляющей идеей, но не стержнем.

И я так и не увидела бы разницы, если бы не один мой ученый друг, сказавший как-то: «Знаешь, это ведь основано на легенде о поиске святого Грааля». Менторским тоном он поведал мне миф о Короле-рыбаке и провел все параллели между рассказом Маламуда и мифом. Спортивная команда носила имя «Найтс» (Рыцари) — намек на легенду о короле Артуре. Имя главного тренера команды — Поуп Фишер. Имя героя — Рой — означает «король». И так далее. Это не было совпадением. Маламуд намеренно соединил современный бейсбольный миф с таким же мощным средневековым мифом. История Вейткуса послужила идеей, которую он наскреб, в то время как миф о Граале стержнем.

Не знаю, возросло ли с этим знанием мое уважение к книге (оно и так было весьма значительным), но точно сделало достижения Маламуда еще более впечатляющими. Оно также прояснило для меня разницу между историей, темой и стержнем. История Маламуда была обычной бейсбольной байкой. Темой (не знаю, насколько четко мне удалось ее разглядеть) было искупление, стержнем — поиск святого Грааля.

Эту триаду — историю, тему и стержень — я постоянно выделяю в своей работе. Впрочем, истории я рассказываю довольно редко. Хотя тут вспоминаются слова Джона Гуара, сказавшего, что в любом повествовании есть две истории: о Ромео и Джульетте или Давиде и Голиафе. Но стержень у меня есть всегда.

Причина, по которой я как хореограф постоянно ищу стержень, совершенно очевидна. Танец ведь довербален, он не может языковыми средствами донести до публики смысл и цель повествования. Вокабуляр танца состоит из движений, не слов. Поэтому мне нужно иметь что-то более ощутимое в качестве идеи, образа, памяти, метафоры, чтобы сделать их для публики более понятными. И в первую очередь мне необходимо донести их до самой себя, чтобы уметь потом общаться с публикой без слов.

Позвольте мне с поспешностью добавить, что я не считаю движение более бедным средством выражения, чем язык. То, что движением нельзя передать оттенки смыслов, более чем скомпенсировано его исконной мощью.

До того как стержень стал неотъемлемой частью моей подготовки к творчеству, я испытывала временами настоящие мучения во время репетиций. Я смутно чувствовала, что что-то не ладится, но не могла понять, что именно. У меня оставался осадок легкой неудовлетворенности («Что-то идет не так»), а затем накрывало более тягостное чувство пустоты и отчаяния («Я заплесневела, ничего хорошего я уже не создам»). Чувство омерзительное, как будто идешь сквозь густой туман.

Первые представления о том, что такое стержень, я получила, когда работала с фигуристом Джоном Карри, олимпийским чемпионом 1976 года. Карри был замечательным спортсменом, стремившимся сблизить фигурное катание с искусством, насколько это было возможно в рамках ограничений, налагаемых спортивным регламентом. Он показал мне, что каждый спортивный результат состоял из трех компонентов: разогрева, действия, охлаждения. Именно эти три компонента стали стержнем танцевальной композиции, которую я для него создала. Я вставила эту трехчастную практику в его танец. Он начинается медленно, позволяя спортсмену дать свободу телу, разогреться и подготовить мышцы и сухожилия к тому, что должно произойти в следующей части. Затем переход к кульминации с ее энергичными, зрелищными прыжками и вращениями, требующими максимального напряжения, и, наконец, финал: Карри остывает в длинном скольжении, элегантно опираясь на одну ногу. Движение постепенно замедляется, и он замирает, как по волшебству, в центре ледяной арены.

Разогрев — действие — остывание стали стержнем композиции. Он был мне очень понятен, потому что отражал физиологическую истину — так функционируют спортсмены. Не имею представления, увидела ли это публика так, как я задумывала. Если они заметили структурные подпорки, то не видели, как катается Джон. В конце концов, моя сделка с аудиторией не заключается в том, чтобы они увидели стержень. СТЕРЖЕНЬ — ЭТО МОЙ МАЛЕНЬКИЙ СЕКРЕТ. Он помогает мне доносить послания, но не является самим посланием.

Все, кто выносит свою работу на суд публики, в конце концов осознают, что существует некое подобие сделки между художником и зрителем. Писатель, к примеру, начинает повествовать в определенном жанре, и вы, читатели, с этим соглашаетесь. Так возникает договор между вами. Юморист обещает вас рассмешить, автор триллеров обещает изобразить зло, а затем его уничтожить. Автор детективов обещает создать лабиринт убийств, а потом показать выход из него. Автор любовных романов обещает вызвать слезы. И если автор в одностороннем порядке выходит из договора, у публики остается ощущение, что ее надули.

То же самое и с моей аудиторией. Нас связывает договор, в котором есть скрытое обещание. Я обещаю развлечь публику не только красивыми телами, двигающимися в пространстве, — эту часть договора публика рассматривает как само собой разумеющееся. Я обещаю соединить их с метафизическими эмоциями и древними импульсами посредством танца. Для этого мне приходится прилагать такие усилия в начале работы, чтобы самой соединиться с корнями и первопричинами и своей памятью предков. О намерениях я могу заявить различными способами, даже через название. Если балет называется Surfer at the river Styx («Серфинг на реке Стикс»), заинтригованная публика будет по крайней мере догадываться, что речь на сцене пойдет о чем-то древнем и мистическом.

Вы можете видеть свою работу иначе. Вы можете не силиться найти стержень. Возможно, вас удовлетворит любая случайная идея, выловленная из эфира. Возможно, вы решили, что вы не нуждаетесь в механизме, поддерживающем ваше творение, образе или идее, которые направляли бы вас. Или считаете, что, чтобы пережить захватывающее приключение, надо сначала сбиться с пути.

Что ж, можете так считать, но это будет ошибкой.

Зависнуть на день-два в воздухе без опоры, без стержня, конечно, можно, но в какой-то момент, посреди проекта — будь то картина, роман, песня или поэма, — вы окончательно заблудитесь. Вы не будете знать, как вернуться на дорогу к своей цели. Возможно, это не произойдет с вашим первым творением — святая простота проведет вас от сердца к мозгу, а затем по холсту, бумаге или сцене именно так, как вы хотели, идеально сохранив форму, пропорции и смыслы. В этом случае считайте, что вам здорово повезло. Но это не пройдет с вашим следующим творением или следующим за ним. Это закон. Вы будете вышагивать по белой комнате, спрашивая себя: что я хочу сказать? Именно в этот момент вы с благодарностью ухватитесь за стержень.

И не надо думать, что поиск стержня — это лишняя и раздражающая «общественная нагрузка», уводящая в сторону от основной цели, от процесса творчества. Это всего лишь инструмент, подарок самому себе, который облегчает работу. Что же касается каких-то конкретных свойств вашего стержня, меня не волнует, как вы его создали или как используете. Выбор стержня — такой же интимный акт, как молитва. Цель этого акта — обеспечить только комфорт и задать направление. Это ваш стержень. Используйте то, что подходит именно вам.

Найти стержень произведения можно разными способами.

Его можно обнаружить с помощью друга. Так делает редактор, когда писатель застревает на полдороге, не зная, куда идти. Его работа заключается в том, чтобы показать писателю нескладность сюжета и бедность языка. Вопрос всегда один: что вы хотите этим сказать? В этих случаях редактор действует как мануальный терапевт, выпрямляющий позвоночный столб — стержень.

Стержень можно выявить с помощью ритуала. Я знаю юриста, который прибегает к одной полезной уловке, расспрашивая своих клиентов об обстоятельствах, которые привели их к нему. Когда объяснения становятся путаными и несвязными, он поднимает руку, призывая замолчать, а потом говорит: «Ладно, а теперь объясните мне так, как если бы мне было 10 лет». Эта простая инструкция, возможно, потому что она напоминает людям о временах, когда все в жизни было просто, заставляет их говорить более ясно и по делу. Именно для этого я ищу стержень — с его помощью я все могу объяснить самой себе так, как если бы мне было 10 лет.

Стержень можно также обнаружить, если вспомнить, каковы были ваши первоначальные намерения, и уточнить цели. Какой первый предмет отправился в коробку? Вернитесь к нему и вспомните, как все начиналось — ведь он там оказался не случайно.

«Заставить людей смеяться» — таким был мой первоначальный импульс к созданию ранней композиции Eight Jelly Rolls («Восемь булочек с вареньем») на забавную музыку Джелли Ролл Мортона. Если я начинала колебаться в своих намерениях, я могла вернуться к первоначальной идее и спросить себя: «Это на самом деле смешно? Люди будут смеяться?»

В более поздней вещи Baker's Dozen («Чертова дюжина») моим стержнем стал образ жителей микрорайонов и их позитивное взаимодействие. Ключевое слово — «позитивное». В моей памяти хранился образ «Мирного царства» Эдварда Хикса — знаменитой картины, на которой животные всей планеты мирно сосуществуют рядом: лев — рядом с буйволом, волк — рядом с овечкой. На такой уровень гармонии я и была нацелена. Как только танцу, поставленному на музыку Вилли Лайона Смита, начинал угрожать мрачный поворот, я быстро переводила действие в более светлое русло: 12 танцоров представляли идиллическое общество, а не жестокое. Должно быть, мои старания увенчались успехом: публика, расходясь, добродушно улыбалась.

В танце Nine Sinatra Songs («Девять песен Синатры») идеей стержня послужила жизнь супружеской пары от самого начала (слепое увлечение и страсть) до конца (всеприятие друг друга). История была молчаливой, ее рассказывали семь танцующих пар, но аудитория определенно поймала настроение, отчасти благодаря словам песен. Это был мой самый большой успех.

Иногда стержень выполняет двойную функцию: скрытой идеи, направляющей художника, и явной темы для публики. Вот что делает таким мощным и всегда актуальным роман Германа Мелвилла «Моби Дик». У него неослабевающий стержень — поймать кита. И этот же стержень полностью поддерживает тему романа: одержимость — поймать кита. Она настолько сильная и ясная, что читатель не отрывается от основного действия даже тогда, когда Мелвилл отвлекается на описание резьбы по слоновой кости, или изготовление паруса, или особенности погоды в Атлантике. Он знает о намерениях автора и хочет узнать, поймает ли Ахав кита.

Иногда стержень танца вырисовывается из выбранной музыки. К примеру, я люблю ставить «вариации на тему». Во многом этот жанр сам по себе прекрасный план организации танца. Каждая новая вариация — сигнал сменить танцоров, группировки или движения. Работа существенно облегчается, если музыка подсказывает мне, где заканчивается одна часть и начинается другая. Можно ли винить меня за то, что я выбираю форму, в которой одной переменной меньше, а следовательно, и меньше забот? В результате я легко справилась с такими колоссальными формами, как «Вариации на тему Генделя» Брамса и его же «Вариации на тему Гайдна», «Вариации» Паганини, а также самая устрашающая из всех — «Вариация на тему Диабелли» Бетховена.

За год музыковеды написали уйму книг, посвященных анализу этого математически сложного шедевра позднего Бетховена. В 1819 году музыкальный издатель Антон Диабелли выслал простую вальсовую тему всем известным ему композиторам с просьбой написать по одной вариации. Итоговая работа должна была стать антологией современной музыки во всех ее проявлениях.

Бетховен, как классический перфекционист, вначале попытался написать от 8 до 12 вариаций, хотя изначально заявлял, что не собирается ничего писать вовсе (вспомните: просьба была послать только одну). Тема Диабелли, как он считал, была до смешного простой и дилетантской, и он решил с ней вообще не связываться. Но она, должно быть, засела у него в голове и пустила корни, потому что три года спустя, работая над своей последней сонатой для фортепиано, опус 111, он понял, что использует в ней тему Диабелли. Это открытие заставило его вернуться к проекту. Он засел за сочинение целой серии вариаций, в настоящее время известной как «33 вариации на тему вальса Диабелли, до мажор, опус 120». Эта гигантская сольная композиция для фортепьяно, продолжительностью почти час, тесно связана с первоначальной темой. Искушенный меломан, разбирающийся в классике, никогда не потеряет тему, потому что она является стержнем произведения, на всем протяжении и в каждой вариации остается неизменной. Бетховен проявил такую изобретательность, что совершенно преобразил тему, в то же время ее не теряя. В первой вариации он меняет первоначальный музыкальный размер с вальсовых 3/4 на маршевые 4/4. Он также замедляет ритм, число тактов остается прежним, но они становятся длиннее. Он захватывает внимание, повторяя одну и ту же структуру, а затем встряхивает, преобразуя ее настолько поразительно, что у вас рот открывается. Это настоящее волшебство. Он бросается из крайности в крайность, переходит от сфорцандо к пианиссимо, закладывает драматические эффекты, легшие в основу романтического стиля. Он нагнетает напряжение, которое ощущается чуть ли не кожей. По мере развития вариаций все шире открываются глаза ошеломленного слушателя: «Что же будет дальше? Удастся ли ему следующая?»

И я бросила себе вызов — придумать движения, которые соответствовали бы бетховенским нотам. Получится ли это у меня? Сумею ли я удержать планку на всем протяжении?

Ключевой момент для меня был в том, чтобы сделать тему простой и удобной. Чтобы танец лег на музыку, нужен был стержень, отражавший сложную бетховенскую архитектуру и в то же время удерживающий в контакте с действительностью. Вариации по определению начинаются с темы, которую затем видоизменяют. Богатство техник, меняющих тему, но не разрушающих ее, создает красоту формы. Я тоже могла бы придумать тему, развернуть ее, перевернуть, вывернуть наизнанку или поставить задом наперед. Я тоже могла бы произвести с ней все мыслимые и немыслимые операции, переводя музыку в танец. Но рано или поздно мне нужно было бы вернуться домой, как тому блудному сыну. Это, решила я, и будет моим стержнем — возвращение домой. Я представила бетховенские вариации как некое путешествие, в котором герой (исходная тема) покидает дом, растет, становится зрелым и затем возвращается. Если бы я сумела воплотить это в танце, то создала бы прекрасный аналог всеохватывающей бетховенской композиции.

Бездонный колодец бетховенского изобретательства научил меня понимать, насколько полезной может быть простая мелодия. Я разработала хореографический эквивалент темы Диабелли, ставшей стержнем для композитора, — серия прыжков, пролетов и остановок, которые послужили мне для тех же целей и повторялись в течение всего танца. Я не имитировала Бетховена, я двигалась параллельно его музыке.

Еще одно назначение стержня — выяснить, как изменился оригинал и что он приобрел в процессе трансформации и обрастания деталями. Если его простота осталась неизменной, то произведение является комедией. Если простота утрачена, а из нового опыта ничего не приобретено, то произведение — трагедия. Когда вы поймете для себя, трагичен или комичен ваш исходный материал, сформировавший стержень, фундамент, на котором вы стоите, станет прочным, и это будет отражено в конечном произведении.

Признав важность стержня в процессе творчества, вы сделаете его более эффективным. Время от времени вы будете терять ориентиры, но стержень не позволит сбиться с пути, он всегда укажет направление к дому. Он напомнит, что вы намеревались сделать: вот та история, которую вы хотели рассказать, вот тот эффект, которого вы собирались добиться. Стержень очень быстро вернет фокус и, как результат, увеличит скорость и сэкономит время. Энергия и время — ограниченные ресурсы, и очень важно относиться к ним бережно.

Самой большой наградой творческого человека я считаю это наше «не могу без этого жить». Подобно писателю, который наслаждается в своем кабинете набором текста на клавиатуре (в удачный день), или художнику, часами не выходящему из студии, потому что влюблен в свое занятие — накладывать краски на холст (в удачный день), я люблю находиться в своей студии и придумывать вместе со своими танцорами новые движения и шаги (в удачный день). Я знаю писателей, которые говорят, что они получают мало удовольствия от процесса, но любят результат. У меня другое отношение. Я больше похожа на спортсмена, который наслаждается тренировками в той же мере, что и самой игрой. Я получаю истинное удовольствие от того, что довожу свое тело до седьмого пота и крайнего напряжения, хоть в студии, хоть на концерте. Если вам трудно это оценить, представьте людей, танцующих в клубе в предрассветные часы. Большинство из них провело весь день на работе, где из них выжали все соки. Тем не менее энергия, словно по волшебству, вечером возвращается к ним под аккомпанемент музыки и танцевальных ритмов. Танец, наверное, больше, чем какой-либо другой вид искусства, производит энергетизирующее воздействие на человека.

Но в этом есть и опасность. Чистое удовольствие от работы в студии приводит к искушению продлить это время еще немного, еще чуть-чуть. Мы влюбляемся в сам процесс создания и забываем о движении к конечному результату. Если сильно увлечься, завершить что-либо будет совсем невозможно.

Тут может очень пригодиться стержень. Он подскажет, с чего начать и куда идти. Эти вехи легко позабыть, если в пути тебе так хорошо. В этом смысле стержень для меня — как специалист по эффективности с секундомером в руке. Он показывает мне, когда я тяну волынку, когда двигаюсь назад, а когда и вовсе попусту трачу время. Он также следит, когда попадают мои добавления в запланированный формат, а когда нет. А самое главное — сообщает, когда проект окончательно готов увидеть свет.

В этом отношении я беру пример с Бастера Китона. Не перестаю восхищаться его способностью легко и просто попадать туда, куда он хотел попасть. Его исключительно высокая производительность объяснялась в значительной степени тем, что он всегда четко знал, где начать и где закончить. Он очень экономно расходовал силы на постановку цели и ее реализацию, что я объясняю наличием в его работе очень ненадежного стержня. Можно спорить, конечно, что все его комедийные произведения имели один и тот же стержень: «Смейся последним». Он знал, что развязка — большой смех — всегда приходится на конец, когда он проваливается в яму, или поскальзывается на банановой кожуре, или растерянно наблюдает, как все вокруг него начинает разваливаться. Китон знал, что зритель не будет смеяться в начале сценки. Зритель не засмеется и в середине нее, когда действие в самом разгаре. Зритель рассмеется в конце, когда вы наконец шлепнетесь на пол. Это не означает, что Китон торопил сценическое действие, но он действительно очень экономно тратил время на завязку и кульминацию. (Впрочем, в некоторых сценах действие не спешит. Медленно начинается короткометражный фильм 1921 года «Козел отпущения»: голодного Китона посылают в конец очереди за похлебкой. Он стоит, не замечая, что в очереди перед ним два манекена. Так, наверно, впервые в истории кинематографа мы наблюдаем сцену ожидания.)

Мне вспоминается Китон еще в одной короткометражке: он стоит на улице, а над ним на балконе — девушка, в которую он влюблен. Он пишет любовную записку, делает из нее бумажный самолетик и посылает его к ней наверх. Камера продолжает снимать Китона еще несколько мгновений, а затем мы видим, как сверху на него сыплются клочки бумаги в виде снежинок. Он поднимает воротник пальто, будто защищаясь от холода. В этом весь Китон: он выжимает максимум из посыла завязки (влюбленный молодой человек получает резкий отказ) до кульминационного момента (холод от бумажных снежинок), с изумительной краткостью передавая настроение и динамику.

Эта техника — его стержень.

Когда-то давно я потратила уйму времени, изучая фильмы Китона и пытаясь понять, как он добивался такого эффекта, в надежде сделать то же самое в своей работе. Мне удалось выявить определенные шаблоны. В его фильмах всегда присутствует катастрофа, в которой он выживает. Также всегда есть момент, где он стойко переносит невзгоды и страдания и ожидает катастрофы, которой намеревается противостоять. Я увидела метод в суматохе и катавасии его комедий. Повествовательная линия могла меняться от фильма к фильму, но у каждого из них всегда была тема (катастрофа) и был стержень (выжить и смеяться последним). На разворачивание событий он не тратил много времени — расстояние от причины к следствию проходил стремительно. Этот метод раскрыт во всей полноте в его самом знаменитом трюке — последовательном ряде кинокадров с падающей стеной из фильма «Пароходный Билл». Он стоит перед стеной, которая готова вот-вот рухнуть. Он этого не знает, но зритель это видит — видно, как она медленно падает на него. Но кто-то оставляет одно окно открытым, и стена обрушивается на землю вокруг него.

Отчего кульминация оставляет такое сильное впечатление? Потому что происходит неожиданно. Мы задаемся вопросом: «Почему мы этого не увидели?» Потому что Китон не дал нам на это времени. Он шел вперед, никого не дожидаясь. Таким я вижу идеальный стержень. Всегда, когда я захожу в тупик, отрываясь от стержня, я вспоминаю Китона и его прямую дорогу к финишу.

Всегда храните этот образ в голове, когда будете искать стержень для своего произведения. Он нужен хотя бы для того, чтобы напомнить, что творческий процесс может быть захватывающим и волнующим, и дела пойдут лучше, если вы доберетесь до нужного и хорошего материала как можно скорее.

Я могла бы еще долго говорить о стержне, но вот еще один довод в его пользу, о котором хочется упомянуть: все, над чем я сейчас работаю, имеет стержень. Это привычка. Это помогает. Это позволяет оставаться в форме.

Упражнения

20. Ваше произведение — вместо тысяч слов

Если одна картина стоит тысячи слов, то танец, поскольку он динамичен, — всех 10 тысяч.

Я всячески разделяю и поддерживаю наблюдение Людвига Витгенштейна, который проследил сходство между разными музыкальными формами. «Так, граммофонная пластинка, музыкальная тема, нотная запись, звуковые волны являются образами друг друга и имеют, несмотря на все внешнее различие, общую логическую структуру». Витгенштейн указывал, что существует сходство между различными видимыми объектами, которые мы постигаем наглядно, но не можем выразить словами. Ведь трудно объяснить, в чем именно музыкальная мысль, звуковые волны и загогулины, обозначающие в нотной тетради восьмые и четвертные ноты, сходны друг с другом. Каждая из этих вещей обусловлена различным материалом и различной грамматикой. Тем не менее мы чувствуем, что говорим об одном и том же. Мы на уровне чувств понимаем, что они имеют общую структуру, потому что видим и слышим волны.

Танец обладает той же силой — заставляет увидеть и почувствовать связи.

Возьмем для примера последний выход белого лебедя во втором акте «Лебединого озера». Балерина поворачивается спиной к публике и смотрит на Зигфрида, своего принца, а затем движется в танце через всю сцену, вытянув руки в стороны. Когда она исполняет свой грациозный танец, на пуантах скользя по сцене, пальцы левой руки, а затем и вся рука начинают подрагивать, затем дрожь распространяется на плечи и спину, а затем на правую руку до кончиков пальцев правой ладони. Затем дрожь возвращается из правой руки в левую, и так опять и опять, пока не наберет силу и не создаст яркий образ волны. Это один из наиболее удивительных моментов во всем балетном каноне, щемящий сердце и поражающий своей красотой. Ни разу не было, чтобы этот эпизод не вызвал вздох удивления у публики. Вздох удивления и сочувствия. Мы понимаем, что эта дрожь служит метафорой трепещущих крыльев птицы. Ведь балерина изображает лебедя. Грациозное движение через сцену напоминает о волнующейся поверхности воды, по которой плывет балерина-лебедь. А движения ее рук вызывают так много предположений: она машет, прощаясь с принцем? Она манит его за собой? Ее дрожь — покорность судьбе, последний судорожный всплеск жизни? А может, в этом жесте сплелось все сразу?

Только об одном этом единственном жесте трехчасового балета уже можно было бы написать 10 тысяч слов — такое богатство заложено в нем.

А теперь ваш черед. Попробуйте создать свою версию сцены с белым лебедем. Придумайте движение или жест, которые потребуют много слов, чтобы передать все заложенные в них смыслы. Вот, например, итальянский жест: кончики пальцев сложены вместе, ладонь поднята вверх, ладонь слегка потряхивается. Если бы вам понадобилось о нем написать, то какой смысл вы бы в него вложили? В моей ранней работе Movin’ Out один из персонажей имитирует удар по воротам, затем вскидывает руки вверх, показывая, что забил гол. На эти движения уходит всего лишь чуть больше секунды, но говорят они так много: это футбольный матч, субботний день, колледж, парни и девушки, машины, молодость.

Если вы способны это сделать, вы обладаете искусством находить соответствия между смыслом и формой. Если вы обладаете этим искусством, то всегда сможете обнаружить стержень. Когда слова начнут подводить, стержень всегда выручит.

21. Нащупайте стержень

Возьмите любимое произведение искусства и попытайтесь определить, какой стержень заложил в него автор, если, конечно, он в нем заложен. Это может быть роман, кинофильм, картина, пьеса, опера, балет, мультфильм, телевизионное комедийное шоу или что угодно другое. Это упражнение на развитие способности видеть скрытую архитектуру произведения.

Одни художники лишь намекают на него, как, например, на мифы о короле Артуре и священном Граале в «Самородке» Маламуда, где стержень становится очевидным лишь после некоторого изучения либо после того, как на него указывают напрямую.

Некоторые облегчают задачу. Немецкий писатель Томас Манн предлагает обширное поле деятельности охотникам за стержнями. Его первый роман «Будденброки» явно построен вокруг стержня — умирающего организма: мы наблюдаем постепенное исчезновение династии. Его более поздний роман «Иосиф и его братья» берет свой сюжет непосредственно из ветхозаветного Исхода. Это произведение Манна растянуто на 1400 страниц текста, а стержень книги — сама библейская история — занимает всего лишь несколько страниц: это история египетского рабства Иосифа. В «Докторе Фаустусе» Манн даже не скрывает того факта, что основой для его истории о композиторе, продавшем душу дьяволу в обмен на 14 лет неудержимого творчества, послужила легенда о Фаусте. Стержень выпирает здесь прямо из названия.

Мне эти книги нравятся, поэтому мотивы и методы автора находят во мне такой отклик. Вы можете проделать то же самое с книгами, которые находят отклик у вас. И определить стержень в книге будет не легче, чем в симфонии или картине. Если художественное произведение имеет для вас какую-то ценность или значение, в конце концов вы найдете материал, который был в него вложен автором.

Погружение в глубины творческого мышления автора может оказаться не менее озадачивающим, чем попытка объяснить сон. Но это всего лишь упражнение, а не тест: нет правильных или неправильных ответов. Стержень — это первое, что нужно нащупать, чтобы понять, как в произведении происходит накопление материала и его интеграция. Если вы обнаружите стержень в произведении, которое вам нравится, то сможете создать надежный стержень и для собственной работы.

22. Измерьте свой MQ

Процесс, с помощью которого мы трансформируем значение одной вещи в нечто другое, представляет собой одну из важных особенностей человеческого интеллекта. Без символов, способности их понять не было бы ни письменности, ни чисел, ни драматического искусства, ни живописи. Все, что вы создаете, представляет собой что-то еще; в некотором смысле все, что вы создаете, обогащено метафорой.

Построение стержня — первый шаг в создании того, что я люблю называть MQ (метафорический коэффициент). В творческом процессе MQ так же важен, как IQ.

Вы наверняка уже имеете о нем некоторое представление благодаря тестам, направленным на измерение коэффициента интеллекта. Во многих из них проверяется ваша способность узнать метафору или ее сконструировать. Возьмем, к примеру, такой вопрос: «Каньон по отношению к мосту есть то же самое, что гора по отношению к (а) пещере, (б) карьеру, (в) вершине, (г) горному хребту, (д) туннелю». Вопрос направлен на то, чтобы проверить способность видеть связи там, где они явно не просматриваются, и затем их воссоздать. Мост позволяет переправиться на другую сторону каньона точно так же, как туннель позволяет попасть на другую сторону горы. Большинство IQ-тестов основываются на сравнении: сравнить набор из пяти предметов, чтобы определить, какой из них лишний, или сравнить три последовательных рисунка и выбрать четвертый, который бы дополнил этот ряд. Сравнение — это то, что правит метафорой.

Давайте сделаем еще один шаг и попробуем выполнить следующие семь упражнений. Они не определят ваши умственные способности, но помогут увидеть метафоры вокруг себя, что, в свою очередь, может изменить ваше мышление.

1. Сколько образов и предметов вы можете увидеть, наблюдая за облаками в течение трех минут?

2. Выполняя «бессмысленную» домашнюю работу, например мытье посуды, постарайтесь стать ритмом этого процесса. Каким будет этот ритм, когда вы трете, моете, полощете? Напойте ритм. Дайте ему название. Какая еще «бессмысленная» домашняя работа имеет похожий ритм? Это метафора объекта или занятия.

3. Выберите механический звук, например тиканье поворотного сигнала в автомобиле, и повторите его. Запомните ритм, отбейте его внутри себя и затем сымитируйте его в разговоре. Теперь распознайте его в речи других людей. Понаблюдайте, как мир начинает двигаться под ваш ритм. (Подобное произошло со мной в такси по дороге на репетицию. Сигнал поворота стал звучать у меня в голове. Он напомнил мне детей, скачущих через веревку под ритм считалки. Отсюда мои мысли направились к танцорам, стоящим на противоположных концах линии на сцене. Этот образ я испробовала на репетиции, пока он еще звучал у меня в голове. И все это благодаря сигналу поворотника.) Это метафора как звуковой и визуальный стимул.

4. «Ступишь на трещину — от мамы получишь затрещину». Бывало ведь, что вы начинали вдруг вести себя суеверно, чтобы хоть как-то контролировать свою судьбу? Подумайте о суевериях (например, стук по дереву на удачу или бросание соли через плечо, чтобы отогнать злых духов). Какой образ приходит вам на ум? Счастливый конец или сплошной негатив? Следуйте за своими мыслями, куда бы они вас ни привели. Это метафора как вера.

5. Исследуйте лингвистические корни слов. Куда это вас приведет? Как глубоко в прошлое вы должны зайти? О чем вы подумаете, когда докопаетесь до первоисточника? Меня, например, слово «трагедия» заставляет думать о козлах. В слове «трагедия» заложен корень греческого слова τράγος (трагес), что означает «козел». В древности этих животных приносили в жертву богам. По легенде, несколько козлов забрели как-то в виноградник богов и объели с него листья, сильно их этим прогневив. Козлы были осуждены и приговорены. Со временем греки решили, что лучше поберечь полезных в хозяйстве животных, и вместо кровавых жертвоприношений придумали ритуалы и спектакли, призванные ублажать богов. Герои этих спектаклей, в честь козлов названных трагедиями, приняли на себя вину козлов, став козлами отпущения. К счастью, их убийство было символическим. Это театральная метафора.

6. Найдите два произведения искусства, которые вы можете связать друг с другом. В чем их связь? Намеревались ли сделать это авторы, или вы видите то, что они не увидели или не могли увидеть? Когда вы сопоставляете работы и начинаете видеть их в новом свете, то они начинают в какой-то мере принадлежать и вам. Однажды я, к примеру, оказалась на грандиозной выставке картин Пикассо и Матисса, где были блестяще продемонстрированы невероятные параллели между работами двух художников. Но больше, чем эти сравнения, меня поразило внезапное осознание того, что Матисс никогда не создал бы в свой поздний период бумажные силуэты, если бы не юношеские бумажные коллажи Пикассо, сделанные тридцатью годами ранее. А я-то думала, что их изобрел Матисс! Выставка показала, что это не так. Соединение работ двух авторов показало мне правду. Это метафора выборки.

7. Взгляните в лицо Нарциссу. Попытайтесь увидеть другого человека в своем образе, затем, наоборот, — себя в образе этого человека. Представьте, как бы вы жили, если б имели личные качества этого человека (внешний вид, вкус, наклонности) или этот человек имел ваши. Это метафора эмпатии. И она очень распространенная. Это то, что называется «влезть в чужую шкуру». Люди поступают так ежедневно (наиболее уродливое проявление этой метафоры — зависть).

Метафоры повсюду вокруг нас, и развивать свой MQ никогда не поздно.

Глава 9

Дело мастера боится

Папа Лев X, узнав, что Леонардо да Винчи, вместо того чтобы работать над картиной, пытается создать лак для ее покрытия, заявил: «Этот человек никогда ничего не добьется, потому что думает о завершении работы, еще не начав ее».

Леонардо, однако, был уверен: доскональное знание ремесла позволит ярче выразить свой талант.

Все великие художники — непревзойденные рисовальщики. Но при этом они знают, как смешивать краски, как их затирать, разбавлять фиксатором — нет ни одной самой мелкой детали, которая бы ускользнула от их внимания.

Великие композиторы, как правило, превосходные исполнители. Они должны знать инструмент, чтобы услышать мелодию в голове. Иоганн Себастьян Бах и вовсе еще юношей научился собирать орган, благодаря чему и стал одним из лучших композиторов органной музыки. Он в буквальном смысле слова знал инструмент и снаружи, и изнутри.

Никто не пожарит отбивную лучше шеф-повара.

Все без исключения выдающиеся модельеры виртуозно владеют ниткой и иголкой. Даже с армией помощников, работающих над заказом, они знают, как скроить и сшить, лучше, чем кто-либо другой в команде.

Самые знаменитые писатели начитанные люди. Они с огромным трепетом относятся к слову, имеют богатейший словарный запас, улавливают тончайшие нюансы в значениях. Они дружны с грамматикой. Слова и язык в целом — их инструмент, и они знают, как им пользоваться. К примеру, когда Джозеф Эпштейн натыкается где-нибудь на незнакомое ему слово, он краснеет от гнева и смущения. Для него не знать слово — все равно что врачу не знать название редкого, но жизненно важного нерва или столяру — сорта древесины, с которой он работает. Возможно, Эпштейн излишне строг к себе: невозможно выучить наизусть словарь с более чем миллионом слов, но не восхищаться его стремлением знать их все тоже нельзя.

Успешный предприниматель способен сделать все: заполнить склад товарами, договориться с поставщиками, разработать новый продукт, организовать рекламную кампанию, заключить сделку, найти подход к недовольному клиенту или, что даже важнее, любому сотруднику.

У всех этих людей есть нечто общее: они мастерски овладели навыками и умениями, лежащими в основе их профессии, и их творческая активность базируется на солидном фундаменте, состоящем из этих навыков и умений.

Мастерство дает средства, необходимые для выполнения той или иной задачи. Без него вы просто мешок нереализованных идей. От вашего мастерства зависит, каким будет разрыв между тем, что способен произвести ваш разум, и тем, что можете произвести вы. Чем совершенней ваше мастерство, тем более сложную идею вы можете реализовать. Абсолютное мастерство вселяет абсолютную уверенность и дает смелость творить просто. Однажды Пикассо, разглядывая с восхищением детские картины, сказал: «Когда мне было столько же, я мог рисовать как Рафаэль, но я потратил всю жизнь, чтобы научиться рисовать, как они».

Вы себя обманываете, если ставите творчество выше мастерства. Успешные попытки творчества начинаются лишь тогда, когда появляются умения, навыки. Не стоит беспокоиться, что механические упражнения, призванные отточить ваше мастерство, погасят творческий запал. В то же время следует признать, что мастерская демонстрация технических приемов — это еще не творчество. И Бах, и Моцарт, и Бетховен были виртуозными исполнителями, но все они требовали от своей музыки большего, нежели просто возможности проявить исполнительское мастерство. Бетховен, например, написал свои самые великие (и более сложные для исполнения) произведения в свои поздние годы, когда его исполнительские способности стали угасать (в силу возраста). Навыки ослабевают — композиторские способности возрастают.

Поняв, в каких сферах вы овладели мастерством, вы будете знать, в чем вы сильны. Когда Билли Джоэла спросили, в чем причина его успеха, он ответил: «Я занимаюсь тем, что у меня хорошо получается. Я умею петь. Я умею играть на инструменте. Я умею писать песни. И я умею выступать на сцене. Виртуозом во всем перечисленном я себя не считаю. Но я достаточно компетентен, чтобы просто делать свою работу. И музыкальное сообщество считает, что делаю я ее превосходно».

Иногда мастерство достается вам от других людей. Впервые я встретилась с Дженнифер Типтон, художником по свету, в 1965 году, в период работы над своим первым балетом Tank Dive. В нем был момент, когда я сказала ей:

— Дженни, в этом месте выключи свет, чтобы я могла уйти.

— Нет, — сказала она, — уходи со сцены без меня.

Мне нравится ее подход. С той поры я перестала рассчитывать, что осветители сделают за меня мою работу. Этот эпизод помог мне столкнуться с самым трудным в постановочной работе — мастерством ввода исполнителей на сцену и вывода их оттуда. Надо отметить, что это проблема не только для режиссеров и хореографов. Писатель Джон Грегори Данн, объясняя, с какими трудностями он сталкивается при написании своих романов, сказал: «То, что ты уже написал какие-то книги, еще не означает, что очередная будет даваться легче. Каждая книга, по сути, чистая доска. Всякий раз, когда я работаю над новым произведением, я ломаю голову, как ввести персонаж в комнату и как его затем оттуда вывести. Эта задача куда сложней, чем может показаться человеку непишущему».

Йоги Берра однажды рассказал, как подошел накануне Рождества к отцу и попросил: «Мне нужна бейсбольная бита, перчатки и мяч». Отец ответил: «Что из этого я должен тебе купить?» Хороший родитель хотел этим сказать: «Я не могу дать тебе все три вещи, но если ты действительно хочешь заниматься бейсболом, то найдешь способ достать оставшиеся две». Это очень сильный урок: учись быть самостоятельным! Только так можно раздвинуть границы своего мастерства.

Как бы странно это ни звучало, но личность — это тоже мастерство. Вы можете развить какие-то определенные ее стороны, которые будут притягивать к вам людей, что в свою очередь позволит вам получить от них поддержку на пути совершенствования. Когда я прогуливала занятия в колледже и каждый день ездила на Манхэттен в студию в районе Карнеги-холла (где училась танцам), я столкнулась однажды в раздевалке с Марго Фонтейн. На ней была норковая шуба и прочие атрибуты гранд-дамы. Это было невиданное зрелище в танцевальном мире, насколько я знала тогда. Никому и не снилось такое богатство! Она была похожа на оперную диву. Но вот она облачилась в свой незамысловатый наряд — розовое трико и черный балетный купальник, вошла в зал и встала позади всех. Инструктор жестом пригласил ее вперед, а мы разошлись в стороны, давая понять: «это ваше место». Но она не выходила. В этом было ее мастерство и ее очарование — во врожденной скромности. Этим качеством, как я узнала, обладали все великие танцоры.

Я знаю балерину, которая уверяет, что ее главное мастерство — талант соблазнять. Она рассказывала, что росла вместе с сиамской кошкой и датским догом и часами наблюдала, как кошка манипулировала громадной собакой. Это был урок, научивший ее соблазнению, и каждый раз, выходя на сцену, она прибегала к своему умению.

Проводя бесчисленные собеседования, я обнаружила, что могу составить мнение о танцоре и определить, подходит ли этот человек для моей труппы или проекта, по тому, как он входит в дверь и кладет сумку на пол. Эти движения и то, что я вижу после просьбы выйти вперед и встать в пятую позицию, раскрывают все, что мне нужно знать: уровень подготовки, отношение к работе, материальное положение, скромность и даже харизму. Если танцор обладает мастерством, способностями, это невозможно не увидеть. Нет мастерства — нет уверенности. Симулировать его невозможно.

Уверенность добывается только честным путем и нуждается в постоянном укреплении. Чтобы удержать достигнутый уровень мастерства, необходимо трудиться так же упорно, как вы это делали, когда только шли к нему. Это означает постоянную практику и выработку хороших привычек. Вы наверняка слышали поговорку «Навык мастера ставит». Она должна звучать как «Идеальный навык мастера ставит». Творческие натуры во всем мире имеют одно общее качество: всем им нужно постоянно практиковаться, чтобы поддерживать свое мастерство. Искусство — это власть привычки.

Все танцоры живут одинаково: будь ты рядовым членом труппы или суперзвездой, если хочешь оставаться в форме, тебе придется каждый день приходить к 10 утра на репетиции. Художникам приходится готовить краски, солистам — проводить долгие часы за инструментом, прежде чем начать репетировать с оркестром. Эти привычки никуда не исчезают с появлением славы, признания, богатства, наград или других почестей. Каждый волен практиковать сколько захочет, но именно признанные таланты работают до изнеможения, чтобы поддерживать свое мастерство. Великие музыканты готовятся к выступлению гораздо дольше, чем рядовые участники оркестра. Михаил Барышников был самым трудолюбивым студентом в Театре им. Кирова. Его педагог, Александр Иванович Пушкин, отметил его способности и позволил ему репетировать после того, как все расходились по домам. Такое отношение к работе Барышников сохранил и 20 лет спустя, будучи уже самым почитаемым танцором в мире. В спорте так же. Величайшие (и наиболее высокооплачиваемые) спортсмены, такие как Тайгер Вудс и Майкл Джордан, тренируются дольше, лучше и интенсивнее, чем их соперники. Более того, такой подход они демонстрируют даже в отработке простейших элементов. Прима-балерина, выполняя экзерсисы, проявляет столько же рвения, сколько и начинающая. Причем базовые элементы она частенько отрабатывает старательнее новенькой, которая может посчитать их выполнение недостойным внимания. Великие никогда не принимают легкость и простоту как должное.

Возможно, вы задаетесь вопросом: что первично — мастерство или упорный труд? Это вопрос про яйцо и курицу. Постигший дзен убирает свою комнату сам. Так должны поступать и вы.

Главный вопрос здесь: как всегда оставаться в форме? Это больное место всех танцоров, у которых нет шансов вернуться в студию после двухнедельного отпуска с тем же уровнем координации и выносливости, что до него. Может, это не так критично, допустим, для концертирующего пианиста, хотя я не знаю ни одного по-настоящему виртуозного исполнителя, который бы не тратил несколько недель на подготовку к выступлению. Это единственный способ оставаться на высоте, даже если в зале нет никого, способного заметить разницу, кроме самого исполнителя. Однажды хирург поделился со мной наблюдением на эту тему: медсестра, которая ассистировала ему во время операций, отсутствовала всего неделю, но разница в реакции на команды, которые он ей давал за операционным столом, сразу бросалась в глаза. Снижение профессиональных умений он замечал и за собой после пары недель отдыха. Возможно, что коллеги не придавали этому значения, но для него самого ухудшение было очевидно. Чтобы избавиться от скованности, ему требовался день-два.

Работа без определенной цели — это не что иное, как экзерсисы, тренировка и отработка вашего мастерства. Слишком многие же предпочитают работать над тем, что им и так уже хорошо удается, и совершенно игнорируют навыки, которые требуют развития. Приятно заниматься тем, что выходит как надо, но досадно сталкиваться с тем, в чем постоянно терпишь неудачу. Я наблюдаю это в своих танцорах. Те, у кого хорошая растяжка ног, но скованны руки, уделяют на тренировках куда больше внимания ногам (ведь усилия тут же вознаграждаются — выходит отлично, чувства вызывают приятные), чем рукам. Хотя здравый смысл подсказывает, что должно быть совсем наоборот. Именно так и поступают великие: они на время откладывают в сторону то, в чем достигли мастерства, и сосредоточиваются на том, в чем пока еще не сильны.

Отец знаменитого гольфиста Дэвиса Лава III учил его представлять свои тренировки в виде огромного круга, циферблата часов. Отрабатываешь один прием, пока не добьешься его идеального исполнения, переходишь к следующему, затем к следующему, пока не сделаешь полный круг и не вернешься к тому, с которого начинал и который нужно немного подтянуть, потому что ты все уже забыл, пока занимался другими вещами.

Если поступать так же, можно добиться истинного мастерства, складывающегося из отточенных навыков и отработанной техники. «Но одной техники недостаточно, — пишет Жак Барзен. — Нужно добавить еще что-то, а возможно, что-то отнять. Возьмите музыку Сен-Санса. Это был не по годам развитой, чрезвычайно одаренный музыкант. Он мог представить свои творения так, что казалось, они написаны Моцартом, или Бетховеном, или любым другим композитором по его желанию. Но, как с сожалением заметил его наставник Берлиоз, молодому дарованию недоставало неискушенности».

Каждый художник сталкивается с таким парадоксом. Искушенность, опытность — вера в свои способности и память о том, что вы это уже делали в прошлом, помогают проходить через двери. Но опытность может также двери закрывать. Вы склонны полагаться на свою память и придерживаетесь того, что срабатывало ранее. Вы не пробуете новое.

Неискушенность — в наивности, простодушии, кротости. Сила неведения, невинности воплощена для меня в некрологе, посвященном американской футбольной звезде Эллису Джонсу. Джонс умер в 2002 году в возрасте 80 лет. Когда ему было одиннадцать, он потерял руку в автомобильной аварии. Но это не помешало ему играть в защите и полузащите в 1940-х годах за команду университета Талсы, а позже — в недавно созданной Национальной футбольной лиге. «Я играл в футбол, потому что получил травму, — сказал Джонс, говоря об аварии, стоившей ему правой руки. — Мне никогда не приходило в голову, что я не смогу продолжать играть. Наверно, я был слишком глуп, чтобы это понять». Неискушенность дарит ребяческое бесстрашие в противовес мнимой мудрости, которую налагает на нас возраст. «Мудрость» говорит, что есть цели недостижимые, пустая трата времени, путь к неудачам. В наиболее чистом виде неискушенность стирает чувство страха. Вы не знаете, что возможно, а что нет, и потому для вас возможно все.

К такому идеальному равновесию между всезнанием и полным незнанием призывал Хемингуэй, когда говорил: «Вся штука в том, чтобы в старости стать мастером и обрести мужество делать то, что делали дети, когда не знали ничего». Вызвать в себе неискушенность невозможно, но можно ее поддерживать и сохранять.

Бетховен постоянно переключался от одного своего набора навыков к другому. Например, за свою жизнь он написал 32 сонаты, но он не писал их подряд одну за другой. Он сочинял сонаты для фортепьяно на каждом этапе своей композиторской карьеры — раннем, среднем и позднем. Были годы, когда он не создал ни одной, а обращался к сочинению симфоний, струнных квартетов и фортепианных трио и концертов. Он понимал разницу, которая существует между тем, что можно выразить в сольном исполнении на фортепиано и в исполнении большого оркестра. Он раскрылся в этих различиях, мастерски использовав и то и другое. Работая в разных жанрах, он поддерживал свою неискушенность и в результате обогатил свое мастерство. Когда маэстро возвращался к фортепиано, то использовал все, что извлек из опыта написания трио, квартетов, концертов и симфоний. Наверное, поэтому его Соната для фортепиано № 32 до минор, опус 111, сочиненная за пять лет до смерти, так трогает душу: в ней воплотилось все, что Бетховену удалось постичь в плане музыкальной формы, согласованности и многоголосия звука.

Сознательно или нет, в моей практике за одной танцевальной композицией, успешной или не очень, следовала другая, но уже в ином направлении. После постановки балета с большим количеством участников под оркестровую музыку я специально начинаю ставить танец для небольшой группы под поп-музыку или джазовое соло. Мне неинтересно повторять пройденное. Мне интересно делать то, что поддерживает мою неискушенность. Новый характер, который я придаю каждому своему последующему танцу, — один из способов ее поддержать. Переключение от современного танца к балету — еще один способ. Переход от концертных залов к залам на Бродвее — еще один. Норман Мейлер называл это «чередованием культур». Каждая новая задача — это способ защитить свою неискушенность, заставить себя вспомнить то, что никогда не забывалось. В результате этот новый опыт обогатит ваше мастерство, сделает его ярче и глубже.

Проанализируйте список своих умений и навыков. Оцените, в чем вы сильны, а в чем нуждаетесь в совершенствовании. В первую очередь подправьте то, что хромает. Это не так просто, как кажется (как с большинством полезных привычек), но это единственный способ совершенствоваться. Легендарный японский ронин XVI века Миямото Мусаси в своем произведении «Книга пяти колец» советует: «Никогда не имейте излюбленного оружия». Воины знают, что необходимо расширять свой арсенал боевых приемов, чтобы не стать слишком предсказуемым для своих противников. Неважно, что ваше мастерство направлено на созидание и ставки не связаны с жизнью и смертью. Фотограф, который может работать с широкоформатной и обычной камерами в закрытом пространстве студии и на открытом воздухе, имеет значительно больше шансов на успешную карьеру. Подобным же образом писатель-беллетрист, овладевший искусством создания коротких рассказов и крупных романных форм, имеет больше возможностей поведать свою историю, нежели его коллега, который никогда не пробовал свои силы в жанре романа.

Составляя список своих умений и навыков, я разбила его на категории.

Музыкальные

Понимание музыкальной структуры и истории музыки.

Драматургические

Понимание того, что вызывает в людях отклик; изрядная доля отваги и интуиции, способных вызвать удивление; умение произвести эффект.

Художественные

Способность представлять образы в двух измерениях, что бывает важно для соблюдения равновесия и пропорций в живописи.

Скульптурные

Как дополнение к моему художественному мастерству, чувство глубины и массы.

Психологические

Знание стратегий и техник, способных заставить людей делать то, что ты хочешь.

Дизайнерские

Достаточно знаний и вкуса, чтобы участвовать в процессе наряду с рабочими сцены, осветителями и костюмерами.

Постановочные

Умение выдерживать резкие взлеты и падения, когда работа уже движется в нужном направлении.

«Временные»

Инстинктивное ощущение меры, позволяющее понять, когда сцена или фраза растянута.

Мотивационные

Способность мотивировать людей работать с тобой и для тебя

Предпринимательские.

Способность вывести свой продукт (проект) на рынок и довести до потребителя (зрителя)

Рекламные

Умение продвигать проект и оставаться с ним на сцене после первого представления.

Спортивные

Глубокие познания в том, как функционирует и двигается наше тело.

Литературные

Чувство начала, середины и конца.

Писателю, возможно, не понадобится скульптурное мастерство, так как он не работает в трех измерениях. Для большинства творческих проектов не требуются спортивные, музыкальные или дизайнерские навыки и умения. Но все же я полагаю, что каждому под силу использовать хотя бы две трети этих категорий, чтобы извлекать максимум пользы из вкладываемых усилий.

(Конечно, есть еще один навык, который я даже не сочла нужным включить в список. Это, дорогой читатель, дисциплина. Всем она нужна. Объяснять излишне.)

Развитые вами навыки и умения — ваше мастерство — распространяются на все аспекты вашей способности творить. Творческое горение полезно только для тех, кто знает, что с ним делать. В своих записях, размышляя о боевой силе арбалета, Леонардо да Винчи ссылается на способность отточенной техники и умелого обращения удвоить его «ярость». Вот полезная метафора к вашим творческим устремлениям: сила удваивается мастерством.

Прежде чем заняться каким-либо предметом, Леонардо рассматривал его с бесчисленного множества точек зрения. Воображение ученого пробуждало в нем чувства поэта. Вот как он описывает волны на воде:

«Заметьте, как колебание поверхности воды напоминает таковое у волоса, который делает два движения: одно из них возникает под тяжестью волоса, а другое — из волн и завитков. Вода точно так же имеет свои турбулентные завитки, часть которых следует за силой основного потока, а другая часть движется, подчиняясь области отражения».

Широта интересов Леонардо была поразительной. Такой же была и его способность переключаться от одной сферы деятельности к другой и находить между ними взаимосвязь. Это придавало ему свежие силы, оживляло его страсть ко всему новому. Художникам, писателям, музыкантам — всем нам пригодился бы его размах и страсть, если мы хотим совершенствовать мастерство, независимо от того, получаем мы за его воплощение высокую оценку, одобрение или деньги.

Я наблюдала это, когда работала с Барышниковым. Он был самым искусным танцором своего времени, не было ничего неподвластного ему в классическом балете. И при этом его переполняло огромное романтическое желание исполнять американский танец. Ради этого своего желания он оставил родную страну, семью и сбежал в Америку. Сегодня, задним числом, его успех на Западе выглядит простым и закономерным, но тогда, в 1975 году, когда мы впервые встретились, так не казалось. Вместе мы начали работать над яркой композицией Push Comes to Shove. Я могла бы легко поставить что-то кричаще показное, с прыжками и поворотами, чтобы выигрышно показать его прекрасно отработанную классическую технику. Это привело бы в восторг публику, но разочаровало бы Михаила. Его желание танцевать по-новому, по-другому было просто поразительным. Ведь он буквально перевернул всю свою жизнь, чтобы исполнить это желание. Итак, я начала сочинять для него прыжки и пируэты, а также дала ему роль — церемониймейстер в настоящей церемониймейстерской шляпе, которую он счел очень американской, практически водевильной. Он взялся за роль, и каким-то образом этот великий танцор преобразился так, что публика увидела в нем неудачника, очень ранимого, очень трогательного. И все это благодаря огромному желанию танцевать так, как, по его мнению, танцуют в Америке.

Без страсти никакое мастерство не поднимет вас выше уровня простого культпросветработника. Без мастерства вся страсть мира оставит вас беспомощно барахтаться в море идей и желаний. Симбиоз двух этих качеств — вот суть творчества.

Упражнения

23. Проведите инвентаризацию

Перед тем как оценить свои способности, умения и навыки и определить, что нуждается в совершенствовании, необходимо сделать их опись — провести инвентаризацию. Это не так просто, как может показаться на первый взгляд. С чего начать?

С основных навыков, принимаемых как должное (вроде умения ходить или разговаривать), или специальных, повышающих профессиональный уровень? Чтобы помочь вам, я попросила членов своей труппы написать, каким представляется им набор умений и навыков, создающих мастерство танцора. Вот к чему они пришли.

Безусловно, должен присутствовать атлетический компонент. Танцоры должны быть исключительно хорошими спортсменами. Под атлетизмом понимаются и такие базовые навыки, как хорошая координация движений, удержание равновесия, осанка, гибкость, выносливость, сила. Эти свойства настолько базовые, что танцоры забывают их упомянуть, ведь все, что связано с движением и тем, из чего оно состоит, для них все равно что дыхание.

Затем идет мастерство сценической игры. Танцор обязан обладать чувством времени и способностью играть роль.

Музыкальность — это тоже навык. Танцоры должны двигаться в одном темпе и ритме с музыкой, а также уметь выразить ее языком танца.

Упорство — еще один важный навык. Жизнь танцора труднее, чем у большинства людей. Артистам на сцене это знакомо, но в нашем случае к запоминанию текстов роли или песен добавляются изнурительные тренировки по 4–5 часов в день, чтобы поддерживать спортивную форму.

Дисциплина идет рука об руку с упорством.

Это же справедливо и для чувства юмора. У каждого великого танцора оно есть, или есть, по крайней мере, чувство абсурда. Для пришельца с Марса все, что мы делаем, покажется причудливым и глупым. Мы стоим на одной ноге вместо двух, наши руки колышутся где-то над головой вместо того, чтобы свободно свисать вдоль тела, мы вращаемся на носках, пытаясь внушить людям, что эти движения прекрасны.

Затем идет шлифовка мастерства, что-то вроде физического интеллекта. Под ним я понимаю знание того, как ваше тело двигается в пространстве. Есть также хорошие рефлексы — генетический дар в виде быстро сокращающихся мышечных тканей, который также можно развить. Как хореограф, я особенно ценю способность артиста хорошо функционировать в группе. Я ищу людей, которые способны работать самостоятельно, независимо от других, и в то же время умеют настроиться на коллектив. Работа с партнером — одна из разновидностей групповой работы, и это умение, пожалуй, даже более ценно для танцора: если не можешь поладить с партнером, то шансы сделать танцевальную карьеру невелики. То же касается готовности воспринимать указания — способности, которая заметна лишь тогда, когда она отсутствует.

Танцоры также мастера иллюзии. В этой категории образцом можно считать Фреда Астера. Джинджер Роджерс, говорят, спросила однажды, почему он так много работает, на что он ответил: «Чтобы это выглядело легко и непринужденно». Он прорабатывал все без исключения. К примеру, у Астера были очень крупные ладони, и он прекрасно знал об этом. Поэтому в течение долгих часов занимался перед зеркалом, замечая, как двигаются его руки и как при этом выглядят. Он создал иллюзию человека, тело и движения которого абсолютно легки и расслабленны. Как будто все, что он делал, было продиктовано внутренними импульсами и совершенно не готовилось, не репетировалось, не контролировалось.

Стоит выделить также мастерство политика. Мир танца безжалостен. Нужны совершенно разные навыки, чтобы выжить артисту балетной труппы и уличному танцору на Бродвее. Необходимы сильные инстинкты и проницательность, чтобы взаимодействовать с обоими мирами и понимать, в чем их различия.

И последнюю способность я называю «всегда оставаться ребенком». Можно назвать это «способностью не знать», или «отрицанием», или «наивностью». В основе своей это чувство неискушенности. Вам неведомо, что провал может ранить, вы даже не знаете, что провал может случиться. Эта неосведомленность позволяет принимать на себя на сцене невероятные риски, не учитывая возможные последствия.

Таков самый широкий спектр умений, навыков и способностей танцора. А что включили бы в свой комплект вы? Что у вас уже есть, что необходимо добавить? Что можно сделать, чтобы развить навыки и способности, которых у вас пока нет?

24. Сыграйте в двадцать вопросов

Тщательность, аккуратность, как и дисциплина, — очень важное качество. Скрупулезный сбор деталей позволит вам не сбиваться с пути и оставаться в форме.

Записи Леонардо да Винчи свидетельствуют, что он был до одержимости внимателен к мелочам. К примеру, случилось ему очароваться водой. В одной из записных книжек он перечисляет различные состояния рек и течений, которые собирался изучить:

О различной скорости течения на поверхности воды и в донной части.

О различных уклонах между поверхностью и дном.

О различных течениях на поверхности реки.

О различных течениях на дне реки.

О различной глубине рек.

О различной форме возвышенностей, покрытых водой.

О различной форме возвышенностей, не покрытых водой.

Места, где вода стремительна на дне, но не выше.

Места, где вода медленна на дне и стремительна на поверхности.

Места, где вода медленна внизу и наверху и стремительна в середине.

Места, где вода в реке расширяется, и места, где она сужается. Места, где она изгибается, и места, где выпрямляется.

Места, где вода раздается равномерно в ходе расширения русла реки, и места, где это происходит неравномерно.

Места, где уровень воды низкий посредине и высокий по краям.

Места, где уровень воды высокий посредине и низкий по краям.

Места, где течение проходит точно посреди потока. Места, где течение извивается, бросаясь из стороны в сторону.

Различные уклоны в нисходящем потоке воды.

К тому времени, как Леонардо изучил все перечисленные аспекты движения воды, он многое понял о реках и был готов применить их силу и потенциал в любом проекте, который только пришел бы ему в голову. Задавая себе вопрос, он делал все, чтобы найти на него ответ.

Прежде чем браться за разработку проекта, придумайте 20 вопросов, которые хотели бы задать по этой теме. Допустим, вы решили написать пейзаж. Вот 20 вопросов для изучения:

1. С какой стороны падает свет?

2. Каков вид сбоку?

3. Какие из деревьев принадлежат этой местности?

4. Где ближайший источник воды?

5. Какие животные могут появиться?

6. Какое это время года?

7. Какая погода?

8. Вы смотрите вниз, вверх, прямо перед собой?

9. Какие культуры произрастают в этой местности, если таковые имеются?

10. Попадает ли в поле зрения поселок, деревня или город?

11. Почему вы оказались там?

12. Что привлекательного в данной местности?

13. Дует ли ветер?

14. Большой ли кусок неба виден?

15. Что находится позади вас, что могло бы повлиять на общий вид?

16. Какой цвет доминирует в вашем воображении?

17. Сколько оттенков этого цвета вы видите в данной местности?

18. Попадают ли люди на ваше полотно? Кто они?

19. На картине будет изображено настоящее, прошлое или будущее?

20. В какую раму вы ее поместите?

Вы можете придумать совершенно другие вопросы. Так их потребует, например, работа над портретом, скульптурой, рассказом, короткометражным фильмом, работа, построенная на движении.

Задавая вопросы, вы ставите перед собой задачу узнать как можно больше до того, как притронетесь кистью к холсту, или резцом к камню, или пальцами к клавиатуре. И процессу этому не будет конца, стоит только начать. Чем больше вы узнаете, тем лучше будет работать ваше воображение.

25. Распишите свое время

Из всех умений и навыков нет для меня более важного, чем умение организовать свое время. Многие, в том числе и я, беспокоятся о любом проекте: а хватит ли времени, чтобы сделать его хорошо? Я волнуюсь, когда приходится считаться с расписанием других людей, боюсь, что у них есть приоритеты, которые встанут в противоречие с моими, или — что еще хуже — у них вовсе нет приоритетов, что им наплевать на сроки и графики. Мысль, что я не уложусь в отведенное время, меня ужасает. Поэтому я всегда пытаюсь все тщательно продумать с календарем.

Это основы планирования: определить, сколько времени необходимо и сколько времени у тебя есть, и действовать соответственно. Но одно из преимуществ творческой жизни в том, что дедлайн всегда остается открытым. Нет крайнего срока завершения картины или поэмы — когда она будет написана, тогда и придет срок. Цитирую президента Гардинга: «Важнее не то, с чего писатель или художник решил начать, а то, в какой момент он решил остановиться».

В видах искусства, где необходимо взаимодействие многих людей — кино, театр и хореография, — нет такой роскоши. Даже когда дата премьеры еще не назначена, мне приходится подстраиваться под расписание танцоров (а также композитора, работников сцены, осветителей, администрации театра). По этому же расписанию танцоры приходят в студию, ожидая от меня каких-то чудес. Такая ответственность на меня давит, а если проект не один, то и вовсе грозит раздавить.

Я контролирую процессы, изображая все текущие проекты на листе бумаги в виде окружности внутри другой окружности с подписанными сроками их окончания. Каждая окружность — это самостоятельная единица, отдельная, ясно различимая, изолированная наподобие матрешек, но при этом каждый круг трется о другой и включает в себя все круги. В конце концов, если я работаю над несколькими вещами одновременно, они неизменно будут друг с другом соперничать. И требовать не только времени, но и моего безраздельного внимания.

Отслеживая свои круги и сопоставляя отмеченные на них сроки с моим календарем, я могу выстраивать некую последовательность. Я смотрю на концентрические окружности и говорю себе: «Я смогу». Такая организация укрепляет веру в себя, вселяет уверенность, обеспечивает поступательное движение.

Большинство творческих проектов не предполагает точного планирования, но все-таки крайне важно иметь понимание того, сколько времени уйдет на их реализацию. Один коммерчески успешный писатель советует всем, кто собирается писать свой первый роман, потратить год на черновик, сочиняя по странице в день, и еще год — на его правку. На первый взгляд сама мысль потратить два года на проект обескураживает, но писать по странице в день — вполне реализуемая задача. Приятно также сознавать, что медленно, но верно ты копишь материал на черновик, который позже можно будет преобразовать в полноценное произведение.

Подумайте обо всех делах, которыми вам хотелось бы заняться в ближайшие несколько месяцев. Как сильно накладываются они друг на друга? Конфликтуют ли они друг с другом? Начертите свои окружности. Сделайте их большими или маленькими в зависимости от важности задачи. Используйте этот метод для расстановки временных приоритетов. Любой подход, который вселяет уверенность и подталкивает вперед, следует культивировать и повторять.

26. Откажитесь от умения

Откажитесь от умения или навыка, причем важного. Сможете ли вы творить без него? Как вы переживете эту потерю? Как будете ее компенсировать? Какой навык или умение выдвинутся на первый план, чтобы прийти на выручку?

Руководители предприятий делают подобные упражнения постоянно, это способ упрочить позиции организации и укрепить ее иммунитет к разного рода форс-мажорам. Им всегда приходится представлять сценарии «а что, если», при которых компания понесет какие-то потери. Например, что будет, если мы потеряем X? Что случится с его клиентами? Останутся они с нами или уйдут вместе с ним? Готовы ли мы к этому?

Эти упражнения очень полезны, потому что показывают, какие силы есть у компании в резерве. Конечно, тут сам собой напрашивается вопрос, почему эти резервы не использовались раньше. Тем не менее ценность такого гипотетического мышления очевидна: оно позволяет раскрыть потенциал, а также заставляет посмотреть в лицо действительности.

Джек Уэлч, став накануне генеральным директором «Дженерал Электрик», проводил совещание с руководителями одного из подразделений компании. Они предсказывали рост в своем сегменте, основываясь на ежегодной продаже трех или четырех очень дорогих ядерных реакторов. Но Уэлч смотрел на такие перспективы иначе. И политики, и простые граждане давно перестали испытывать энтузиазм по поводу ядерной энергетики, спрос на атомные электростанции падал. Он сказал: «Вы не видите реальности. Вы рассуждаете так, будто к вам стоит очередь из покупателей ядерных реакторов. Но ее нет. Этих покупателей нет». Он заставил их выработать бизнес-план, который предусматривал бы не строительство и продажу новых реакторов, а сервисное обслуживание уже построенных и проданных. Он заставил их создать новый сервисный бизнес, основанный на фактах реальных, а не желаемых. В этом и была ценность его подхода: что будет, если убрать новых клиентов?

Со мной такое случилось вовсе не гипотетически: на съемках фильма «Волосы» Милоша Формана я сломала лодыжку. Впервые в жизни я потеряла подвижность, впервые мне пришлось создавать танец как-то иначе, не рассчитывая на собственное тело. Впервые я не могла показать танцорам, чего я от них хотела, а должна была им это рассказать. А для хореографа это значит очень многое. Мне удалось справиться с этой проблемой. В течение восьми недель я ходила в студию и заставляла себя мысленно представлять то, чего хотела добиться от своих танцоров, а затем переводить это на язык, понятный им. Это занятие не доставляло мне удовольствия, но я обнаружила в себе две новые способности: первая — я могла выразить свои идеи словами лучше, чем думала; вторая — я способна не поддаваться пораженческим настроениям.

В этом смысле мои герои — это люди, справляющиеся с потерями гораздо большими, чем те, с которыми я когда-либо сталкивалась.

В свои последние годы Анри Матисс был прикован к постели в своем доме на юге Франции. Все, что он мог контролировать, — собственные руки и воображение. Но он продолжал работать. Разум не спал. Он выдумал новый способ художественного отображения мира — бумажные силуэты. Эти изысканно безупречные творения из чисто «детского» материала — мои самые любимые работы Матисса. В них выражена вся глубина его искусства. И я сомневаюсь, что он пришел бы к ним, если бы не лишился отдельных своих умений и навыков.

Алисия Алонсо, великая кубинская балерина, потеряла зрение еще в начале своей карьеры, при этом продолжала танцевать и в семьдесят (и не знаешь, что больше поражает — возраст или неспособность видеть). Свет, местоположение на сцене она определяла по интенсивности тепла, исходящего от софитов.

Но во главе этой компании, конечно же, стоит Бетховен, написавший множество великих сочинений уже после потери слуха. Не отвлекаясь больше на поток новой информации, он заново открылся идеям и темам, которые тронули его еще в юные годы, вложив в их реализацию все богатство накопленного им опыта. Его пример может служить для нас прекрасным стимулом.

Выберите одно из своих умений, которые вы перечислили в списке. Теперь уберите его. Что остается? Чего можно достичь без него? Говорит ли это что-то о ваших привычках, вашем мастерстве, потенциале?

И если можно обойтись даже без него, то чего еще вам недостает?

Глава 10

Ямы и колеи

Иногда так случается: несмотря на все хорошие привычки, которые вы выработали, всяческие подготовительные ритуалы, организационные меры, старания наскрести зачатки идей и даже настоящие идеи, наступает момент, когда источник творчества иссякает. Вы смотрите на холст, экран, клавиатуру, пустую комнату — и контакта с ними не происходит. Они отворачиваются от вас, как будто стыдятся. Комната становится мрачной и холодной, и кто-то запирает дверь позади вас.

Вы в яме.

Работая над проектом, я всегда отслеживаю «момент инерции». Я спрашиваю себя: «Я продвигаюсь вперед или стою на месте? Я попала в яму или колею?» Яма — это когда колеса бешено вращаются, но машина остается на месте. И чем больше вы стараетесь, тем глубже яму себе выкапываете. Колея — совсем другое дело: в колее колеса вращаются и вы движетесь вперед без помех. Две большие разницы, как видите.

Давайте проясним все же, чем яма является, а чем — нет. Она не есть писательский или иной творческий тупик. Когда вы попадаете в яму, вы по крайней мере знаете, что мотор работает. Тупик — это когда мотор заглох, а бак с горючим опустел. Тупик — это чаще всего отказ нервной системы, и выход в этом случае только один: сделать что-то, неважно что.

Яма больше походит на фальстарт. Мотор взревел, направление взято, вы тронулись. И тут — яма. Это непременный эпизод многих путешествий. Колеса вращаются, выбрасывая из-под себя грязь. Она забрызгивает стоящих вокруг людей, а машина ни с места. Вы узнаете, что попали в яму, когда начинаете раздражать людей вокруг, утомляете своих сотрудников и помощников, не можете поставить перед собой цель и ощущаете, что мир вокруг вас движется, тогда как сами вы остаетесь на месте. Возможно, у вас даже появится ощущение, что это с вами уже было (дежавю), и выступивший от бесплодных усилий пот лишь подтвердит, что вы попали в яму. Возможно, самым очевидным признаком будет чувство разочарования, а когда выберетесь, то, скорее всего, это будет чувство облегчения («боже, как здорово, что все закончилось!»), а не чувство приятного ожидания («не могу дождаться, когда вернусь сюда завтра»).

Ямы случаются по разным причинам. Они могут быть результатом неудачного замысла — проект не следовало начинать вообще.

Они могут появиться как следствие того, что вы выбрали неудачное время. По каким-то причинам вы рассинхронизированы с миром. Можно иметь ярчайшее видение своей цели, блестящую идею, но, если мир к ним не готов, колеса будут годами вращаться на месте.

Ямы могут быть, в конце концов, просто неудачным стечением обстоятельств.

Я обнаружила, что довольно часто яма есть следствие привычки следовать опробованным и испытанным методам, которые не учитывают изменения, произошедшие в вас или в мире. Так бывает, когда мама готовит вам на завтрак то, что вы любили в детстве. Вы отодвигаете его, не осилив и половины, а она удивляется: «Но ты ведь так любишь сосиски и шоколадные шарики!» Любили когда-то, не сейчас.

Подобную ситуацию можно спроецировать на любую сферу жизни. Сотрудники фирмы с угрюмыми лицами собираются по вторникам на совещания, хотя эти собрания давно уже потеряли всякую актуальность. Совещания попали в яму. Проницательный руководитель, увидев удрученные лица, спросит: «Кто-то хочет оставаться здесь?» — и отменит все до лучших времен.

Семья каждый год едет на отдых с детьми в одно и то же место, хотя дети подрастают и у них появляются другие интересы. В яму попал отпуск. Можно много говорить о соблюдении традиций, но можно также сказать, что иногда их нужно пересматривать. Если поездка становится для кого-то тягостной, чутким родителям следует поискать новое место или оставить детей дома.

«Мы так всегда делали» — это не повод продолжать делать то, что перестало работать. Если некогда полезная привычка или ритуал потеряли свою силу, но вы продолжаете их повторять, вас ждет яма.

Однажды я заметила, что мои импровизационные репетиции стали странно действовать на танцоров. Все больше и больше репетиции превращались в унылые скучные занятия, которые никуда не вели. Они перестали волновать. Репетиции попали в яму.

В конце концов я поняла, что дело было во мне, а не в них. В молодости я обычно экспериментировала со своими идеями в течение часа или двух до прихода труппы. Затем проверяла их вместе с танцорами. Когда тебе тридцать пять и ты в отличной форме, все получается как надо: порхаешь и прыгаешь по три-четыре часа ежедневно, и что-то хорошее из этого обязательно выходит. Но в пятьдесят пять это не работает. Постепенно до меня стало доходить, что мое тело не такое выносливое и гибкое, каким было раньше. После пятидесяти силы понемногу куда-то утекают, а физические возможности становятся все более ограниченными. Объем моих движений сократился. Запас жизненных сил уменьшился. В итоге идеи, которые я могла проработать сама, моим танцорам не казались чем-то стоящим внимания. Конечно, как профессионалы, они выполняли все шаги и движения, что я просила, но в легкости, с которой они им давались, я видела некоторую неловкость, растерянность. Не такого эффекта я ждала. Я хочу, чтобы мои танцоры, хватаясь за мои идеи, забывали, что есть правильно и неправильно. Я хочу, чтобы они вкладывали в них частичку себя, чтобы, выражая себя в танце, доходили до предела.

И я внесла изменения в процесс работы. Я ввела в труппу молодых талантливых ассистентов, стала больше объяснять и меньше танцевать сама. Не хочу показаться немощной старушкой, неспособной сделать по сцене и трех шагов, чтобы не рухнуть мешком на пол. Я все еще импровизирую, когда остаюсь одна в студии, но больше не ставлю танцы, основываясь лишь на том, на что способна сама. Любому хореографу в определенный момент придется сделать этот переход от личного примера к инструктажу. Не буду врать: смириться с этим непросто, даже мучительно. Я стала балетмейстером, потому что стремилась танцевать, и никто не мог станцевать так, как я это чувствовала внутри. Принять факт, что мое тело больше не может быть со мной там, куда уносит воображение, было довольно болезненно. Но я признательна своим танцорам за то, что они привели меня к пониманию необходимости этого с той же долей суровой честности, с какой я оцениваю их усилия. Сделать такой переход невозможно, если не видеть необходимости в нем; и вы не увидите эту необходимость, пока не проанализируете все свои рабочие привычки. Попав в яму, вы должны подвергнуть сомнению все, кроме своей способности выбраться из нее.

Чтобы преодолеть яму, нужно пройти три этапа: увидеть, признать, выбраться.

Во-первых, увидеть яму.

Если вы похожи на меня, то, возможно, до последнего момента не поймете, что попали в яму. Особенно часто так случается с теми, кто работает самостоятельно (я, по крайней мере, имею преимущество в виде ежедневной обратной связи, которую мне дают танцоры, когда что-то идет не так). Возможно, день за днем вы пишете роман, радостно напевая, а через 12 месяцев узнаете, что написали 400 страниц, в которых нет смысла. Необходимо ввести в привычку пересматривать все, что было сделано, отслеживать, где вы были вначале и где находитесь сейчас, чтобы удостовериться, что вы все еще движетесь в правильном направлении.

Во-вторых, признать, что очутились в яме.

Сделать это тяжелее, чем кажется на первый взгляд. Нужно уметь признавать, что вы ошиблись. Не всегда люди к этому готовы. Иногда даже отрицание собственных ошибок не удается признать. Вспомните, когда в последний раз ваш гениальный проект оказался не таким уж гениальным. Вы тут же остановились и признали это? Вы остановились и стали ждать, когда придет верное решение? Или вы продолжали упорствовать, пытаться хоть как-то удержаться на плаву, надеяться, что время и отчаянные усилия окупятся сторицей? Это очень непросто, и есть здесь некая доля иронии: чем дисциплинированнее человек, тем сложнее ему дается решение прекратить бесполезную трату ресурсов и остановить безумие. Но правда в том, что чем больше вы упорствуете, тем глубже зарываетесь в яму.

Третий шаг — выбраться из ямы.

Это самая сложная часть. Знать о проблеме и признать ее не означает решить ее. Но решение — это и самая приятная часть, ведь оно приносит избавление и позволяет двигаться вперед.

Когда в процессе творчества оптимизм сменяется пессимизмом, вы попадаете в глубокую и опасную яму. Настолько глубокую, что она может породить депрессию. В этом случае перестаньте буксовать, ваши колеса увязли окончательно. Одним удается самостоятельно выкарабкаться из нее. Другие просто улетают от нее подальше в отпуск. Третьи обращаются к врачам. У меня от нее лекарства нет.

Очень часто не сама работа, а сложившаяся вокруг обстановка вгоняет в пессимистические настроения. Задумайтесь: что происходит? Это проблемы с мужем или женой, с партнером? Деньги? Здоровье? Плохие новости? Что-то отвлекает? Погода?

Что сделало ненавистным материал, с которым вы работаете? Если что-то не нравится во внешней среде, самое простое решение — изменить среду. Если это небольшая ямка, внезапный тупик при переходе от одной части работы к другой, смените обстановку. Выйдите из дому. Посмотрите на небо. Возьмите лопату и поработайте в саду. Прогуляйтесь. Пообедайте с другом. На сегодня отложите все дела, не делайте больше ничего. Сделайте что-нибудь, что вытащит вас из застрявшей машины с буксующими колесами.

Однажды, после особо изнурительного дня, когда все валилось из рук, а все творческие потуги приносили лишь головную боль, я развела огонь в своем домашнем камине. Я уже говорила, что получаю огромное удовольствие и ощущение комфорта от тепла. Тепло для меня святыня, а наблюдать за огнем — одно из важнейших в жизни удовольствий. Движения языков пламени в пространстве невероятны и непредсказуемы. Они постоянно меняются, никогда себя не повторяя. Пламя меняет форму, цвет, высоту, глубину. Растревожьте свой костер, подбросив в него дров, и направление пламени изменится, пойдет под другим углом: то в виде вертикального столба, то в виде обвалившихся тлеющих головешек.

Наблюдая за огнем, я провела два часа, день сменился ночью. Меня окутывал мерцающий свет и приятное тепло. Костры всегда вдохновляют людей рассказывать истории, и я начала рассказывать их самой себе. Пламя подсказало, нашептало решение рабочей проблемы: «Попробуй начать вот так, а затем вот этак». И я зажгла свечи, чтобы подчеркнуть сакраментальность момента.

Затем я приняла горячую ванну. Марта Грэм любила похвалиться, что танцевала на берегу всех океанов. Когда я с ней познакомилась, ей было уже много лет, она страдала артритом и каждый день отмокала в соленых ваннах, прежде чем прийти в студию. Лежа в ванне, в еще одной среде изысканного тепла, я стала расслабляться, дыхание стало легким, время исчезло, а с ним и навязчивые гнетущие мысли. Я очутилась там, где должна была, — на пути в никуда.

Леонардо да Винчи сказал: «Там, где тепло, — там жизнь». Жизненные силы, которые дает мне тепло, — роскошная награда для меня. Но в отличие от других проявлений роскоши тепло бесплатно и не ограничено в количестве. Находясь в его объятиях, особенно после тяжелого безрадостного дня, я почувствовала, что готова к любым трудностям.

Если вы оказались в большой яме, то очень важно найти новую идею, а чтобы ее найти, нужно иметь перед собой определенную «агрессивную» квоту идей. У жесткого руководителя всегда есть реалистичный план для подчиненных (его он держит при себе) и агрессивный — выше процентов на десять и больше (его он предлагает команде). Когда люди не попадают в агрессивную квоту, но превышают реалистичные показатели, он доволен. Хороший руководитель всегда знает, как согнуть, не переломив.

Подобное упражнение я использую, когда читаю лекции в колледже. Я ухожу вглубь сцены и возвращаюсь с первым попавшимся предметом. В последний раз это был деревянный табурет. Затем я ставлю перед аудиторией задачу: у вас две минуты, чтобы найти 60 способов использования этой табуретки.

Агрессивная квота творит чудеса, даже если цель — идеи. В людях пробуждается соревновательный дух. Они не начинают паниковать, но сосредоточиваются на решении проблемы, что, в свою очередь, повышает гибкость и живость ума.

Кроме того, до некоторой степени отключается критическое мышление. Чтобы заполнить квоту, приходится заткнуть своего внутреннего критика и озвучивать все пришедшие в голову идеи. Это помогает случайно не загасить хорошие импульсы.

И самое интересное, что я заметила, — порядок возрастания качества идей. Вы, наверное, думаете, что шестидесятая идея будет самой неудачной. Однако в случае, когда цель — разбудить воображение, чаще всего происходит совершенно наоборот. Чтобы заполнить квоту, люди начинают перечислять наиболее очевидные применения табурета, такие как сидение на нем, стояние, сжигание в качестве топлива. Это самые неоригинальные идеи. За ними идут более креативные предложения: дверной ограничитель, якорь, оружие, метательный снаряд в уличных столкновениях, материал для скульптуры, барабан. Затем появляются последние и наиболее незаурядные идеи: гимнастическая поверхность, инструмент для дрессировки львов, партнер для танца. Чем ближе номер шестьдесят, тем более изобретательными люди становятся, потому что вынуждены мыслить более гибко, «растянуть» свое мышление. Всегда просматривается одна и та же кривая: первая треть идей очевидна, вторая более интересна, последняя треть отражает понимание, чутье, любопытство, даже некоторую сложность и глубину, так как более поздние идеи построены с учетом более ранних и опираются на них. Когда перед вами табурет, сами собой приходят ассоциации со стулом. Только увидев стул, вы начинаете думать о нем как о барьере между вами и львом. (Я не принижаю ценность первых идей, часто они лучшие. Но едва ли самые гибкие, «растянутые», а ведь именно в этом цель упражнения.)

Чтобы донести желаемое, мне, к счастью, не приходится бить присутствующих табуреткой по голове. Становится очевидно: мы попадаем в яму, начиная работать с первой возникшей идеей, а не с последней.

Это то, чем я занимаюсь в реальной жизни в течение уже многих лет. Когда я импровизирую, одна или с партнером, разрабатывая план движений, я снимаю всю сессию на видеокамеру. Я хочу, чтобы все идеи, которые появляются во время нее, — хорошие, плохие, нелепые, — были запечатлены без всякого фильтра. Единственная допустимая цензура — мнение мое и моего партнера, и зависит она от выставленных нами самими ограничений. А они всегда минимальны, потому что наша цель — творить свободно, без ограничений. Для трехчасовой сессии закладывается квота на три часа идей.

В конце сессии я просматриваю все три часа видеозаписи в поисках малейшего намека на фрагмент или движение, которых я не видела прежде. Если после трехчасовой сессии я нахожу такое движение, и оно длится хотя бы 30 секунд, то я чувствую себя счастливой. Интересно, что, как и в упражнении с табуретом, полезные идеи появляются к концу сессии, когда мы хорошо размялись и уже отработали все привычные движения. И так всегда. Это не значит, конечно, что я сразу перескакиваю к концу записи. Процесс отбора хорошего материала тоже ценен. А вернее, он просто необходим. Иногда хорошую идею можно обнаружить, только отсеяв все плохие.

Этот метод не отличается от поиска художником хорошей идеи, когда он перебирает один набросок за другим, отбрасывая непонравившиеся, пока не остановится на нужном. Пол его студии будет усеян скомканными листами бумаги. Да, это место сообщит о неудачном старте и посредственных решениях, но оно не расскажет о провале. Скомканный лист бумаги говорит о стремлении прийти к правильному решению. По сути, художник перебирает 60 набросков из своей квоты, просто он не знает, что у него она есть.

Еще один важный корректирующий ход — усомниться в своих допущениях.

Если машина попала в яму, ваш первый импульс — дать задний ход в надежде найти участок с лучшим сцеплением. А почему бы не сделать то же самое с застрявшей концепцией? Одна из особенностей творческого азарта — непреодолимое желание немедленно ухватиться за новую идею и начать ее реализовывать. Однако в этом азарте мы забываем подвергнуть эту идею испытанию на прочность, пошуровать, потыкать в нее палочкой с разных сторон, столкнуть на пол и посмотреть, сможет ли она подняться. Без такого испытания у вас никогда не будет уверенности, что ваши допущения близки к реальности.

Мы с труппой много лет назад отрабатывали турне по Среднему Западу. Было уже далеко за полдень, мы опаздывали и старались успеть к представлению в одном колледже в 250 милях к северу от Давенпорта в Айове. Мы загрузили минивэн, влезли сами и каким-то образом выбрались на автостраду. Проехав почти 50 километров, мы оказались в окружении фермерских плантаций без указателей и дорожных знаков в поле зрения. Одна из танцовщиц, сидевшая справа, любовалась через окно на красиво заходящее солнце. И вдруг задумчиво произнесла: «Если мы едем на север, солнце разве должно быть не по левую сторону?» Мы сбились с пути.

Даже когда все свидетельствует о взятом неверном направлении, вы не всегда готовы признать это, увидеть или даже мысль об этом допустить.

Находясь в творческой яме, лучший способ проверить на прочность свои предполжения — расставить вещи по-другому и посмотреть, как они заработают в новых условиях. Вот как проходит этот процесс:

1. определяем неработающую концепцию;

2. выписываем на бумагу свои предположения;

3. изменяем их;

4. начинаем действовать.

Когда Пол Ньюман впервые встретился с продюсерами фильма «Буч Кэссиди и Сандэнс Кид», те хотели видеть его в роли Сандэнса Кида. Ньюман же сказал, что ему гораздо более интересна роль Буча. В комнате наступила пауза, все посмотрели друг на друга, лампочки в их головах вспыхнули и погасли, и они дружно сказали: «Конечно, ты Буч». Так Роберту Редфорду досталась роль второго парня.

Ньюман подверг сомнению предположения продюсеров, поменяв их местами. Не всегда у вас будет свой человек в лице знаменитой кинозвезды, которая поможет дать задний ход, чтобы выбраться из ямы. Скорее всего, делать это придется самостоятельно. Но такой ход мыслей может уберечь от ямы.

Между прочим, образ гаснущей в голове лампочки, когда предположение подвергается сомнению, здесь очень к месту. Томас Эдисон изобрел лампочку главным образом потому, что усомнился в некоторых фактах и игнорировал или по крайней мере относился с насмешкой к готовой мудрости. Не имея формального образования, что он считал своим «благословением», Эдисон подходил к любым идеям и любому опыту одновременно с энтузиазмом и скепсисом. Он был мастером подвергать сомнению общепринятые положения. Изобретатель-самоучка систематизировал свои мысли в записной книжке, из которой видно, что он проверял все и всех, включая своих служащих. При найме научных сотрудников он приглашал их в лабораторию на тарелку супа. Если кандидат добавлял в суп приправы, даже не попробовав его, Эдисон ему отказывал. Он не хотел видеть у себя людей с таким количеством установок, что даже суп у них заведомо плохо приправлен. Ему нужны были свежие умы, открытые новым идеям.

Как видно из истории с Полом Ньюманом, в исполнительских видах искусства распределение ролей — это сплошные допущения, в которых просто необходимо усомниться, но этого, к сожалению, часто не происходит. Театральная жизнь изобилует рассказами о великих сценариях, великих пьесах, великих фильмах, увязших в яме и даже уничтоженных из-за плохого кастинга. Я вижу, как это происходит. Кастинг — это один из немногих видов творческого выбора, когда материал, с которым работаешь, а именно реальное человеческое существо, имеет свое мнение и может тебе его высказать. Если вы пишете роман, то его персонажи не начнут «жить» до тех пор, пока вы не вдохнете в них жизнь, и даже после этого они не войдут к вам в студию и не будут жаловаться на свою роль, диалоги или на количество страниц, которые вы отвели для них в книге. То же можно сказать и о красках, камне и нотах — они не будут противиться. Но в театральном искусстве, где появляются человеческие эмоции, нелогичные мотивы могут повлиять на принятие тех или иных решений. Вы идете на поводу желаний исполнителей, игнорируя собственные решения. Эта роль сделает меня знаменитой. Она мне нужна. Ты должна выделить мне больше времени на сцене за мою лояльность и упорный труд. Такие мысли понятны, но несколько глуповаты. Когда работа начинает заходить в тупик, нужно более принципиально отстаивать свои взгляды.

Иногда танцор не подходит для данной ему роли, и я заменяю его другим, совершенно непохожим на него. Иногда на сцене слишком много танцующих. Они создают путаницу, заглушают музыку и угрожают столкнуться друг с другом. Поэтому мне приходится убирать одного или двух танцоров или объединять нескольких в одной роли. В каждом случае чьи-то чувства бывают задеты, хуже того — кто-то остается без работы. Такое решение всегда непросто принимать, но, когда под угрозой ваша работа, нужно проявить решимость и все перевернуть вверх дном, невзирая на чьи-то обманутые надежды.

Я думаю об этом, даже когда речь идет не о моем творении. Если я начинаю поглядывать на часы во время представления, это признак того, что я не вовлечена в происходящее на сцене, что создатели и исполнители не завладели моим вниманием, и я думаю о том, когда спектакль закончится. Тогда я развлекаюсь тем, что начинаю менять и перекомпоновывать его. Что будет, если актриса А и Б поменяются ролями? Что, если четвертую сцену сделать первой и сразу дать действию резвый старт, а не разворачивать его полчаса? Что, если балерина выйдет на сцену сзади и пересечет ее по диагонали, что будет смотреться более интригующе? Что, если этот парнишка в форме будет ее партнером вместо того, которому как будто не очень-то хочется с ней танцевать? Я поступаю так не из чувства злорадства. Я хорошо сознаю, на какие компромиссы приходится идти при подготовке спектакля. Но это очень хорошее упражнение. Я ставлю знак вопроса под каждым допущением и таким образом оттачиваю свою способность выбираться из ям.

Такая разминка для ума решает две задачи. Она не только помогает выбираться из ям, но и совершенствует мое умение спасти сцену. Я научилась этому у Джерри Роббинса, истинного ценителя театра, который взял в привычку смотреть все спектакли без исключения, потому что даже в самом плохом мог найти для себя что-то важное. Сидя в зале, он смотрел на катастрофу, происходящую на сцене, и представлял, как этот спектакль можно было поставить иначе. Для всех зрителей вечер в театре был потерянным, а для него — полезной тренировкой. Так он отточил свое мастерство, сделавшее его одним из величайших спасателей театральных постановок.

Существует несколько способов выбраться из ямы и вновь начать движение вперед. Конечная цель (за неимением более подходящего термина) — найти свою колею.

Выбраться из ямы и войти в колею — разные вещи. Одно дело осознать, что идея плохая (и избежать ее), другое — найти хорошую. Это не одно и то же.

Находясь в колее, машина не буксует, она движется вперед по прямой и узкой дорожке без остановок и заминок. Нет колебаний и отклонений от цели. Колея — лучшее место в мире. Я стремлюсь попасть в нее, потому что так у меня появляется свобода экспериментировать, вопросы, которые я задаю себе, приводят к новым широким аллеям и дорогам, все, к чему я прикасаюсь, каким-то волшебным образом делается лучше и делает лучше все, чего в свою очередь касается. Вставая утром, вы знаете совершенно четко, что собираетесь делать в течение дня. Когда я думаю о колее, у меня возникает образ Баха, встающего с кровати, чтобы сочинить свои прелюдии и фуги. Он знает, что в его распоряжении 24 тональности. «Итак, — думает он, — сегодня я займусь соль-диез мажором и ля-бемоль минором». Быть в колее чрезвычайно удобно.

Забавно, что понять, что ты в колее, нельзя, пока не выскочишь из нее. Моя колея похожа на то, что спортсмены называют «в ударе». Каждый пас находит своего адресата. Каждый бросок поражает кольцо. Мяч катится прямо в лунку, как будто идет по рельсам. В таком состоянии баскетболист набирает по 60 очков за игру, а бегуны ставят мировые рекорды. Вот она счастливая полоса — все идет как по маслу, нет никаких осечек. Но затем все вдруг обрывается. Тайгер Вудс не попадает в лунку, броски Майкла Джордана не достигают цели. Бесполезно это анализировать. Если бы можно было узнать, как попасть в колею, можно было бы и узнать, как в ней оставаться. Но так не бывает. Самое большее, на что можно надеяться, — это чтобы иногда повезло в нее попасть.

Колея может быть любой формы и размера, и ей обычно предшествует некая прорывная идея, также любой формы и величины.

Встречаются мини-колеи, длящиеся утро или день. Вы сидите за роялем, и вдруг появляется готовая мелодия. Прорыв обычно носит эмоциональный характер, не технический. Это может быть что-то очень незначительное: хорошая новость, знакомство с обаятельным и привлекательным человеком накануне вечером, хороший завтрак. Но так же, как хорошие новости или завтрак, это состояние быстро заканчивается. Уже на следующий день все пойдет не так. Колея закончилась.

Но бывают колеи, по которым вы несетесь дни, недели, а то и месяцы и заканчиваете работу в рекордно короткие сроки. Писатель Марк Сальцман рассказывает о мучительных ошибках, из-за которых он впустую потратил пять лет, пытаясь написать продолжение своего первого романа «Солист» (“The Soloist”). Перечитав новую рукопись, он понял, что она никуда не годится, и, как он выразился в беседе с Лоренсом Вешлером, журналистом из «Нью-Йоркера», почувствовал себя «раздавленным». Его жена предложила ему сменить обстановку и уехать на пять недель в ретрит-центр для художников в Новой Англии, чтобы поправить свое моральное состояние.

«Я поехал, — рассказывает он, — без какого-либо особого намерения писать, эта книга и так причинила мне достаточно неприятных эмоций. Мне просто хотелось пожить в покое, не думая о вчера и завтра. И что вы думаете? Это было как пробуждение от дурного сна. Внезапно все стало восприниматься как дар: цвета осени, звуки, домашние пирожки в плетеной корзинке. Но главное — не было ничего, что напоминало бы об искусстве как профессии, как способе заработать деньги или завоевать репутацию и прочее подобное. Скорее, я оказался в сообществе, в котором к искусству относились как к чему-то сакральному».

Действие романа Сальцмана разворачивается в монастыре кармелиток. В нем рассказывается история монахини, которая каким-то чудесным образом вдруг становится поэтессой. В середине жизни на нее нисходит благодать, которая питает ее творческие устремления и приближает к Богу. Однако причина этого чуда — опухоль мозга, которую можно удалить. Ее духовная дилемма в том, как поступить: удалить опухоль и вернуться к скучной и серой жизни, которой не угрожает нависшая опасность, или сполна насладиться снизошедшей на нее благодатью, даже если это будет стоить ей жизни. Это роман о женщине, которая попала в колею, хоть и смертельную.

Сочетание разных факторов — истории, смены обстановки, писательских мучений — помогло совершить прорыв. «Сидя в своем домике, — продолжает Сальцман, — я осознал внезапно, что все это время жил, как та монахиня. Когда я это понял, книга написалась за пять недель. Все время, что я работал над ней, я находился в состоянии, похожем на эйфорию. Слова просто изливались из меня и сами становились на свои места на странице. Закончив, я почувствовал, что эта книга сделала важным и ценным все, что я сделал до нее».

Мне нравятся счастливые концовки, и рассказ Сальцмана лишь подтверждает, что при известной доле везения и напористости в колею можно попасть.

Существуют и мегаколеи, когда в течение долгого времени творческий продукт с большим успехом выдается на-гора один за другим. Вы не догадаетесь, что находитесь в этом состоянии, пока оно не зайдет слишком далеко или не исчезнет, но начинается все, как правило, с появления пробивной, революционной идеи.

У многих творческих людей наступал в жизни момент озарения, когда их способности и видение совершали квантовый скачок. Для неискушенного глаза это, возможно, и пройдет незаметным, но вы его узнаете по проявлениям в работе.

Со мной такое случилось в 1969 году. Я была замужем, мне было двадцать восемь, и я жила в Нью-Йорке. Меня ничто не отвлекало: не было глупо составленных расписаний, приглашений на собрания, неудобных поездок. Телефон мог не звонить по несколько дней. Как и Сальцман, я оказалась в творческом ретрите, только в моем случае это была старенькая ферма, на которой мы с мужем работали. Я чувствовала себя эффективной, сосредоточенной, целеустремленной. Гребла ли на лодке, месила ли тесто для хлеба, подстригала ли траву — я ощущала свою приобщенность к древним видам физического труда. Все — от вытирания пыли в доме до приготовления компоста — питало мои творческие импульсы. Это было как раз то время, когда проводился Вудстокский рок-фестиваль (он проходил прямо за соседней горой), а бейсбольный клуб «Нью-Йорк Метс» выиграл Мировую серию. Я не отрываясь слушала на кухне репортажи с матчей, а бросок Тома Сивера даже нашел впоследствии отражение в танце The One Hundreds («Сотня»). Тем летом я создала больше танцев, чем за все время прежде.

Прорыв начался с композиции The Fugue («Фуга»), представлявшей собой 20 вариаций на 20 тем для трех танцоров. В основе лежал цикл фуг из «Музыкального приношения» Баха. Но заметьте, что я не использовала музыку Баха (The Fugue исполняется в тишине). Я все еще не чувствовала себя готовой использовать музыку, живую или в записи. К тому же мне хотелось, чтобы мои танцоры стояли на своих ногах сами, без поддержки музыки. Но, начав изучать партитуру и представлять, как ее можно переложить на танец, я увидела логику в величественных нотах Баха: как он брал мелодию, а потом изменял ее, или все переставлял в ней, или переносил ее из правой руки в левую, или изменял то, что уже было изменено. Меня озарило: если представить симметрию человеческого тела и функционирование его суставов, то можно показать это в танцевальных шагах. Сделать три шага вперед — одно движение. Сделать три шага назад — другое. А теперь сделать три шага влево, а потом три шага вправо — еще два движения. Теперь переключаемся на другую ногу. Работаем ею назад или, точнее, регрессируем наподобие прокручиваемой назад пленки в кинопроекторе (я представляла, как выпитое молоко всасывается обратно в бутылку). Теперь повернуться на 90 градусов вправо или влево, обратившись лицом к другой стороне сцены. А теперь меняем ритмический рисунок, чтобы все эти танцевальные фразы можно было исполнить в первоначальном темпе, вдвое замедленном или ускоренном. Теперь добавляем быстрые произвольные движения, допустим, три быстрых хлопка на одну из основных фраз (я назвала это «начинкой»). Эти движения выполняет один человек, а к нему добавляется второй, а затем третий, каждый делает выход в соответствии с каноном — на два счета после выхода предыдущего.

Это довольно сложно, но когда я ставила «Фугу» (по одной вариации в день — на открытом воздухе в солнечные дни и дома в дождливые), я обнаружила в себе совершенно новую способность находить правильные движения. Это были движения назад, перевернутые, регрессивные, канонические, «начинка» и т. д. Вокабуляр движений был достаточно широк и богат разными возможностями и вариациями, которые я впоследствии использовала в течение всей своей жизни.

Знали ли их другие хореографы как свои пять пальцев — трудно сказать, никогда не пыталась их об этом спрашивать, но для меня это было откровением. Как будто я рисовала черной, белой и красной красками, и вдруг кто-то спросил: «Твайла, а слышала ли ты о голубом цвете? А о зеленом? А о желтом? А о других оттенках спектра?»

Наконец я могла говорить. Тогда до меня еще не дошло, что это был хореографический язык, которым я буду пользоваться всю оставшуюся жизнь, но я почувствовала, что совершила огромный прорыв.

В течение года, когда состоялась премьера «Фуги» (а это было в августе 1970 года), я поставила в Нью-Йорке Eight Jelly Rolls («Восемь булочек с вареньем») — впервые на музыку, и не какую-то, а самого Джелли Ролла Мортона! Почти следом появились The Bix Pieces («Творения Бикса») на джазовые мелодии Бикса Байдербека, The Raggedy Dances («Потрепанные танцы») на музыку Скотта Джоплина и Моцарта и, наконец, Deuce Coupe («Двухместное авто») с использованием песен The Beach Boys. Все эти постановки продолжают собирать зрителей и радовать меня. Все они одна за другой попали в прекрасную колею и обрели в ней свой ритм, язык и цель. Всю глубину смысла они обретают, когда предстают вместе. Они вечны.

По-настоящему оценить колею можно только задним числом. Ее просто не замечаешь, находясь в ней. Не говоришь себе: «Вот здорово, я попала в колею». Когда я оказалась в мегаколее, я просто думала про себя: «Так вот что значит творить». В такие моменты вы понимаете, что учитесь, растете, находитесь на высоте. Вы не знаете, как долго продлится это состояние. Все, что вы можете сделать, — это принять его с благодарностью и постараться не спугнуть.

Но вот колея закончилась, и я оказалась в яме. Мой брак развалился, и моя личная жизнь стала назойливо лезть в стержень и историю моих танцев. Я отвернулась, как, наверно, сделал бы любой, от прелестной музыкальной колеи джаза и популярной музыки и стала пробовать другие музыкальные источники — классические симфонии и музыку своих современников. Этот тревожный период пришелся на 1970-е годы и длился шесть или семь лет. Впрочем, это была не совсем яма: некоторые из моих хитов, например Sue’s Leg («Нога Сью») и Push Comes to Shove («В критический момент»), были поставлены в этот период, но определенно в колее мне тогда бывать не приходилось. Оглядываясь назад, я думаю, что это произошло оттого, что я начала работать над проектами без контракта, вне своей труппы. Я оставила базу, от которой начиналась моя колея. В 1979 году, вернувшись на нее, к своей труппе, танцующей мой репертуар, я также вернулась к классическому джазу, к музыке Вилли Лайона Смита для Bakers Dozen («Чертова дюжина»), опять вошла в колею и снова прониклась духом моих первых джазовых танцевальных композиций.

Я рассказываю об этом, потому что считаю, что моя история может быть поучительной. Да, колею можно обнаружить, совершив некий прорыв в своей профессии. Но попасть в нее можно и другими способами: через близкий по духу материал, идеального партнера, любимую роль или удобную тему.

В своих ранних джазовых постановках я находила колею в колее, оставленной другим человеком. Стиль мастеров джаза оказался для меня близким по духу. Материал, который созвучен вашим внутренним импульсам, может вывести на «революционно новую» колею.

Колею можно обнаружить и в идеальном партнере. Доказательство этому — три оперы Моцарта, написанные им в сотрудничестве с Лоренцо да Понте: «Дон Жуан», «Свадьба Фигаро» и «Так поступают все женщины». Возможно, больше чем кому-либо, Моцарту удавалось прокладывать свои собственные колеи, но, вне всякого сомнения, в великолепных либретто да Понте он находил нечто близкое ему по духу. Моцарт писал и другие оперы, но эти три просто фантастичны. Он нашел свою колею в партнере.

Джону Апдайку удалось найти писательскую колею в образе Гарри Энгстрома по прозвищу Кролик. Мастерство писателя проявляется в его почти 20 романах с разной степенью интенсивности, но в четырех, посвященных этому персонажу, — «Кролик, беги», «Кролик вернулся», «Кролик разбогател» и «Кролик успокоился» — его недюжинный талант приобретает особую мощь.

Для Рембрандта лучшая его тема — он сам. В течение всей карьеры он написал, выгравировал и нарисовал множество автопортретов. Жанр автопортрета стал для него колеей. Он был очень удобным. В конце концов, художник всегда был в своем распоряжении, когда нуждался в модели.

В конечном счете и ямы, и колеи всего лишь разные стороны одной медали. Сама работа подскажет, к какой из сторон вы обращены. Что она вам приносит: удовольствие или мучения? Необходимо учиться избегать попадания в ямы и стремиться создавать колеи.

Творчество не предполагает мучений. Да, творить — работа не из легких, и на какие-то жертвы пойти придется. Да, это благородное призвание, вы вступаете в своего рода армию, в ряды артистов и художников, которые были до вас, многие из них стали вашими наставниками и проводниками, их работы вы брали за основу, без них вам не на что было бы опереться. Они образуют традицию, которую вы так или иначе поклялись защищать, даже если ставите перед собой цель переделать ее, а иногда и вовсе разрушить.

Но радости и удовольствия процесс творчества приносит не меньше.

Мои ритуалы и подготовительные упражнения могут изобразить творческую жизнь полной суровых испытаний жизнью морского пехотинца на Пэррис-Айленд[4]. Это совсем не так. Я всегда с нетерпением жду, когда в студии появятся мои танцоры, а когда они уходят, мне тут же начинает их не хватать. Я отношусь ко всем композиторам, которые дали мне музыку для танцев, как к своим innamorati (возлюбленным). Я испытываю сильнейшие эмоции, как гонщик, пересекающий финишную черту, когда вижу танцора, отработавшего трудный фрагмент без единой помарки, после чего он делает еще пару шагов, о которых я даже и не мечтала. В такие мгновения я бы искупала в брызгах шампанского всю труппу и залила бы студию, окажись у меня в руках бутылка.

Упражнения

27. Покажите глагол

Из всех упражнений, которые помогают мне, когда я захожу в творческий тупик, мое самое любимое — «Показать глагол». Это значит, что я выбираю какой-нибудь глагол и отображаю его физическим действием. К примеру, глагол «ерзать» заставляет меня вилять бедрами, пожимать плечами, искривлять конечности таким образом, что в конце концов это приводит к созданию законченной танцевальной фразы. То же самое можно сделать с глаголами «метать», «вертеть», «тереть» и сотней других. Неотъемлемой частью упражнения является и видеозапись, которую я потом просматриваю и почти всегда нахожу что-то необычное и новое в движениях — в наклоне головы, сгибании локтя, повороте лодыжки или в комбинации движений. Это вдохновляет или удивляет, но всегда подталкивает к работе.

Возможно, думаете вы, упражнение с глаголами эффективно только для танцоров, но не для других творческих профессий. Я не согласна. Химия тела неразрывно связана с химией мозга. Движение стимулирует всех.

Я проводила упражнение «Показать глагол» на лекциях в течение последних нескольких лет. Я приглашаю людей на сцену, предлагаю им выбрать 10 глаголов и затем показать их на сцене. Это раскрепощает их, очень увлекает, дает материал, с которым они могут что-то сделать. Очень важно: упражнение должно быть выполнимое, а не фрустрирующее, если вы хотите от него что-то получить. Оно должно приятно утомлять, чтобы дать нагрузку мышцам, но не нагружать настолько, чтобы вы бросили его выполнение. В нем должен быть элемент необычности в сравнении с вашим обычным объемом движений, ведь, в конце концов, вы взялись за это упражнение, потому что обычные движения не приносят пользы.

Однажды я собрала все составленные людьми списки глаголов за несколько месяцев и проанализировала их. Неудивительно, что некоторые слова появлялись независимо от того, где была я или кто сидел в аудитории. Я называю их «большой десяткой»: толкаться, вращаться, бежать, прыгать, крутиться, катиться, перескакивать, поворачиваться, ходить, падать. Допускаю, что некоторую долю влияния я на публику оказываю. Если люди пришли, чтобы встретиться со мной, то велика вероятность, что их интересует танец и то, чем я занимаюсь, а эти глаголы отражают то, что делают мои танцоры на сцене. Но не это важно. Да, выбор глаголов был ожидаем и понятен, но вот что было поразительно: никто из выходящих на сцену не показывал эти глаголы одинаково. Возьмем, к примеру, глагол «крутиться». Люди крутятся вправо или влево. Некоторые крутят шеей. Некоторые — только верхней частью тела. Другие крутят только нижней. Кто-то крутит руки и пальцы рук, а кто-то — ноги и пальцы ног. Один парень крутил языком.

И так было со всеми остальными глаголами. Самый обычный и привычный вызывал наиболее неожиданную реакцию. Такое упражнение может стать испытанием творческих способностей любого человека. Если напрячься, если заставить себя сделать чуть больше обычного, непременно получится нечто, что удивит не только вас самих, но, возможно, и других. Разве это не достаточно веская причина попробовать упражнение?

Но самое замечательное в нем, что выполнять его может каждый, и каждый может открыть в себе при этом что-то новое. В Сиэтле женщина, вышедшая на сцену, так сильно смущалась и нервничала, что не смогла придумать 10 глаголов (тем не менее ей хватило смелости выйти на сцену перед 500 зрителями). Поэтому я ее попросила начать с одного глагола. Она выбрала глагол «ходить» — я подозреваю, что она выбрала его, потому что была уверена, что раз все умеют ходить, то и она тоже. Она начала ходить и ходить, и ходила самым наискучнейшим образом, настолько скучным, что я начала опасаться, что люди начнут расходиться. Я остановила ее и попросила поменять походку. Я предложила ей пятиться назад. Она отказалась. Она продолжала ходить по сцене так же скучно, как и раньше, пока вдруг ее не поразила мысль и она сказала: «Я ведь могу поменять ритм». И ее походка поменялась. «А теперь я могу добавить поворот после пяти шагов», — произнесла она. И так и сделала. «А теперь я могу добавить прыжок, затем сделать поворот в противоположную сторону и повторить его». Зрелище было ошеломляющее и незабываемое. Как только она поняла, что может менять ритм ходьбы, шлюзы распахнулись и воображение хлынуло бурным потоком. Там, на сцене в Сиэтле, эта женщина подошла очень близко к построению хореографии на самой себе. Аудитория устроила ей овацию.

Я должна признать, что отвожу очень большую роль силе, таящейся в движениях и воздействующей на наше творчество. Движение и физическая активность — это тот материал, с которым я работаю, но, кроме того, они показывают, насколько сильна наша связь с собственным телом, а тело в свою очередь показывает, насколько тесно мы связаны с внешним миром. Все, с чем тело находится в гармонии, совершенствует и нас, делает более наблюдательными, укрепляет нашу связь с миром.

Цель упражнения «Показать глагол» не хореография. Но, выбрав глагол и отобразив его в движении, мы можем сгенерировать идею, за которой может последовать другая, и так до тех пор, пока не включится необратимый творческий процесс, и никогда не знаешь, куда он приведет. К упражнению, которое способно с такой легкостью раскрыть ваш потенциал, следует обращаться каждый день.

28. Постройте мост к завтрашнему дню

Главный недостаток дня, наполненного творчеством, в том, что он неизбежно заканчивается, и нет гарантии, что повторится завтра. За удачным днем необязательно будет следовать другой. Но есть способы сделать так, чтобы успехи повторялись.

У Эрнеста Хемингуэя был на этот случай один изящный трюк: он заканчивал рабочий день лишь тогда, когда определял, что будет делать, о чем писать завтра. Так он строил мостик к следующему дню. Трудно придумать лучший творческий инструмент. Такой мостик — способ продлить мини-колею.

Я попробовала немного изменить способ строительства этого моста. Я всегда заканчиваю работу до того, как люди почувствуют полное изнеможение. Я останавливаюсь, когда в комнате еще бьет ключом энергия, и я знаю, что бы мы стали делать, если бы не остановились. Это как в вязании — конец дня ввязывается в начало следующего, и в результате вы получаете гибкое, но крепкое одеяние.

Умный комик всегда знает, что публику лучше покинуть в разгар оваций. То же следует делать и в любой работе. Не доводите себя до полного изнурения. Остановитесь, пока еще есть энергия, чтобы перекинуть мостик к следующему дню.

Некоторые, чтобы сохранить ясность ума и работоспособность, выделяют себе определенную творческую норму. Художники останавливаются, заполнив определенную часть холста, сценаристы — закончив сцену, писатели — когда напечатают тысячу слов или когда часы пробьют 17:00. Останавливаются независимо от того, можно поставить здесь точку или нет. Я знаю одного писателя, который нормирует свой день двумя способами: перестает работать либо в определенное время, либо после того, как напечатает определенную норму, — в зависимости от того, что произойдет раньше. Это правило для него — священный непреложный закон. Чтобы перебросить мостик к следующему дню, у него припасено другое правило: перед сном он перечитывает последние несколько строк написанной за день части текста. И не было еще случая, чтобы на следующее утро он не проснулся переполненным идеями, предложениями, целыми отрывками для развития сюжета. Иногда, как он заявляет, он просто выпрыгивает из постели, чтобы успеть записать слова до того, как они испарятся. Очевидно, что, наполняя себя словами и мыслями прежде чем заснуть, он дает своему уставшему мозгу пищу на то время, пока в нем происходит внутренняя перегруппировка и обновление. И тогда то, что оказывается не под силу сознанию, делает его бессознательное.

Возможно, он один из тех счастливчиков, кто может разложить по полочкам мысли и по желанию включать и выключать творческую активность. Но в методе есть нечто, что может оказаться полезным многим. По сути, он позволяет своему подсознанию строить мосты за него. Возможно, так получится и у вас.

В любой ситуации и в любое время у вас есть выбор. Вы можете смотреть назад или вперед. Мой совет — смотреть вперед. Всегда думайте о предстоящем дне. Не входите в студию с мыслью: а что же я делал вчера? Когда вы оборачиваетесь и смотрите назад, вы тратите больше энергии, чем глядя перед собой.

Если ваше правило — не останавливаться, пока не свалишься от усталости, откажитесь от него. Так появляются ямы. Пусть это будет вашим упражнением на следующую неделю — заканчивать рабочий день, когда еще есть резервы. Что это? Сырая первобытная энергия? Желание? Несколько неиспробованных идей? Что невысказанное кому-то в свое время? Что бы это ни было, запишите в записную книжку. Затем отложите ее и не вспоминайте о ней весь оставшийся день. Следующий начните с просмотра записей.

Гарри Трумэн рассказывал, что, написав кому-либо гневное письмо, он вначале убирал его на сутки в ящик, а затем перечитывал, чтобы убедиться, что его эмоции все еще актуальны. То же и с вашими записями. Начав с них новый день, подключитесь к резервуару, из которого черпали ресурсы накануне. Если мысль Джона Апдайка о том, что «каждое утро мы просыпаемся немного другими, и человека, которым мы были вчера, больше нет», верна, то записи и импульсы, лежащие в их основе, будет читать уже новый человек. В худшем случае заметка даст вам что-то, с чего можно будет начать день. Но, скорее всего, этот новый человек найдет способы усовершенствовать вчерашние идеи.

Такие методики формируют колеи.

29. Поставьте точку вовремя

Поэт Поль Валери сказал: «Поэму нельзя окончить, можно лишь перестать ее писать».

Всем нам знакомы люди, которые постоянно возятся со своей работой, редактируя, улучшая, переделывая, совершенствуя. Они не знают, когда остановиться.

Знать, когда остановиться, не менее (если не более) важно, чем знать, как начать. Как вы узнаете, что сделанное вами не только лучшее, на что вы способны в данный момент, но и в принципе является шедевром?

Некоторым повезло: у них есть искусственные и естественные стоп-сигналы, которые кладут конец бесконечным переделкам. У писателей есть крайний срок сдачи рукописи. У сценаристов — жесткое расписание премьерных спектаклей. Кинорежиссеры привязаны к сроку выхода фильма на экраны кинотеатров. У художников и скульпторов — сроки проведения выставок. Им подсказывает календарь, когда нужно завершить работу.

Но все куда запутаннее, когда вы работаете сами по себе, а не по заказу.

Представьте себе самую неубранную комнату в своем доме. В один прекрасный день вы решаете навести в ней порядок. Как вы определяете, что справились и уборку можно закончить? В идеале самая чистая комната — это пустая комната. Но это же не мешает вам сновать по комнате, выбрасывать хлам, расставлять книги по полкам, раскладывать одежду по местам, бумаги  — по файлам и папкам, а карандаши и скрепки для бумаг — в отведенные для них места. Затем вы подметаете, моете, стираете пыль. Если уборка для вас не в новинку, то у вас наверняка есть своя система: специально выделенное место для посуды, ключей, сумок, тапочек, чтобы при необходимости их можно было тут же найти. Вы храните похожие вещи вместе, кладете часто используемые вещи в наиболее доступные места, помечаете коробки, чтобы знать, что в них находится, раскладываете одежду по цветам. Наконец вы окидываете комнату взглядом и чувствуете удовлетворение. Ничто не упущено. Все на своем месте, ненужное выброшено, нужное расставлено, сложено и легкодоступно. Комната — воплощение гармонии и порядка. Куда ни посмотришь, все радует глаз.

Ровно такое же чувство возникает, когда наступает время остановиться. Не упущено ни единой мелочи, порядок наведен, все, что перемещалось и передвигалось, находится на своем месте. Нет проблем, которые не давали вам спать, и их решение кажется вам простым и неизбежным.

Вспомните это чувство, когда в следующий раз будете гадать, закончено ваше творение или нет. Если чувства, что в комнате полный порядок, нет, то продолжайте работу.

Мне самой немного странно, что я говорю это, потому что танец не стоит на месте, даже когда вы думаете, что работа над ним окончена. Книга завершена, когда она издана, картина — когда покинула мастерскую художника, фильм — когда вышел на экраны. Мраморная скульптура высечена в камне. Но в танце нет ни сценария, которому можно было бы следовать, нет даже двух танцевальных спектаклей, которые были бы одинаковы. Произведение существует, лишь когда оно исполняется и повторяется, между представлениями же оно уходит в небытие. Как создательница таких произведений, я должна постоянно следить за представлениями, чтобы быть уверенной, что до публики доходит мой замысел. В таких условиях трудно определить, когда работа над танцем завершена.

Чтобы отпустить свое творение на свободу, я придумала ритуал, который дает чувство завершенности: я даю ему название. Этим я ставлю точку. Я как бы подаю самой себе сигнал, что наконец его поняла. Как пишет Трэйси Киддер в «Душе новой машины», «корабль должен быть спущен на воду». Другими словами, хотя стремление к совершенству — благородная цель, рано или поздно приходит время, когда свое творение нужно выпустить в мир, иначе оно и ломаного гроша не стоит.

30. Превратите яму в колею

Плохая привычка, то есть та, что не приводит к хорошим результатам, — это яма. Для меня это кофе. Я непременно должна выпить с утра чашку или две кофе, сама не знаю зачем. Отчасти, я думаю, это из-за его свойства вызывать привыкание, хотя особого удовольствия я от него не получаю.

Как-то я попробовала отложить свой ежедневный кофе, пока не добьюсь в этот день какого-нибудь значительного результата в работе: нет результата — нет кофе. Кофе, который я ассоциировала с ямой, стал наградой. Если честно, продержалась я недолго: через месяц вернулась к своей привычке. Не знаю… Невозможно, наверное, оставаться всегда сильным и правильным. Какими-то вещами нужно наслаждаться просто потому, что они доставляют наслаждение. Этим все объясняется.

Но этот эксперимент научил меня смотреть на свою «кофейную яму» другими глазами. Теперь кофе — мой ресурс. Кофейная яма стала кофейной колеей.

Выберите свою «плохую» привычку — неважно, будет это кофе или чтение газет вместо сочинения романа, — и сделайте с ней что-то такое, что превратило бы ее в «хорошую». Осознайте, что гораздо эффективнее не подавлять и изживать свои слабости, а преобразовывать их, превращая в ресурсы. Выбирайтесь из ямы. Прокладывайте колею.

Глава 11

Пятерка за неудачу

Профессор математики в колледже Уильямса всегда добавляет к оценке своих студентов 10 процентов за неудачу. Математика — это вечный поиск и эксперименты. Поиск новых формул, теорем, подходов — поиск с осознанием, что большинство попыток зайдет в тупик. Чтобы поощрить их делиться своими даже самыми странными идеями, он стал, скорее, поощрять, а не наказывать их за неправильные решения.

Каждый творческий человек должен уметь справляться с провалами, потому что их, как смерти или налогов, невозможно избежать. Если даже Леонардо, Бетховен и Гете иногда терпели неудачи, то вы с чего взяли, что сможете стать исключением?

Я не пытаюсь создать романтический ореол вокруг неудач, повторяя как попугай: «Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает», — особенно если такой подход может оправдать все что угодно. Но в неудаче определенно есть исцеляющая сила. Она очищает, помогает отбросить все, чем вы не являетесь, и напоминает, кто вы есть на самом деле. Неудача учит смирению.

Самые лучшие неудачи — личные, те, что случаются в уединенном пространстве комнаты, без свидетелей. Личные неудачи чудотворны. Я их только приветствую. Они, конечно, скажутся немного на вашей эффективности: чем больше неудач, тем дольше путь к цели, — но этого никто не должен заметить. Личные неудачи — это черновики, отправленные в ведро, скомканные рисунки, валяющиеся на полу, рукописи, так и оставшиеся в ящике стола. Это не совсем хорошие идеи, которые были отвергнуты в поиске более подходящих.

Просмотрев трехчасовую видеозапись импровизационной сессии и обнаружив хотя бы 30 секунд полезного материала, я ставлю себе высший балл за неудачу. Посчитайте сами: 99,7 процента работы впустую. Представьте писателя, который пишет главу из 2000 слов, перечитывает ее и оставляет шесть слов. Да, это неприятно, но, по мне, совершенно необходимо.

Что же такого замечательного в пустой трате времени? Все очень просто: чем больше ошибок совершается наедине с собой, тем меньше на публике. Во многом творческий процесс состоит из редактирования. Редактируются все «хромающие» идеи, не резонирующие с аудиторией. Но это не потакание ее вкусам и интересам. Это тренировка собственной критичности. Это вечное стремление поднимать планку для себя, а значит, и для аудитории.

Если вы забудете об этом — потеряете бдительность, понизите стандарты, согласитесь на компромисс слишком быстро или оставите то, что следовало бы отправить в корзину, — будьте готовы к крупному провалу, провалу на публике.

Некоторые из моих фаворитов в «Нью-Йорк Сити балет» — те, кто падал чаще других. Мне всегда нравилось наблюдать за Мими Пол, часто рисковавшей на сцене и часто падавшей. Ее неудачи каждый раз напоминают, что танцоры прилагают сверхчеловеческие усилия на сцене, и я каждый раз говорю себе: «Ну вот, она ведь всего лишь человек». Эти ее падения с небес на землю, казалось, совершенно преображали Мими: как будто сцена принимала в себя энергию ее падения и отдавала взамен куда больше — энергию мужества и силы. Мими вставала, будто и не было ничего, и прямо на моих глазах опять вырастала до уровня сверхчеловека. Я внутренне восклицала: «Давай, Мими!» Она становилась лучше, потому что падала. Неудачи делали ее танец сильнее.

Это образец того, как нужно относиться к неудачам.

Если провал случается на публике, приходится вырабатывать в себе совершенно другие навыки. Навыки, ничего общего с творчеством не имеющие, направленные только на выживание.

Джером Роббинс любил повторять, что самый громкий успех приходит после самой крупной неудачи. Во-первых, потому что неудача приносит такие муки, что вы сделаете все, чтобы не испытать их снова. А во-вторых, тому, кто достиг дна, открыт единственный путь — наверх. Фиаско вынуждает что-то менять, менять кардинальным образом. Знаменитый гольфист Бобби Джонс говорил: «Выигранные матчи ничему меня не учили». Он ценил поражения и лишь из них извлекал полезные уроки.

Неудача вызывает трудную внутреннюю борьбу между желанием забыть и желанием помнить. Очень важно уметь забыть боль неудачи и в то же время сохранить в памяти урок, преподнесенный ею. Мне всегда было легче взяться за что-то новое после не слишком успешного проекта. Признание и успех всегда заставляют задуматься: «А вдруг я это потеряю, вдруг не дотяну?» И эта мысль сковывает. (По той же причине Майк Кржижевски, тренер баскетбольной команды Дюкского университета, запретил спортсменам называть себя «защищающими чемпионский титул», потому что это, он был убежден, заставляет их думать только о защите. К тому же защищать необходимо лишь то, что могут у тебя отобрать, но ведь прошлые заслуги, что бы ни случилось, останутся вашими.) Что-то во мне отчаянно цепляется за старые успехи и мешает двигаться дальше. Однако после очевидного провала мне не терпится двигаться дальше. В голове крутится мысль: «Возвращайся к работе. Нужно все исправить. Сделать все иначе и лучше».

В этом и заключается внутренняя борьба. Нужно забыть о неудаче, оставить ее позади, но в то же время нужно помнить о причинах ее появления. Люди приспосабливаются к ней по-разному. Я знаю писателя, который вставляет в рамочку все письма с отказами и вешает их всем на обозрение в гостевой ванной. Он потешается над своими неудачами. Я знаю актрису, которая делает то же с самыми разгромными рецензиями, осмеивая тех, кто осмеял ее. То, что кто-то может посчитать потерей лица, для человека творческого должно быть его приобретением.

Мои герои в The Odyssey («Одиссее») — пожилые воины, побывавшие на многих войнах. Они не прячут свои шрамы, они носят их с гордостью, как регалии. С какой бы неудачей вы ни столкнулись — ваша короткометражка вызывает зевоту, или на выставке ваших фотографий люди бросают уничижительное «ничего вроде бы», или в журнале, мнением которого вы дорожите, ваш роман назвали халтурой, — самое лучшее — признать, что вы ранены, поправить шпагу и начать снаряжаться в следующий бой, сказав себе: «Рана глубокая, но она заживет. Я буду помнить о ней. В новой битве она сослужит мне хорошую службу».

Чтобы извлечь максимум пользы из неудачи, нужно понять ее причины.

Во-первых, дело может быть в ваших навыках и умениях. У вас есть некая идея, но недостает способностей, чтобы ее осуществить. Это самая жестокая, неприятная и наиболее предсказуемая форма неудачи. Вы уселись не в свои сани. В моем случае это может быть недостаточный вокабуляр движений или незнание того, как публика будет реагировать на то или иное движение. Это как композитору, не владеющему контрапунктом, пытаться сочинить фугу или писателю построить диалог, не понимая особенностей и характеристик речи персонажей. У такой проблемы есть только одно решение — работать над собой, развивать необходимые навыки и умения.

Другая часто встречающаяся причина — неудачная концепция. У вас слабая идея, которая не выдерживает ежедневной проверки на прочность. Вы пытаетесь подойти к ней и так и этак, но вместо того, чтобы расти, становиться больше, она съеживается и высыхает. Это может быть плохой замысел рассказа, плохая тема, плохой состав исполнителей, плохие партнеры, неподходящее время. Вначале вы еще пытаетесь барахтаться, чтобы как-то скрыть эту фундаментальную ошибку, надеясь, что вдруг какая-нибудь хитроумная уловка поможет спасти работу. Но провал неизбежно настигнет вас — из старого осла не сделаешь козла. Поэтому бегите, пока еще можно убежать.

Еще одна причина неудач — неверная оценка. В вашем творении осталось нечто, от чего следовало избавиться, выбросить в мусорное ведро. Возможно, вы на мгновение потеряли бдительность и не смогли трезво оценить его. Возможно, вы слишком доверились чужой оценке. Возможно, вам не хотелось кого-то обидеть. Есть лишь один способ избежать неудачи по этой причине: всегда помнить, что только вы отвечаете за качество конечного продукта. Актера, сцену с которым вы хотите вырезать из фильма, не будут судить за весь фильм, а вас будут. Не имя друга, которому хотелось бы видеть в вашей книге пятистраничное описание белки, напечатают на обложке, а ваше. Поначалу таких ошибок трудно избегать, но, как только вы научитесь давать взвешенную оценку своей работе, люди все охотнее будут предоставлять вам право оценивать ее самостоятельно.

Я научилась и больше не попадаю в такие ситуации. Пусть даже меня считают за это тираном и самодуром, но мое видение всегда важнее. Мне приходилось просматривать 900 танцоров, чтобы выбрать из них четверых. Чтобы сказать 896 танцорам, что они не вполне подходят, нужно обладать стальным характером и очень не желать провала. Мне все равно, что агенты и администраторы, собирающие людей на кастинг, устали. Если из 100 человек, присланных ко мне, я не выбрала никого, кто по-настоящему заинтересовал бы меня, я просто говорю: «Пришлите других». Да, я буду извиняться, говорить, что, мол, такой уж отвратительный у меня характер, но никакого чувства вины и неловкости за этими извинениями нет. Не должны их испытывать и вы, когда попадаете в такое положение.

Самые досадные неудачи случаются из-за сдающих нервов. Все вроде бы идет хорошо, вот только не хватает смелости и наглости, чтобы постоять за свою идею и реализовать весь ее потенциал. Въедливый страх выглядеть в глазах других глупо не позволяет говорить правду. Хотелось бы иметь от него лекарство. Но единственное, что у меня есть, — неоспоримость опыта, который подсказывает, что выглядеть глупо — это хорошо. Это укрепляет дух. С годами начинаешь ценить это все больше и больше, а стремление не показаться глупым исчезает вместе с уходящей молодостью. (Помните ответ долгожителя, которого спросили, в чем его секрет: «Мне больше не досаждают сверстники».)

Встречаются провалы и от повторений. Я хореограф, и я постоянно вынуждена возвращаться к прошлому. Репертуар хореографа — его хлеб насущный. Приходится постоянно ставить полюбившиеся публике произведения, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Художникам не нужно рано вставать, чтобы за комиссионные переписать «Звездную ночь» Ван Гога, а на вырученные деньги купить новый холст; Сол Беллоу не переиздает «Хендерсон — король дождя», чтобы заставить людей прочесть его новую книгу. Хореографы же ставят танец, на репетициях обучают ему танцоров, выпускают его на сцену и, если он имеет успех у публики, обучают ему других танцоров, чтобы те исполняли его снова и снова. Замечательно, что людям нравятся мои старые работы и они хотят видеть их на сцене, но проходит время, и я начинаю чувствовать себя, как, должно быть, чувствует себя Брюс Спрингстин, когда поклонники на каждом концерте требуют, чтобы он пел Born to Run.

Повторение становится проблемой, если заставляет цепляться за свои прошлые успехи. Пока мы держимся за то, что хорошо работает, мы не пытаемся пробовать новое. Мы забываем, что, впервые создав что-то значимое, мы не следовали готовой формуле успеха. Мы трудились на неисследованной территории и следовали за своими инстинктами и чутьем, не думая, куда они могут нас привести. Только оглядываясь назад, мы видим тропу. Тропу, которую сами и проложили.

После успеха с Микки Маусом следующим хитом Уолта Диснея стал мультфильм «Три поросенка», имевший феноменальный успех в 1933 году. Он был объявлен самым кассовым проектом во всех кинотеатрах. Песенка «Кто боится страшного серого волка?» стала гимном периода Великой депрессии.

Дистрибьютор фильма, компания United Artists, предложила Диснею воспользоваться небывалым успехом «Поросят» и оседлать «поросячью тему» в своих будущих работах. Уолт сопротивлялся поначалу, но брат Рой убедил его согласиться. Ни один из последующих трех мультфильмов («Большой серый волк», «Три маленьких волчонка» и «Практичный поросенок») не имел такого успеха, что заставило Диснея признать: «Нельзя громоздить одну свинью на другую». Поняв, что повторить рецепт успеха в шоу-бизнесе невозможно, он с легкостью устремился к новым горизонтам — начал работу над первым полнометражным анимационным фильмом «Белоснежка и семь гномов».

Наконец, последняя и самая глубокая причина неудач — это отрицание. Создание чего-то нового и оригинального есть проявление наглости и самонадеянности. Вы исходите из того, что миру есть дело до ваших идей. Вы не должны оставлять шансов знакомым всем страхам: что, если никто не придет на спектакль? Что, если никому не понравится? Что, если мое творение окажется посредственным? Что, если надо мной посмеются? Постоянная борьба с ними делает вас магистром отрицания. А если нет, сомнения могут настолько одолеть, что вы вообще перестанете вылезать по утрам из постели.

Механизм, который защищает вас от страхов, может, однако, заслонять от вас и реальность. Отрицание входит в привычку: ваша идея явно не работает, но вы отказываетесь что-то с этим делать. Вы говорите себе: «Займусь этим позже...» — или убеждаете себя, что и так сойдет, что публика ничего не заметит. Это очень плохой вид отрицания. Вы не уйдете далеко, если будете надеяться на непритязательность публики.

Преобразование качества и методов работы — задача не из приятных, когда дело касается того, что вы отрицали. Возможно, это самое большое испытание в процессе творчества, требующее не только признания своей ошибки, но и знания того, как ее исправить. Здесь придется поставить под сомнение привычные методы и рецепты.

Процесс, приведший постановку Movin’ Out («Переезд») к успеху на Бродвее, изобиловал таким количеством неудач и корректировок всех видов, что может служить отличным кейсом для обучения преобразованиям. Давайте рассмотрим, как много всего может пойти не так, даже если знаешь обо всех поджидающих тебя ловушках. И как можно повернуть иначе такой, казалось бы, громоздкий объект, как многомиллионное театральное предприятие.

Я уже рассказывала о том, как во мне зародилась идея поставить танцевальное шоу на песни Билли Джоэла, а также о поисках и приготовлениях, ставших основой спектакля. Но это лишь малая часть истории.

Постановка на Бродвее дорогого мюзикла обычно представляет собой неровную дорогу, состоящую из тупиков, заторов и политических интриг. Каким-то чудесным образом нам удалось избежать всего этого в начале пути. У меня была идея, я получила благословение от Билли и быстро нашла у важного бродвейского продюсера начальный капитал, который позволил мне нанять танцоров и музыкантов. Через несколько месяцев, в октябре 2001 года, на просторной сцене в центре Манхэттена я показала сокращенную версию шоу Билли Джоэла, продюсерам, возможным инвесторам и друзьям. Не было ни костюмов, ни декораций, не было даже названия. На голом полу выступали 16 танцоров и 10 музыкантов. Присутствовавшим все очень понравилось, и за пару часов шоу привлекло инвестиций на 8,5 миллиона.

Все шло настолько гладко, что я даже ущипнула себя: уж не сон ли это?

Подготовка к спектаклю так же гладко продолжалась еще несколько месяцев. Я отсмотрела огромное количество танцоров, арендовала декорации, костюмы, наняла светотехников и собрала команду всякого рода помощников. Быстро шли репетиции, декорации были смонтированы, расписание составлено, и вскоре, в июле 2002 года, должна была начаться «обкатка» спектакля в «Театре Шубертов» в Чикаго с последующей премьерой на Бродвее в октябре. В течение всего этого долгого периода нашей большой головной болью было название шоу. Рассматривалась практически каждая фраза из песен Билли Джоэла, прежде чем мы остановились на Movin’ Out. Мы продвигались вперед семимильными шагами. Быстро складывалась хореография (многое было взято из более ранних небольших постановок), хотя уже тогда начинали появляться семена сомнений относительно некоторых аспектов шоу, но жесткое расписание не позволяло остановиться и разобраться с проблемами, оказавшимися фундаментальными (см. «отрицание»).

Наш спектакль имел очень мало общего с мюзиклом в его привычном понимании. Не было персонажей, которые переходили бы от диалогов к песням. Действие было выражено не в песнях, а в танце.

Но рынок диктовал свои условия, и мы должны были называть свое шоу мюзиклом. Когда цена на билеты назначается по меркам Бродвея (а театры там достаточно крупные и заполнить их не так-то просто), люди, ответственные за прибыль, начинают нервничать, если ты пытаешься называть происходящее на сцене танцами или балетом. Даже слово «рок», которое удается вставить в афишу спектакля, не снимает напряжения. Поэтому наше первое представление перед чикагской публикой было названо мюзиклом.

В Америке существует давняя традиция «обкатывать» предназначенные для Бродвея шоу сначала в таких городах, как Чикаго, Бостон, Нью-Хейвен и Филадельфия. Это делается для того, чтобы затем иметь возможность устранить шероховатости в постановке, вселить уверенность в артистов и изменить то, что публика не приняла. Когда на кон поставлено так много, когда одна-единственная разгромная рецензия в «Нью-Йорк таймс» способна похоронить шоу еще до премьеры, малейшая ошибка может стать роковой.

Я знала, что настоящего баланса между песнями и происходящим на сцене я не нашла, однако надеялась, что шоу было достаточно крепким и публика ничего не заметит (снова «отрицание»). В частности, в самых первых выступлениях я позволила рассказывать историю песням Билли, а не танцу (см. «неверная оценка»). Герои постановки, взятые из песен, были прекрасны, но, как и между песнями, между ними не было никакой связи. Например, Энтони из песни Movin’ Out никак и нигде не пересекается с Брендой из Scenes from an Italian Restaurant («Сценки в итальянском ресторане»). Но в моем спектакле они взаимодействуют. И я должна была сама рассказывать свою историю, а не думать об истории, рассказанной в песнях. Мы привлекли к участию великолепных музыкантов и пару прекрасных певцов. Мы знали, что публика любит песни Билли и это в значительной мере послужит хорошей рекламой для шоу. Мы чувствовали, что наши артисты заметно превосходят во всем команду обычного мюзикла, состоящую из певцов, танцоров, актеров: наши певцы были лучше, а наши танцоры намного лучше. Но у нас не было главного, того, что ожидала увидеть публика, покупая билеты, — обычного мюзикла.

Первая неделя предпремьерных выступлений в Чикаго подтвердила мои опасения. Трудности стали появляться с самого начала. Они начались с начала. Мы знали, что главным, как модно сейчас говорить, хэдлайнером этого шоу был Билли Джоэл. Чтобы оправдать ожидания публики, мы направили дополнительный свет на оркестр. Затем мы переместили его на возвышение в задней части сцены (спасибо дорогущей гидравлической системе), а танцоров — на сцену. Это запутало публику. Они не знали, на кого смотреть — на музыкантов или на танцоров. Им стало казаться, что они что-то упускают. Ведь в мюзикле следить нужно за тем, кто поет. Почти все мюзиклы начинаются с увертюры, но ее не нужно видеть: оркестр находится в оркестровой яме, и публика знает, что он не является частью сценического действия. Но в нашем случае как они могли это понять? Должно было пройти несколько сцен, прежде чем публика разбиралась, кто есть кто, а это слишком долго. Связь между зрителями и сценой была нарушена, а ведь именно она заставляет людей любить театр. Она в конце концов налаживалась, конечно, но к этому приходилось прилагать немалые усилия.

Не так уж часто мне приходилось делать это в жизни — сидеть каждый вечер в театре и следить за зрителями так же внимательно, как и за исполнителями. То, что я видела, двойного толкования не допускало: зрители выглядели растерянными и запутанными в первом акте и аплодировали стоя в конце второго. Второе действие работало, первое — нет.

Однажды вечером я зашла в находящийся напротив театра ресторанчик, куда публика заглядывает обычно выпить чашечку кофе во время антракта. И до моих ушей случайно донеслись слова официанта: «Не волнуйтесь, второй акт намного лучше». Когда любому официанту в городе понятно, где у тебя проблема, а ты ничего с этим не делаешь, это очень запущенная форма отрицания.

Что-то поменять до премьеры спектакля в Чикаго было уже невозможно, поэтому первые рецензии были, мягко говоря, не очень доброжелательными. Критики хвалили танцоров, им понравился второй акт, но они считали, что первый акт был слишком запутанным. Они использовали слова, которые никогда раньше не встречались в описании моих проектов, такие как «хаос» и «смехотворный». Шоу было под угрозой провала.

На премьере присутствовала моя нью-йоркская подруга Дженнифер Типтон. Мы завтракали вместе на следующее утро, перед нами лежали газетные рецензии. Ветеран Бродвея с тридцатилетним стажем, она не пыталась меня утешать, а лишь сказала: «Ты знаешь, что они правы». Я кивнула: «Да, знаю». Это был, как говорится, первый шаг к решению проблемы. Отрицанию больше не было места.

На следующий день, в понедельник, я должна была встретиться со своей командой, уставшей, помятой и встревоженной. Вдобавок ко всему, как выяснилось, одна из нью-йоркских газет перепечатала одну едкую рецензию, нарушив традицию не вмешиваться в подготовку и «обкатку» предстоящих к показу на Бродвее спектаклей, что бы ни происходило на выступлениях вне его. Публиковать рецензию до премьеры в Нью-Йорке было просто не принято. Разгорелась публичная дискуссия между театральным миром и прессой. Movin’ Out приобрел известность, но отнюдь не добрую. Казалось, люди ополчились против нас.

Необходимо было внести изменения, на которые у меня оставалось три недели в Чикаго и только три репетиционных дня в Нью-Йорке. Все должно было быть готово до предпремьерного представления, назначенного накануне дебюта на Бродвее.

По части внесения изменений я не была новичком. Мне был прекрасно знаком весь набор инструментов: настройка и перестановка, сокращение и добавление, замена и преобразование. Этим я занималась многие годы.

Особую сложность создавал тот факт, что нужно было охватить много разных аспектов. Проблема в музыке? Я убрала одну песню, подумала включить три или четыре других, остановилась на одной. Проблема в сюжете? Я упростила историю, выдвинув на первый план один персонаж, таким образом все действие стало разворачиваться вокруг него. Для этого мне пришлось уменьшить роль другого персонажа, который в одной из своих ипостасей появлялся в роли рассказчика. Проблема в постановке или визуальных образах? Ранее мы столкнулись с проблемой, которая мешала публике узнавать персонажи в разных сценах, — непродуманные прически и костюмы, но теперь и гардероб, и декорации были вроде бы в норме. Я прокручивала все шоу в голове и спрашивала себя, ту ли песню я выбрала? Тот ли персонаж появляется на сцене? Через ту ли дверь он входит на сцену? Так ли он должен двигаться? И куда бы я ни смотрела, появлялись идеи, как можно все поменять.

Одновременно захватывающая и пугающая особенность решения творческих задач в том, что не существует единственно верного решения. Их может быть тысячи, но на практике важно исправлять лишь те вещи, которые нужно исправлять, и ты знаешь, как это сделать. Поэтому недостаток умений и навыков непростителен: не будучи мастером в своем деле, вы сужаете круг проблем, которые могли бы решить в случае их возникновения.

К счастью, я умею не только ставить хореографию. Большая часть решений, которые необходимо было принять в тот момент, была связана с режиссурой и редактированием, а с этим я прекрасно справляюсь. В Чикаго, прокручивая бессонными ночами шоу в памяти, я искала, что можно изменить, чтобы первый акт стал более понятным и захватывающим, а второй принимался с не меньшим восторгом, чем прежде. Был соблазн поверить, что расстановка сцен была верной, ведь именно в таком порядке я так долго видела их в своем воображении и затем на сцене (см. «повторение»). Но нужно было противостоять этому соблазну. Настало время стереть все с доски и взглянуть на спектакль свежим взглядом.

В этот непростой период меня поддерживал привычный распорядок, силы я черпала в ритуалах, которые помогают мне верить и надеяться на себя. Подъем в 7 утра и двухчасовые тренировки в спортзале, находящемся в двух кварталах от гостиницы, стали вопросом чести. Поддерживать такой распорядок было необходимо не только ради тренировки мышц, мне было важно знать, что я все еще в хорошей форме, что мое тело функционирует в штатном режиме. Если все пойдет прахом и меня уничтожат как хореографа, я всегда смогу вернуться на сцену и танцевать. Поздно вечером, после очередного представления, я утешала себя любимым ритуалом тепла, забравшись в горячую ванну и позволив сознанию отключиться.

Продюсеры, к их чести, нас всячески поддерживали. Ведь пока я пыталась вносить какие-то изменения на сцене, они могли внести решающее — просто взять и уволить меня, назначив другого художественного руководителя спасать шоу. Но они этого не сделали. Они помогали и поддерживали нас. Мы были теперь все заодно на дырявой лодке в бурном потоке, который стремительно нес нас в Нью-Йорк. Мы повторяли, как мантру: «Всем оставаться на борту!»

Пытаясь внести все эти преобразования, я, по сути, опять пыталась наскрести на идею, которая сделала бы спектакль более понятным зрителю. В какой-то степени это удалось. Шоу постепенно становилось лучше. Потенциал идеи еще не раскрылся в полной мере, но с некоторой натяжкой уже можно было поставить четверку.

Я также прислушивалась к мнению тех, кому доверяла. Подруга рассказала мне, что во время представления сидела рядом с женщиной, которая, слушая одну песню, прикрывала ладонью глаза, а затем, слушая другую, прикрыла уши. Во время перерыва она спросила у нее:

— Что-то случилось? Вам не понравилось?

— О нет, — ответила она. — Мне все нравится. Просто этот пир духа слишком обилен для моих органов чувств.

Похожий отклик я получила от другого друга — крупного руководителя. Он сказал мне: «Ты стараешься дать публике слишком много. Рассказывай в каждой сцене о чем-нибудь одном, а не обо всем сразу».

Преобразование — процесс жестокий. Сокращая текст и переставляя слова на компьютере, вы не причиняете никому боль, слова не станут жаловаться. То же и с фильмом во время монтажа или с красками на мольберте. Ни пленка, ни краски не закричат: «Так нечестно!» Я же работала с людьми. И видели бы вы лица этих людей, когда я увеличивала одну роль, а другую сокращала!

Одной из наиболее важных перемен был свет, который необходимо было убрать с оркестра, чтобы дать понять публике, что главные рассказчики на сцене — танцоры. И тут музыканты, которые обычно ведут себя как настоящие профи, вдруг зароптали. В конце концов им пришлось понять, что и в их интересах тоже, чтобы шоу заработало на полную мощь. И стало так.

Долгие годы, проведенные в мире танца, научили меня понимать звездный образ мышления талантливых исполнителей. Я действительно требовала от них очень много. Днем им приходилось отрабатывать новый материал, а вечером вкладывать душу в старую версию спектакля, так страшно раскритикованного. И так до тех пор, пока новая версия не будет готова. Поэтому каждую роль, которую я сокращала, я пыталась компенсировать, увеличив в другой части шоу.

Это была очень опасная работа, практически как с током высокого напряжения. Если что-то меняешь, нужно быть на 100 процентов уверенным, что изменения оставляют в выигрыше все стороны. Необходимо отбросить то, что не работает, и заменить тем, что работает. Я знала, что у меня есть лишь один шанс все исправить. Если я что-то поменяю, потом передумаю и вернусь к старому, я начну терять доверие труппы. Разве мы не меняли эту сцену, потому что она не работала? Отчего теперь она вдруг стала лучше? Я не добивалась идеального решения каждой проблемы, но мне просто необходимо было сделать что-то, что дало бы нужные результаты.

Даже после того, как мы сократили второстепенные роли, убрали несколько песен, в центр повествования поставили единственный конфликт между главными персонажами, публика все еще оставалась в замешательстве. Тут-то и пригодились замечания бессердечных критиков. Мой сын Джесси проделал замечательную работу. Зная, что я плохо перевариваю чтение газетных рецензий, он изучал их все, откидывал самую ядовитую часть, а оставшееся пересказывал мне, сосредоточившись на самой сути. Он составил таблицу комментариев, и, когда мы находили в ней проблему, на которую указывали как минимум двое, приходилось соглашаться, что с ней надо что-то делать.

Все рецензенты были единодушны в одном: у нашего шоу не было внятного начала. Пришло, наконец, время заняться этой проблемой.

Как только пелена отрицания спадает, легко увидеть, что необходимо сделать. Я так отчаянно старалась нарушить статус-кво и избавиться от условностей, работая над Moving’ Out, что не видела в упор, что эти самые условности могут стать для меня спасением. Вновь возвращаясь к началу, просматривая вступительные сцены десятка самых успешных мюзиклов (помните, что скрести по сусекам необходимо только там, где можно наскрести отборные идеи), я обнаружила, что многие авторы использовали в своих работах такой древний инструмент, как пролог, в котором происходило знакомство с персонажами. Решение найдено: это будет пролог. В этом месте в нашу жизнь вошла новая муза — интуитивная прозорливость. На самом деле вначале она явилась к Санто Локуасто, нашему художнику-постановщику. Санто был в супермаркете, когда из динамиков раздалась вдруг песня Билли Джоэла It’s Still Rock and Roll to Me. Продолжая расхаживать вдоль полок и прилавков магазина, Санто отметил про себя, что такт в четыре четверти прекрасно подходил к ритму вступительной сцены балета Ocean’s Motion («Движение океана»), поставленного около 20 лет назад на песни Чака Берри. Чтобы заметить такое сходство, нужно обладать недюжинной восприимчивостью; и это не в первый раз, когда я приходила в полный восторг от того, что Санто играет за меня. Я проверила, и действительно: песня Билли и движения из старого балета прекрасно совпадали, и что еще более удивительно — в нем были роли на всех пятерых ведущих исполнителей — как раз то, что нам было нужно. Я включила музыку из Ocean’s Motion, показала движения труппе, и — вуаля! — готова вступительная сцена для всех 24 танцоров, которую мы разучили и поставили за одну трехчасовую репетицию. Наконец у нас появилось вступление, способное заставить зрителей рукоплескать.

Но оставалась еще одна проблема — настроить публику на определенные ожидания прежде, чем она войдет в зрительный зал. Слово «мюзикл» сбивало с толку. Но как еще можно было назвать шоу? Теперь зрителям нравилось то, что мы делаем, они были просто в восторге. Допустим, мы не станем называть это танцем, то как тогда?

И тут вмешался Билли, который по наитию все той же музы разрешил и эту проблему. «А почему бы не оставить просто одно название? — сказал он. — Тогда и придумывать ничего не нужно будет».

И так Новый бродвейский мюзикл Moving’ Out стал просто Moving’ Out.

В конце концов все наши усилия окупились сторицей. Публику, продолжавшую восторгаться вторым актом, больше не заставлял недоумевать первый. А нью-йоркские рецензии читать было куда приятнее и веселее, чем опубликованные в чикагских газетах.

В конечном счете этот, пожалуй, самый провальный этап моей карьеры хоть и был очень непростым, он подарил мне огромный опыт. Когда Moving’ Out вроде как потерпел неудачу в Чикаго, я могла повести себя двумя способами: a) уйти в отрицание, привезти шоу в Нью-Йорк в неизмененном виде и надеяться, что нью-йоркские критики не заметят недостатков, которые так легко выявили их чикагские коллеги; б) разобраться в ошибках, исправить их, воспринять критику как благо, передышку, чудесную возможность сделать вторую попытку.

Как видите, я выбрала второй путь. Но перед вами тоже может встать такой выбор. Неудачи и уроки, которые мы из них извлекаем, необходимы. Без них в нашем творческом арсенале всегда будет не хватать чего-то очень важного.

Упражнения

31. Дайте себе второй шанс

Неважно, кто вы и чем занимаетесь, в какой-то момент вам придется представить миру свою работу — и мир найдет ее скверной. Покровители пожмут плечами. Критики освищут. Зрители убегут в массовом порядке. Даже друзья будут неловко отводить глаза.

Но, как бы невероятно ни звучало, в неудачах есть свои плюсы. Да, провалы случаются, но мир даст вам еще один шанс сделать все как надо.

Такое происходит ежедневно в киноиндустрии. Режиссер отснимет сотни дублей одной и той же сцены, пока не добьется идеального соответствия собственному видению. Если она перестанет ему нравиться на следующий день, он переделает ее и начнет снимать снова. Если актер не справляется, он возьмет на его роль другого. Позднее еще несколько «вторых шансов» появится на этапе постпроизводства. Отдельные ошибки можно будет замаскировать при монтаже. Изменить настроение фильма можно, поменяв музыку. И еще один шанс появится уже после предпросмотра окончательной версии. Киношники, имея в своем распоряжении солидные финансовые ресурсы, могут позволить себе тестировать рынок, и режиссеры частенько пользуются критическими замечаниями зрителей специальных предварительных показов, чтобы внести окончательные коррективы. Во многом мастерство режиссера зависит от умения использовать второй шанс.

Когда в 1980 году я работала с Милошем Форманом над «Амадеем», я заметила произошедшую за три года перемену в его привычках и отношении к делу, если сравнивать их с периодом нашей совместной работы над фильмом «Волосы». Для Милоша тот опыт был не из приятных. Во время съемок его просто замучили продюсеры, хотя последний фильм Милоша «Полет над гнездом кукушки» имел огромный кассовый успех, получил массу хвалебных отзывов от критиков, а киноакадемия присудила ему пять главных «Оскаров». Съемки «Волос», какими хотели их видеть продюсеры, настолько шли вразрез с его представлениями о настоящей актерской игре и правильной режиссуре, что он уходил порой «вздремнуть» и пропадал по 16 часов — лишь бы не встречаться с бесцеремонными продюсерами. Фильм «Волосы», как они выразились, «сделал небольшой гешефт», но не имел успеха, на который мы все рассчитывали.

Все, что Милош узнал о власти и контроле, снимая «Волосы», он применил, работая над фильмом «Амадей». Тут он был не только режиссером, но и продюсером. Если бы он потерпел неудачу, то по крайней мере знал бы, что она случилась по его вине, а не из-за того, что ему пришлось идти из-за кого-то на компромиссы. Он постарался сделать так, чтобы все работало на него: прекрасный сюжет, основанный на одноименной пьесе Питера Шеффера, которой аплодировала публика во всем мире, божественная музыка Моцарта, натурные съемки на волшебных улочках и величественных площадях Праги, актеры, бывшие его друзьями или работавшие с ним прежде, так что звездные капризы можно было исключить. Милош все продумал до малейшей детали — и результат превзошел все ожидания.

Не в каждом виде искусства, конечно, есть возможность исправить ошибки в готовой работе или застраховать себя от них полностью. Скульптор не может вернуться назад и переделать неудачную деталь в камне, металле или глине. Ему остается лишь принять критику и в следующий раз постараться сделать лучше. Почти так же обстоит дело с художниками и фотографами. В пластических видах искусства переделка невозможна.

То же и в мире танца — никаких переделок. Ставишь балет — зрители аплодируют или зевают, и это определяет его дальнейшую судьбу. Успешный спектакль каждый сезон ставится снова и снова, провальный забывается за неделю.

А ведь было бы здорово, если бы мы умели предупреждать появление работ, которые не вызовут энтузиазма у публики, если бы мы могли давать себе второй шанс еще до того, как он нам действительно понадобится.

Но на самом деле у нас всегда есть такая возможность. Перед тем как отослать рукопись этой книги издателю, я показала ее 12 доверенным друзьям и учла все их замечания и комментарии к тексту. Там, где текст был непонятен двум или более людям, я переписывала его заново, чтобы сделать более ясным и четким. Заложив в процесс неудачу или хотя бы возможность неудачи, я дала себе второй шанс сделать работу лучше.

Признавая неудачу, мы делаем первый шаг к ее преодолению.

32. Найти свою судейскую бригаду

Все мы ждем одобрения и должной оценки своих усилий. Поначалу мы просто отчаянно нуждаемся в похвале — неважно чьей, подтверждающей, что мы на правильном пути, что не зря тратим время и не совершаем совсем уж грубых ошибок. Но эта потребность постепенно уходит, когда мы становимся старше и увереннее. Мы способны оценить свою работу лучше и глубже, чем другие. Если вещь хороша, мы знаем об этом еще до того, как зал взорвется аплодисментами, а в прессе появятся первые рецензии. Если она плохая, мы об этом тоже узнаем. Как сказал Монтень, «мы готовы признавать за другими превосходство в отваге, телесной силе, опытности, ловкости, красоте, но превосходства в уме мы никому не уступим».

Не поймите меня неправильно, я не говорю, что нужно быть зацикленным на себе, плюющим на чужое мнение эгоистом, чье жизненное кредо — «хорошо лишь то, что мне нравится». Так и до психиатрической клиники недалеко или как минимум до репутации неадекватного самодура. Но рано или поздно должен настать момент, когда ваша собственная оценка и суждения становятся важнее чужих. Билли Уайлдер сказал однажды: «Если мне что-то понравилось, мне всегда хватит везения, глупости или ума, чтобы поверить, что это понравится и другим». Порочный круг? Именно. Но вы, по крайней мере, рисуете его сами.

Критика как неотъемлемая часть рабочего процесса (как и при работе с неудачами) необходима нам по мере того, как мы растем и набираемся опыта. Долгие годы мне помогает в этом небольшая группа людей, которые оценивают и судят мою работу. Я доверяю им свои еще незрелые, неуклюжие труды, чтобы получить от них честную и откровенную оценку. Я очень верю всему, что они говорят. При отборе своей судейской команды я учитывала очень простые критерии: а) они должны обладать талантом, которым я восхищаюсь (поэтому в состоянии оценивать и судить); б) являются моими друзьями (поэтому мои успехи важны им не меньше собственных); в) не пытаются ни в чем со мной соперничать (поэтому за любыми их словами не должно стоять никаких скрытых мотивов); г) им уже доводилось разносить в пух и прах мои творения (поэтому они не станут щадить мои чувства и скажут правду). Мне не нужны утешительные похвалы. Мне нужен честный ответ на главный вопрос «что не так?» Если вы сами выбрали своих критиков, то, глядя на них, у вас не возникнет вопроса «а судьи кто?»

Оглянитесь вокруг. Кого в своем окружении вы считаете самыми яркими и талантливыми людьми? Выберите их, оцените их потенциал (как это делают продавцы, глядя на покупателя, — есть ли у них деньги, нужен ли им товар, могут ли они принимать решение о покупке), а затем втяните их в процесс. Все, что вам нужно, — найти людей, которые разбираются в разных сферах жизни, которым вы небезразличны, которые постараются выразить свое честное мнение без всякой задней мысли. Последний пункт очень важен: при прочих равных самой важной оценкой будет та, за которой не стоит скрытых мотивов.

Глава 12

Марафон длиною в жизнь

Мне было пятьдесят восемь, когда я наконец-то почувствовала себя мастером — «профессиональным хореографом». Поводом для этого стал мой 128-й балет «Вариации на темы Брамса и Гайдна», поставленный специально для Американского театра балета. Впервые за время своей карьеры я почувствовала, что контролирую все аспекты своего творчества: музыку, движения, рисунок, подбор исполнителей, цель. И наконец научилась преодолевать пропасть между тем, как произведение выглядело у меня в голове, и тем, что я действительно могла воплотить на сцене.

Почему мне понадобилось 128 работ, чтобы обрести это чувство? Но было бы лучше спросить, а почему должно быть не так? Что странного в том, что мы становимся лучше, накапливая со временем багаж из опыта и знаний? Библиотеки, архивы и музеи переполнены произведениями «певцов одной песни», спринтеров — авторов, которые высказали все, что имели за душой, в своем первом романе, так и не сумели написать ничего достойнее его, в чьих картинах с упорством повторяется одна и та же отработанная тема. Я же всегда уважала марафонцев. Если люди, продемонстрировавшие свой талант, выдыхаются или вдруг исчезают куда-то после первых громких успехов, это не значит, что их дар — те самые 10 процентов — их покинул. Скорее всего, это они покинули его из-за неспособности или нежелания вкладывать 90 процентов упорного труда.

Итальянский физик Чезаре Маркетти решил составить диаграмму творчества. Он суммировал совокупный объем произведений более 30 общепризнанных гениев и на получившейся диаграмме обнаружил кривую, которая повторяет кривую роста любого живого существа. Плоская кривая наблюдается при отсутствии продуктивности, но начинает изгибаться, когда продуктивность возрастает. Он изобразил в виде таких кривых «жизнь замечательных людей», начиная от Боттичелли, Шекспира и Баха и заканчивая Брамсом и Эйнштейном, соотнося плоды их деятельности с их возрастом. Он обнаружил, что, как правило, творческая продуктивность ограничена в юности (пока мы учимся), достигает максимума в зрелые годы и спадает к старости, когда мы устаем от новых идей и побуждений. Вот так выглядит диаграмма Моцарта.

Моцарт — интересный в этом смысле пример: он написал большое количество музыкальных произведений (большинство историков музыки сходятся на цифре 626), которые были каталогизированы Людвигом Кёхелем будто нарочно для составителей диаграмм вроде Маркетти. Каталог начинается с самой ранней симфонии Моцарта, указанной в списке как «К. 1», и заканчивается последним произведением — реквиемом ре минор, в списке «К. 626». (Кёхель внес в список около 40 композиций, которые могут не принадлежать перу Моцарта, но его каталог наследия великого композитора тем не менее общепринят. Правда, мало кому есть до него дело: профессиональные музыканты называют прекрасный Концерт для фортепиано с оркестром № 23 ля мажор просто «концерт ля мажор», любители классической музыки — «двадцать третий концерт» и только серьезные библиотекари зовут его меж собой «К. 488». Кинолюбители, возможно, знают его по фильму «История любви», где умирающая Эли Макгроу пытается вспомнить этот концерт под тем же названием, каким он указан в списке Кёхеля.)

Но есть одна проблема: Моцарт умер молодым — в тридцать пять. Его диаграмма впечатляет, но кажется незаконченной, оборванной. Кто может сказать, как долго и как далеко простиралось бы его творчество, доживи он до старости. Хотя есть люди, которые считают, что Моцарт был полностью опустошен, когда умирал, но я так не думаю. Я считаю, что он должен был вскоре получить важную церковную должность, которая дала бы ему средства и возможности сочинять грандиозную литургическую музыку, но мы никогда уже этого не узнаем.

Этот вид анализа грешит и другим: он всех превращает в статистов. Применять математический алгоритм к творчеству все равно что пытаться создать химическую формулу любви — из нее исчезнет вся романтика. Но кое-что важное в этой кривой все же отражено — преданность своему делу. Она ничего не говорит о качестве трудов, о том, прогрессировал ли Моцарт по мере приобретения опыта и новых знаний, и о том, есть ли связь между этими двумя аспектами его творчества. Она показатель активности и упорства, но не творческого роста.

Преданность делу — очень важная часть любого таланта. Без преданности и настойчивости невозможно пройти марафон, не сойдя с дистанции на середине.

Мои герои — творцы, в чьих трудах всегда есть элемент новшества, они всегда удивляют. Это Моцарт, Бетховен, Верди, Достоевский, Йейтс, Сезанн, Куросава, Баланчин. Все они добились поразительных успехов в достаточно молодые годы и продолжали творить все лучше и лучше в зрелом и пожилом возрасте.

Достоевский, написавший «Записки из Мертвого дома» в 1860 году, — это тот же писатель, который сочинил «Преступление и наказание» в зрелом возрасте и «Братьев Карамазовых» в пожилом. И именно в пожилом возрасте его проза меняется и становится более глубокой. Он продолжал расти всю жизнь.

Эта картина более явно прослеживается в творчестве Бетховена, музыкальное наследие которого можно четко разделить на ранний, средний и поздний периоды, причем каждый период будет иметь свой стиль и форму. Любой, кто изучал его 32 сонаты для фортепиано и 16 струнных квартетов, непременно обращал на это внимание.

В равной степени это можно сказать и о Верди, создавшем достаточно большое количество шедевров, прежде чем в очередной раз — уже в возрасте 81 года — удивить мир божественно прекрасным «Фальстафом». Тот факт, что и на девятом десятке он продолжал расти и развиваться как композитор, делает кривую его творчества раннего, среднего и позднего периодов более изогнутой. Когда видишь, что человеку удалось создать нечто нетленное в возрасте, до которого его соратники и соперники даже не дожили, на все, что им было создано до того, смотришь по-новому — в виде кривой, отражающей его непрерывный рост и развитие. То же самое можно сказать о Сезанне, Матиссе или Йейтсе. Их поздние работы неизменно удивляют, показывая, насколько далеко можно уйти в своем развитии от первых попыток творчества.

Эти люди — гиганты, великие мастера. Наверняка у вас есть собственный пантеон героев, которые росли и развивались, следуя по избранному пути. Неважно, насколько наши собственные таланты сравнимы с их, мы все равно можем стремиться быть на них похожими. Они подтверждение того, что творческие способности необязательно должны иссякнуть с возрастом.

Правда, конечно, иногда воля и желание трудиться ослабевают со временем: у одних — из-за отсутствия необходимости зарабатывать деньги, у других — из-за слабого здоровья, третьи уже сказали миру все, что хотели сказать. (Тут я вспоминаю Россини, его стремительный взлет в 24 года после «Севильского цирюльника» и уход из оперы через 13 лет после грандиознейшего успеха «Вильгельма Телля». Он прожил еще 39 лет, сочиняя произведения для фортепиано и музыку для песен, но больше не писал опер. Или Артюра Рембо, французского поэта-символиста, переставшего писать в 20 лет, ровно на половине своего жизненного пути.)

У кого-то с возрастом притупляется чувство любопытства, интерес ко всему новому. Они снова и снова перечитывают любимые книги и слушают музыку своей юности. И конечно же, могут влиять еще и семейные обязательства, отнимающие много времени, внимания и сил. Но это совсем не обязательно и не неизбежно. Мы можем разбудить свою любознательность. Мы можем также вступить в марафон, даже если будем бежать не так красиво, как наши герои.

С возрастом все труднее вернуть себе беспечность и неискушенность юности, когда новые идеи сыпались из нас словно из рога изобилия. Но они с лихвой компенсируются идеями не заимствованными, не подсмотренными во внешнем мире, а действительно созданными нами, выстраданными нашим нелегко заработанным опытом. В молодости я не понимала, как важно иметь стержень произведения, как много времени уходит впустую из-за метаний в разные стороны. Обретя четкое понимание, что есть такое стержень и зачем он нужен, я научилась держаться выбранного направления. Я много узнала о себе и своих предпочтениях. Я знаю, что лучше всего мне удаются работы, согласующиеся с моей творческой ДНК, которая направлена на примирение двух противоборствующих сил зоэ и биос. Мои старания стали более успешными. Я навидалась достаточно тупиков, чтобы понимать, когда дорожка из желтого кирпича ведет меня в никуда. И я научилась видеть последовательность и неразрывную связь между всеми моими работами.

Однажды танцевальный критик Арлин Кроус сказала мне: «В твоих постановках занавес поднимается и опускается лишь раз». Она имела в виду, что все, что я делаю, — части единого целого, неважно, сколько при этом исполняется отдельных танцевальных композиций, каждая — всего лишь еще одно движение в очень длинном танце.

Если вы хотите понять, как складывается такое единство в его чистом виде, послушайте песни «Битлз» в хронологическом порядке. Ни одна рок-группа никогда не пользовалась большей популярностью, не была так любима во всем мире, не имела коммерческого успеха таких масштабов, и ни одна другая группа не пережила столько внутренних трансформаций, оставаясь в то же время всегда узнаваемой. 13 альбомов и 163 песни, созданные в период с 1963 по 1971 год, начиная с солнечного оптимизма I Want to Hold Your Hand до грустного смирения Let It Be, составляют творческую кривую группы. Каждый сборник — это законченное произведение, которое в то же время как бы предвещает появление следующего. От альбома Beatles 65 переброшен мостик к Rubber Soul, от него — к Revolver, который неуловимо связан с Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, Magical Mystery Tour, The White Album и Abbey Road. Группа «закончилась», когда пришло ее время. Музыканты больше никогда не работали вместе, а если бы решили вдруг, это не привело бы ни к чему хорошему. «Битлз» оставили самую заметную кривую на графике творчества среди всех музыкальных проектов моего времени.

Если вы замечаете, что идеи, которые давно созрели, но для них все не находилось места или времени, периодически всплывают у вас в голове, напоминая о себе и вызывая приливы вдохновения, это означает, что вы приблизились к некоему идеальному состоянию, когда творчество становится привычкой. Вы соединились со своим искусством. В таком состоянии все, что окружает вас в жизни, питает ваше творчество, и само творчество тоже становится источником творчества.

Важно понимать, что это идеальное состояние не имеет ничего общего с вдохновением в его обывательском представлении — это не случайность, не везение и не совпадение. Оно как любой ваш навык или умение. Вы сами можете развить его в себе и контролировать.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мои лучшие работы были созданы, как я называю это, в ПУЗЫРЕ. Я исключила все, что могло меня отвлечь, пожертвовала почти всем, что приносило удовольствие, поместила себя в одиночную камеру для буйно целеустремленных и построила свою жизнь таким образом, чтобы все, что меня окружает, не просто стимулировало работу, но было подчинено ей. Это, конечно, весьма своеобразная — асоциальная — форма организации трудовой деятельности. Но она очень способствует творчеству.

Мне казалось, я одна была такой экстремалкой, пока не прочитала в мае 2000 года замечательный биографический очерк Дэвида Ремника о Филипе Роте. Рот, которому на момент написания книги было шестьдесят восемь, стал ярким примером творческой молодости в преклонных годах — на седьмом десятке он написал подряд четыре выдающихся романа: «Американская пастораль» (Пулитцеровская премия за лучшее художественное произведение), «Я вышла замуж за коммуниста», «Театр Шаббата» и «Людское клеймо». В очерке описывается, как и почему это произошло.

Рот поместил себя в творческий пузырь. Он живет один за городом. Работает семь дней в неделю, встает рано утром и отправляется в двухкомнатную студию в 50 метрах от дома. В студии он находится весь день до позднего вечера, пишет Ремник.

«Я живу один, я ни за кого не отвечаю, ни перед кем не отчитываюсь, никого не развлекаю, — говорит Рот. — Я один решаю, чем, когда и сколько я буду заниматься. Обычно я пишу днем, но, если захочу вернуться в студию после ужина, я не стану сидеть дома в гостиной только потому, что кто-то весь день промаялся в одиночестве и теперь хочет болтать или веселиться. Я иду и работаю еще пару часов. Если я просыпаюсь в два часа ночи — хоть и редко, но такое случается — и понимаю, что в голову пришла ценная мысль, я включаю свет и пишу прямо в спальне. У меня тут эти желтые блокноты по всему дому. Я читаю до самого позднего часа, если захочу. Если я просыпаюсь в пять утра, не могу уснуть и хочу поработать, я вылезаю из постели и иду работать. Так я пишу. Всегда наготове. Как дежурный врач в приемном покое, которого в любой момент вызовут к тяжелому пациенту… И тяжелый пациент — это тоже я».

Рот свел к минимуму все аспекты своей жизни, кроме работы. Возле письменного стола он прикрепил две записки: на одной — «Оставайся на месте», на другой — «Ничего лишнего» («лишнее» — это любое искушение отвлечься, кроме его базовых потребностей вроде писательства, еды, питья, зарядки, сна и уединения).

Такая жизнь может показаться унылой и обедненной, если игнорировать тот факт, что сам Рот чувствовал себя вполне довольным и счастливым. Эта «одиночная миссия», которую сам он сравнивал с суровой казарменной жизнью солдата, заставила его способности и писательское воображение работать в круглосуточном дежурном режиме.

«Это был замечательный опыт, — делился Рот. — Страстность воспоминаний в их мельчайших подробностях — вот что связывает дни между собой — дни, недели, целые месяцы. Я получал огромное удовольствие от такой жизни. Я думаю, любой писатель получает от этого удовольствие, поэтому мы все этим и занимаемся — связываем дни воедино. Я это делаю, ведя суровую жизнь аскета».

Мне пузырь Рота не кажется унылым, странным или мизантропическим. У него были идеи, требующие выражения. Чтобы реализовать их, он выбрал удобный для себя аскетичный образ жизни.

Жить в пузыре — не значит удалиться в пустыню или пещеру от мира и людей. Это состояние сознания, когда хочется убрать, отодвинуть на время все, что отделяет и отвлекает тебя от работы. Но важно не скатиться при этом в асоциальность. Ричард Аведон прожил в пузыре большую часть своей творческой жизни. Этим пузырем стала большая студия на восточной стороне Верхнего Манхэттена, набитая ассистентами. Сам Аведон — исключительно социальное существо: доброжелательный, внимательный и чуткий, очень предан своим друзьям, наделен исключительным даром располагать к себе людей. Полагаю, больше, чем он, знаменитостей и значимых людей встречали и знали в своей жизни только главы государств и ведущие ток-шоу. И тем не менее студия Аведона обладает всеми характеристиками идеального пузыря. Она закрыта, автономна, недоступна для помех извне, что позволяет ему работать в уединении, будучи окруженным людьми. Его секрет — камера и харизма, привлекающие, заманивающие весь мир в этот пузырь. В пузыре, так хорошо знакомом ему, но незнакомом его посетителям, готовит, вспоминает, он концентрирует, соединяет и шлифует, постоянно совершенствует свое искусство.

Правил нет. Пузырь может существовать посреди хаоса. Он может быть мобильным: нет страшнее бедлама, чем гастроли рок-группы, но строгие рамки расписаний авиаперелетов, графики заезда в отели, работа за кулисами и на сцене — все это становится своего рода передвижным пузырем, который несколько месяцев будет сопровождать артистов повсюду. У гастролирующего с ними оторванного от дома автора песен после возвращения окажется в запасе несколько новых хитов для очередного диска, хотя специально он ничего для этого не делал — пузырь заставил его.

Я понимаю, что не все могут позволить себе настоящие пузыри, какими обеспечили себя Рот и Аведон. У нас есть семьи, работа, обязанности, которые могут идти вразрез с нашим желанием творить. Я не хочу, чтобы мои призывы готовиться к марафону звучали для вас как «все или ничего» — правило, которое заставляет людей бросаться в крайности затворничества и прочие суровые испытания. В своем наихудшем варианте пузырь предстает в образе художника, который с безумным блеском в глазах накладывает в своей студии мазок за мазком на холст, не слыша заходящихся в плаче детей и призывы о помощи разрывающейся на части жены, — нельзя отрываться, надо ТВОРИТЬ. Я не нахожу этот образ героическим или романтичным, мне больше по душе образ Баха, любящего семьянина и наставника, которому ничто тем не менее не помешало создать шедевры в каждой из имеющихся в то время музыкальных форм. И несколько дополнительных форм, когда существующие не способны были воплощать его идеи. Но если мы хотим творить и сделать творчество своей привычкой, необходимо научиться создавать пузырь в любых, даже самых суматошных условиях. Пузырь поможет дойти до цели. Он — идеальное состояние, в котором ничего, ни одна деталь вашей идеи не потеряется, потому что деться ей просто некуда.

Запели птицы — и вы слышите мелодию.

Солнечный луч упал на стену студии — и вы видите новый цвет или узор.

Собралась группа людей на улице — и вы понимаете, как правильно расставить актеров на сцене.

Случайно подслушанный разговор — готовая реплика для сценария.

Фото в газете — драматический поворот сюжета, который вы спешите запечатлеть на бумаге.

Так работает пузырь: все, что вы видите, слышите, осязаете и обоняете, оказывается заключенным внутри его. Занимаясь хореографией в течение долгих лет, накапливая все больше опыта и знаний, я научилась по-настоящему ценить это драгоценное состояние. Не зря писатели создают для себя изолированные «колонии» — литературные деревни, художники работают в удаленных от дома мастерских, композиторы сочиняют в звукоизолированных студиях, а академики уезжают в творческие отпуска (впрочем, некоторые считают, что они и так уже живут в башне из слоновой кости). Но жить в пузыре — не значит быть отшельником. Вы продолжаете взаимодействовать с миром (да хотя бы потому, что без этого нельзя обойтись), но при этом, куда бы вы ни пошли, пузырь всегда с вами. Вам уже известны издержки отвлекающих факторов, но вы также должны понимать и необходимость сохранять разумный баланс, если не хотите, конечно, потерять ресурсные для вашей креативности отношения. Рано или поздно придет время выйти из пузыря, и будет приятно оказаться в окружении любимых и любящих людей, которые вас ждут.

Когда творчество входит в привычку, когда вы умеете управлять своим временем, ресурсами, ожиданиями и требованиями других, когда приходит понимание важности объективной оценки, последовательности и сохранения чистоты идеи, вы оказываетесь на пути к достижению наивысшей цели любого творческого человека — к обретению звания мастера, профессионала.

Была такая автономная религиозная община ремесленников в XIX веке, называлась шейкеры[5]. Они производили деревянную мебель, плетеные изделия, инструменты. И очень в этом деле преуспевали. Тем не менее, понимая, что между мастерством и гордыней очень тонкая грань, они не могли позволить, чтобы кто-нибудь из них возомнил себя великим мастером — настоящий мастер один. И это Бог. Поэтому они создали систему, постоянно поддерживающую их незнание. Когда кто-то из членов общины достигал высокого уровня развития в своем ремесле (будь то изготовление мебели или плетение веников), этого человека направляли заниматься новым для него делом — работой в поле или в кузнице, где он должен был начать все сначала. Меня восхищает это стремление всегда учиться новому, развиваться в новой для себя сфере, хотя и вызывает вопросы страх и нежелание признать свое мастерство и профессионализм. Мой опыт подсказывает, что каждый раз, когда вы захотите сделать нечто новое, вам придется сначала убедить себя, что вы способны сделать это по крайней мере не хуже, чем то, что делали прежде. Спокойно почивать на творческих лаврах не приходится.

Профессионализм и мастерство — весьма расплывчатые понятия. Никогда не поймешь до конца, достиг ли ты его, а если и достиг — то достижение ли это вообще для тебя. (Александр Великий разрыдался, когда оказалось, что ему больше некого завоевывать — мир закончился.)

Мы скорее признаем профессионализм и мастерство в других, чем в себе. Поэтому каждый должен найти для этих качеств собственные критерии. Я свои нашла в истории про круг Джотто. Когда итальянского художника XIV века Джотто ди Бондоне попросили доказать папе Бенедикту ХI, затеявшему переобустройство собора Святого Петра, что он достаточно искусен для того, чтобы участвовать в росписи главного собора Ватикана, тот усмехнулся, взял лист бумаги, макнул в краску кисть и одним движением руки нарисовал идеальный круг. Он сыграл на бытующем в то время в теории искусства клише, что настоящий художник способен нарисовать круг от руки.

Об этом клише мне напомнили автопортреты Рембрандта. Во время путешествия в Гаагу я оказалась на выставке, где мое внимание привлекло его раннее творение «Художник в своей студии». На ней изображен сам Рембрандт, наполовину скрытый в тени, пристально глядящим на мольберт, который доминирует на переднем плане. Когда я перешла в другой зал, меня поразила его работа, написанная 40 лет спустя, — «Автопортрет с двумя кругами». Технический скачок, совершенный в период между этими двумя картинами, феноменален. На первой мы видим художника несколько колеблющегося, неуверенного в себе. Это проявляется в плоских, безжизненных мазках. На второй — художника, излучающего уверенность. Мазки толстые, трехмерные, на века обогнавшие свое время. Их с легкостью можно было бы принять за работу художника XIX века.

Однако больше, чем техника, поражает то, как Рембрандт изобразил свой личностный рост. На первом портрете он выглядит маленьким, испуганным, взирающим на гигантский мольберт, до которого едва может дотянуться. Всем знакомо это чувство в самом начале творческого пути. На втором портрете он уверенно овладевает нашим вниманием, занимая весь передний план, а за спиной у него — два круга. Вот он, рост художника, осязаемый буквально. Я вспомнила круги Джотто и то, что замкнутая форма круга символизирует вечность и совершенство, ассоциируясь с нимбом святых. Как это мудро, думала я о Рембрандте, и как это по-человечески — поместить себя между двух полукружий, как будто саму жизнь свою располагая между миром начинающего мастера и миром зрелого, между живописью, существующей до него, и живописью, которую он оставил после себя.

Я подозреваю, что у каждого есть собственные клише, собственное понимание того, что такое мастерство или профессионализм и насколько близко мы к нему подошли. Если показатель мастерства для художника — это способность нарисовать безупречный круг, то для музыканта — множество вариаций, фуг и сложный контрапункт на одну простую тему. Для писателя — это умение сочинить на ходу рассказ из первой вводной строчки, придуманной кем-то. Профессиональный шеф-повар может приготовить изысканное блюдо из любых ингредиентов, что оказались под рукой, модельер — модный наряд из первого попавшегося куска ткани. Что касается меня, я считаю проявлением своего профессионализма способность создать танец в невозможно сжатые сроки, с небольшим количеством репетиций и ограниченным временем на работу с танцорами. Если вы можете сотворить чудо и красоту из материала, от которого все отвернулись, вы мастер.

Более всего я связываю мастерство с оптимизмом. Это чувство возникает в начале проекта, когда я верю, что готовилась к этому моменту все прежние годы работы, и я говорю себе: «Что ж, начнем, теперь я готова». Конечно, нет и не может быть стопроцентной готовности ко всему, но и в этом тоже проявляется профессионал — в умении не обращать внимания на неуверенность и пробелы в технической части и внушить себе способность все реализовать.

Когда все совпадает, творчество становится огромным ресурсом силы, которую мы привыкли черпать в еде, любви, вере. Восьмого сентября 2001 года моя труппа давала бесплатное представление для 2000 человек на площади между башнями-близнецами Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Мы были последними, кто там выступал.

Через три дня, в день теракта, я вносила последние штрихи в театральный проект, которому посвятила почти весь год. Я готовилась к репетиции, назначенной на позднее утро в студии в центре Манхэттена. Когда начался хаос 9/11, я даже сначала думала не отменять ее, но понимала, что работать в этот день не получится по многим причинам. Поэтому я обзвонила всех своих танцоров, чтобы узнать, все ли с ними в порядке, и сказать, что в случае чего приходить на следующий день на репетицию необязательно. Однако все они явились, готовые продолжать работу, с трудом пробравшись через весь Манхэттен с его только что открывшимися мостами и туннелями из самых разных районов Нью-Йорка — из Бруклина, Статен-Айленда, Нью-Джерси, округа Уэстчестер.

Трагедия легко могла бы засосать нас, парализовать волю, но вместо этого она породила желание танцевать. Я начинала карьеру, танцуя на сцене. В те дни боли и отчаяния я вернулась к тому, с чего начинала. Создавать танцы — мое призвание. В нем я узнаю себя. В самые тяжелые времена привычка творить остается с нами, она защищает и самым невероятным образом возвышает. И более убедительной причины воспитывать в себе такую привычку я не нахожу.

Она позволяет войти в белую комнату… и выйти, танцуя.

Благодарности

Моему агенту Марку Рейтеру. Живи долго и счастливо.

Моему тренеру, Шону Келлехеру, единственному человеку, который может заставить меня делать то, чего я не хочу.

Моей издательской команде в «Саймон и Шустер»: Джефу Ньюману, Дэвиду Розенталю, Рут Фесич, Джону Малки, Джеки Сиу, Линде Динглер, Элизабет Хейс и Джулиан Пепло — за неоценимую помощь в рождении этой книги.

Моей судейской бригаде: Ричарду Аведону, Роберту и Эрику Батчам, Льюису Коулу, Роберту Готтлибу, Джону Халперну, Эллен Джейкобс, Бредо Йонсену, Сьюзан Каган, Ирвину Лавину, Санто Локуасто, Ларри Моссу, Майку Николсу, Джеду Перлу, Морису Сендаку, Норме Стивенс, Пэтси Тарр, Дженнифер Типтон.

Нэнси Гебриэл из IMG Artists — за то, что помогла запустить проект; Мег Ковальски и Карен Браун — за то, что не давали ему остановиться.

А также четырем поколениям танцоров.

Примечания

1. «Из многих — единое» (лат.) – цитата из речи Цицерона «О достоинствах».

2. Явное предначертание или предопределение судьбы (Manifest Destiny — англ.) — крылатое выражение, которое используется для оправдания американского экспансионизма. — Прим. ред.

3. «Слышен ли звук падающего дерева в лесу, если рядом никого нет?» — философская загадка, касающаяся определения термина «звук». — Прим. ред.

4. Пэррис Айленд — военная база США. Основная задача — тренировка морских пехотинцев.

5. Официальное название общины — Объединенное сообщество верующих во второе пришествие Христа. — Прим. пер.

Максимально полезные книги

Если у вас есть замечания и комментарии к содержанию, переводу, редактуре и корректуре, то просим написать на be_better@m-i-f.ru, вы поможете нам исправить недочеты и стать лучше.

Наши электронные книги

Дарите электронные книги

Заходите в гости:
mann-ivanov-ferber.ru

blog.mann-ivanov-ferber.ru

facebook.com/mifbooks

vk.com/mifbooks

twitter.com/mifbooks

instagram.com/mifbooks

youtube.com/user/mifbookstv

Дерево знаний

Предложите нам книгу

Ищем правильных коллег

Для корпоративных клиентов:

Полезные книги в подарок

Корпоративная библиотека

Книги ищут поддержку

Над книгой работали

Главный редактор Артем Степанов

Ответственный редактор Наталья Довнар

Арт-директор Алексей Богомолов

Верстка Елена Бреге

Литературный редактор Эмма Каирова

Корректоры Надежда Петрив, Мария Шафранская

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2016