Annotation

Пособие представляет собой текст лекций авторского курса «Языковая личность в системе массмедиа», который читается магистрам, обучающимся по направлению 520300 «Филология» в рамках магистерской программы «Филологическое обеспечение массовой коммуникации». Данный курс посвящен одной из недостаточно разработанных аспектов современной лингвистики, а именно – языковой личности, которая работает в условиях массмедиального дискурса. В ходе курса поэтапно вычленяются параметры оценки речевого поведения языковой личности, функционирующей в системе массмедиа, которые в итоге становятся структурными компонентами аналитического описания. Пособие может быть рекомендовано студентам коммуникационных специальностей, филологам, журналистам, преподавателям высших учебных заведений. Материалы лекций могут быть использованы в спецкурсах и спецсеминарах по анализу текстов массовой коммуникации.

- Лариса Ухова

- РАБОЧАЯ ПРОГРАММА КУРСА

- Лекция № 1.

- Лекция № 2.

- Лекция № 3.

- Лекция № 4.

- Лекция № 5.

- Лекция № 6.

- Лекция № 7.

- Лекция № 8.

- Лекция № 9.

- Лекция № 10.

- СТУДЕНЧЕСКИЕ ОПЫТЫ

- АНКЕТА

- Сводный библиографический список

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

Лариса Ухова

Языковая личность в системе массмедиа

РАБОЧАЯ ПРОГРАММА КУРСА

Курс «Языковая личность в системе массмедиа» читается магистрам, обучающимся по направлению 520300 «Филология» в рамках магистерской программы «Филологическое обеспечение массовой коммуникации», и входит в блок ДПС Дисциплины предметной специализации. Курс рассчитан на 36 лекционных часов, итоговая аттестация – зачет в 9 семестре.

Данный курс посвящен одной из недостаточно разработанных аспектов современной лингвистики, а именно – языковой личности, которая работает в условиях массмедиального дискурса.

В различных отраслях науки сейчас активно проявляется тенденция, которая отразилась в появлении новых отраслей и дисциплин, где на первый план выступает так называемый «человеческий фактор». Существует целая междисциплинарная отрасль науки о человеке. Эти же признаки характерны и для современной лингвистики, которая постепенно перестает быть исключительно академической наукой, а возвращает себе статус гуманитарной, обращаясь к явлениям, имеющим непосредственное практическое значение.

Концентрация внимания на субъекте речи приводит к тому, что акцент перемещается с изучения языковой системы на продукты коммуникативной деятельности – речевые произведения, или дискурсы. Важным становится то, как человек использует язык в качестве орудия общения и как в языковых единицах отражается сам субъект речи.

В настоящее время наблюдается устойчивая тенденция к постоянному возрастанию роли публичной речи в современном общении. Наша действительность создает для языковых личностей большое разнообразие коммуникативных ситуаций, которые приводят к возникновению новых комплексных речевых жанров. В этой связи весьма перспективным является рассмотрение языковой личности с точки зрения того, как она организует свое речевое поведение в соответствии с требованиями определенного жанра и как на уровне элементарных речевых жанров реализуется ее индивидуальность.

Цель данного курса:

– выявить специфику речевого поведения ЯЛ в заданных экстралингвистическими (жанровыми и имиджевыми) параметрами условиях.

Основные задачи курса:

– осветить теоретические исследования, посвященные различным аспектам функционирования языковой личности;

– выработать интегрированную модель описания языковой личности, функционирующую в условиях массмедиального дискурса;

– помочь студентам вычленять особенности речевого поведения ЯЛ в заданных экстралингвистическими параметрами условиях.

В связи с этим студенты должны уметь:

– выделять наиболее характерные для языковой личности жанры и особенности их употребления;

– определять состав «личностных комплексов» ЯЛ;

– устанавливать, к какому типу речевой культуры принадлежат ЯЛ;

– определять уровень, который выбирает ЯЛ при общении;

– определять влияние гендерных характеристик ЯЛ на формирование речевого поведения, в том числе и в прямом эфире;

– давать полное аналитическое описание ЯЛ по выработанным в ходе курса параметрам оценки речевого поведения.

ДИДАКТИЧЕСКИЕ ЕДИНИЦЫ КУРСА:

1. Монолог, диалог, диалоговое единство, высказывание, речевой акт, речевой жанр, речевая деятельность, речевая структура, подготовленность / спонтанность речи; апперцепирующая масса, коммуникативная лингвистика, говорящий (адресант), слушающий (адресат), сообщение, цель, результат общения, эффективность речи.

2. Принципы общения, классификации адресатов, иллокутивный, локутивный, перлокутивный акты, стратегии и тактики речевого поведения, интенция, интенциональное состояние, метод интент-анализа, теория речевых актов.

3. Коммуникативная компетенция, типы речевых культур, типы языковых личностей, уровни общения, гендер, андрогиния, гендерные параметры, модели описания ЯЛ, экстралингвистические факторы.

4. Дикторская речь и обиходно-бытовая речь, публичный диалог, телевизионная речь, радиоречь, объективированная рамка, субъективированная рамка, элементарный и комплексный речевой жанр, анкета / паспорт жанра.

ТЕМАТИЧЕСКОЕ ПЛАНИРОВАНИЕ УЧЕБНОГО МАТЕРИАЛА

Контроль самостоятельной работы студентов:

В течение девятого семестра предполагаются 2 контрольные работы по следующим темам:

1. «Современные модели описания языковой личности» (подготовка докладов).

2. «Языковая личность в системе массмедиа» (анализ речевого поведения любой языковой личности по выработанной в ходе курса интегрированной модели описании ЯЛ).

Критерии оценки знаний:

1. Контрольные задания по подготовке учебных докладов по заранее выбранной теме оцениваются по системе зачет – незачет:

–  зачтено – студент представил подробное описание авторской модели ЯЛ, привел корректные примеры, тем самым продемонстрировав знание всех параметров соответствующей модели ЯЛ; его речь логична и композиционно выстроена.

– не зачтено – студент не сумел дать подробное описание авторской модели описания ЯЛ, его знания отрывочны и не представляют собой системы; выступление имеет нечеткую структуру, присутствуют логические ошибки, отсутствуют примеры.

2. Анализ речевого поведения выбранной студентом ЯЛ оценивается по системе зачет – незачет:

– зачтено – студент провел полный грамотный анализ речевого поведения языковой личности, отразив все параметры интегрированной модели описания ЯЛ; его речь логична, композиционно выстроена, проиллюстрирована показательными примерами.

– не зачтено – студент не владеет навыками анализа речевого поведения языковой личности, не знает всех параметров интегрированной модели описания ЯЛ; выступление имеет нечеткую структуру, присутствуют логические ошибки, отсутствуют примеры.

Вопросы к зачету

1. Аспекты изучения диалогической речи в отечественной лингвистике ХХ века.

2. Проблема интенциональности в современной лингвистике.

3. Языковая личность как текстообразующий фактор диалогической речи.

4. Вопросы изучения современных массмедиа.

5. Современные модели описания языковой личности.

6. Гендерный аспект описания языковой личности.

7. Устная речь и типы речевых культур.

8. Уровни речевого общения.

9. Имиджевые параметры изучения языковой личности.

10. Интегрированная модель описания языковой личности.

Лекция № 1.

Аспекты изучения диалогической речи в отечественной лингвистике ХХ века

Наше сегодняшнее общество невозможно представить себе без интенсивных информационных обменов – последнее десятилетие 20 столетия в России ознаменовалось развитием и формированием новой коммуникационной среды, когда информационные потоки постепенно становятся рычагами управления общественными процессами. Как и во многих других странах, избравших путь демократического развития, в этот период происходит становление системы активных публичных коммуникаций, участниками которых становятся государственные и общественные институты, граждане как члены социума.

Формирование публичной сферы и активные публичные коммуникации нашли свое отражение и в речевой практике общества: изменилась языковая и речевая ситуации, в этот период происходит формирование и одновременно структурирование огромного речевого массива, которое удобнее было бы назвать устной публичной речью. В сфере устной публичной речи формируются свои типы речевых стратегий, своя система речевых действий, свои качественно новые разновидности текстов. Все это вызывает пристальное и обостренное внимание российского общества к собственно проблемам языка.

Основы теории диалога в советском языкознании были заложены в трудах М. М. Бахтина [Бахтин, 1929], В. Н. Волошинова [Волошинов, 1929], В. В. Виноградова [Виноградов, 1925, 1926, 1930, 1936, 1941], Е. Д. Поливанова [Поливанов, 1928], Л. В. Щербы [Щерба, 1915, 1939], Л. П. Якубинского [Якубинский, 1923]. Большой интерес к диалогу пробуждается с конца 40 – начала 50-х годов [Шведова, 1952, 1956; Галкина-Федорук, 1953; Винокур, 1953; Борисова, 1956].

Значительный исследовательский материал, посвященный диалогу, свидетельствует о сложности и многоаспектности этого явления, ибо «диалог предстает как конкретное воплощение языка в его специфических средствах, как форма речевого общения, сфера проявления речевой деятельности человека и – шире – как форма существования языка. В первом случае анализируется речевая структура, возникшая в результате говорения, осуществления диалогической речи, во втором – исследователь имеет дело с выяснением условий порождения и протекания этой речи, в третьем случае проблемы диалога оказываются в кругу вопросов, связанных с изучением общественной функции языка. Аспекты внимания к диалогу оказываются тесно связанными между собой» [Валюсинская, 1979, с. 300].[1]

Отечественные лингвисты, изучающие проблемы диалога, исходили из положения о том, что речь есть один из видов человеческой деятельности. Л. П. Якубинский отмечал, что язык, являясь разновидностью человеческого поведения, выступает как факт психологический, то есть проявление человеческого организма, так и социологический, то есть зависящий от совместной жизни организмов в условиях взаимодействия [Якубинский, 1923].

Разные подходы к изучению языковой деятельности человека ставят исследователей перед решением ряда вопросов, связанных с определением мотивов, задач, форм и условий осуществления этой деятельности. «Отсюда вытекает целый ряд психолингвистических и социолингвистических проблем [См. Основы теории речевой деятельности, 1974], в том числе проблема речевого акта, который предполагает производство речи и ее восприятие» [Валюсинская, 1979, с. 301]. Л. П. Якубинский и В. Н. Волошинов, отмечая сложность речевой деятельности, подчеркивали ориентированность речи на собеседника и диалогичность всякого понимания чужого высказывания. Е. Д. Поливанов считал целью языковой деятельности коммуникацию между членами коллектива [Поливанов, 1928]. Следовательно, речевая деятельность является совместной деятельностью участников речевого общения, а диалог – составляющей коммуникативной сущности языка как общественного явления [Бенвенист, 1974], и важность такого его положения для теории диалога очевидна. «Всякое высказывание, – подчеркивал В. Н. Волошинов, – как бы оно ни было значительно и законченно, лишь момент непрерывного речевого общения и производится с установкой на активное восприятие» [Волошинов, 1929]. В этом смысле явление диалога глобально. Узкое же понимание диалога связано с установлением видов речевого общения в зависимости от различных экстралингвистических факторов.

Сопоставление диалога как формы речевого общения с монологом является неотъемлемой частью отечественной науки [Ахманова, 1966, с. 132, 239]. Л. П. Якубинский отмечал, что в живой речи диалог и монолог не существуют обособленно, а как бы перемежаются, образуя ряд переходных явлений (например, беседа в обстановке досуга, характеризующаяся более медленным темпом, большей величиной компонентов, большей обдуманностью речи, чем это наблюдается при быстром разговоре), но при этом четко определял характерные черты как диалога (быстрый обмен взаимообусловленными краткими высказываниями-репликами без предварительного обдумывания, при зрительном и слуховом восприятии собеседника), так и монолога (длительное письменное или устное высказывание одного лица).

Кроме того, разделяя тезис Л. В. Щербы о том, что «подлинное свое бытие язык обнаруживает лишь в диалоге» [Щерба, 1915, с. 4 (Приложение)], Л. П. Якубинский отмечал естественность диалога и искусственность монолога [там же]. Е. Д. Поливанов, подчеркивая первостепенную роль диалога, указывал, однако, что некоторые случаи воплощения языка, както: песня, монолог, бредовая речь – могут рассматриваться как вторичные, «представляющие собою не то, для чего существует и усваивается каждым индивидуальным мышлением языковая система, а лишь окказиональное применение этой системы» [Поливанов, 1928]. В. В. Виноградов считал монолог продуктом индивидуального построения [Виноградов, 1963, с. 18]. Вопрос о характере соотношения диалога и монолога не нашел единого решения [Винокур, 1953; Галкина-Федорук, 1953, с. 110; Гельгардт, 1971].

«Попытки выйти за рамки дихотомии «диалогмонолог» имеют то преимущество, что позволяют определить место «промежуточных» явлений (письменных и устных объявлений, книги, стихотворения, записной книжки, выступления по радио и телевидению, дневника и пр.)» [Валюсинская, 1979, с. 303]. А. А. Холодович выделяет более тридцати типов речи, учитывая такие признаки, как средства выражения речевого акта, наличие или отсутствие партнера, взаимность или односторонность высказываний, число участников, контактность или отсутствие контакта при общении. Кроме того, он не противопоставляет понятия диалога и монолога, считая, что к монологу можно отнести лишь некоторые виды высказываний (дневник, записная книжка). В результате понятие диалога предстает здесь в широком смысле, охватывая почти все случаи речевой деятельности [Холодович, 1967].

Диалог как речевая структура представляет собой специфическое образование, возникающее в результате главным образом устной спонтанной речи собеседников, происходящей в определенных условиях.

З. В. Валюсинская отмечает, что сама природа диалога предполагает его сложность. Размеры диалога теоретически безграничны, и его нижняя граница может оказаться открытой. Однако фактически каждый диалог имеет начало и конец. Единство диалога в его смысле, теме, содержании. Диалог – средство выражения логической цепи взаимосвязанных по содержанию сочетаний мыслей-суждений, речевое построение, в котором два говорящих как бы создают одну мысль, структура, где тема распределяется между двоими. Специфика диалога как сложного единства самым тесным образом связана с его тематической цельностью, с характером развития содержания, с движением мысли (см. определения диалога и монолога в «Словаре лингвистических терминов» О. С. Ахмановой, где аспект темы является одним из существенных) [Валюсинская, 1979].

В теорию диалога прочно вошло понятие диалогического единства, которое Н. Ю. Шведова определила в качестве единицы диалога [Шведова, 1974]. Исследуются диалогические единства различных структур, включающие два и более высказываний – реплик.

По мнению И. П. Святогора, реплика как компонент диалогического единства и диалога в целом имеет двуплановый характер, совмещая в себе значения акции и реакции, в результате чего диалог и представляет собой сложную цепь взаимосвязанных высказываний [Святогор, 1967].

Исследование диалога, кроме того, невозможно и без учета целого ряда внеречевых моментов: цели и предмета высказываний, отношений между собеседниками и отношения их к высказанному, конкретной обстановки общения, а также степени подготовленности говорящих. Действие всех этих факторов в совокупности определяет характер диалогической речи, и в результате конкретного проявления каждого из них создается диалог определенной структуры. Значение социальных условий постоянно подчеркивал В. Н. Волошинов, указывая, что ближайшая социальная ситуация и более широкая социальная среда определяют структуру высказывания, отражая характер диалогического поведения. В. Н. Волошинов считал, что именно ситуация формирует высказывание в виде просьбы или отстаивания, в стиле витиеватом или простом, уверенно или робко произнесенном [Волошинов, 1929].

З. В. Валюсинская подчеркивает, что с ситуацией общения, отношением участников диалога к содержанию речи связан характер логико-смысловых отношений между частями диалогического единства, и в связи с этим выделяются различные типы реплик и типы диалога, устанавливается характер реакции, оценки говорящими фактов ситуации и речи, модальная характеристика диалога [Валюсинская, 1979]. В статьях, посвященных диалогу, Н. Д. Арутюнова вскрывает стимулирующие и реактивные свойства реплик. Важно изучение особенностей обоих компонентов [Арутюнова, 1970, 1972]. В связи с этим З. В. Валюсинская отмечает, что «ряд исследований посвящен характеристике первого компонента единства, в других анализируется реплика ответная, но независимо от того, какой термин вынесен в название работы, исследователи не могут не анализировать элементы диалогического единства в их взаимосвязи. Со стороны структурно-композиционной выделяются ответные реплики-подхваты, реплики- повторы и др. При этом внимание обращается на логико-смысловое значение реплики и соответствующее ее отношение к первому, стимулирующему высказыванию. Важнейшим видом диалогического единства в этом плане признается вопросно-ответный комплекс» [Валюсинская, 1979, с. 306]. Кроме того, большое значение придается и характеру реакций. В связи с этим выделяются реплики-противоречия, согласия, добавления, реплики, сопровождающие тему в другую плоскость. По характеру реакции определяются соответствующие типы диалога. Так, Е. М. Галкина-Федорук выделяет диалог-противоречие, диалог-синтез [Галкина-Федорук, 1953]. В работе А. К. Соловьевой выделяется диалог-спор, диалог-объяснение, диалог-ссора, диалог-унисон [Соловьева, 1965]. Выделяют также диалоги-сообщения, диалоги-обсуждения, диалоги-беседы [Шаройко, 1969]. При этом выясняются структурно- грамматические особенности диалогов, экстралингвистические моменты, связанные с осуществлением речи, воплощающейся в диалоги разных типов. Таким образом, типология диалога является одним из важнейших вопросов изучения этого языкового явления. Функциональные, коммуникативные характеристики диалога в работах Н. Д. Арутюновой, А. Р. Балаяна открывают широкие возможности изучения структуры диалога с учетом особенностей тактики диалогического поведения [Арутюнова, 1970; Балаян, 1974].

По мнению З. В. Валюсинской, анализ реакции на модус и диктум (по Ш.Балли) стимулирующего высказывания в ответных репликах ориентирует на необходимость пристального внимания к диалогу и его компонентам в плане изучения их модального значения [Валюсинская, 1979]. Как считает Н. Д. Арутюнова, «…представляется возможным говорить об особом типе субъективной модальности, раскрывающей отношение говорящего к «чужому слову», к высказыванию собеседника. Диалогическая модальность выражается в формах согласия или несогласия, подтверждения или отрицания, возражения, парирования, «отведения» реплики и т.п.» [Арутюнова, 1970, С. 46]. К модальным значениям диалога обращаются в своих работах В. Г. Гак, А. Р. Балаян [Гак, 1970, 1971; Балаян, 1971].

Как уже отмечалось выше, специфика диалога в огромной степени связана и с таким явлением, как степень подготовленности говорящего к речи. Л. П. Якубинский отмечал быстрый темп произнесения реплик и их смены как одно из свойств диалога, в ходе которого подготовка к высказыванию идет одновременно с восприятием чужой речи [Якубинский, 1923]. Это отражается на структуре диалогических высказываний, являясь одним из факторов формирования его синтаксиса. На структуре диалога сказывается и степень осведомленности собеседников о предмете разговора. Л. П. Якубинский, подчеркивая, что понимание чужой речи определяется опытом собеседников, составляющим апперцепирующую массу говорящих, что каждое последующее говорение падает на подготовленную почву, указывал на большую роль догадки при тождестве апперцепирующих масс собеседников. Общий опыт собеседников, его постоянные и преходящие элементы определяют возможность дешифровки при речевом обмене [там же]. Л. П. Якубинский приводит и мысль Е. Д. Поливанова о том, что речь нуждается в слушателе, который понимает, «в чем дело». Это обстоятельство не раз отмечали исследователи диалога, указывая на возможность подтекста в разговоре.

Кроме того, важным средством передачи информации при непосредственном общении являются мимика, жесты, различные телодвижения, социально обусловленные и соответствующие, как указывал Л. П. Якубинский, интеллектуальному и эмоциональному состоянию говорящего. Это коммуникативное средство в большой степени сказывается на построении диалогической речи и постоянно отмечается исследователями диалога, устной речи, занимает важное место в теории информации и исследовании знаковых систем [Волоцкая, Николаева, Сегаль, Цивьян, 1962].

Особую роль в оформлении единства диалогических высказываний в составе сложной структуры З. В. Валюсинская отводит интонации, отмечая, кроме того, ее роль как информативного средства [Валюсинская, 1979]. Л. П. Якубинский говорил о соответствии интонации состоянию говорящего, на большую ее роль в выражении психологии собеседников указывала Е. М. Галкина-Федорук [Якубинский, 1923; ГалкинаФедорук, 1953]. Информативная и связывающая роль интонации в диалоге отмечается при анализе диалогических единств с репликами различного типа – повторами, подхватами, внимание исследователей привлекает своеобразие интонации при различном течении диалога [Гельгардт, 1971; Степанов, 1998].

Действие всех внеречевых факторов в совокупности решающим образом отражаются на структуре диалога и прежде всего на его грамматических особенностях. Синтаксис диалога представляет серьезную область исследования. З. В. Валюсинская особо выделяет работы Т. Г. Винокур, посвященные этому вопросу, в которых отмечается, что выбор определенных конструкций связан со спецификой устной речи и спецификой диалога как речевого взаимодействия [Винокур, 1953]. «Эллипсис, простота синтаксического построения, употребление предложений различных функциональных типов, модальных слов, повторы, присоединительные конструкции и другие характерные черты, отмечаемые исследователями, обязаны своим происхождением в диалоге его специфике как особого речевого построения. Характерный для диалогических предложений порядок слов, своеобразное актуальное членение предложений в диалоге связаны также с действием многообразных условий, в которых протекает диалог как воплощение устной перемежающейся речи» [Валюсинская, 1979, с. 310].

Спаянность реплик ведет к постановке вопроса об отношении диалога к понятию сложного синтаксического целого, поскольку диалог как продукт речевого обмена в конечном счете представляет собою звучащий и часто зафиксированный единый текст особого рода, принадлежащий не одному лицу. Строение такого текста, развитие мысли, модальные характеристики высказываний и другие черты такого сложного целого важно сопоставить с характеристиками текстов недиалогического характера. Впервые на диалог как сложное синтаксическое целое было обращено внимание в работах Н. Ю. Шведовой, Г. А. Золотовой [Шведова, 1953; Золотова, 1953]. Наблюдения в этом плане имеются в работах как исследователей диалога, так и исследователей сверхфразовых единств [Святогор, 1974; Лосева, 1974; Киселева, 1974].

К настоящему времени в литературе освещен ряд синтаксических явлений диалога в разных языках. Огромное значение имеет разработка теории и конкретные исследования русской разговорной речи. Поскольку искомая система функционирует в сфере устно-разговорной разновидности современного русского литературного языка, выявлению ее устройства и выяснению ее наиболее существенных характеристик должно быть уделено особое внимание ученых. Именно поэтому диалог, протекающий в устной форме, становится предметом исследования лингвистов, занимающихся этим вопросом, и достижения в области изучения синтаксиса русской разговорной речи естественно становятся достижением теории диалога (см. исследования О. А. Лаптевой, Е. А. Земской, О. Б. Сиротининой, Ю. М. Скребнева, Г. Г. Инфантовой).

В последние десятилетия в поле зрения исследователей попадает публичная речь, которую традиционно относят к устной форме публицистического стиля на основании общности главной функции – функции воздействия и используемых языковых средств. Однако в последнее время все чаще современный публичный диалог относят к сложному и неоднородному в функционально-стилистическом отношении явлению [ср.: Морозова, 2000].

На сегодняшний день появилось немало работ, анализирующих структуру публичного диалога, соотношение формы и содержания в нем, язык и стиль устного выступления. Однако необходимо отметить, что многие важные вопросы все еще остаются без ответа. Прежде всего речь идет о том, что до настоящего времени не разработаны принципы функционально-стилистического анализа публичной речи, вследствие чего представление о стилистической специфике публичной речи и ее разновидностей является недостаточно четким.

Рассматриваемый ранее (в работах лингвистов 60–70-х годов) подход к изучению публичной речи в плоскости исследования текста вне структуры той деятельности, в которой он возник, представляется на сегодняшний день неправомерным. «Речевое произведение (текст), как известно, возникает в процессе общения как один из его продуктов, и, следовательно, может быть адекватно исследован только при восстановлении его (текста) связи с процессом общения и деятельностью, ради которой он и был порожден… что в определенной степени обусловливает его стилевые особенности» [Морозова, 2000, с. 64].

Характерной приметой современной науки о языке является возникновение коммуникативной лингвистики, которая в последние десятилетия стала выделяться в особый раздел языкознания. Характеризуя «докоммуникативную» лингвистику, Г. В. Колшанский пишет: «Естественно, лингвистика с момента становления ее как самостоятельной науки всегда занималась семантикой языковых единиц – первоначально с главным упором на семантику слова (лексикография), позже семантикой высказывания, семантикой грамматических форм, затем особенно семантикой предложения (синтаксическая семантика), а в последнее время – семантикой текста (лингвистика текста). Однако эта работа велась, как правило, в сфере семантики самостоятельных единиц в изолированном состоянии (семантика отдельных слов, отдельных форм, отдельных видов предложений)» [Колшанский, 1980, с. 4].

Современная лингвистика уже не может удовлетвориться описанием отдельных языковых единиц в парадигматике. Сама логика развития лингвистики способствовала возникновению коммуникативной лингвистики, которое, в свою очередь, обусловлено как практическими, прикладными задачами, так и теоретическими потребностями современной семасиологии. Некоторые авторы объясняют бурное развитие коммуникативной лингвистики также тем, что на современном этапе уже нельзя получить крупные результаты в сфере традиционной «парадигматической» лингвистики [Фрумкина, 1984, с. 14].

Основными чертами, свойственными различным направлениям коммуникативной лингвистики, являются: анализ языковых единиц в условиях конкретных коммуникативных актов и рассмотрение высказывания (текста) как отправного звена анализа языка. Коммуникативное направление в языкознании отличается от функционального, получившего в настоящее время широкое распространение. Термином «функциональная лингвистика» обозначается несколько различных направлений: исследование особенностей функционирования языка в разных экстралингвистических ситуациях – общение деловое, производственное, игровое, обучающее и т.д. [Аврорин, 1975], изучение особенностей выполнения языком его отдельных функций – коммуникативной, экспрессивной, апеллятивной, изобразительной, эстетической и т.д. [Слюсарева, 1979, 1981, 1983], исследования в области функционально-семантических категорий [Бондарко, 1971, 1972, 1981, 1983].

От перечисленных разновидностей функционального подхода коммуникативная лингвистика отличается тем, что она всегда анализирует конкретные языковые единицы в условиях определенного коммуникативного акта, исследует различия в функционировании языковой единицы в разных коммуникативных условиях.

В настоящее время коммуникативная лингвистика представлена несколькими направлениями, различающимися как по теоретическим предпосылкам, так и по исследовательским методам, а также по исследуемому материалу. К коммуникативной лингвистике могут быть отнесены такие лингвистические направления, как теория речевых актов [Серль, Остин, 1986], процессуальная семантика [Виноград, 1976, 1983], коммуникативный синтаксис [Арутюнова, 1976; Золотова, 1982], контекстная лингвистика [Колшанский, 1980], лингвистика текста [Николаева, 1977; Гиндин, 1977], различные направления так называемой паралингвистики [Степанов, 1981; Гак, 1982] и т.д.

Наиболее эффективным в современной науке является подход, развиваемый в рамках теории речевой деятельности. Преимуществом данной теории является то, что она предлагает свою оригинальную модель коммуникативного акта, которая наряду с такими составляющими, как говорящий, слушающий, сообщение, без которых не обходится ни одна модель общения, включает в себя также цель и результат речевого акта. Таким образом, речевой акт рассматривается как способ достижения адресантом определенной коммуникативной интенции, которая, в свою очередь, является определяющим фактором в отборе языковых средств [Остин, Серль, 1986]. В этом заключается главная особенность теории речевых актов, которая может способствовать изучению механизмов употребления языка для достижения многообразных целей, возникающих в ходе речевого взаимодействия [Кобозева, 1986].

Достижение прогнозируемого результата является критерием успеха любой коммуникации, в том числе и речевой. Под эффективностью общения, например, понимается «оптимальный способ достижения поставленных коммуникативных целей… когда иллокуция соответствует перлокуции» [Ширяев, 1996, с. 30].

И. А. Стернин, диагностируя эффективность или неэффективность общения, предлагает учитывать еще один аспект – баланс отношений между коммуникантами: «Эффективным речевым воздействием следует признать такое, которое удовлетворяет двум основным условиям: достигает поставленной говорящим речевой и внеречевой цели и сохраняет равновесие отношений между участниками общения, то есть достигает коммуникативной цели. Коммуникативная цель обеспечивает соблюдение установленных правил общения в ходе самого общения, соблюдение принятого для определенной ситуации стиля общения» [Стернин, 1995, с. 6].

Известно, что процесс общения регулируется целым рядом правил. Общие правила (принципы), которым подчиняется речевое общение, широко обсуждаются в прагматических исследованиях, главным образом на основе так называемых принципов и максим общения [Грайс, 1985; Демьянков, 1992]. Наиболее подробно описаны принципы кооперации и принцип вежливости. Одним из первых содержание этих принципов исследовал П. Грайс.

В концепции П. Грайса основным является принцип кооперации. Суть его заключается в требовании к каждому из коммуникантов вносить в разговор тот вклад, который необходим на конкретной стадии разговора. Иными словами, собеседники должны стремиться к сотрудничеству. Принцип кооперации реализуется в виде правил, или максим, которые определяют в конечном итоге нормативность дискурса. Принципы стали называть максимами потому, что они формулируются в виде общих правил-руководств: в ситуации такой-то веди себя таким-то образом. У П. Грайса различаются максимы разговора (четыре типа: максимы количества, качества, отношения и образа действия) и «неконверсационные» максимы – фоновые правила социального взаимодействия (типа «Будь вежлив).

Максимы, как их понимает П. Грайс, можно интерпретировать как правила, которые в определенном смысле ограничивают поведение говорящего (что и как он может говорить в конкретной коммуникативной ситуации, если хочет действовать как кооперативный партнер). Кроме того, для слушающего эти максимы являются той базой, на основе которой он может «вычислить» подразумеваемый смысл высказываний партнера при условии, что тот соблюдает принцип кооперации. При этом следует разграничивать правила ведения разговора и правила, привязанные к условиям конкретной культуры. Например, у некоторых этносов считается невежливым требовать чего-либо от того, кто стоит выше на социальной лестнице [Демьянков, 1982].

Кроме того, публичной речи как разновидности живого общения свойственны точный адрес, конкретная обращенность к слушателям, непосредственный контакт с ними, наличие «обратной связи», комплексность в использовании различных знаковых систем человеческого общения: лингвистической, паралингвистической и кинетической [Ножин, 1981]. Понятие адресата самоочевидно: это тот, кто провоцирует общение (речевое или текстовое). Коммуникативно- прагматический подход к языку / речи заставил существенно расширить рамки этого понятия.

Н. И. Формановская, определяя адресат как своеобразного соавтора любого текста, предлагает одну из возможных классификаций адресатов [Формановская, 1998]. По ее мнению, адресат может быть следующим.

1) Реальным и гипотетическим. Адресуют свою речь божеству, высшим силам; «разговаривают» с природой и вещами; беседуют с домашними животными и т.д.

2) Обобщенным прогнозируемым. Весьма конкретно ориентированы на адресата тексты функциональных стилей. Автор научного текста рассчитывает главным образом на интеллектуальное воздействие на адресата. Автор публицистического текста воздействует на социально-гражданскую, интеллектуальную, эмоциональную сферы адресата. Официально-деловой стиль конкретизирует своего адресата как получателя административно-деловой и юридической, правовой информации.

3) Массовым, публичным, конкретизируемым. В качестве адресата здесь выступают учебная аудитория, аудитория слушателей на собрании, митинге, студенческая группа и т.д.

В письменном произведении и в публичной речи, по мнению Н. И. Формановской, обобщенно- прогнозируемый и массовый конкретизируемый адресат как соавтор текста присутствует в качестве фактора, определяющего а) функциональный стиль и жанр произведения; б) его композиционную структуру – описание, повествование, доказательство и т.д.; в) метаязык – лексику, синтаксический строй, терминологию, систему образности, степень эмоциональности и т.д.; г) метатекстовые конструкции авторизации и адресации текста (Рассмотрим пример…; Попробуйте определить… – и мн. др.).

4) Персональным, единичным, конкретным. Это могут быть знакомые и незнакомые люди, в обстановке официальной и неофициальной, в отношениях теплых, дружеских и холодных, натянутых и т.д. Любой речевой акт ориентирован на адресата [Арутюнова, 1981], на удовлетворение его пресуппозиций и интенциональных ожиданий, на перлокутивный эффект [Остин, Серль, 1986].

В связи с адресованностью речи встает вопрос и о косвенном (или вторичном) адресате. И здесь Н. И. Формановская в первую очередь выделяет такие публичные жанры, как теле- и радиоинтервью, беседа, «круглый стол» и т.п., когда, например, на экране общаются двое или несколько… и диалоги выстраиваются по всем законам этого вида речи, но с учетом многомиллионного косвенного адресата – зрителя- слушателя.

Кроме того, следует отметить, что адресат письменного и устного текста как текстопорождающий фактор инвертируется с адресатом – получателем текста, читателем-слушателем, интерпретатором, т.е. активным субъектом общения. Процесс интерпретации [Долинин, 1985] связан с когнитивными операциями понимания на основе знания.

К факторам, способствующим пониманию, главным образом устного текста, Т. ван Дейк относит следующие.

1. Свойства грамматической структуры высказывания (заданные грамматическими парадигмами).

2. Паралингвистические характеристики: темп речи, ударения, интонация, высота тона, с одной стороны, и жесты, мимика, движение тела – с другой.

3. Наблюдение / восприятие коммуникативной ситуации (присутствие и свойства находящихся в поле зрения объектов, людей и т.д.).

4. Хранящиеся в памяти знания / мнения о говорящем и его свойствах, а также информацию о других особенностях данной коммуникативной ситуации.

5. В частности, знания / мнения относительно характера происходящего взаимодействия и о структуре предшествующих коммуникативных ситуаций.

6. Знания / мнения, полученные из предыдущих речевых актов, то есть из предшествующего дискурса, как на микро- (или локальном), так и на макро- (или глобальном) уровнях.

7. Знания общего характера (прежде всего конвенциональные) о (взаимо)действии, о правилах, главным образом, прагматических.

8. Другие разновидности имеющих общий характер знаний о мире (фреймы) [Дейк ван Т., 1989, с. 15].

Таким образом, адресат как интерпретатор текста должен (в соответствии со своей коммуникативной ролью) а) принять информацию и б) понять ее – применительно к собственному языковому и параязыковому, национально-культурному, интеллектуальному и др. тезаурусу, собственным мнениям, предпочтениям, оценкам, отношениям, исчислить предтекстовые пресуппозиции и затекстовые импликации с опорой на общий фонд знаний, а также в) отреагировать на полученную информацию.

Особенностью публичной речи как разновидности речевого общения является также и то, что это вид прямой коммуникации, контролируемый обоими участниками общения. Это позволяет обеим сторонам корректировать характер взаимодействия, влиять на его результаты [Шмелева, 1985], что обусловливает такую специфическую черту публичной речи, как спонтанность, которая, однако, носит ограниченный характер и прежде всего потому, что текст публичного выступления, имея устную форму презентации, как правило, готовится заранее и чаще фиксируется в письменном виде.

Диалог, будучи одной из форм существования языка, является едва ли не важнейшей областью проявления языковых закономерностей. Отличие диалога от других сфер функционирования языка заключается прежде всего в сложной картине взаимодействия интенций коммуникантов. Нормальный ход диалога предполагает согласование иллокутивных намерений (коммуникативных целей) участников диалога, которое заключается в удовлетворении их взаимных претензий. Участники диалога вынуждены выполнять разнообразные речевые и неречевые действия, заставляя партнера реагировать на них определенным образом. Каждое такое речевое и неречевое вынуждение получает ответную реакцию со стороны другого участника (ср. у Бахтина представление о смене речевых субъектов и о выполнении взаимных обязательств участников как об основной особенности диалога в сравнении с монологом [Бахтин, 1979, с. 251, 255]).

Говоря о взаимодействии участников общения в рамках диалога, А. Н. Баранов, Г. Е. Крейдлин вводят понятие иллокутивного вынуждения как «одного из проявлений законов сцепления, действующих на пространстве диалога» [Баранов, Крейдлин, 1992, № 2]. Речевые акты, связанные в речевом контексте отношением иллокутивного вынуждения, авторы предлагают называть соответственно иллокутивно независимым и иллокутивно зависимым. Иллокутивно независимый речевой акт они определяют как речевой акт, иллокутивное назначение которого на данном шаге определяется интенциями самого говорящего, а иллокутивно зависимый речевой акт как речевой акт, иллокутивное назначение которого всецело определяется иллокутивным назначением какой-либо предшествующей реплики (из данного речевого отрезка), соответственно распределяя иллокутивно независимые и иллокутивно зависимые реплики. Структура диалога, по мнению авторов, опирается на отношение иллокутивного вынуждения, подобно тому как структура предложения формируется на основе синтаксических связей. «Между тем иллокутивное вынуждение не тождественно синтаксической связи. Если такая связь, как синтаксическая зависимость, основывается исключительно на категориальных свойствах языковых единиц, то вынуждение, действуя на пространстве речевых актов, формируется не только под влиянием иллокутивной функции речевых высказываний, но и находится под воздействием общих законов функционирования диалога» [Баранов, Крейдлин, 1992, С. 88]. (К последним, в частности, принадлежат социально обусловленные законы-максимы Грайса и принцип вежливости Линча.)

Исследование закономерностей речевого взаимодействия, выявление путей оптимизации такого взаимодействия – задачи, которые на сегодняшний день лежат в области интересов различных направлений антрополингвистики [Седов, 2000], и в частности, – лингвистической конфликтологии. О природе конфликтов много и достаточно интересно писали психологи [Берн, 1997, 2000; Шейнов, 1999]. В работах зарубежных и отечественных исследователей показаны причины конфликтов, даны рекомендации по их предотвращению и выходу из конфликтной ситуации. Языковеды делают лишь первые шаги в освоении этого объекта изучения [Горелов, Седов, 1998; Енина, 1999; Жельвис, 1997; Седов, 1996; Стернин, 1995; Ширяев, 2000].

Определение механизмов диалогического взаимодействия – задача далеко не решенная в современном языкознании, хотя область эта интенсивно изучается. О. С. Иссерс отмечает [Иссерс, 1999], что некоторые объяснения этих процессов могут быть получены через описание стратегических направлений и тактических приемов, реализуемых по ходу диалога.

По мнению автора, стратегия речевого поведения охватывает всю сферу построения процесса коммуникации, когда ставится целью достижение определенных долговременных результатов. В общем смысле «речевая стратегия включает в себя планирование процесса речевой коммуникации в зависимости от конкретных условий общения и личностей коммуникантов, а также реализацию этого плана [Иссерс, 1999, с. 54]. Иными словами, речевая стратегия представляет собой комплекс речевых действий, направленных на достижение коммуникативной цели.

Иное продолжение теории речевых актов находим в методике интент-анализа [Павлова, 1997, Ушакова, 1997]. Авторы исходят из того, что говорящий в ходе диалога реализует разнообразные интенции: представляет себя в определенном свете, обнаруживает свое отношение к собеседнику и окружающему миру, привлекает на свою сторону, возлагает ответственность и т.д. «Все, что есть в речи, подчинено интересам говорящего и модифицировано ими» [Павлова, 1997, с. 117]. Это представление служит отправной точкой для реконструкции интенции говорящего по его речи: принципиально возможно на основе высказанных слов делать «обратный ход» к намерению. В этом и состоит основной прием метода интент-анализа – в переводе конкретного материала дискурса в формулирование речевых намерений.

Библиографический список

1. Аврорин В. А. Проблемы изучения функциональной стороны языка. – М., 1975.

2. Арутюнова Н. Д. Некоторые типы диалогических реакций и «почему-реплики» в русском языке // НДВШ. ФН, 1970. № 3.

3. Арутюнова Н. Д. О типах диалогического стимулирования // Теория и практика лингвистического описания иноязычной разговорной речи. – Учен. зап. Горьковского пед. ин-та ин. яз., вып. 49, 1972.

4. Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл. – М., 1976.

5. Арутюнова Н. Д. Фактор адресата // Изв. АН СССР. Сер. лит и яз, 1981. Т. 40. № 4.

6. Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. – М.: Сов. энциклопедия, 2004.

7. Балаян А. Р. К проблеме функционально- лингвистического изучения диалога // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1974, вып. 4.

8. Балаян А. Р. Основные коммуникативные характеристики диалога. Автореф. канд. дисс. – М., 1971.

9. Баранов А.Н., Крейдлин Г. Е. Иллокутивное вынуждение в структуре диалога // Вопросы языкознания. – М.: Наука, 1992. – № 2 (март-апрель). – С. 84–99.

10. Бахтин М. М. Проблема речевых жанров // Эстетика словесного творчества. – М., 1979.

11. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. – М., 1979.

12. Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского. – Л., 1929.

13. Бенвенист Э. Общая лингвистика. – М.: «Прогресс», 1974.

14. Берн Э. Игры, в которые играют люди: Психология человеческих взаимоотношений; Люди, которые играют в игры: Психология человеческой судьбы. – М.; СПб., 1997.

15. Бондарко А. В. Грамматическая категория в контексте. – Л., 1971.

16. Бондарко А. В. К теории поля в грамматике – залог и залоговость // ВЯ. – М.: «Наука», 1972. – № 3.

17. Бондарко А. В. Основы построения функциональной грамматики // Изв. АН СССР. Сер. лит. яз., 1981. Т. 40. № 6.

18. Бондарко А. В. Принципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии. – Л., 1983.

19. Борисова М. Б. О типах диалога в пьесе Горького «Враги» // Очерки по лексикологии, фразеологии, стилистике. Учен. зап. ЛГУ, № 198. Сер. филол. наук, № 24, 1956.

20. Валюсинская З. В. Вопросы изучения диалога в работах советских лингвистов // Синтаксис текста. – М., 1979. – С. 299–314.

21. Виноград Т. К процессуальному пониманию семантики // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XII. – М., 1983.

22. Виноград Т. Программа, понимающая естественный язык. – М., 1976.

23. Виноградов В. В. О художественной прозе. – М. – Л., 1930.

24. Виноградов В. В. Проблемы русской стилистики. – М.: Высшая школа, 1981.

25. Виноградов В. В. Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика. – М.: Изд-во АН СССР, 1963.

26. Винокур Г. О. Избранные работы по русскому языку. – М., 1959.

27. Винокур Т. Г. Закономерности стилистического использования языковых единиц. – М., 1980.

28. Винокур Т. Г. О некоторых синтаксических особенностях диалогической речи в современном русском языке. Автореф. канд. дисс. – М., 1953.

29. Волоцкая З. М., Николаева Т. М., Сегаль Д. М., Цивьян Т. В. Жестовая коммуникация и ее место среди других систем человеческого общения // Симпозиум по структурному изучению знаковых систем: Тезисы докладов. – М., 1962.

30. Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка. Основные проблемы социологического метода в науке о языке. – Л., 1929.

31. Гак В. Г. Прагматика, узус и грамматика речи // Иностр. языки в школе. – 1982. – №. 5.

32. Гак В. Г. Русский язык в зеркале французского. Очерки 6,7. Структура диалогической речи // Русский язык за рубежом. – 1970. – № 3. – 1971. – № 2.

33. Галкина-Федорук Е. М. О некоторых особенностях языка ранних драматических произведений Горького // Вестник МГУ. Сер. обществ. наук, вып. 1, 1953, № 1.

34. Галкина-Федорук Е. М. Об экспрессивности и эмоциональности в языке // Сборник статей по языкознанию. – М.: Изд-во МГУ, 1958. – с. 103–124.

35. Гельгардт Р. Р. Рассуждение о монологах и диалогах (к общей теории высказывания) // Сб. докл. и сообщ. Лингвистического общества, II, вып. 1. – Калинин, 1971.

36. Гиндин С. И. Советская лингвистика текста. Некоторые проблемы и результаты // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1977. Т. 36. № 4.

37. Горелов И.Н., Седов К. Ф. Основы психолингвистики. – М., 1998.

38. Грайс П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. – М., 1985. – Вып. 16.

39. Дейк ван Т. А. Язык. Познание. Коммуникация. – М., 1989.

40. Демьянков В. З. Конвенции, правила и стратегии общения (интерпретирующий подход к аргументации) // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1982. Т. 42. № 4.

41. Долинин К. А. Интерпретация текста. – Л., 1985.

42. Жельвис В. И. Поле брани: Сквернословие как социальная проблема. – М., 1997.

43. Золотова Г. А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. – М., 1982.

44. Золотова Г. А. Сложное синтаксическое целое в Карамзинской повести // Труды ИЯЗ АН СССР, т. III, 1953.

45. Иссерс О. С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи: Монография. – Омск: Омск. гос. ун-т, 1999.

46. Киселева Л.А. «Текст» в иерархии единиц коммуникативной подсистемы языка // Лингвистика текста, ч. 1. – М., 1974.

47. Кобозева И.М. «Теория речевых актов» как один из вариантов теории речевой деятельности // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. – М., 1986.

48. Кобозева И. М. Вступительная статья // Новое в зарубежной лингвистике / Теория речевых актов. – М., 1986. – С. 7–21.

49. Колшанский Г. В. Контекстная семантика. – М., 1980.

50. Лосева А. М. О синтаксическом и семантическом аспекте исследования целых текстов // Лингвистика текста, ч. 1. – М., 1974.

51. Морозова О. Н. Современная публичная речь и ее место в функционально-стилевой системе языка // Речевое общение: Вестник Российской риторической ассоциации. Вып. 1(9). – Красноярск, 2000. – С. 63–67.

52. Николаева Т. М. Лингвистика текста и проблемы общей лингвистики // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1977. Т. 36. № 4.

53. Ножин Е. А. Основы советского ораторского искусства. – М.: «Знание», 1981.

54. Основы теории речевой деятельности. – М.: «Наука», 1974.

55. Остин Дж. Л. Слово как действие // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. – М., 1986. – С. 22–130.

56. Павлова Н. Д. Интент-анализ политических диалогов // XII Международный симпозиум по психолингвистике и теории коммуникации «Языковое сознание и образ мира». – М., 1997. – С. 117–118.

57. Поливанов Е. Д. Факторы фонетической эволюции языка как трудового процесса. – РАНИОН, Учен. зап., т. 3. – М., 1928.

58. Святогор И. П. Типы диалогических реплик в современном русском языке Автореф. канд. дисс. – М., 1997.

59. Седов К. Ф. Типы языковых личностей и стратегии речевого поведения (о риторике бытового конфликта) // Вопр. стилистики: Язык и человек. – Саратов, 1996. – Вып. 26.

60. Седов К. Ф. Речевое поведение и типы языковой личности // Культурно-речевая ситуация в современной России / Под ред. Н. А. Купиной. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000. – С. 298–311.

61. Серль Дж. Р. Классификация иллокутивных актов // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. – М., 1986. – С. 170–195.

62. Серль Дж. Р. Что такое речевой акт? // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. – М., 1986. – С. 151–170.

63. Синтаксис текста. – М., 1979.

64. Слово в действии. Интент-анализ политического дискурса / Под ред. Т. Н. Ушаковой, Н. Д. Павловой. – СПб., 2000.

65. Слюсарева Н. А. Методологический аспект понятия функций языка // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1979. Т. 38. № 2.

66. Слюсарева Н. А. О проблемах функциональной морфологии // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1983. Т. 42. № 1.

67. Слюсарева Н. А. Проблемы функционального синтаксиса современного английского языка. – М., 1981.

68. Соловьева А. К. О некоторых общих вопросах диалога // ВЯ. – М.: «Наука», 1965. – № 6.

69. Степанов Ю. С. В поисках прагматики (проблема субъекта) // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1981. Т. 40. № 4.

70. Степанов В. Н. Прагматические способы номинации речевой интенции говорящего (на материале спонтанной публичной речи). Автореф. канд. дисс. – М., 1998.

71. Стернин И. А. О понятии «эффективное общение» // Преподавание культуры общения в средней школе. – Воронеж, 1995.

72. Стросон П. Ф. Намерение и конвенция в речевых актах // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. – М., 1986. – С. 130–150.

73. Ушакова Т. Н. Психологический подход к анализу дискурса // XII Международный симпозиум по психолингвистике и теории коммуникации «Языковое сознание и образ мира». – М., 1997. – С. 158–159.

74. Федосюк М. Ю. Исследование средств речевого воздействия и теория жанров речи // Жанры речи. – Саратов, 1997. – С. 66–87.

75. Федосюк М. Ю. Неявные способы передачи информации в тексте: Учебное пособие по спецкурсу. – М., 1988.

76. Федосюк М. Ю. Имплицитная предикация в русской речи. Дисс. … докт. фил. наук. – М., 1989.

77. Федосюк М. Ю. Комплексные жанры разговорной речи: «утешение», «убеждение» и «уговоры» // Русская разговорная речь как явление городской культуры. – Екатеринбург, 1996.

78. Формановская Н. И. Коммуникативно-прагматические аспекты единиц общения. – М.: Ин-т рус. яз. им. А. С. Пушкина, 1998.

79. Фрумкина Р. М. Предисловие // Психолингвистика. – М., 1984. – С. 5–17.

80. Холодович А. А. О типологии речи // Историко- филологические исследования. Т. 1. – М.: «Наука», 1967.

81. Шаройко О. И. Структура простого предложения в диалогической речи. Автореф. канд. дисс. – Одесса, 1969.

82. Шведова Н. Ю. К вопросу об общенародном и индивидуальном в языке писателя // ВЯ. – М.: «Наука», 1952. – № 2.

83. Шведова Н. Ю. К изучению русской диалогической речи. Реплики-повторы // ВЯ. – М.: «Наука», 1956. – № 2.

84. Шейнов В. П. Конфликты в нашей жизни // Прикладная конфликтология. – Минск, 1999.

85. Ширяев Е. Н. Структура интенциональных конфликтных диалогов разговорного языка // Проблемы речевой коммуникации. – Саратов, 2000.

86. Шмелева Т. В. Кодекс речевого поведения // Русский язык за рубежом. – 1983. – № 1. – С. 72–77.

87. Шмелева Т. В. Модель речевого жанра // Жанры речи. Саратов, 1997. – С. 88–98.

88. Шмелева Т. В. Речевой жанр. Возможности описания и использования в преподавании языка // Русистика. – Berlin, 1990. – № 2.

89. Шмелева Т. В. Речевой жанр: Опыт общефилологического осмысления // Collegium. – Киев, 1995. – № 1–2.

90. Щерба Л. В. Восточнолужицкое наречие, т. 1. – Пг., 1915.

91. Якубинский Л. П. О диалогической речи // Русская речь / Под ред. Л. В. Щербы, т. 1. – Пг., 1923.

Лекция № 2.

Проблема интенциональности в современной лингвистике

Крупные исследователи в области теории речевых актов, психолингвистики, коммуникативного дискурса, психологии речи, в том числе речевого онтогенеза, пришли к заключению, что путь для решения многих теоретических трудностей открывается при опоре на понятие интенциональности как основополагающей стороны речевого механизма и продуцируемой им речи [Бондарко, 1981; Грайс; Остин, Серль, 1986; Стросон, 1986; Федосюк].

Понятие интенции и интенциональности заняло важное место в работах крупных ученых как нашего, так и прошлого времени.

Термином интенция в лингвистике обозначается направленность сознания на какой-либо предмет [ФЭС, 1989].

В наши дни наблюдается оживление интереса к феномену интенции. В своем исследовании мы рассматриваем феномен интенции специально в контексте функционирования речевых процессов и механизмов, не распространяя его на все ментальные состояния. По нашему мнению, есть основания считать, что «направленность на», интенциональность, представляет собой исключительно специфичное и существенное свойство речи.

Разрабатываемый нами подход в ряде аспектов оказывается близким концепции теории речевых актов (ТРА), возникшей в рамках Оксфордской школы лингвистической философии. Основоположники теории – Дж. Остин, Дж. Серль, П. Стросон, Г. Грайс и др. – обычно квалифицируются как логики и философы. В курсе лекций, прочитанных Остином в Гарвардском университете и опубликованных в 1962 году, теория речевых актов впервые получила развернутое изложение. Материалы лекций переведены на русский язык «Слово как действие» [Остин, 1986], что является не буквальным, но весьма адекватным переводом английского названия: «How to do things with words».

Центральная идея разработок Остина – выделение особого явления в речеязыковой реальности, так называемых речевых актов, или речевых действий. Данная позиция противопоставляется ранее существовавшей точке зрения философов, которые долго считали, что единственное назначение высказывания – «описывать» некоторое положение дел или «утверждать» некий факт [Остин, 1986, с. 23-24]. В то же время, отмечает Остин, существуют высказывания, которые ничего не описывают и ничего не сообщают. Таковыми, например, являются высказывания: «Нарекаю судно Королева Елизавета», «Я завещаю свои часы брату», «Держу пари, что завтра будет дождь» и многие другие. Произнесение такого рода высказываний представляет собой по сути осуществление действий. Они выполняются говорящим для того, чтобы оказывать желаемое воздействие на слушающих. Остин предложил называть высказывания указанного типа перформативными (анг. рerform – исполнять, выполнять, совершать).

В своих лекциях Остин рассматривает значение перформативов в системе языка и их употребление, вводит понятия иллокутивного акта и иллокутивной силы, выявляет способы употребления перформативов, формы их выражения (которые могут быть явными, «эксплицитными», и неявными, «имплицитными»), обсуждает конвенциональность их форм, дает предварительную таксономию перформативных глаголов, намечает их лингвистические критерии, дает некую «перформативную формулу». Он приходит к заключению, что «единственно реальное явление», которым он занимается, – это целостный речевой акт (речевое действие) в целостной речевой ситуации.

Все эти и другие вопросы, несомненно, имеют большое значение для исследователей языка. Предложенные Остином идеи оказали исключительно сильное влияние на лингвистов, философов языка. Нам же важно обратиться к тем идеям теории речевых актов, которые непосредственно характеризуют интенциональное функционирование речевых действий. ТРА весьма богата такого рода идеями, к ним в первую очередь относятся разработки внутренней организации речевых актов.

Интересен тот факт, что Остин, а позднее и другие авторы фактически вплотную подходят к психологической стороне многих вопросов о функционировании речи, обсуждая вопросы, что такое значение для говорящего и слушающего, как воспринимаются и понимаются те или другие высказывания, что рефлексирует говорящий и др. Именно эта ориентация и психологический характер определений ясно ощущаются в выделении Остином одного из важнейших понятий его теории – так называемой иллокуции, иллокутивного акта. Это понятие вводится им в связке с понятиями локуции и перлокуции. Акт локуции – это «говорение» в полном, обычном смысле этого слова, в котором объединены фонетический, фатический и ретический аспекты [Остин, 1986, с. 84]. Перлокуция – осуществление акта воздействия на аудиторию [Остин, 1986, с. 88]. Понятие иллокуции хотя и является одним из наиболее значимых у Остина, не получает, однако, исчерпывающего определения. По приводимым в тексте примерам и сопоставлениям можно квалифицировать данное понятие как чисто психологическое: иллокуция – это то, что говорящий хотел сказать, то есть его намерение, выраженное в словесной форме. Используем пример Остина:

Локутивный акт: «Он сказал, что…»;

Иллокутивный акт: «Он доказывал, что…»;

Перлокутивный акт: «Он убедил меня, что…».

Сам Остин для описания иллокуции лишь в исключительных случаях пользуется понятием намерения. Однако более поздние авторы делают это систематически. П.Стросон в близкой по времени публикации (1968) прямо включает этот термин в название своей статьи: «Намерение и конвенция в речевых актах» [Стросон, 1986]. У этого автора мы находим использование терминов «намерение», «цель» для объяснения ситуаций, когда некоторое лицо осуществляет процесс общения с другим лицом с помощью слов. Интересными представляются его рассуждения относительно сложности содержания понятия «намерения» и его структуры в речевом процессе. Так, если некто надеется вызвать понимание и реагирование на свои высказывания, то он стремится добиться опознания своих намерений со стороны слушающих. Именно распознание намерений говорящего является необходимым условием адекватного реагирования на его слова. «Говорящий, таким образом, не только несет ответственность за содержание своего намерения, которую несет любой производящий действие человек; у него имеется также причина, неотделимая от природы выполняемого акта, сделать это намерение явным» [Стросон, 1986, с. 141]. Структура намерений говорящего и слушающего в описании Стросона оказывается весьма сложной: имея намерение убедить другого в чем-то, говорящий наблюдает за вербальными действиями другого и имеет другое намерение, чтобы слушающий узнал и это его намерение и т.п. [Стросон, 1986, с. 137–139].

Анализируя структуру намерений в акте общения, Стросон довольно тонко отмечает, что намерение говорящего не всегда обладает непроизвольностью, преднамеренностью. По приводимому им примеру у игрока может случайно вырваться слово «удваиваю», хотя он реально не собирался удваивать ставку. Жизненные примеры такого рода оговорок известны, хотя, как показывают исследования, не только они говорят о справедливости соображения Стросона, и существует немало свидетельств непроизвольности, неосознаваемости вербальных намерений.

Другим важным элементом иллокутивного акта Стросон считает наличие цели; она, по его мнению, является если не постоянным, то, по крайней мере, стандартным составным элементом речевого акта [Стросон, 1986, с. 139]. Довольно значимо заключительное суждение автора, состоящее в том, что намерение, будучи общим элементом всех иллокутивных актов, имеет множество вариантов: «…мы можем охотно допустить, что типы намерения, направленного на слушающего, могут быть очень разнообразными и что различные типы могут быть представлены одним и тем же высказыванием» [Стросон, 1986, с. 150].

Хотя следует заметить, что в рассматриваемой работе, посвященной непосредственно теме намерений, автор не дает определения или развернутого пояснения того, что он понимает под этим термином.

Тема намерений, или, в другой формулировке – интенций, становится одной из основных в работах Дж. Серля, авторитетного американского философа. Особенно обстоятельно она рассмотрена в книге «Интенциональность», глава из которой переведена на русский язык [Серль, 1987].

Текст рассматриваемой главы начинается с определения понятия интенционального состояния: «Для начала мы могли бы констатировать, что интенциональность есть то свойство многих ментальных состояний и событий, посредством которых они направлены на объекты и положение дел внешнего мира» [Серль, 1987, с. 96].

Развивая это определение, Серль приходит к весьма сильному тезису, что интенциональные состояния являются инструментом соотнесения субъекта с внешним миром и представляют собой фундаментальное и целостное свойство сознания, которое нельзя разложить на более простые элементы [Серль, 1987, с. 123]. Серль отводит им основополагающее место в структуре психики и решающую роль в функционировании языка. Способность к интенциональности присуща, по Серлю, не только человеку, но и животным, не имеющим языка. У человека язык развивается на основе примитивных форм интенциональности. Способность выражать свои интенциональные состояния, а также заботиться о том, чтобы другие узнавали эти ментальные состояния, образует форму речевого акта. Таким образом, язык оказывается вторичным по отношению к интенциональности. Способность к интенциональным состояниям более фундаментальна, чем язык.

Другим важным тезисом концепции Серля является утверждение о параллелях и связи типов интенциональных состояний и типов речевых актов. Его мысль состоит в том, что «интенциональные состояния представляют объекты и положение дел в том же самом смысле, в котором их представляют речевые акты» [Серль, 1987, с. 100]. Он пишет также: «…понятие интенциональности в равной мере применимо как к ментальным состояниям, так и к лингвистическим сущностям, таким, как речевые акты и предложения» [Серль, 1987, с. 123]. При этом он спешит пояснить, что не интенциональность зависит от языка, а как раз наоборот: «язык выводим из интенциональности» [Серль, 1987, с. 101].

Опора на данный тезис служит для Серля основанием того, чтобы перенести на интенциональные состояния известные из предыдущих исследований характеристики речевых актов. Здесь он выделяет четыре аспекта особенностей, свойственных как речевым актам, так и интенциональным состояниям:

1) В теории речевых актов описано различие между пропозициональным содержанием и иллокутивной силой. Так, пропозициональное содержание, относящееся к тому, например, что некто выйдет из комнаты, может быть представлено в иллокутивном аспекте как предположение, предсказание, опасение или желание, чтобы некто вышел из комнаты. Аналогичный состав обнаруживается в интенциональных состояниях, в которых Серль выделяет репрезентативное содержание и его психологический модус. А именно: каждое интенциональное состояние репрезентирует некоторые объекты и положения дел, причем эта репрезентация осуществляется в определенном психологическом модусе, например в связи с верой, страхом, надеждой и др.

2) На характеристику интенциональных состояний переносится различие, установленное в теории речевых актов, касающееся «направления соответствия» высказываний. Имеется в виду, что существуют высказывания, описывающие положение дел в объективно существующем мире (и они либо истинны, либо ложны); их направление соответствия – от мира к высказыванию. Существуют высказывания обратного направления: от человека к миру. Это приказания, требования, обещания, ручательства. Они не истинны и не ложны, а выполнимы или нет. Аналогичные различия Серль выделяет в интенциональных состояниях. Убеждения должны соответствовать миру, при их несоответствии следует исправить убеждение (направление «от мира к мысли»); желания имеют направление соответствия «от мысли к миру»; чтобы желание исполнилось, мир должен измениться.

3) Связь межу интенциональным состоянием и речевым актом состоит в том, что через речевой акт осуществляется выражение соответствующего интенционального содержания. Интенциональное состояние является условием искренности речевого акта.

4) К интенциональным состояниям, как и к речевым актам, применимо понятие условий выполнимости. Речевой акт выполнен, если выполнено выражаемое им ментальное состояние; «условия выполнимости речевого акта и выражаемого им психического состояния тождественны» [Серль, 1987, с. 106].

Остановимся на тезисах, высказанных Серлем в разделе, посвященном теме значения. Сама проблема сформулирована им исключительно точно: «В своем наиболее общем виде проблема значения заключается в выяснении того, каким образом мы переходим от физики к семантике или, иначе говоря, как, например, из звуков, рождающихся во рту, мы получаем акт выражения?» [Серль, 1987, с. 124]. В ответе на поставленный вопрос Серль отмечает, что в речевом акте существуют два уровня интенциональности: выражаемое интенциональное состояние и интенция в обычном смысле, с которой что-то произносится. Этот второй вид интенциональности наделяет интенциональностью физические феномены «посредством интенционального наложения условий выполнимости выражаемого психического состояния на внешнюю физическую сущность… Ключ к значению состоит в том обстоятельстве, что оно может быть частью условий выполнимости (в смысле требования) моей интенции, направленной на то, чтобы условия ее выполнимости (в смысле требуемого) сами обладали условиями выполнимости» [Серль, 1987, с. 125]. При этом отмечается, что о значении можно говорить только там, где есть различие между интенциональным содержанием и формой его воплощения: «…спрашивать о значении – значит спрашивать об интенциональном содержании, сопровождающем данную форму воплощения» [Серль, 1987, с. 126].

В общей форме нет нужды подчеркивать значение идей, разработанных в рамках теории речевых актов: о нем говорит сам факт присоединения к этому направлению многих крупных авторов Европы и Америки. В результате исследований предложена новая парадигма понимания сущности речеязыковых процессов. Эта парадигма имеет преимущественно философско- лингвистический характер. В то же время она глубоко захватывает и вопросы психологической природы языка и речи, поскольку рассматривает их связь с миром вещей и физических объектов, с миром действий человека, живущего в социуме. Неудивительно, что при такой ориентации авторы приходят к необходимости использовать чисто психологические понятия: интенции, репрезентации, сознания, мышления, воображения, «психологического модуса» репрезентаций (веры, опасений и т.п.). В некоторых случаях в публикациях встречаются обращения даже к вопросам физиологического характера, так, например, Серль упоминает структуры мозга, задействованные в протекании интенциональных состояний, нейрофизиологию этих процессов [Серль, 1987, с. 121]. Он же исключительно точно формулирует основной методологический вопрос психологии: проблемы перехода от физики звука к психологии понимания (семантики) [Серль, 1987, с. 124–126]. В целом в исследованиях очень широко (системно) и одновременно углубленно рассматривается феномен функционирования слова, и это, безусловно, помогает выделить существенные стороны в этом исключительно сложном и в большой мере загадочном явлении.

Многие предложенные идеи имеют значение не только для лингвистов, но и для специалистов нелингвистической ориентации. В частности, безусловно, существенным представляется тот акцент, который с самого зарождения обсуждаемого направления был сделан на аспекте действенной стороны речи. В цитированной выше работе Дж. Остина «Слово как действие» подчеркивается отличие подхода теории речевых актов от весьма распространенного прежде среди исследователей языка, когда считалось, что единственная функция высказываний – либо описывать положение вещей, либо утверждать факты.

Важным представляется исследование понятия интенции в рамках теории речевых актов. В анализе Серля интенция оценивается как основополагающий элемент речеязыкового процесса и в этом аспекте приобретает некоторые новые, ранее не описанные конкретные черты (два вида интенций в структуре высказывания, внутренний состав интенции).

Справедливо сказать, что ТРА-подход ориентирован на то, чтобы понять принципы функционирования языка (и нет нужды доказывать значительность этой ориентации). Однако ТРА-подход строится на основе подбора и рассмотрения примеров высказываний, соответствующих норме анализируемого языка. Так, Остин для выделения перформативных высказываний приводит примеры стандартных речевых форм: «Нарекаю судно Королева Елизавета», «Держу пари, что…» и др. [Остин, 1986, с. 26]. Серль для анализа видов иллокутивных актов пользуется многочисленными употребимыми в обыденной жизни примерами: (1) «Джон выйдет из комнаты?»; (2) «Джон выйдет из комнаты»; (3) «Джон, выйди из комнаты»; (4) «Вышел бы Джон из комнаты» и т.п. [Серль, 1986, с. 155]. Привлекаются также полуформализованные варианты возможных и невозможных высказываний: нельзя сказать: «Я утверждаю, что р, но не думаю, что р», «Я обещаю, что р, но не намереваюсь р»; при этом можно сказать: «Он утверждал, что р, но на самом деле не считал, что р»; «Он обещал, что р, но на самом деле не намеревался совершить это» [Серль, 1986, с. 174].

Данная форма методологического подхода весьма распространена в области лингвистики и достаточно полно отвечает поставленным авторами целям лингвистического характера. В то же время очевидно, что этот подход дает основания для заключений, которые относятся прежде всего к языку как таковому и вряд ли могут быть распространены на более широкую область функционирования – речевое общение.

Необходим подход, опирающийся на более широкий круг естественных материалов, который черпается из повседневной речевой и коммуникативной практики людей. Способ анализа этих материалов скорее психосемантический по своей природе. Он основан на том тезисе, что языковые формы вырабатываются в жизненной практике людей как общеупотребительные конвенциональные высказывания, предназначенные для того, чтобы слушающие понимали стоящие за ними интенции говорящего. Соответственно с этим получаемые результаты позволяют делать заключения об интенциональных процессах, составляющих основу анализируемых речевых материалов. Исследователь получает данные об интенциональных установках говорящего, их зависимости от темы и условий обсуждения, об индивидуальных вариациях психологических установок, зависимости от ситуации общения и др. Данные такого рода расширяют и обогащают наши знания о механизмах речевого поведения.

Библиографический список

1. Бондарко А. В. Основы построения функциональной грамматики // Изв. АН СССР. Сер. лит. яз., 1981. Т. 40. № 6.

2. Грайс П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. – М., 1985. – Вып. 16.

3. Остин Дж. Л. Слово как действие // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. – М., 1986. – С. 22–130.

4. Павлова Н. Д. Интент-анализ политических диалогов // XII Международный симпозиум по психолингвистике и теории коммуникации «Языковое сознание и образ мира». – М., 1997. – С. 117–118.

5. Серль Дж. Природа интенциональных состояний // Философия, логика, язык / Под ред. Д. П. Горского и В. В. Петрова. – М., 1987. – С. 96–126.

6. Серль Дж. Р. Классификация иллокутивных актов // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. – М., 1986. – С. 170–195.

7. Стросон П. Ф. Намерение и конвенция в речевых актах // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. – М., 1986. – С. 130–150.

8. Слово в действии. Интент-анализ политического дискурса / Под ред. Т. Н. Ушаковой, Н. Д. Павловой. – СПб., 2000.

9. Философский энциклопедический словарь. – М., 1989.

10. Федосюк М. Ю. Нерешенные вопросы теории речевых жанров // Вопросы языкознания. – М.: «Наука», 1997. – № 5 (сентябрь-октябрь). – С. 102–120.

Лекция № 3.

Языковая личность как текстообразующий фактор диалогической речи

В настоящее время стала очевидной необходимость разработки теоретических моделей языковой личности на основе комплексных практических исследований в области речевого поведения реального носителя языка. Современной лингвистикой сделано достаточно много: теоретически осмыслены уровни структуры языковой личности [Караулов, 1987, 1989], выявлены два ее основных признака – языковая способность и коммуникативная (речевая) компетенция [Богин, 1975; Крысин, 1994; Шахнарович, 1995], прослежено становление ее дискурсивного мышления [Седов, 1998, 1999], а также осуществлены попытки описания речевых портретов конкретных носителей языка. Тем не менее, до сих пор отсутствует какая-либо конкретная модель, позволяющая всесторонне описать ту или иную языковую личность с учетом факторов, детерминирующих ее речевое поведение.

В большинстве работ, посвященных «человеку говорящему», языковая личность трактуется как «совокупность способностей и характеристик человека, обусловливающих создание и восприятие им речевых произведений (текстов), которые различаются степенью структурно-языковой сложности, глубиной и точностью отражения действительности, определенной целевой направленностью» [Караулов, 1989]. Языковую способность называют высшей психической функцией человека, «базой для усвоения языка» [Седов, 1999]. По мнению А. М. Шахнаровича, именно это психофизиологическое динамическое образование является «собственно человеческим приобретением в ходе эволюции и служит фундаментальным отличием человека от высших животных» [Шахнарович, 1995].

Качественной характеристикой языковой личности является коммуникативная компетенция, или система языковых и речевых знаний, умений и навыков личности, позволяющих оценивать степень владения языком. Л. П. Крысин выделяет четыре уровня коммуникативной компетенции: 1) собственно лингвистический, то есть умение выражать различными способами и средствами заданный смысл, затем извлекать смысл из сказанного и, наконец, отличать правильные в языковом отношении высказывания от неправильных; 2) национально-культурный – владение национально обусловленной спецификой использования языковых средств; 3) энциклопедический, определяющийся знаниями реалий внеязыковой действительности; 4) ситуативный, включающий умение применять соответствующие знания и способности сообразно с коммуникативной ситуацией [Крысин, 1994].

Формирование языковой личности подчиняется трем факторам влияния: социальному, национально-культурному и психологическому. Во-первых, личность есть средоточие и результат социальных закономерностей; во-вторых, она представляет собой продукт исторического развития этноса; в-третьих, ее мотивационные предрасположения возникают из приспособления биологических побуждений, социальных и физических условий к психологической сфере человека [Караулов, 1987].

Эти же факторы обусловливают и реальное речевое поведение отдельно взятого носителя языка.

Поскольку любая ситуация, в которой оказывается говорящий, является, прежде всего, социальной ситуацией со своими законами и регламентированными обществом нормами и стандартами поведения, языковая личность обязана соотносить свои речевые поступки с коммуникативными условиями, иначе ее речевое поведение будет расценено как ненормативное или неуместное.

Данные нормы, традиции, стереотипы, правила и т.п. являются формами существования культуры, и наблюдения разных типов устной речи показали явную зависимость ее качества от принадлежности говорящего к тому или иному типу речевой культуры. Н. И. Толстой выделил две сферы действия литературного языка: элитарную речевую культуру, противопоставив ее просторечной, народной и арготической [Толстой, 1991]. Думается, что сфера действия литературного языка намного шире проявления элитарной речевой культуры. О. Б. Сиротининой совместно с В. Е. Гольдиным было высказано предложение о выделении в сфере действия литературного языка, то есть при соблюдении говорящими и пишущими основных его норм, не только элитарной, но и «среднелитературной» речевой культуры, а для современного периода – литературно-разговорной и фамильярно-разговорной, перестающих функционировать только в качестве неофициальных разновидностей элитарной (или «среднелитературной») речевой культуры и приобретающих в силу этого статус самостоятельных типов речевой культуры [Гольдин, Сиротинина, 1993].

Как отмечает О. Б. Сиротинина, типы речевых культур различаются при использовании языка в любой его форме (степень орфографической и пунктуационной грамотности является одним из ярких показателей типа культуры), но, пожалуй, устная речь в этом плане наиболее показательна: поскольку подготовленность устной речи всегда относительна, культурный уровень говорящего сильнее отражается в его речи, чем культурный уровень пишущего [Сиротинина, 1995].

Кроме того, важно представлять, каким образом хранятся в сознании личности традиции и стереотипы речевого поведения. К. Ф. Седов вслед за М. Минским полагает, что сознание говорящего организовано через жанровые фреймы и статусно-ролевые сценарии поведения [Седов, 1999]. В данном случае важно то, что эти речеповеденческие модели формируются на основании общественного социально-культурного опыта и индивидуального опыта личности: знания о стандартных речевых ситуациях и способах поведения в них внедряются в сознание человека в процессе его социализации через активное личное освоение национальных традиций. А поскольку личность является индивидуальностью, выступает как носитель уникального социокультурного опыта, данный фактор (психологический по своей природе) также будет детерминировать речевую деятельность.

Следовательно, можно говорить о том, что личность является носителем культуры, частью социума и индивидуальностью, потому в ее речевом поведении, а именно в порождаемых ею текстах, можно и нужно искать национально-культурные, социально обусловленные и индивидуальные составляющие. Текст (совокупность текстов), будучи главным средством самовыражения говорящего, несет в себе информацию о специфике мировосприятия данной языковой личности, ее ценностных ориентирах и особенностях поведения. «Особенности каждого продуцента выступают как условия образования ряда специфических черт каждого речевого поведения» [Богин, 1992].

Первой задачей исследователя должно стать обнаружение в дискурсе языковой личности особенных, присущих только ей речевых форм и способов речевого поведения. Такая постановка проблемы требует сплошного обследования свода текстов личности с целью выявить наиболее характерные для нее приемы текстообразования, ее языковые предпочтения и «речевые доминанты» [Ляпон, 1995]. Действуя словом, говорящий сознательно или бессознательно отдает предпочтение определенным стратегиям и формам поведения. Именно эти формы и/или стратегии, или речевые доминанты, и предлагается разгадать исследователю.

Создание языкового портрета личности с установкой на поиск однотипных, повторяющихся фактов уровнего, суперсегментного и деятельностного характера предполагает изучение совокупности текстов (дискурса) данной личности в нескольких аспектах, и прежде всего – коммуникативно-прагматическом и стилистическом [Канчер, 2000].

Известно, что уже на начальном этапе создания текста языковая личность, пытаясь облечь свою мысль в определенную форму (словесную, невербальную и т.п.), отбирает средства и организует их так, как того требует, с одной стороны, ее индивидуальность, с другой – нормы и традиции поведения. Таким образом, предпочитаемые личностью средства и приемы оказываются формой эксплицирования знаний этой личности о мире и культуре, об обществе и своем месте в нем. Оценить, в какой степени языковая личность владеет языком в прагматическом плане, охарактеризовать «ситуативный уровень ее коммуникативной компетенции» (Л. П. Крысин), показать, насколько языковая личность усвоила социальные нормы и модели поведения, позволяет анализ дискурса говорящего в коммуникативно-прагматическом аспекте.

Единицами анализа в данном случае будут используемые говорящим коммуникативные стратегии и тактики. Их стандартность или индивидуальность, нормативность или ненормативность осмысляются на фоне совокупности правил общения, принятых в данном социуме. Эти единицы намного сложнее поддаются интерпретации, поскольку имеют не текстовую, а когнитивно-психологическую природу, однако они позволяют конкретизировать характеристику языковой личности, так как манифестируют ее ценностные позиции по отношению к партнерам по коммуникации, к предмету речи, к социальным условиям и выполняемым социально-коммуникативным ролям.

В нестандартных коммуникативных ситуациях языковая личность оказывается очень редко. В основном речевая деятельность осуществляется по заранее известным сценариям. Сама ситуация и та роль, которую мы в ней играем, задают определенные границы. Имея в своем арсенале набор допустимых с точки зрения общественных норм речевых тактик, языковая личность выбирает те, которые в большей степени выражают ее индивидуальность.

Анализ речевого поведения в данном случае предполагает обязательную опору на компоненты коммуникативной ситуации (адресант, адресат, их социальные роли и интенции; хронотоп, предмет речи и др.), определяющие речеповеденческий сценарий.

Типы речевого поведения отражают прежде всего уровни коммуникативной компетенции. К. Ф. Седов выделяет три таких типа (конфликтный, центрированный и кооперативный), каждый из которых включает в себя по два подтипа.

Речевое поведение языковых личностей в рамках того или иного уровня коммуникативной компетенции может различаться. Различие в языковых формах выражения иллокуции определяется особенностями индивидуального стиля участников коммуникации. К числу параметров дифференциации дискурсивного поведения можно отнести стратегические предпочтения в рамках фатического речевого поведения, которые отражают своеобразие воспитания человека, специфику его речевой «биографии». Для этого мы прежде выделяем уровневую типологию форм (разновидностей) речевого поведения по характеру гармонизации / дисгармонизации коммуникативного взаимодействия в рамках интеракции. Основным критерием здесь выступает способность участника общения к согласованию своих речевых действий с речевыми действиями коммуникативного партнера [Борисова, 2000].

Более эффективным представляется стилистический анализ текстов (дискурса). Дискурс материален, представлен вербальными и суперсегментными единицами, стилистическая интерпретация которых имеет давнюю и прочную традицию. Анализ дискурса личности в стилистическом аспекте сводится к описанию характерных для данной языковой личности способов и приемов употребления речевых единиц. «Каждый носитель обладает своим собственным идиолектом… так как речи каждого человека присущи свои индивидуальные, излюбленные словечки, выражения, поговорки, интонация, фразеологические сочетания и другие языковые явления» [Арутюнов, 1994]. Стилистический анализ текстов определенной личности приближает нас к описанию ее вербально- семантической составляющей (по Ю. Н. Караулову), или собственно-лингвистического уровня ее коммуникативной компетенции (по Л. П. Крысину).

Руководствуясь представленной типологией и ориентируясь на классификацию типов речевой культуры, можно создать речевые портреты конкретных носителей языка. Однако следует отметить, что сделанные наблюдения будут основаны на выявлении особенностей речевого поведения языковой личности только в системе массмедиа и не дадут представления о языковой личности в ракурсе ее речевой «биографии» [Седов, 1999], но даже отдельные «штрихи» дают представление о речевом облике говорящей личности.

Библиографический список

1. Арутюнов С. А. Народные механизмы языковой традиции // Язык – культура – этнос. – М., 1994.

2. Богин Г. И. Уровни и компоненты речевой способности человека. – Калинин, 1975.

3. Богин Г. И. Языковая личности как фактор текстообразования // Теория текста: Лингвистический и стилистический аспекты. – Екатеринбург, 1992.

4. Борисова И. Н. Структура интенциональных конфликтных диалогов разговорного языка // Проблемы речевой коммуникации. – Саратов, 2000.

5. Гольдин В.Е., Сиротинина О. Б. Внутринациональные речевые культуры и их взаимодействие // Вопросы стилистики: проблема культуры речи. – Саратов: Изд- во Сарат. ун-та, 1993. – Вып. 5.

6. Канчер М. А. О трех аспектах описания языковой личности // Культурно-речевая ситуация в современной России / Под ред. Н. А. Купиной. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000.

7. Караулов Ю. Н. Русская языковая личность и задачи ее изучения // Язык и личность. – М., 1989.

8. Караулов Ю. Н. Русский язык и языковая личность. – М., 1987.

9. Крысин Л. П. Владение языком: лингвистический и социокультурный аспекты // Язык – культура – этнос. – М., 1994.

10. Ляпон М. В. Языковая личность: поиск доминанты // Язык – система. Язык – текст. Язык – способность. – М., 1995.

11. Сиротинина О. Б. Устная речь и типы речевых культур // Русистика сегодня. – М.: Ин-т рус. яз. РАН, 1995. – № 4. – С. 3–21.

12. Седов К. Ф. Анатомия жанров бытового общения // Вопр. стилистики. – Саратов, 1998. – Вып. 27.

13. Седов К. Ф. Внутрижанровые стратегии речевого поведения: «ссора», «комплимент», «колкость» // Жанры речи. – Саратов, 1997. – С. 188–195.

14. Седов К. Ф. О жанровой природе дискурсивного мышления языковой личности // Жанры речи. – Саратов, 1999. – Вып. 2.

15. Седов К. Ф. Становление дискурсивного мышления языковой личности: Психо- и социолингвистический аспекты / Под ред. О. Б. Сиротининой. – Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1999.

16. Толстой Н. И. Язык и культура (Некоторые проблемы славянской этнолингвистики) // Русский язык и современность. Проблемы и перспективы развития русистики. – М., 1991. – Ч. 1.

17. Шахнарович А. М. Языковая личность и языковая способность // Язык – система. Язык – текст. Язык – способность. – М., 1995.

Лекция № 4.

Вопросы изучения современных массмедиа

Говоря о современных массмедиа, мы прежде всего имеем в виду телевизионную и радиоречь. Телевизионная речь привлекала к себе внимание исследователей, но почти исключительно со стороны журналистской практической стилистики. В огромной массе работ по тележурналистике можно найти лишь немногие, где отмечаются те или иные особенности употребления языковых явлений в телеречи или обсуждаются отдельные моменты статуса телеречи.

О необходимости руководствоваться в телевыступлении общими закономерностями устной речи говорит С. В. Светана [Светана, 1976, с. 9]. Она формулирует требование к языку телепередачи – «совпадать с повседневным языком масс, чтобы была расположенность к публицисту» [там же, с. 10]. Особой телеречи нет, считает автор, язык печати не имеет существенных черт, которые позволили бы квалифицировать его как особую разновидность литературного языка [там же, с. 19, 26]. В ней очень важна ориентация на слушателя (А. М. Пешковский говорил об отличии психики слушателя от психики читателя). С. В. Светане и ее ученице М.Богомоловой принадлежат и первые наблюдения над собственно устными явлениями в телеречи.

С. В. Светана выделяет два типа телеречи – подготовленные (текстовые) и неподготовленные (бестекстовые) [там же, с. 9]. «… телевизионное выступление, – пишет она, – строится с учетом законов звучащей, устной речи, а это означает, что для телевизионного выступления решающими становятся общие критерии, с которыми подходят к анализу любого устного выступления» [там же]. «… речь, звучащая по телевидению, может изучаться как одна из форм повседневного речевого общения» [там же, с. 32].

Говоря об особенностях телеречи, автор увлекается не столько языковым описанием, сколько коммуникативными коннотациями телеречи, комбинаторными приращениями смысла. Таким образом, четкое теоретическое осознание особенностей телеречи как феномена не сочетается в книге с изучением на материале ее речевых и языковых особенностей.

А. А. Леонтьев исследовал не столько собственно лингвистическую, сколько психолингвистическую проблематику массовой коммуникации и охарактеризовал радио- и телевизионную речь как вид общения. Он пишет об особой манере общения с телеаудиторией – не призывно-митинговой, не официально-деловой, а доверительно-интимной [Леонтьев, 1974, с. 51]. Основная тяжесть ложится при этом не на убеждение, а на информацию, что вызвано спецификой восприятия [там же]. «… внушение сохраняется и в этом случае, только оно осуществляется принципиально иным образом – если в обычной публичной речи внушение предполагает общий психологический подъем аудитории, то в радио и телевидении оно осуществляется через индивидуальное, личностное доверие зрителя (слушателя) к выступающему» [там же, с. 51–52].

В. Г. Костомаров считает возможным толковать язык массовой коммуникации как «оформляющийся новый тип функционально-стилевых единств» [Костомаров, 1974, с. 58], потому что «понятие стиля в массовой коммуникации в целом выходит за пределы семиотической системы собственно языковых средств выражения» [там же, с. 59] и потому что «существование факта как литературного зависит от его дифференциального качества (т.е. соотнесенности либо с литературным, либо с внелитературным рядом), другими словами – от функции его» [там же, с. 61].

В книге А. Ю. Юровского и Р. А. Борецкого «Основы телевизионной журналистики» авторы отмечают, что «логический строй, стилистика письменной речи существенно отличается от устной. Живая речь предполагает незавершенные фразы, допускает паузы размышления, подыскивание нужного слова» [Юровский, Борецкий, 1966, с. 195]. «Видимо, – пишут авторы, – должно стать правилом не давать на передачу выступающему текста. Это не значит все же, что его не нужно писать до передачи» [там же], но лучше иметь подробные тезисы с опорными пунктами мысли в логическом развитии темы.

Наконец, отметим работу Б. А. Зильберта [Зильберт, 1988], где выделяются тексты разных прагматических и функциональных аспектов с разной модальной направленностью. Несмотря на гетерогенность и многотемность текстов, создается функционально-стилевое их единство.

Отмеченные выше работы вышли в свет сравнительно давно, и новые стремительно развивающиеся на телевидении процессы не смогли найти в них отражения.

Из последних исследований, посвященных анализу телевизионной речи, особо следует отметить книгу О. А. Лаптевой [Лаптева, 2000], в которой автор говорит о необходимости изучения такого подтипа устной публичной речи, как речи телевизионной, где, по мнению исследователя, проявляются все возможные характеристики устной литературной речи – как собственные устные, так и разговорные. Исследование выполнено в нормативном аспекте и прослеживает поведение в этом типе речи общелитературной, книжнописьменной, устно-литературной и устно-разговорной нормы. И если в описании устно-разговорного синтаксиса и устной научной речи нашли свое отражение явления, сложившиеся как типизированные и устойчивые на базе речевых проявлений психолингвистических особенностей порождения устно-речевого высказывания, то в данной работе автора интересуют сами процессы функционирования языкового явления.

Перспективной задачей данного исследования является создание в будущем общей теории устной литературной речи, действенной же – описать языковую реальность и существующий узус как они есть и провести это по возможности сквозь призму нормы, не давая при этом нормативно-речевых рекомендаций. Культурно-речевой аспект затрагивается здесь лишь в той мере, в какой комментирует степень отхода от нормы.

Материал данного исследования позволяет констатировать разнообразные и многочисленные способы преобразования кодифицированных языковых средств, которые затрагивают все уровни языковой системы. Несмотря на то, что в результате отступлений от нормы никаких других норм не образуется, картина представляется в какой-то степени упорядоченная: «… отступления складываются в некоторую сумму массово распространенных способов. Это ведет к складыванию определенных тенденций, расшатывающих действующую систему кодифицированных норм» [Лаптева, 2000, с. 499].

Второе позволяет утверждать, что телевизионная речь – наиболее «разговорная» из публичных разновидностей устной литературной речи, в которой детально представлены все способы воплощения устно-литературной нормы и очень массово – способы воплощения устно-разговорной нормы. При этом, как отмечает автор, отчетливо проявляется единство литературного языка, которое сказывается в перекрещивании некоторых разрядов средств: они обнаруживают одновременную принадлежность и к отступлениям от общелитературной нормы, и к воплощению устно-литературной нормы. Такая двойственность этих разрядов зависит от соотношения кодифицированной общелитературной и узуальной устно-литературной. Таким образом, исследователь приходит к выводу о недискретности языкового континуума, составляющего литературный язык, где между его составляющими нет четких границ.

«Влияние звучащих средств массовой информации на языковые процессы трудно переоценить. Стремительно нарастает «словесный вал». Усиливается его эмоциональное и ментальное воздействие. Средства массовой информации способны как формировать общественное сознание, так и деформировать его. При этом все более используется «свежий» русский язык, как называют японцы свою разговорную речь» [Лаптева, 2000, с. 487].

Важную роль в этом играет нарастающая раскованность публичной речи, когда отдается предпочтение свободному говорению в разных типах «официальной» обстановки. Такие условия очень благоприятны для неконтролируемого смешения книжно-письменных и устно-разговорных речевых особенностей. Это способствует снижению речевой культуры: ведь книжно- письменные языковые средства не приспособлены для устного произнесения.

Все новые позиции сегодня отвоевывает себе разговорная речь. Это гораздо далее идущий процесс, чем демократизация языка художественной литературы и газеты. «Теперь язык прессы и звучащих средств массовой информации все менее смыкается с книжно- письменным типом литературного языка, которому по-прежнему остаются верны лишь письменная научная и отчасти деловая речь (в определенных своих жанрах). Этот тип сокращает сферу своего распространения и во многих областях терпит вторжение ранее чуждых ему элементов. Эти процессы приходят на смену прежнему эволюционному его формированию и развитию» [Лаптева, 2000, с. 87].

Все это не может не сопровождаться, по мнению О. А. Лаптевой, сильнейшим раскачиванием и расшатыванием литературной нормы. Ведь она изначально ориентирована на книжно-письменный тип, а если его языковые средства вовлекаются в область функционирования устной литературной речи, которая не была специально ориентирована на стандартную кодифицированную норму, то они легко подвергаются отстранению от нее. Информационная и официальная телевизионная речь испытывают огромное по силе воздействие устно-речевой стихии. Норма остается незыблемой лишь тогда, когда диктор или ведущий зачитывает письменное сообщение. В остальных случаях она подвергается этому воздействию и реагирует на нее нормативными колебаниями и отступлениями, которые могут доходить до степени полного несоблюдения нормы, то есть речевых ошибок. Что касается свободно говорящих с телеэкрана многочисленных носителей литературного языка – непрофессионалов телевидения, то в их речи наблюдаются явления двух родов: отход от стандартной литературной нормы и проявление узуальной устно-литературной нормы, которой они владеют и пользуются в обычных условиях [Лаптева, 2000]. В то же время в телевизионной речи все более необязательным становится точный выбор языкового средства, все более обязательным обращение к устно-литературной норме, которая с кодифицированной не совпадает. Этот процесс, очевидно, следует считать принципиальным, определяющим облик современной телеречи.

О. А. Лаптева в своей работе [Лаптева, 1985] отмечала, что с середины 60-х и до середины 70-х годов были установлены основные характеристики и специфические явления русской разговорной речи, а с середины 70-х и до середины 80-х – устной научной (т.е. разновидности устной публичной) речи. Кроме вклада в научное описание разновидностей литературного языка, эта работа имела и важное теоретическое значение, т.к. она позволила уточнить состав и структуру современного русского литературного языка. На сегодняшний день все еще продолжают оставаться неизученными (или слабо изученными) целые весьма важные для языкового существования современного русского языкового сообщества области устной литературной речи. К таким областям относится прежде всего современная телевизионная речь.

Здесь следует вспомнить, что Вл. Барнет был склонен весь состав русского литературного языка в его письменной и устной сферах употребления рассматривать как непрерывный языковой континуум. Он полагал, что только полярно противопоставленные разновидности литературного языка могут считаться структурными, другие же, сочетающие в себе разные черты этих противопоставленных разновидностей в разных пропорциях, следует считать коммуникативно- функциональными [Барнет, 1985]. Если отвлечься от литературного языка в целом и обратиться только к устной литературной речи, то здесь структурными разновидностями будут такие ее полюса, как «дикторская (сценическая) речь» и «обиходно-бытовая разговорная речь». «Первая целиком неспонтанна, вторая целиком спонтанна, чем и обуславливаются их основные структурные различия. Между ними простирается широкая и неоднородная область устной публичной речи, где языковые характеристики варьируются в зависимости от разной степени проявления этих свойств» [Лаптева, 2000, с. 98].

Разновидности устной литературной речи, по мнению О. А. Лаптевой, надо вычленять не только по признаку спонтанности, но и по другому – по характеру соотношения ее с тематически соответствующим письменным текстом, то есть с письменной разновидностью языкового континуума литературного языка в целом. «В той мере, в какой степень спонтанности устной литературной речи бывает различна, бывает соответственно различна и степень опоры на подготовленный текст. Эта диада имеет самые прямые последствия для речевого воплощения устного текста. При наивысшем, максимальном проявлении одного из этих признаков и нулевом участии другого – перед нами структурная разновидность, при некоторой степени участия того и другого – коммуникативнофункциональная» [Лаптева, 2000, 99].

Ясно, что с этой точки зрения телевизионная речь, в которой ориентация на письменный текст и спонтанность выступают как переменные признаки, является коммуникативно-функциональной разновидностью устной литературной речи. Ясно также, что степень этой ориентации, а значит и степень спонтанности телевизионной речи весьма различна в разных случаях, то есть, таким образом, телевизионная речи сама неоднородна и делится на разновидности, подчас весьма далекие друг от друга по своим языковым особенностям. Это понятно, так как телевизионная речь представляет собою некоторую весьма сложно организованную совокупность разновидностей, воплощающихся в различных жанрах. Эти разновидности, как и жанры, О. А. Лаптева предлагает рассматривать как некий континуум с полярными и промежуточными членами [Лаптева, 2000]. Жанры же, как известно, имеют не только структурно-композиционную, но и собственно языковую специфику, поэтому полярно противоположными и соответственно структурно определенными членами жанрового континуума О. А. Лаптева предлагает считать дикторское прочтение текста официальной информации и запись скрытой камерой в естественной обстановке ответа человека на вопрос репортера. Остальные же жанры, как считает исследователь, располагаются посередине этой шкалы [Лаптева, 2000].

Если говорить о тенденции развития телевизионных жанров и их языкового воплощения, то следует отметить все возрастающее стремление нашего телевидения (а в зарубежном телевидении аналогичные процессы прошли раньше и полнее [Архипов, 1974]) к увеличению и расширению «свободных» жанров и соответственно к сокращению «протокольной» части телепередач. Это понятно, так как впрямую связано с повышением эффективности воздействия телеречи, с наиболее полным проявлением функции воздействия телеречи, которая наряду с функцией сообщения (информативной) является ведущей в языке средств массовой информации. Конкретно это проявляется в стремительной перестройке стиля телевизионных передач, в бурном росте и возникновении все новых и новых передач «разговорного» жанра.

Конечно, язык их сравнительно с официальными информациями совсем иной: и сознательно, когда говорит ведущий, и бессознательно, когда говорит интервьюируемый или участник беседы, в них вводятся живые речевые формы.

С ростом такого типа передач телеречь, по мнению О. А. Лаптевой, все более поляризуется на собственно дикторскую, неспонтанную, и живую, спонтанную, чему в полной мере отвечают два принципиально различных типа сценариев: с полностью готовым текстом или только с обозначением ролей и основной темы сообщения – даже и для ведущего [Лаптева, 2000].

Живой, спонтанный тип телеречи стремится полностью слиться с разговорной речью, но часто остается на уровне устной публичной речи (коллективной или индивидуальной) из-за специфики условий съемки и общих задач телепередачи. В этом типе речи на телевидении широко звучат многие и многие типы разговорных и, шире, устно-литературных синтаксических построений, используется разговорная лексика, а также наблюдаются самые различные отклонения от литературной фонетики в сторону региональных фонетических черт.

Промежуточной между дикторским и «непрофессиональным» типами речи О. А. Лаптева считает речь корреспондентов и комментаторов, которая опирается на письменный текст, как дикторская, но включает много элементов, способствующих ее непринужденности, то есть не чужда разговорности, как живая «непрофессиональная».

Эта последняя, по мнению исследователя, почти всегда спонтанна, однако совсем неоднородна у разных говорящих – в ее градациях важную роль играет индивидуальный речевой облик говорящего [Лаптева, 2000].

Итак, телевидение меняется на наших глазах, и поляризация речи телевидения не абсолютна. Кроме отмеченного промежуточного положения речи корреспонденции, комментария и репортажа, наблюдаются самые разные типы использования разговорности, разная степень насыщения коллоквиализмами [Лаптева, 2000]. Иногда такое насыщение превращается в своего рода стилистический прием, что можно заметить, например, в актерской речи на телевидении (круглые столы, беседы, интервью).

Таким образом, если устная публичная речь представляет собой разновидность устной литературной речи, занимающую промежуточное положение между кодифицированной речью (допускающей письменное воплощение) и разговорной речью (не допускающей такого воплощения), то «телевизионная речь второго типа представляет собой разновидность устной литературной речи, или совпадающую с устной публичной речью, или занимающую промежуточное положение между устной публичной речью и речью разговорной, с одной стороны, и речью региональнолитературной, с другой» [Лаптева, 2000, с. 105]. Отличие телеречи второго типа от устной публичной – в ее большей разговорности, от разговорной – в меньшей ситуативности и большей представленности общественно значимых тем.

Итак, если обратиться к собственно языковым явлениям телеречи, то во втором ее типе, который близок к устной публичной речи, но имеет более ярко выраженную тенденцию к живости и диалогичности, «поражает несдерживаемая стихия спонтанности» [там же].

Кроме того, в своей работе [Лаптева, 2000] О. А. Лаптева сопоставляет общие характеристики устно-разговорной речи как структурной разновидности литературного языка и телевизионной речи как коммуникативо-функциональной его разновидности, чтобы, отталкиваясь от моментов их сходства и различия, понять в сопоставлении их языковые особенности. «Функции разговорной речи и телеречи – информативная (сообщения) и воздействия, здесь разницы нет. Частичное различие наблюдается в тематическом плане обоих видов устной литературной речи: если разговорная речь – это речь на повседневно-бытовые темы, куда включаются и темы общественно значимые, то телеречь – это речь только на общественно значимые темы в виде информации, бесед, интервью, репортажей, тематических передач и других жанров» [Лаптева, 2000, с. 198]. Кроме того, по мнению исследователя, по-разному отражается на формировании речи и ситуативный фактор: в разговорной речи он поддерживает непринужденность и спонтанность речи, в телеречи – сдерживает их, так как официальная обстановка протекания речи им не способствует. Для снятия этого на телевидении используются разные средства, помогающие воссоздать естественную обстановку общения, но, конечно же, полного эффекта получиться не может, разве что при съемках скрытой камерой. Вместе с тем та и другая речь звучащая и формируется в соответствии с психолингвистическими механизмами продукции спонтанной речи. Этим определяется, по мнению О. А. Лаптевой, ее сегментация, повышенная глагольность, слабооформленность развернутой речи и, как следствие, широкое употребление типизированных синтаксических конструкций. «В стилистическом плане той и другой речи наблюдается много общего – она часто экспрессивна, порой стилистически снижена, хотя телеречи свойственна общая стилистическая установка на нейтральность. Отмеченное тематическое различие ведет к большей насыщенности разговорной речи бытовой и нейтральной лексикой, а телеречи – нейтральной и книжной» [Лаптева, 2000].

Телеречь не оторвана от устной литературной речи в целом – это живая речь носителей литературного языка. На телеэкране они сохраняют все свои речевые привычки, если съемка велась без специальной организации. Эта речь становится функционально-коммуникативной разновидностью устной литературной речи лишь в совокупности с речью, продуцированной в условиях специальной съемки в телестудии или в другом месте, но с подготовкой к съемке, а также с профессиональной речью тележурналистов.

Итак, мы вплотную подошли к вопросу о соотношении непринужденной спонтанной и телевизионной речи. Здесь следует уточнить понятие спонтанности и соотнести с ним понимание особенностей публичной речи в целом.

Спонтанность речи, если понимать ее как свойство речи, формирующейся в момент сообщения, по сути совпадает с тем, что мы понимаем под неподготовленностью речи [Степанов, 1998]. Подготовленность речи должна предполагать воспроизведение заранее заготовленных речевых средств. Такого рода подготовленность чаще всего предстает как опора на написанный – письменный – текст, ибо способ предварительной записи речи удобнее и надежнее, чем запоминание подготовленных речевых средств, особенно в случае большого объема сообщения. С точки зрения отношения к подготовленному заранее тексту и соответственно речевой активности в момент сообщения можно выделить два основных вида речи – воспроизведение (а внутри него – точное воспроизведение, то есть чтение вслух или передача устными средствами выученного наизусть, и неточное воспроизведение – пересказ с опорой на письменный текст) и продуцирование.

Продуцируемая речь, по мнению О. А. Лаптевой, не может быть подготовленной и неспонтанной по самой своей природе. Она порождается в момент речи. При этом возможна ориентация продуцируемой речи на соответствующие по теме образцы общелитературной и письменной речи, но такая ориентация неизбежно подчиняется основным законам порождения устной речи. «Действие этих законов ведет к речевой сегментации устного высказывания, то есть организации его не только по синтаксическим законам предложения и словосочетания, но и согласно принципу раздельного формирования и восприятия в речи отдельных небольших по объему частей высказывания, по своей структурной организации отличающихся от предложения и словосочетания, но и согласно принципу раздельного формирования и восприятия в речи отдельных небольших по объему частей высказывания, по своей структурной организации отличающихся от предложения и словосочетания прежде всего необязательностью грамматических связей для отделенных значительным временным промежутком членов высказывания. Реализация общелитературных синтаксических схем, осуществление связей согласования и подчинения актуальны в устном высказывании лишь применительно к этим отрезкам» [Лаптева, 2000, с. 207].

Особенно остро встает вопрос о соотношении устности и разговорности применительно к той сфере устной литературной речи, которая выходит за пределы бытового общения. «С распространением форм массовой коммуникации (митингов, собраний, всеобщего образования), – пишет В. Г. Костомаров вслед за акад. В. В. Виноградовым, – устная форма речи теряет интимно-камерный характер, исключительную связь с повседневно-бытовым (разговорным) стилем, проникает в науку и другие сферы жизни общества, обслуживаемые книжными стилями (интеллектуальная речь)» [Костомаров, 1965]. Особенно наглядно специфика этой сферы предстает в речи публичных выступлений.

В устной публичной речи представлены оба основных вида речи – воспроизведение («репродуцирование») и «продуцирование». «Первый вид лишен характеристик устной речи (кроме собственно звучания) и может включать разговорные элементы лишь постольку, поскольку они свойственны письменному тексту. Второй вид – это речь спонтанная, наделенная всеми характеристиками порождаемой речи. Все, что ее отличает от письменной речи, обязано своим возникновением устности» [Лаптева, 2000, с. 208].

Таким образом, в целом телевизионная речь как коммуникативно-структурное образование, которое входит в состав литературного языка и является частью его устно-литературной разновидности, располагает всем спектром его средств, одни из которых (книжнописьменные и общелитературные) подвергаются в ней всевозможным смещениям, другие же (устнолитературные и устно-разговорные) представлены во всем своем объеме. Это речь носителей литературного языка, объединяемая функцией адресации телезрителя.

В телевизионной речи используются два способа представления речи – как репродуцируемой и как продуцируемой. При репродукции (чтении) возможно использование любого книжно-письменного, при продукции (говорении) – любого устно-разговорного средства. Таким образом, диапазон используемых языковых средств здесь шире, чем в речи публичного назначения, где существуют ограничения в использовании книжно-письменных и устно-разговорных средств [Лаптева, 1985].

Наиболее заметные преобразования в языке современных СМИ произошли на рубеже веков. Публицистический дискурс в короткий срок претерпел яркие изменения как в содержательном, так и в формально-языковом плане и представляет собой практически новый тип дискурса.

Основными факторами, обусловившими изменения в русском публицистическом дискурсе последнего десятилетия, являются концептуальная, оценочная и языковая свобода. Нетрудно заметить, что все эти «свободы», в свою очередь, обусловлены фактором свободы слова, являются его проявлениями. Основные изменения в русском публицистическом дискурсе можно свести к следующему.

Публицистический дискурс стал менее стандартизированным по форме и содержанию, он заметно персонифицировался, приобрел личностные черты у различных авторов, причем индивидуальность стиля журналиста в настоящее время культивируется, а не подавляется органами массовой информации.

Публицистические тексты, посвященные одной и той же теме или проблеме, одному и тому же событию, стали гораздо менее похожими в трактовке разных органов печати даже сходной политической ориентации, не говоря уже об изданиях различных политических сил. Это явление можно обозначить термином «плюрализация публицистического дискурса» [Стернин, 2004].

Значительно расширилась публицистическая проблематика, практически исчезли «закрытые зоны» для средств массовой информации. Заметно возросло количество критических и резко критических материалов, стали возможны критика, ирония и сарказм в адрес политических деятелей самого высокого ранга, в том числе в адрес армии, милиции, службы безопасности, правительства, министров, Президента страны. Заметно увеличилась в публицистике доля негативно- оценочной лексики.

Информационный газетный дискурс стал короче. Произошла коллоквиализация языка публицистики – стиль публицистики стал более разговорным, в него проникает большое количество разговорной, устной и даже сниженной лексики и фразеологии.

Публицистический дискурс в его письменной форме в целом становится более разговорным, приобретает значительное число устных черт, использует приемы, характерные преимущественно для устной речи. Данное явление обозначается термином «орализация публицистики» (англ. oral – устный).

Стиль публицистического дискурса стал более ироничным, заметно возросла доля юмора в текстах публицистического характера. Публицистический дискурс стал заметно более эмоциональным и образным. В лексическом плане в публицистическом дискурсе заметно расширилось количество используемых слов и фразеологических сочетаний различных стилистических пластов и тематических полей, лексический состав публицистического дискурса стал тематически и стилистически намного более разнообразным и полиоценочным. Отмечается стилистический динамизм современного публицистического текста, сочетание в нем резко контрастных стилистических элементов [Стернин, 2004].

Существенно возросло использование в публицистическом дискурсе фразеологических единиц, причем заметно чаще стали использоваться фразеологизмы сниженного, просторечного, сленгового и жаргонного характера. Возросла частотность просторечных и сниженных лексических единиц, к примеру: «Как купить подержанный автомобиль и при этом не остаться в дураках» («Известия»); «У входа кучковались телохранители» («Литературная газета») и т.д.

В публицистический дискурс проникают сленговые и жаргонные лексические единицы: «Стукач на крыше» («Труд», о дятле); «Это разборки конкурентов, скажет милиция» («Комсомольская правда»); «Оперные звезды опять соображают на троих» («Комсомольская правда» – о совместных планах Доминго, Карераса и Паваротти). Важной чертой современного публицистического дискурса является возросшая частота использования деформации прецедентных текстов, преимущественно – в заголовках. (Под прецедентным текстом понимается некоторый текст, который широко известен в той или иной социально-культурной среде, часто цитируемый, находящийся «на слуху» у большинства людей).

Прежде всего, это названия произведений художественной литературы, известные цитаты, слова из популярных песен и фильмов, лозунги прошлого и настоящего. Например: «Снежная лавина пошла другим путем» («Известия»); «Все могут короли» («Известия», о монархах Марокко и Саудовской Аравии); «Сижу за решеткой» («Труд», письмо осужденного); «Не нужен нам берег турецкий» («Российская газета» – о том, как хорошо отдыхать в Сочи) и т.д.

Существенные изменения претерпевает и устный публицистический дискурс. Телевизионные ведущие и радиожурналисты демонстрируют все более динамичную манеру речи, большую речевую свободу.

В развлекательных и молодежных передачах наблюдается повышение темпа речи, повышенная эмоциональность изложения, использование пиковых интонаций, агрессивная манера речи. Язык устной публицистики еще в более заметной степени, нежели письменная публицистика, стал допускать использование сниженной лексики и фразеологии, жаргонных и сленговых выражений. Ставшее модным раскованное поведение в эфире в языковом плане приводит к повышенной громкости, убыстренному темпу речи, малосодержательному монологу радио- и телеведущих, повышению напряженности артикуляции, к чрезмерной эмоциональности диалога со зрителем (слушателем), к использованию ненормативной лексики, рискованных речевых эпитетов и метафор, сомнительных речевых приемов поддержания внимания [Куранова, 2008].

Устный публицистический дискурс, как и письменный, стал более оценочным, эмоциональным и персонифицированным – журналисты приобретают свое индивидуальное лицо, индивидуализируется их дискурс.

Формируется своеобразный жанр речи ведущего какой-либо развлекательной программы: «легкий треп», предполагающий способность оставаться в непрерывном речевом контакте без затрагивания каких-либо серьезных тем.

Общими тенденциями в развитии как письменной, так и устной формы публицистического дискурса становятся орализация (приближение к нормам устной речи для письменного дискурса, эволюция в сторону еще большей «разговорности», вплоть до просторечия и вульгаризмов – для устного дискурса), а также персонификация и плюрализация дискурса.

Одной из составляющих стиля нашей жизни, как отмечают многие известные ученые, исследователи, стала игра: игра с финансовыми пирамидами, компьютерная игра – «мягкий наркотик», телеигра, казино, залы с игровыми автоматами, манипуляции с панелью управления программами телевидения и т.п. «Игровое везде и повсюду, оно определяет даже «выбор» марки стирального порошка в супермаркете» [Бодрийяр, 2000, с. 274]. «Я уроженец умопомрачительной страны, где лотерея стала существенным элементом реальности», – говорит герой новеллы Борхеса. Телевидение и журналистика, чуткие ко всему новому, и на этот раз «уловили» культурный контекст времени. «Моделирование игровых ситуаций, переход от нейтрального изложения к окрашенному колоритом языковой игры – явления все более и более заметные в текстах современных СМИ» [Сметанина, 2002, с. 92]. И если прежде такого рода экспрессия наблюдалась в основном в художественно-публицистических жанрах (в очерке, фельетоне, памфлете), то сегодня «вирус» игры проник в информационные и аналитические материалы средств массовой информации.

По справедливому замечанию большинства ученых, в самой природе игры содержатся важные для человека, освобождающегося от идеологического диктата, компоненты. Они связаны прежде всего с культивированием ценностей свободы в самых разных ее значениях.

Совмещение игрового и документального дискурсов в процессе передачи информации о реальных событиях становится творческой «забавой», которую может себе позволить только свободный от идеологического давления журналист (телеведущий), ведь «всякая игра – прежде всего свободное действие» [Хейзинга, 1997, с. 27]. Игровое представление тех или иных ситуаций в документальном в своей основе тексте СМИ «может быть рассмотрено и как знак демократического общества, и как средство снятия общественной напряженности, примирения различных позиций, приглашение к диалогу, дружеский жест» [Сметанина, 2002, с. 93].

Согласно дальнейшим рассуждениям С. И. Сметаниной, автора известной публикации «Стиль жизни в стиле журналистики», «современный медиатекст понимает и принимает игру во всей многозначности этого феномена: особое поведение, особые функции, включая и эстетические, особые пространственно- временные границы, добровольное участие» [там же]. Причем игра с ее регламентированными правилами, как замечает С. И. Сметанина, привлекает журналистов перспективой поиска в этих правилах возможности для импровизации, когда игрок-творец (автор, ведущий) делает ход, создавая произведение, и для интерпретации, когда партнер (зритель, слушатель) совершает ответный ход в процессе восприятия помеченных кодом игры фрагментов.

Переход журналистов и телеведущих к тексту-игре – «результат естественных в условиях рынка поисков оптимальных способов создания интересного для зрителей материала, установление диалога с ним. Игра всегда предполагает сотрудничество» [Сметанина, 2002, с. 93]. Журналист, ведущий, переводя действительное в разряд игры, рассчитывает на участие в ней зрителя-партнера, разбрасывая в своей речи знаки, вовлекающие в процесс слушания и увлекающие красотой игры. Например: Через день доктор Путин продолжил курс иглоукалывания / прописанный матушке-России для приведения ее в чувство // Выяснилось / что губернаторы теперь будут сидеть не в Москве / на Большой Дмитровке / а по месту жительства / причем сидеть тихо / в противном же случае / Кремль сможет их снять в судебном порядке // Но чудны дела твои / Господи / и на это пациенты из Совета Федерации согласились почти без звука // (пример из программы В. Шендеровича «ИтогО») [Куранова, 2008]. Благодаря включению информации в контекст игры ситуация выглядит по-новому. «Для эффективности процесса коммуникации это важно: с точки зрения психологов, предпочтение чаще отдается более новым символам. Кроме того, на необычное ускоряется быстрота реакции, оно интенсифицирует восприятие и активнее усваивается. В своеобразных текстовых условиях известное получает неожиданные нюансы и обогащается в смысловом отношении. Игровые детали, забавные языковые номинации, попавшие в документальный «кадр», содержат также психологические и эмоциональные добавки и увеличивают количество прочтений сообщения в зависимости от того, как адресат скомпонует целое» [Сметанина, 2002, с. 93]. По мнению С. И. Сметаниной, игровое прерывает линейность текста и становится источником интеллектуального напряжения. Таким образом, текст приобретает качества интерактивной коммуникации: зритель перестает быть лишь потребителем информации и подключается к созданию совокупного смысла высказывания, который формируется из взаимодействия нормативного и аномального, реального и виртуального, серьезного и игрового.

По свидетельству С. И. Сметаниной, «в СМИ игра используется и как вариант творческого поведения журналиста (игра-подражание, игра-воображение), и как средство реализации программы высказывания в процессе отбора и сочетания языковых средств (языковая игра). Манипуляция с языком часто обнаруживает связь с манипуляцией фактами, поэтому функционирование текстов с игровым дискурсом нормально лишь в ситуации, когда коммуникативное пространство насыщенно полной и достоверной информацией, передаваемой разными средствами массовой коммуникации, когда в обществе создан «запас» информированности, необходимый для адекватной ориентации в окружающем мире» [там же].

По мысли многих ученых, исследователей, установка на новизну формы, перенесение акцента с того, о чем говорится, на то, как об этом говорится, сообщает высказыванию и эстетическую функцию. В этом отношении, безусловно, мастерской, в которой шлифуются особые приемы организации игрового дискурса, является литература. Журналистика, по наблюдению С. И. Сметаниной, проникает в эту мастерскую, отбирая для себя приемы, которые возможно «примирить» с документальной природой публицистического текста. Помеченная в медиатексте кодами игры информация не выдается за реальное. Она предлагается как особым образом обработанный вариант, игровая имитация. По словам С. И. Сметаниной, речевое воздействие и собственно информирование вступают в медиатексте в диалог. Этот диалог образует нефиксированный смысл высказывания, открытый для интерпретации и реинтерпретации.

Продолжая свои размышления, С. И. Сметанина отмечает, что «игровая, карнавальная стихия реализуется в медиатексте в языковой раскрепощенности и вседозволенности. Журналисты, телеведущие играют со словами и в слова в поисках свежих, необычных номинаций для лиц и фактов, ломая традиционные модели словообразования, грамматики, снимая табу на сочетаемость слов. «Попрание границ» происходит на территории «нормы языка» [Сметанина, 2002, с. 94]. Примечательно, по словам С. И. Сметаниной, что здесь показателем мастерства становится не сам факт отступления от канона. Новая организация языковых элементов, нетрадиционные способы номинации связаны с поисками содержательной глубины изложения. Коммуникативная функция, которую обычно выполняет текст СМИ, в этом случае осложняется смыслообразующей: создание нового содержания за счет оригинального использования языка. «Информация о реальном «добывается» из языка, его словообразовательных, семантических ресурсов, готовых речевых форм. «Информационный фокус» в таких материалах несколько смещается за счет редукции фактологической стороны сообщения. Однако редукция факта восполняется вниманием к языку как источнику смыслопорождения в тексте. Кроме этого, языковая игра помогает творчески осваивать чуждые для публицистического стиля лексические единицы, вторгшиеся в тексты СМИ в последнее десятилетие и существенно расширившие традиционный для прессы инвентарь слов. Речь идет, главным образом, о внутренних (просторечие, жаргон, диалекты) и внешних (преимущественно из американского варианта английского языка) заимствованиях. В качественной прессе и на телевидении хаотичное использование слов ограниченной сферы употребления сменяется не пренебрежением к ним (делать это – вмешиваться в объективные процессы, происходящие в семиосфере), а их «цивилизацией» в медиатексте, наделением собственным публицистическим содержание» [там же].

Отметим, что построенный с помощью языковых игр журналистский текст дарит читателю и зрителю альтернативную картину мира. Очевидно, в эпоху высокоразвитых информационных технологий такие материалы прессы (или тексты выступлений телеведущих) – увлекательное чтение (слушание), за которым процесс расшифровки игрового хода, обдумывания, размышления, принятия решений.

Библиографический список

1. Архипов А. Ф. Синтаксические особенности речевого жанра радиоинтервью. Автореф. канд. дисс. – М., 1974.

2. Барнет Вл. Проблемы изучения жанров устой научной речи // Современная русская устная научная речь. – Красноярск, 1985, т. 1.

3. Бодрийяр, Ж. Соблазн. – М., 2000.

4. Зильберт Б. А. Системно-функциональное исследование текстов массовой информации пропаганды. – М., 1988.

5. Костомаров В. Г. Лингвистический статус массовой коммуникации и проблема «газетного языка» // Психолингвистические проблемы массовой коммуникации. – М., 1974.

6. Костомаров В. Г. О разграничении терминов «устный» и «разговорный», «письменный» и «книжный» // Проблемы современной филологии. – М., 1965. – 251 с.

7. Костомаров В. Г. Языковой вкус эпохи. – М., 1994.

8. Куранова Т. П. Языковая игра в речи теле- и радиоведущих. Автореф. канд. дисс. – Ярославль, 2008.

9. Лаптева О. А. Живая русская речь с телеэкрана. Разговорный пласт телевизионной речи в нормативном аспекте. – М.: УРСС, 2000.

10. Лаптева О. А. Общие особенности устной публичной (научной) речи // Современная русская устная научная речь. – Красноярск, 1985, т. 1.

11. Лаптева О. А. Русский разговорный синтаксис. – М., 1976.

12. Лаптева О. А. Устно-разговорная разновидность современного русского литературного языка и другие его компоненты // Вопросы стилистики. Вып. 8. – Саратов, 1974.

13. Леонтьев А. А. Радио- и телевизионная речь как вид общения // Психолингвистические проблемы массовой коммуникации. М., 1974.

14. Светана С. В. Телевизионная речь. Функции и структура. – М., 1976.

15. Сметанина, С. И. Стиль жизни в стиле журналистики // Мир русского слова. – СПб, 2002. – № 5. – С. 92–97.

16. Сметанина, С. И. Медиа-текст в системе культуры. Динамические процессы в языке и стиле журналистики конца XX века. – СПб, 2002.

17. Степанов В. Н. К вопросу о спонтанной телевизионной речи // Тезисы докладов IV конференции молодых ученых. – Ярославль: ЯГПУ, 1996. – С. 45–47.

18. Степанов В. Н. Прагматические способы номинации речевой интенции говорящего (на материале спонтанной публичной речи). Автореф. канд. дисс. – М., 1998.

19. Стернин, И. А. Общественные процессы и развитие современного русского языка. Очерк изменений в русском языке конца ХХ века. – Воронеж, 2004.

20. Юровский А.Я., Борецкий Р. А. Основы телевизионной журналистики. – М., 1966.

21. Хейзинга, Й. Homo ludens. Статьи по истории культуры. – М., 1997.

Лекция № 5.

Современные модели описания языковой личности

Уровни структуры ЯЛ теоретически осмыслены, но до сих пор отсутствует конкретная модель, позволяющая всесторонне описать ту или иную языковую личность с учетом факторов, определяющих ее речевое поведение. Разные исследователи предлагают свои структурные модели ЯЛ. В построении единой теории ЯЛ приоритет принадлежит Ю. Н. Караулову [Караулов, 1987]. Предлагаемая им модель состоит в следующем. Ю. Н. Караулов выделяет в составе ЯЛ три уровня:

– ординарно-семантический

– лингво-когнитивный

– мотивационно-прагматический

При анализе ЯЛ интеллектуальные ее характеристики выдвигаются Ю. Н. Карауловым на первый план. Интеллект наиболее интенсивно проявляется в языке и исследуется через язык. Но интеллектуальные свойства человека отчетливо наблюдаемы не на всяком уровне владения языком и использования языка. Так, ординарно-семантический уровень – это уровень нейтрализации ЯЛ, ответственный за владение языком. Единицей этого уровня является слово, значимыми оказываются смысловые связи слов, их сочетания и лексико-семантические отношения. Общение на данном уровне не относится к компетенции ЯЛ. Это бессодержательный, нулевой уровень для ЯЛ, хотя и составляет необходимую предпосылку ее становления и функционирования.

«ЯЛ начинается по ту сторону обыденного языка, когда в игру вступают интеллектуальные силы», – пишет ученый. Непосредственно первым уровнем Ю. Н. Караулов называет лингво-когнитивный уровень, включающий концептуальную систему индивида. Он предполагает отражение в описании языковой модели мира личности, выявление, установление иерархии смыслов и ценностей в ее картине мира, в ее тезаурусе. Единицами на данном уровне становятся понятия (идеи, концепты).

Последний, мотивационно-прагматический уровень, включает информацию о внутренних установках, выявление и характеристику мотивов и целей, движущих развитием и поведением ЯЛ, управляющих ее текстопроизводством и в конечном счете определяющих иерархию смыслов и ценностей в ее языковой модели мира.

Однако в практическом плане границы между уровнями оказываются размытыми. О. Л. Каменская предлагает дополнить модель ЯЛ Ю. Н. Караулова еще двумя уровнями. Расширенная модель ЯЛ, по мнению О. Л. Каменской, должна включать, кроме того, эмоциональный уровень, объединяющий эмоции в составе ЯЛ в их концептуальном представлении, и моторико-артикуляционный, единицами которого являются функциональные механизмы порождения знаков языка в отчужденной от автора форме [Каменская, 2002].

Г. И. Богин, предлагает несколько иную концепцию [Богин, 1986]. Он выделяет пять уровней развитости языковой личности, причем на основе системы социальных оценок речевой деятельности. Первый уровень – уровень правильности, на котором точкой отсчета всякой оценки речи является более или менее полно и верно понимаемая говорящим языковая норма. На втором уровне, уровне интериоризации, оценивается, насколько речевой поступок рационально, достаточно целесообразно протекает во времени. Недостатком, подвергаемым осуждению и исправлению, является здесь «плохая скорость», связанная, в конечном счете, с недостаточно интериоризованным внутренним планом речевого поступка. Следующий уровень, уровень насыщенности, подразумевает умение говорящего широко использовать богатство языка. На четвертом уровне оценивается адекватность выбора единиц речевой цепи, причем, как правило, не в целом тексте, а в одном предложении. И последний, пятый, уровень назван Г. И. Богиным уровнем адекватного синтеза. Здесь оценивается способность языковой личности усваивать и выдерживать «тональность» диалога, заданную собеседником. Неадекватность речевого поступка раскрывается лишь в контексте всего диалога.

Все недостатки и достижения речевых поступков Г. И. Богин подвергает распределению по названным пяти уровням. Представление об уровнях развитости ЯЛ позволяет исследователю построить перечень ее готовности к речевой деятельности.

В диалоге характер человека ярче всего проявляется по тому, как он строит отношения с партнером по коммуникации. Поэтому уместно подразделять коммуникативные черты характера по способности к кооперации в повседневном речевом поведении. Такую классификацию предлагает К. Ф. Седов. В основу классификации положен единый критерий: установка по отношению к участникам общения. К. Ф. Седов выделяет три типа языковых личностей: конфликтный, центрированный, кооперативный. Каждый из обозначенных типов представлен двумя подтипами.

Конфликтный тип демонстрирует установку против партнера по коммуникации. В основе этого типа характера лежит агрессивность, которая в коммуникативном поведении проявляется в разных речевых формах. Он представлен двумя разновидностями: конфликтно-агрессивным и конфликтно-манипуляторским.

Конфликтно-агрессивный подтип характеризуется тем, что один из участников (или оба) демонстрируют коммуникативному партнеру отрицательно заряженное эмоциональное отношение (прямая агрессия), которая выражается в явной враждебности. Одна из особенностей коммуникативного поведения такого типа – наличие в ней так называемых конфликтогенов, провоцирующих собеседника к столкновению. Агрессор – ущербная в социально-психологическом отношении личность. Конфликтно-манипуляторская разновидность характера проявляется в виде косвенной (скрытой) агрессии. Здесь мы также сталкиваемся с психологической ущербностью, которая преодолевается за счет коммуникативного партнера. Манипулятор самоутверждается, ставя собеседника в конкретной ситуации общения на нижнюю по сравнению с собой статусную позицию. Для того чтобы добиться ощущения социальной полноценности, коммуникант такого рода должен доставить собеседнику моральный дискомфорт. Крайней формой вербальной агрессии становится коммуникативный садизм, когда партнер по общению становится объектом словесного издевательства.

Центрированный тип речевого поведения характеризуется наличием у одного (или у обоих) из участников общения (интеракции) установки на игнорирование партнера по коммуникации. Есть две разновидности дискурса такого типа: активно- центрированный и пассивно-центрированный.

Активно-центрированный подтип (активный эгоцентрик) иногда по своим речевым проявлениям напоминает конфликтно-манипуляторский дискурс: в нем тоже присутствуют перебивы собеседника, произвольные изменения темы разговора и т.д. Однако здесь необходимо констатировать разницу: если конфликтный манипулятор не уважает коммуникативного партнера, желая навязать ему свою точку зрения, то активный эгоцентрик просто не способен встать на точку зрения другого участника общения.

Пассивно-центрированная разновидность общения характеризуется уходом одного из коммуникативных партнеров в себя. Такой пассивный эгоцентрик обычно выглядит безобидным, рассеянным (иногда – забитым). Он с трудом способен выйти за пределы собственного внутреннего мира. Такая особенность речевого поведения, как правило, становится результатом работы психологических защитных механизмов, которые обычно отражают какие-то особенности воспитания индивида. Обычно речевое поведение такой языковой личности содержит несоответствие выбранных говорящим тактик ситуации общения, намерению собеседника, что свидетельствует о неумении переключиться на точку зрения слушателя. Это же выражается в упоминании имен, неизвестных собеседнику, как известных; в принципиально банальных реакциях на информацию, касающуюся коммуникативного партнера; в неадекватных реакциях (репликах невпопад); в переведении разговора на темы, которые касаются только говорящего, и полном отсутствии интереса к темам, интересующим слушателя и т.п.

Кооперативный тип речевого поведения личности отличается доминирующей установкой в общении на партнера коммуникации. Здесь К. Ф. Седов тоже выделяет подтипы: кооперативно-конформный и кооперативно-актуализаторский.

Кооперативно-конформная разновидность дискурса характеризуется тем, что один из участников общения демонстрирует согласие с точкой зрения собеседника, даже если он не вполне разделяет эту точку зрения, что, как правило, выступает следствием боязни конфликта, конфронтации. Такая настроенность проявляется в демонстрации интереса к другому участнику коммуникации в виде уточняющих вопросов, поддакивания, проявлении сочувствия, утешения, комплимента и т.д. В реальном общении обычно это выглядит как реализация или имитация (в той или иной степени убедительности) настроенности на коммуникативного партнера.

Кооперативно-актуализаторский подтип речевого поведения отражает высший уровень коммуникативной компетенции человека по способности к речевой кооперации. В этом случае говорящий руководствуется основным принципом, который можно определить как стремление поставить себя на место собеседника, взглянуть на изображаемую в речи ситуацию его глазами. Принципиальным отличием поведения актуализатора от конформиста выступает двойная перспектива в общении: ориентация не только на коммуникативного партнера, но и на себя. Точнее – стремление возбудить в себе неформальный интерес к собеседнику, умение настроиться на его «волну», создающем не имитацию, а реализацию интереса к партнеру.

Характер проявляется в коммуникативном поведении на уровне прагматических стратегий и тактик, определяющих структуру интерактивного взаимодействия коммуникантов.

Ярче всего языковая личность проявляет особенности своего дискурсивного поведения в экстремальных, экзистенциальных ситуациях общения. К их числу относятся коммуникативные конфликты. Анализ языковых форм, употребляемых людьми в состоянии конфликта, позволил К. Ф. Седову свести их к трем типам речевых стратегий: инвективному, куртуазному и рационально- эвристическому. [Седов, 2000]. Типы речевого поведения, разработанные К. Ф. Седовым, отражают уровни коммуникативной компетенции. Названные три типа являются основанием для дифференциации дискурсивного поведения в рамках какого-либо одного уровня:

– Инвективная стратегия конфликтного поведения демонстрирует пониженную семиотичность: коммуникативные проявления здесь выступают отражением эмоционально-биологических реакций.

– Куртуазная стратегия, наоборот, отличается повышенной степенью семиотичности речевого поведения, которая обусловлена тяготением говорящего к этикетным формам социального взаимодействия.

– Рационально-эвристическая стратегия речевого поведения в ситуации конфликта опирается на рассудочность, здравомыслие. Негативные эмоции в этом случае выражаются косвенным, непрямым способом.

Каждый из представленных типов несет в себе свой способ катартической разрядки, снятия напряжения. В первой разновидности такая разрядка реализуется при помощи прямой вербальной агрессии. Во второй преобладает эмоция обиды. В третьей мы имеем дело со смеховым катарсисом, представленным в виде иронии.

Однако однозначно квалифицировать ту или иную языковую личность на основе представленных параметров трудно. Для адекватного разделения людей по способности к кооперации в речевом поведении К. Ф. Седов предлагает ввести понятие «личностный комплекс», включающий в себя набор признаков по степени убывания: доминанту, субдоминанту и субстрат. В рамках такого деления может быть выделено значительное число типологических разновидностей, например: личность с актуализаторской доминантой, конфликтной субдоминантой и активно-центрированным субстратом; конфликтной доминантой, актуализаторской субдоминантой и манипуляторским субстратом и т.п.

Все описанные выше модели требуют изучения ЯЛ в сфере повседневной коммуникации, в области «житейской идеологии» (по выражению М. М. Бахтина). Поскольку мы рассматриваем языковую личность в системе массмедиа, то наиболее релевантной представляется структурная модель языковой личности М. А. Канчер [Канчер, 2000].

Исследователь считает, что формирование ЯЛ подчиняется трем факторам: социальному, национально-культурному и психологическому. Реальное речевое поведение отдельно взятого носителя языка обусловливают эти же три фактора. «Создание языкового портрета личности с установкой на поиск однотипных, повторяющихся фактов уровневого, суперсегментного и деятельностного характера предполагает изучение совокупности текстов (дискурса) данной личности в трех аспектах: стилистическом, коммуникативно- прагматическом и лингво-культурологическом» [Канчер, 2000]. При интерпретации ЯЛ в стилистическом аспекте единицами анализа становятся языковые средства и приемы их употребления, предпочитаемые личностью, во втором случае – стратегические и тактические речевые ходы, в последнем случае – культурные речевые сценарии и модели речевого пользования. «Каждый аспект требует сопоставления индивидуального тезауруса со своей «базой данных»: в случае стилистического анализа – с языковым активом усредненного культурного носителя языка; при анализе коммуникативно-прагматическом – с социально- речевыми конвенциями и правилами; при культурологическом – с культурным кодексом нации». Анализ коммуникативно-прагматического уровня ЯЛ, разработанный О. С. Иссерс, позволяет сконструировать коммуникативный портрет ЯЛ [Иссерс, 2002]. Как пишет исследователь, в коммуникативном портрете ЯЛ «находят отражение основные факторы коммуникативного акта: автор, адресат, языковой код, канал связи. Главный системообразующий фактор – само сообщение – позволяет интерпретировать все остальные, и, таким образом, через прагматический анализ текста-сообщения можно реконструировать составляющие коммуникативного портрета личности. К последним следует отнести:

– тип самоподачи (прямая/косвенная, игра на повышение/на понижение);

– уровень тактичности (заинтересованность / незаинтересованность в сохранении лица собеседника);

– уровень контроля за эффективностью общения и коммуникативного давления (осознанность выбора речевых тактик и коммуникативных ходов, управление фреймом ситуации, метакоммуникацию с целью правильной интерпретации своего высказывания);

– приемы поддержания коммуникативного контакта;

– степень внимания к языковой форме;

– в устной речи – степень контроля за организацией диалога (контроль за инициативой, темой, пониманием, манерой общения);

– способ подачи информации (гипер / гипоинформативность, соотношение общей и частной информации);

– набор типичных речевых «масок» (ролей).

Не исключается пересечение некоторых характеристик: так, уровень тактичности и контроля за эффективностью тоже может служить индикатором косвенной самоподачи.

Библиографический список

1. Богин Г. И. Типология понимания текста // Общая психолингвистика: Хрестоматия: Учебное пособие. – М., 2004. – С. 230–258.

2. Иссерс О. С. Проблемы создания «коммуникативного портрета»: гендерный аспект // Гендер: язык, культура, коммуникация. Доклады Второй международной конференции 22–23 ноября 2001. – М.: МГЛУ, 2002. – С. 172–179.

3. Канчер М. А. О трех аспектах описания языковой личности // Культурно-речевая ситуация в современной России / Под ред. Н. А. Купиной. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000. – С. 311–318.

4. Караулов Ю. Н. Русский язык и языковая личность. – М., 1987.

5. Седов К. Ф. Речевое поведение и типы языковой личности // Культурно-речевая ситуация в современной России / Под ред. Н. А. Купиной. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000. – С. 298–311.

Лекция № 6.

Гендерный аспект описания языковой личности

Гендер – социально-биологическая характеристика, с помощью которой люди дают определение понятиям «мужчина» и «женщина». Поскольку пол (sex) является биологической категорией, социальные психологи часто ссылаются на те гендерные различия, которые обоснованы биологически, как на половые [по Берн, 2002]. Иными словами, слово «пол» подразумевает, что все различия являются прямым следствием биологического пола. Когда же делаются умозаключения о природе мужественности и женственности, рекомендуется применять слово «гендер».

Приведем пример. Два персонажа с красными от мороза ушами стоят на улице в самый холодный день года. Один говорит: «Зачем мне шапка? Мне холод нипочем». Второй говорит: «Я не ношу шапки: она портит мне всю прическу». Нетрудно понять, кто из них мальчик, а кто – девочка. Каждая из приведенных фраз отражает общепринятый гендерный стереотип.

Большинство людей считают, что гендерные различия в поведении и социальных ролях вызваны биологическими отличиями между полами. Однако многочисленные исследования (прежде всего социальных психологов) показали, что многими гендерными отличиями мы обязаны скорее культуре и социализации, чем врожденным отличиям между мужчинами и женщинами. Для женщин и мужчин действительно существуют разные нормы, и, чтобы получить одобрение общества, человеку лучше им следовать.

Речь идет, конечно, о социальных нормах. Это основные правила, которые определяют поведение человека в обществе. По мнению социальных психологов, объяснение многих гендерных различий следует искать не в гормонах и хромосомах, а в социальных нормах, приписывающих нам различные типы поведения. Наборы норм, содержащие обобщенную информацию о качествах, свойственных каждому из полов, называют половыми, или гендерными ролями. Часть этих социальных норм внедряется в сознание через телевидение и популярную литературу – ряд других мы получаем непосредственно, например, испытывая неодобрение со стороны общества, когда отклоняемся от ожидаемого гендерно-ролевого поведения.

Игли (Eagly, 1987) [по Берн, 2002] выдвинула предположение, что гендерные стереотипы, в сущности, и являются социальными ролями. Это означает, что у всех нас есть представления о том, что мужчинам и женщинам свойственны определенные наборы конкретных качеств и моделей поведения, что подавляющее большинство людей придерживается этой же точки зрения и что обычно мы отдаем себе отчет, какое именно поведение считается правильным для представителей того или иного пола. Ученые считают, что две основные причины, из-за которых мы стараемся соответствовать гендерным ожиданиям, – это нормативное и информационное давление.

Термин «нормативное давление» описывает механизм того, как человек вынужден подстраиваться под общественные и групповые ожидания (социальные нормы), чтобы общество его не отвергло.

Информационное давление вызвано тем, что, расширяя знания о себе и мире, стремясь понять, какой позиции следует придерживаться в тех или иных социальных вопросах, мы в большой степени опираемся не на собственный опыт, а на информацию, предоставляемую окружающими. Исходя из этого, можно сказать: чтобы определить, что именно является правильным, мы стараемся разузнать, что считают правильным другие, а свое поведение мы считаем правильным только до тех пор, пока наблюдаем его у окружающих. Те же механизмы действуют применительно к гендерным ролям: когда мы смотрим вокруг и видим, как мужчины и женщины делают разные вещи, и слышим, как окружающие нас люди и средства массовой информации подчеркивают, насколько велика пропасть между мужчинами и женщинами, мы приходим к выводу, что так и есть на самом деле, и соответствуем этим ожиданиям. Итак, информационное давление в сочетании с нормативным принуждением частично объясняет силу влияния гендерных норм на наше поведение.

Однако в реальной жизни социальные нормы и социализация не создают крайне мужественных мужчин и крайне женственных женщин. Психолог Сандра Бэм [по Берн, 2002] указала на то, что маскулинность (мужественность) и фемининность (женственность) не противопоставлены друг другу, а человек может обладать одновременно и мужественными и женственными чертами. Более того, Бэм полагает, что даже желательно быть андрогинным (-ой), то есть вобрать в себя лучшее из обеих половых ролей. Была обнаружена связь андрогинии с ситуативной гибкостью (т.е. способностью быть настойчивым или центрированным на интересах других в зависимости от ситуации); высоким самоуважением, мотивацией к достижениям, хорошим исполнением родительской роли, субъективным ощущением благополучия.

Концепция андрогинии стала предметом многочисленных научных споров. Очевидно лишь одно: андрогиния дает возможность человеку не отказываться от тех своих качеств и моделей поведения, которые общество считает не соответствующими гендерным стереотипам. Таким образом, можно с уверенностью сказать, что гендерные стереотипы – часть господствующего социального сознания. И малейшим различиям в строении мозга у представителей разных полов ученые склонны приписывать гораздо большее значение, чем на то дают право объективные данные, которые, кстати, выявили только четыре психологических отличия между полами:

– способность к ориентированию в пространстве;

– математические способности;

– агрессивность;

– речевые навыки.

Наверное, нет оснований выделять речевые навыки в отдельную область изучения. Гораздо более перспективным представляется включение гендерных параметров в описание речевых портретов конкретных носителей языка – языковых личностей (ЯЛ). Как уже отмечалось ранее, до настоящего времени в составе ЯЛ отсутствовали гендерные параметры [Каменская, 2002], то есть ЯЛ мужчин и ЯЛ женщин не различались, хотя логика развития науки подсказывает необходимость исследования гендерного аспекта ЯЛ и его влияния на речевое поведение конкретных носителей языка. И в этом смысле целесообразнее говорить о стиле коммуникации говорящего. Безусловно, создать объективную и полную картину позволят данные, полученные в результате исследования зависимости стиля коммуникации от трех независимых переменных:

– от пола говорящего (можно ли считать, что мужчины и женщины по-разному разговаривают с людьми?);

– от пола адресата (можно ли считать, что люди по-разному разговаривают с мужчинами и женщинами?);

– от полового состава пары (можно ли считать, что люди говорят с собеседником своего пола не так, как с собеседником противоположного пола?).

Однако для анализа речевого поведения ЯЛ в системе массмедиа достаточно ответить на один из трех вопросов, а именно: зависит ли стиль коммуникации от пола говорящего. В качестве зависимых коммуникационных переменных Э. Пайнс и К. Маслач предлагают следующие речевые характеристики [Пайнс, Маслач. 2000]:

1. Объем инициирующих реплик.

2. Прерывание собеседника:

– завершение фразы за собеседника;

– преждевременные вопросы.

3. Смена темы:

– введение новой темы;

– развитие темы, поднятой собеседником.

4. Вопросы:

– с целью получения информации;

– с целью критики;

– с целью выразить сомнение.

5. Просьбы:

– императивные;

– вежливые.

6. Проявление уступчивости:

– согласие с мнением;

– несогласие;

– компромиссное решение.

7. Интенсификаторы (слова, увеличивающие силу утверждения: «очень», «несомненно» …).

8. Вопросы, следующие за утверждением («Так и надо делать, не правда ли?»)

9. Лексика:

– оценочная;

– профессиональная;

– вульгарная, бранная, жаргонизмы, сленг.

10. Вводные конструкции:

– оценка степени реальности сообщаемого (уверенность, предположение, возможность, неуверенность и т.д.);

– указание на источник сообщаемого;

– указание на связь мыслей, последовательность изложения.

Библиографический список

1. Берн Ш. Гендерная психология. – СПб., 2002.

2. Каменская О. Л. Гендергетика – наука будущего // Гендер как интрига познания. – М., 2002. С. 3–10.

3. Караулов Ю. Н. Русский язык и языковая личность. – М., 1987.

4. Пайнс Э., Маслач К. Практикум по социальной психологии. – СПб., 2000

Лекция № 7.

Устная речь и типы речевой культуры

При выделении критериев отнесения человека к носителям того или иного типа речевой культуры необходимо помнить, что речь идет именно о типе культуры, а не о речи человека. Речь, конечно, отражает тип речевой культуры, но это все же отражение, а не прямое соответствие [Хорошая речь, 2001].

О. Б. Сиротинина [Сиротинина, 2003][2] выделяет несколько типов речевой культуры: полнофункциональный, неполнофункциональный, среднелитературный, литературно-жаргонизирующий и обиходный.

Для носителей полнофункционального типа речевой культуры, по мнению ученого, характерно максимально полное владение всеми богатствами русского языка, активное использование синонимов с учетом всех нюансов их значения и употребления, целесообразное использование любого слова из своего обширного по объему лексикона с включением в него и иноязычных слов (но очень осторожное и только целесообразное их употребление).

Одним из ярких показателей принадлежности человека к носителям полнофункционального типа является поэтому владение именно всеми функциональными стилями литературного языка, т.е. не только знание их особенностей, но и умение строить тексты нужного в данной ситуации стиля.

Другим ярким показателем является соблюдение норм литературного языка (орфографических и пунктуационных, орфоэпических и интонационных, стилистических, лексических норм сочетаемости и т.д.). Естественно, что абсолютно безошибочная речь – явление чрезвычайно редкое, но для носителя полнофункционального типа характерен минимум нарушений норм, их несистемность, случайность.

О. Б. Сиротинина считает, что этот показатель – следствие двух условий: 1) формированию полнофункционального типа речевой культуры способствует детство в культурной семье, учеба в школе у хороших учителей; 2) отсутствие у человека излишней самоуверенности, выработанная привычка во всем проверять себя (в отношении правильности своей речи – по словарям и справочникам) [Сиротинина, 2003].

Одним из важных критериев отнесения человека к носителям полнофункционального типа является соблюдение всех коммуникативных и этических норм, а самое главное – такой человек многое знает и умеет свои знания целесообразно использовать. Это касается и риторических умений, и ортологической правильности речи, и использования эвфемизмов или, наоборот, жаргонизмов и бранной лексики.

Речь носителей полнофункционального типа речевой культуры всегда соразмерна ситуации: в меру правильна, в меру чиста от иноязычной и нелитературной лексики (носитель такого типа речевой культуры свободно использует все, что считает нужным и целесообразным в данной ситуации, в том числе и играя неправильностями). Как правило, его речь богата и выразительна, результат творческого использования возможностей языка.

Значительно большее количество людей, по мнению О. Б. Сиротининой, являются носителями неполнофункционального типа, во многом близкого к полнофункциональному, но как бы не состоявшемуся по тем или иным причинам. Среди таких причин главная – недостаточность усилий самого человека в стремлении к самообразованию и саморазвитию. Другие причины – детство в малокультурном окружении, отсутствие домашней библиотеки и невысокое качество школьных (а иногда и вузовских) учителей с точки зрения их речевой культуры.

В целом неполнофункциональный тип речевой культуры можно охарактеризовать словом меньший: меньшие знания, меньшие усилия для их расширения, меньшие умения и т.д. Наиболее ярким показателем, отличающим этот тип от полнофункционального, является владение кроме разговорной речи только одним – максимум двумя функциональными стилями. В речи носителей неполнофункционального типа всегда заметен крен в сторону либо устной, либо письменной речи, а при использовании менее привычной формы – фактическая подмена ее привычной.

Носители неполнофункционального типа речевой культуры, безусловно, не могут служить эталоном хорошей речи, и распространение в их речи, например, неправильных ударений (шОфер, ходатАйство, намерЕния и т.д.) не кодифицируется как норма. Но, с другой стороны, именно к этому типу речевой культуры относится большинство людей с высшим образованием, в том числе и школьных учителей, вузовских преподавателей и, конечно, журналистов, на речь которых ориентируются. Именно речь носителей неполнофункционального типа для многих является эталонной. Неполнофункциональный тип речевой культуры играет большую роль в становлении узуальных норм, но, очевидно, не должен становиться основанием для их кодификации.

Наибольшее распространение имеет среднелитературный тип речевой культуры. Его носителями являются прежде всего люди со средним и неполным средним образованием, но нередко встречаются и люди с высшим, особенно узкопрофессиональным (не университетским классическим). Для них характерно очень поверхностное знание норм литературного языка, и поэтому системные от них отступления в произношении (средствА, нАчать, прИнять), формообразовании (ехай, едь, ложил), мода на иностранные слова, употребляемые и не к месту, и в неправильном значении, и с неправильным произношением (компромеНтировать, одиозно в значении «хвалебно»). Незнание различий между устной и письменной формами речи приводит таких людей к ориентации на «более престижную» письменную речь (злоупотребление книжными элементами, стремление к использованию причастных и деепричастных оборотов без учета норм их употребления и т.д.).

Очень типично для носителей среднелитературного типа нарушение коммуникативных и этических норм, неспособность к построению монолога, отсюда невразумительность, слова-паразиты, бесконечные обращения к непосредственному собеседнику во время публичных выступлений и т.д. Фактическое невладение навыками официального общения и очень поверхностное (штампованное) – профессионально необходимым функциональным стилем.

Основная причина формирования среденелитературного типа речевой культуры – низкий уровень общей культуры, отсутствие стремления к расширению кругозора, негативное отношение к языку, начиная со школы. Отсюда полное отсутствие привычки проверять правильность своей речи, ориентация в лучшем случае на телевизионную речь (и то на далеко не лучшие образцы типа телеигры «Поле чудес» или юмористической передачи «Аншлаг»). Как показали специально проведенные эксперименты [Хорошая речь, 2001], читают они только псевдохудожественную литературу, также не дающую представления об эталонах хорошей речи.

Очень ярким показателем этого типа является повышенная самоуверенность и некритичность к своей речи (одиозно от слова ода, квартАл – это время, а квАртал – между перекрестками, по телефону звОнит, а в дверь – звонИт и т.д.). Единственной мотивацией «правильности» во всех случаях является указание на то, что «так все говорят» или слышали по телевизору, по радио.

В самом конце ХХ века стал складываться еще один тип речевой культуры – литературно-жаргонизируюший [Cиротинина, 2003]. Специфика этого типа заключается в сознательном насаждении сниженной, часто даже безграмотной речи. Прежде всего, как реакция на советский официоз СМИ, у журналистов появилось естественное стремление к «человеческому языку», но это стремление привело к приходу в СМИ, особенно на телевидение, новых кадров, среди которых оказалось мало специально подготовленных журналистов, а много самоуверенных, раскованных людей, не имевших никакой лингвистической подготовки и, к сожалению, далеко не всегда носителей хотя бы неполнофункционального типа речевой культуры. Поэтому эталоном для них стала речь намеренно сниженная, с предпочтением литературным словам любого нелитературного слова: диалектного, просторечного, жаргонного. Следствием этого является использование журналистами как в устной, так и в письменной речи (в газетах) нелитературных синонимов к слову «недавно» давеча, намедни, надысь, к экспрессивному литературному, хотя и снижено-разговорному «ничего себе» – а на фига, а на хрен это надо и т.д.; просторечных предлогов – промеж, посередь; и даже слова блин – Отчего же, блин, так рыдать хочется (Изв. 24.08.02); а также образования по новой вместо литературного «снова» – И опять по новой кухарка учится управлять государством (А.Караулов. Момент истины 12.12.94). Характерно, что для журналистов стало типичным извинение не за употребление сниженного, грубого слова, а, наоборот, за употребление высоких слов – Извините, что я так красиво изъясняюсь (О. Гаркави. Маркиза. 27.07.02.)

На фоне общего невысокого уровня речевой культуры, часто явно не выше среднелитературного, жаргонизация публичной речи достигает запредельной частоты и уродливых форм. Так, даже у Е.Киселева, который, видимо, относится к неполнофункциональному типу речевой культуры, появляется не только на фиг, ни фига, давеча, но и промеж (У нас есть газета, которую промеж собой называют «Кремлевские ведомости» – Итоги. 24.12.2000.). У журналистов с более низким типом речевой культуры ошибки не намеренны, а просто свидетельство их среднелитературного уровня – скомпрмеНтирована (Большие родители. 29.11.2000.); выпили тосты, было день рождения («10 лет, которые». 15.03.2000.). Большинство журналистов, конечно, носители не среднелитературного типа речевой культуры, некоторые, видимо, даже являются носителями полнофункционального типа (при опросах к таковым относят В. Молчанова, С. Сорокину, В Познера), но типичен для многих именно литературно-жаргонизирующий тип, отличительной чертой которого является сознательной снижение речи из-за неправильного представления о хорошей журналистской речи. Следует отметить, что в ХХI веке заметно постепенное вытеснение литературно-жаргонизируюшего типа из СМИ. Особенно это заметно по текстам респектабельных газет и новостных передач ТВ.

Среди малообразованного населения встречается еще один тип речевой культуры, названный О. Б. Сиротининой [Сиротинина, 2003] обиходным, поскольку его носители владеют только навыками обиходной, то есть разговорной речи, не способны производить ни официальную монологическую речь, ни письменную речь, хотя могут при этом соблюдать все ортологические нормы (не делать ни орфографических, ни орфэпических ошибок и т.д.). Таких людей мы иногда слышим по телевидению и радио. Обиходный тип речевой культуры – это использование привычек разговорной речи в официальной обстановке из-за незнания других разновидностей литературного языка.

Итак, подводя предварительные итоги, следует отметить следующее:

1. Тип речевой культуры – это именно тип культуры человека в аспекте его речи, а не сам тип речи.

2. Во всех названных выше типах речевой культуры люди говорят и пишут литературным языком, а не диалектом, просторечием или арго, но в разной степени используют его богатства.

3. Есть прямое, хотя и неоднозначное, соответствие уровня общей культуры человека и типа его речевой культуры.

4. Как представляется, самым неестественным (искусственно сформированным) является литературножаргонизирующий тип.

Итак, прямого соотношения типа речевой культуры и речи конкретного человека быть не может. Вопервых, речь зависит прежде всего от той функциональной разновидности литературного языка, которую требует данная ситуация и цель общения (полное соответствие этим условиям наблюдается только в речи носителей полнофункционального типа). Во-вторых, на речь человека действует и много других факторов:

гендерный, психологический (тип темперамента), профессиональный (использование терминов, степень точности формулировок и т.д.), социолингвистический (возраст, место жительства, место рождения, характер семьи, круг знакомых) и т.д.

Для определения типа речевой культуры требуется серьезное и очень трудоемкое исследование не только самой речи, но и данного человека. Однако целый ряд наблюдений и экспериментальных опросов показывает, что соотношение конкретной речи и типа речевой культуры интуитивно всегда присутствует. Очевидно, на каждом уровне языковой системы есть определенные сигналы (маркеры) типа речевой культуры, хотя и нет жесткости соотношения даже каждого отдельного маркера с определенным типом. Возможно, интуиция воспринимает не отдельные маркеры, а их целостную систему. Чем больше человек слышал и читал из речи конкретного человека, тем ближе к истине будут его интуитивные суждения.

Следует отметить, что маркеры типов речевой культуры носят скорее отрицательный характер, т.е. указывают на то, чего в данном типе речевой культуры быть не может, или, по крайней мере, не должно быть, а встретившееся в речи конкретного человека выбивается из общей системы маркеров.

Маркеры полнофункционального типа речевой культуры в области произношения никак не сводятся к соблюдению старомосковских норм. Исследования показывают [Сиротинина, 2003], что в речи явных носителей полнофункционального типа встречаются и старые московские нормы (бесконеШность, порядоШность; мягкие согласные перед мягкими типа д´верь, даже твердое С в возвратных аффиксах), но и более новые нормы и даже произношение скуЧно, конеЧно, Что. Маркерами «полнофункционального произношения» является недопустимость и фактически полная невстречаемость произношения мягкого согласного перед твердым (механиз´м).

В какой-то мере можно считать маркером и характер произношения (твердость / мягкость согласного) перед Е в словах иностранного происхождения, тем более не заимствованных (тернии, Каренин) в соответствии с кодификацией такого произношения в словарях. Однако, как показывают исследования [Сиротинина, 2003], встречается и неправильное произношение в отдельных словах: у одного носителя полнофункционального типа встретилось тЭнор при фонЕма, дЕкан, у другого – крЭм, музЭй при стратЕгия, у третьего – бутЕрброд, компьютЕр с мягким т и т.д. Но маркером в данном случае является, видимо, отсутствие твердого согласного в словах тема (не тЭма), академия (акадЭмия только в названии издательства), тем более в русских словах.

Более показательны ударения. В устах носителя полнофункционального типа иногда встречаются неправильные ударения (газопрОвод, обеспечЕние и даже звОнит), но ни разу не встретилось средствА, квАртал, прИнять, нАчать – очевидно, это уже маркеры типа. Характерно, что маркером полнофункционального типа является и неследование узуальным профессиональным нормам (полнофункциональные медики не говорят Алкоголь, кАмфора, наркоманИя, полнофункциональные юристы не говорят осУжден, возбУждено.) Исключением в этом случае, вероятно, являются только моряки с их компАсом и рапОртом.

В области правописания ошибок встречается больше, чем в области произношения, но, как правило, это ошибки не грубые. Общим для произношения и правописания является невозможность для носителя полнофункционального типа говорить и писать лишнее Н в словах инцидент, прецедент, компрометировать и т.д.

На уровне грамматики в качестве ошибок у носителей полнофункционального типа были отмечены неправильные формы склонения числительных (семиста, двухтысяч первый год), неправильное использование собирательных числительных (двое девочек, четверо человек). Маркерами является невозможность включения в речь форм повелительного наклонения типа ехай, поедь; разумеется, абсолютно невозможны ни хочут, ни хочем, ни хотит.

Для носителей полнофункционального типа характерна только форма предложного падежа по приезде, по прилете, тогда как подавляющее большинство носителей даже неполнофункционального типа, в том числе ведущие новостных программ радио и телевидения, газетчики на страницах «Известий», «Российской газеты» и др., упорно говорят и пишут по приезду, по прилету. В словообразовании ярких маркеров ни негативных, ни позитивных не наблюдается. Замечено, что большинство носителей полнофункционального типа очень осторожно, дозировано используют «эмоциональные» суффиксы, как уменьшительно-ласкательные, так и уничижительные. Однако в речи одних носителей полнофункционального типа встречается достаточно широкое использование ласкательных суффиксов без очевидной в них надобности (постоянные Леночка, Ирочка, Танечка и т.д.), а у других почти полное отсутствие ласкательных форм имени, но достаточно широкое употребление форм имен с суффиксом – К – (Сережка, Ленка).

Только у носителей полнофункционального типа можно встретить образование отчеств от имени Никита – Никитич, Никитична, но даже у них под влиянием СМИ и официальных документов распространились неправильные образования Никитович, Никитовна.

На уровне синтаксиса маркерами полнофункционального типа речевой культуры является только случайное словоупотребление деепричастий и причастных оборотов в устной речи.

Общей лексической закономерностью полнофункционального типа является богатство лексикона его носителей. Но при этом есть большое варьирование в отношении к допустимости использовать в своей речи жаргонизмы, грубые слова, мат. Несомненным маркером в отношении грубой лексики является то, что носители полнофункционального типа не считают подобные слова нейтральными, хорошо чувствуют и соблюдают границы дозволенного (где, когда, кому), эти границы никогда не переходят, а употребляют обсценные слова, только если считают возможным. Характерно, что в речи носителей полнофункционального типа никогда не используется мат в качестве простых заполнителей пауз, слов-паразитов.

Негативным маркером является употребление заимствованных слов. Как правило, полнофункциональные носители знают иностранные языки (хотя бы один), но используют заимствованные слова реже, чем носители более низких типов речевой культуры, и главное – всегда в точном соответствии с их значением в русском языке и их правильном произношении в русской речи. Поэтому встреченные в речи случаи неправильного употребления (неадекватные – в значении «не стандартные», одиозный – в значении «хвалебный») или с искаженным произношением (жАлюзи, Агент, компромеНтация) сразу же сигнализирует о том, что это речь не носителя полнофункционального типа.

Маркером полнофунционального типа в построении как отдельных высказываний, так и целого текста является прежде всего отсутствие в них назойливых слов-паразитов. Заполнители пауз встречаются, но они, как правило, разнообразны и потому не бросаются в глаза. Обычно в речи носителей этого типа чередуются то мм, то вот, то ну, то так сказать и т.д., что обычно даже не замечается. Постоянные значит, понимаешь, не говоря уже о короче, конкретно, тем более обсценных словечках в качестве заполнителей пауз всегда сигнал более низких типов речевой культуры. Никогда в полнофункциональном типе не бывает бессмысленного как бы, встречающегося даже у носителей неполнофункционального типа: Я хочу как бы поблагодарить СМИ за то, что они делают (Персона грата. 15.03.01.).

Носитель полнофункционального типа умеет строить монологическую речь, сохраняя логическую нить повествования или рассуждения. Характер применяемых для этого текстовых скреп во многом зависит от функциональной разновидности текста (дискурса), но, как правило, разнообразие используемых для этого слов и целесообразное их употребление тоже характерная черта носителя полнофункционального типа. В письменной речи это еще и творческое, всегда целесообразное использование абзацного членения.

И письменный, и устные дискурсы носителей полнофункционального типа речевой культуры отличаются не только богатством лексики, интонаций и других языковых средств, но и – это самое главное – творческим началом, не штампованностью речи. Отношение к языковой игре у разных носителей этого типа разное: одни очень любят играть словом, другие пользуются языковой игрой значительно реже, главным образом в публичном общении, а не в повседневном, особенно в семейном общении. Одни играют диалектизмами, другие – жаргонизмами, некоторые обсценизмами и т.д. Но если в целом сравнивать речь полнофункциональных носителей и носителей более низких типов речевой культуры, то заметна более тонкая языковая игра первых и более грубая – остальных. Видимо, этот признак и является одним из маркеров принадлежности речи к носителям полнофункционального или других типов.

Значительно чаще и разнообразнее в речи носителей полнофункционального типа используются прецедентные феномены разных видов: собственно прецедентные тексты (высказывания); прецедентные имена (писателей, ученых, каких-то деятелей); аллюзии (какие-то события, факты прошлого и т.д.). В речи носителей остальных типов речевой культуры они используются не только реже, но, главное, сводятся к набору стандартных, уже заштампованных, взятых из рекламы, анекдотов. Очевидно, это тоже один из маркеров полнофункционального типа.

К этико-коммуникативным маркерам можно отнести неиспользование в общении с малознакомыми взрослыми, а в официальной обстановке – и с близкими, ты-общения, неприемлемость для носителей полнофункционального типа одностороннего ты-общения с взрослыми в любой обстановке.

Маркерами неполнофункционального типа речевой культуры является прежде всего владение не всеми функциональными разновидностями литературного языка. Носители этого типа могут продуцировать хорошую разговорную речь, знать и соблюдать все нормы какого-либо еще функционального стиля (в зависимости от профессиональной надобности), но могут оказаться беспомощными при необходимости обратиться к другому стилю. Типично для таких носителей и не полное разграничение в их сознании законов устной и письменной речи (в письменной речи могут встретиться не свойственные ей неполные предложения, а в устной, наоборот, отмечено явное стремление употреблять причастные и деепричастные обороты, причем чаще всего с ошибками).

Кроме того, для носителей неполнофункционального типа характерна неслучайность ошибок: их больше, они грубее. Особенно типичны неправильные ударения (квАртла, средствА, возбУжден, осУжден). Именно носители неполнофункционального типа сделали узуальной нормой культурных людей произношение обеспечЕние, создают впечатление допустимости ударения звОнит.

Речь неполнофункционального типа в целом близка к речи носителей полнофункционального типа. Однако нередко неполнофункциональность типа речевой культуры выдает себя в конкретном дискурсе небольшой длительности (размера). Такими маркерами в устной речи служат произношение тЭма, акадЭмик, ударение средствА, прИнять, нАчать, повелительное наклонение ехай, поедь, письменной речи – грубые орфографические и пунктуационные ошибки, в обеих формах речи – употребление заимствованных слов в неправильном значении, глаголов ложить и кушать, покушать про себя (про других – можно встретить и у некоторых носителей полнофункционального типа).

Значительно чаще, чем в речи носителей полнофункционального типа, встречается повышенная грубость речи, ее жаргонизация, мат, но абсолютным маркером неполнофункционального типа речь, насыщенная грубой лексикой, все же не является.

Среденелитературный тип речевой культуры обнаруживается гораздо легче. Его выдает количество и грубость ошибок в речи, нередко судить о принадлежности говорящего и пишущего к этому типу речевой культуры можно даже по одному высказыванию: бесконечные слова-паразиты, стремление говорить книжно, прецедентные куски речи, основанные на рекламе, передачах типа «Аншлаг» и никогда – на текстах из классической литературы. Сразу же характеризует человека как носителя среднелитературного типа речевой культуры его убежденность в своей правоте и оспаривание критики ошибок на основании «А так по телевизору говорят».

Маркерами литературно-жаргонизирующего типа служат нелитературные слова в большом количестве, используемые не в порядке языковой игры, но сознательно (не от низкой речевой культуры, незнания литературных норм) в речи журналистов.

Маркерами обиходного типа – употребление в официальной речи того, что свойственно разговорной системе общения, полная беспомощность в организации монологической как устной, так и письменной речи.

Из журналистов безоговорочно к полнофункциональному типу речевой культуры в экспериментальных опросах [Сиротинина, 2003] относят В. Молчанова и И. Кириллова, с сомнениями на основе впечатления от телевизионной речи – В. Познера, Н. Сванидзе, С. Сорокину.

Ярким примером литературно-жаргонизирующего типа может служить речь известного журналиста А. Караулова, который в своих передачах «Момент истины» широко и регулярно использует грубую лексику. Маркерами этого же типа речевой культуры соответствуют такие популярные газеты, как «Комсомольская правда» и «Московский комсомолец». Жаргонная и нелитературная лексика как проявление моды встречается и в «Известиях», и в «Российской газете», но там это наблюдается в некоторых статьях, у отдельных журналистов, в названных же выше газетах – в каждом номере и почти у всех авторов.

Маркерам среднелитературного типа речевой культуры соответствует речь известного журналиста А.Разбаша (мусоропрОвод, качество смесИ, из сЕмьи, родА, залазил, залазит, нАчался и т.д.).

Библиографический список

1. Бельчиков, Ю. А. Инвективная лексика в контексте некоторых тенденций в современной речевой коммуникации // Филологические науки, 2002. – № 4.

2. Гольдин В. Е., Сиротинина О. Б. Внутринациональные речевые культуры и их взаимодействие // Вопросы стилистики. – Саратов, 1993. – Вып. 25: Проблемы культуры речи.

3. Гольдин В. Е., Сиротинина О. Б. Речевая культура // Энциклопедия «Русский язык». – М., 1997.

4. Кочеткова Т. В. Языковая личность носителя элитарной речевой культуры. Автореф. дисс. … докт. филол. н. – Волгоград, 1999.

5. Куприна С. В. Устная и письменная речь одного лица. Автореф. дисс. … канд. филол. Н. – Саратов, 1998.

6. Нещименко Г. П. Динамика речевого стандарта современной публичной вербальной коммуникации: Проблемы. Тенденции развития // Вопросы языкознания, 2001. – № 1.

7. Сиротинина О. Б. Устная речь и типы речевых культур // Русистика сегодня. – М., 1995. – № 4. – С. 3–21.

8. Сиротинина О. Б. Характеристика типов речевой культуры в сфере действия литературного языка // Проблемы речевой коммуникации: Межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. М. А. Кормилициной. – Саратов, 2003. – Вып. 2.

9. Толстой Н. И. Язык и культура // Русский язык и современность: Проблемы и перспективы развития русистики. – М., 1991.

10. Хорошая речь /Сиротинина О. Б., Кузнецова Н. И. и др. / Под ред. М. А. Кормилициной и О. Б. Сиротининой. – Саратов, 2001.

Лекция № 8.

Уровни общения

А. Б. Добрович выделяет следующие уровни общения: примитивный, конвенциональный, манипулятивный, стандартизированный, игровой, деловой, духовный [Добрович, 1987]. Разумеется, каждый человек в соответствии с речевой ситуацией строит свое общение более чем на одном уровне или перескакивает с одного уровня на другой. Однако в ситуации публичного диалога чаще доминирует какой-то один уровень. Что касается массмедиального дискурса, то здесь чаще других встречаются примитивный, конвенциональный, манипулятивный, стандартизированный и игровой уровни общения.

Позиции партнеров в контакте

Прежде чем подробно описать существующие уровни общения, необходимо понять, какие позиции могут занимать партнеры в контакте. Контакт – это любой знакообмен между двумя существами, влияющий на их поведение, взаимная направленность партнеров и процесс согласованных соизменений их поведения. Единицей такого процесса можно считать обмен коммуникативных «посылов», или «коммуникатов». В психологической литературе этот обмен (слов или умолчаний, взглядов или отворачиваний друг от друга) называют еще «трансакцией». Так что любой контакт, включая самый продолжительный диалог, формально обозначается как серия трансакций.

Каждый из партнеров может занимать в контакте одну из четырех ролевых позиций. Первую назовем «позицией неучастия»: вас не заметили и не слышат или делают вид. Три остальные позиции четко осмыслены видным теоретиком театра П. М. Ершовым [Ершов, 1972] (он определил их, исследуя взаимодействие актеров на сцене). Это «пристройка сверху», «пристройка снизу», «пристройка рядом». В случае «пристройки сверху» партнер демонстрирует преимущество, власть, независимость, неуважение по отношению к собеседнику. «Пристройка снизу» проявляется в излишней предупредительности, суетливости и даже заискивании. «Пристройка рядом» характеризует нормальное человеческое общение, когда партнеры по контакту находятся в равноправных отношениях. Иначе, но довольно похоже подошел к позициям контакта американский психотерапевт Э. Берн [Берн, 2000]. С его точки зрения, в каждом человеке существует три «Я»: Дитя (зависимое, подчиняемое и безответственное существо); Родитель (напротив, независимый, неподчиняемый и берущий ответственность на себя); Взрослый (умеющий считаться с ситуацией, понимать интересы других и распределять ответственность между собой и ими). «Я» в виде Дитяти у человека возникает и вырабатывается в детстве; в том же возрасте за счет подражания старшим и желания быть на их месте формируется «родительское Я»; что касается «Я» в форме Взрослого, то оно складывается долго, иногда десятилетиями, за счет жизненного опыта субъекта и накопления у него того, что называют житейской мудростью. Выступая в позиции Дитяти, человек выглядит подчиняемым и неуверенным в себе («пристройка снизу», по Ершову); в позиции Родителя – самоуверенно- агрессивным («сверху»); в позиции Взрослого – корректным и сдержанным («рядом»). Следует помнить, что ролевая позиция, занимаемая одним из партнеров контакта, в высшей степени информативна для другого. Знаки (коммуникаты), выражающие ролевую позицию партнера, бывают явными, а бывают скрытыми. На уровне вербальной трансакции вопрос жены «Когда муж собирается отремонтировать испорченную дверь?» – это вопрос Взрослого, адресованный Взрослому. Но знаки, подаваемые женой на невербальном уровне (интонация, мимика), свидетельствуют о занятии ею иной позиции, «позиции сверху». Это, как правило, ведет к нарастающей вспышке раздражения, а в итоге и к ссоре. Большая часть супружеских и семейных ссор связана с подобными ошибками в выборе позиции контакта.

Когда ролевые позиции партнеров согласованы, их трансакция доставляет обоим чувство удовлетворения. Если положительная эмоция заранее «упакована» в коммуникат на радость партнеру, то такой коммуникат Э. Берн [Берн, 2000] называет «поглаживанием». Так что при согласованности позиций у коммуникантов идет обмен поглаживаниями. Лишение ответного поглаживания уже задевает человека; если же вопреки его ожиданиям к нему еще и пристраиваются «сверху», это вызывает гнев. Коммуникат «с начинкой», провоцирующий отрицательную реакцию партнера, Э. Берн называет «уколом» [Берн, 2000].

То, какую позицию займет человек в контакте, определяет и круг психологических ролей, которые ему предстоит исполнить.

Психологические роли

Понятие роли ассоциируется в нашем сознании с театром. Актерская роль – это построение поведения на сцене в соответствии с тем, чего от тебя ждут: авторы пьесы, режиссер, сам актер, партнеры и зрители. Психологическая роль – это тоже построение поведения в соответствии с тем, чего от тебя ждут. «Пьеса» в данном случае – это реальная ситуация; «режиссер» исполнителя психологической роли – это воспитатели, начиная с родителей в детстве и кончая авторитетными для него представителями его сегодняшнего окружения; «сорежиссер» – это сам человек, который, как и ситуация, как и «режиссеры», предъявляет определенные требования к смыслу и стилю своего поведения; есть и «публика», которую может представлять всего один собеседник; но есть и реальный партнер, чьи ожидания человек схватывает и сознательно и бессознательно.

При таком подходе естественно поставить вопрос о разновидностях ролевого поведения – о тех его формах, которые в принципе используются каждым из нас в контактах. Можно выделить следующие разновидности: формальная (социальная) роль, внутригрупповая роль, межличностная роль и индивидуальная роль.

Формальная роль – это поведение, которое мы строим в соответствии с усвоенными нами ожиданиями общества, выполняя ту или иную социальную функцию (Покупатель, Продавец, Водитель, Пешеход, Библиотекарь, Посетитель, Доктор, Пациент, Жена, Муж, Преподаватель, Студент и т.д.)

Внутригрупповая роль – это поведение, которое мы строим с учетом ожиданий, предъявляемых нам участниками данной группы на основе сложившихся в ней взаимоотношений (Лидер, его Приближенные, Шут, Золушка, Козел отпущения, Мудрец, Отщепенец, Тихоня, Свой парень и т.д.). Мы можем сознательно идти на неподтверждение таких ожиданий, но при этом заранее учитываем возможные реакции группы и готовимся к ним.

Межличностная роль – это поведение, которое мы строим с учетом ожиданий, предъявляемых нам знакомым человеком на основании сложившихся между нами отношений (Друг, Поклонник, Приятель, Враг, Завистник, Льстец, Обидчик, Насмешник, Помощник, Спаситель и т.д.). Мы вправе не подтверждать чьих-то ожиданий, но мы не вправе с ними не считаться: в противном случае мы обрастаем конфликтами и наживаем недругов в лице людей, которых могли бы считать своими приятелями.

Индивидуальная роль – это поведение, которое мы строим в соответствии с собственными ожиданиями. В каждой ситуации мы интуитивно предъявляем определенные ожидания к собственному поведению. Эти ожидания в значительной мере определены тем, чего от нас в подобной ситуации ожидали другие, а также тем, насколько успешно и в каком стиле мы когда-то подтверждали (или не подтверждали) ожидания окружающих (Паинька, Капризный, Забияка, Скептик, Карающий, Великодушный, Циник, Снисходительный и т.д.). Набор усвоенных данным человеком индивидуальных ролей для разных жизненных ситуаций – это то, что наряду с убеждениями и интересами определяет личностную индивидуальность.

Очевидно, что все рассмотренные выше психологические роли в изолированном виде не могут существовать. В реальности многие из них человеку приходится исполнять одновременно. Иными словами, в каждом человеке скрыт присущий ему «ролевой веер», или набор всех усвоенных им психологических ролей. По мере сближения с человеком его «веер» раскрывается для восприятия, но в каждый отдельно взятый момент общения вы можете видеть только часть этого «веера». Те «части веера», которые видны в каждый данный момент общения, можно назвать актуальной ролью.

Актуальная роль – это роли всех категорий, которые исполняются здесь и сейчас, хотя каждая из них будет представлена в актуальной роли в разных пропорциях. Таким образом, актуальная роль – это не одна из исполняемых психологических ролей, а их комбинация в данную минуту – то, каким человек выглядит и каким позволяет себе выглядеть в настоящий момент общения.

Фазы контакта

Всякий акт поведения индивида в науке принято условно разбивать на четыре фазы: первая – побуждение к действию, вторая – уточнение индивидом ситуации действия, третья – само действие, четвертая – его свертывание. А если свертывать его еще рано, так как побуждение к нему не исчезло, индивид возвращается ко второй фазе: заново уточняет ситуацию, уже измененную его предыдущим действием, затем опять переходит к третьей фазе – к новому действию и т.д. Общение для субъекта есть не что иное, как специфический акт поведения.

Первая фаза этого контакта – направленность на партнера. Вторая фаза – психическое отражение партнера, поскольку он и есть главное в ситуации действия. На третьей фазе действие состоит в информировании партнера о чем-то и приеме ответной информации от него. Четвертая фаза состоит в отключении от партнера, если побудительные мотивы контакта с ним исчезли. Если они сохраняются, субъект, как уже было отмечено выше, возвращается ко второй фазе, заново отражая партнера, чье поведение уже изменено произошедшим знакообменом, и т.д.

Поскольку же партнеры действуют в контакте не изолированно друг от друга, а совместно, первую фазу коммуникативного акта можно назвать фазой взаимонаправленности, вторую – взаимоотражения, третью – фазой взаимоинформирования, четвертую – фазой взаимоотключения.

Конвенциональный уровень общения

Содержание фаз контакта определяется уровнем, на котором протекает общение. Начнем с уровня, представляющего собой полноценное человеческое общение, – конвенционального.

Словом «конвенция», или согласие, в психологии обозначают свод правил поведения, большей частью неписаных, но все же передаваемых из поколения в поколение, потому что в этих правилах закреплен уговор людей друг с другом относительно того, какие формы поведения, согласно коллективному опыту, наиболее приемлемы и для субъекта, и для общества.

Фаза взаимонаправленности для партнера, выходящего на этот уровень общения, имеет следующее содержание. Человек испытывает потребность в контакте, у него возникает так называемая установка на внешнюю коммуникацию, усиленная тем, что имеется реальный партнер. Человек при этом интуитивно готовится к пристройке «рядом»: в качестве контакта им заранее принимается, что он будет то говорящим, то слушающим.

А вот иной вариант вступления в контакт на этом уровне: человек не испытывает потребности контакта, а в это время к нему обращаются. Он тут же побуждает себя переключить внимание на того, кто к нему обратился: в противном случае этот другой почувствует себя пристраивающимся «снизу», как бы выклянчивающим ответ. В обоих случаях демонстрируется достаточно высокая культура контакта, притом в фазе, когда контакт собственно еще и не начался. Подобная предупредительность к партнеру еще до его отражения в сознании свидетельствует об этической состоятельности человека и одновременно о его коммуникативной грамотности.

Фаза взаимоотражения партнеров. На конвенциональном уровне «отразить партнера» означает, во-первых, уловить его актуальную роль. Во-вторых, что еще сложнее, уловить собственную актуальную роль его глазами.

Третья фаза – фаза взаимоинформирования – на конвенциональном уровне общения совсем не обязательно протекает гладко. В предыдущей фазе партнеры установили, каковы их ролевые ожидания друг к другу; однако теперь каждый из них вправе не подтвердить этих ожиданий. Если так, то данная фаза общения имеет вид «конфронтации». Если же партнеры избирают путь «конгруэнции» (взаимосогласия), т.е. подтверждают взаимные ролевые ожидания, то это на конвенциональном уровне общения обязательно ведет к нарастающему раскрыванию своего «ролевого веера» каждым из партнеров.

Четвертая фаза контакта – взаимоотключение – на конвенциональном уровне общения опять-таки протекает в духе равноправия партнеров и их обостренного внимания друг к другу. В случае конгруэнции оба заботятся о том, чтобы не навязать свою персону другому после того, как тема беседы окажется исчерпанной. В случае же конфронтации партнеры, свертывая контакт, оставляют друг другу право на собственное мнение и расходятся скорее оппонентами, чем врагами. Контакт на конвенциональном уровне требует от партнеров высокой культуры общения. Этот уровень общения можно считать оптимальным для разрешения личных и межличностных проблем в человеческих контактах.

Примитивный уровень общения

Общая характеристика того, кто опускается до примитивного уровня в контакте, такова: для него собеседник не партнер, а п р е д м е т, нужный либо мешающий. Если нужный, надо им овладеть; если мешающий, надо его оттолкнуть. Отсюда все особенности фаз общения на примитивном уровне диалога.

Фаза направленности на партнера. Вариант первый: субъект испытывает потребность в контакте, тем более что перед ним реальный слушатель. Однако уже на этой фазе собеседнику отказано в возможности высказаться, поскольку он является «предметом для слушания». Итак, в самой изготовке к контакту на примитивном уровне содержится пристройка «сверху». Вариант второй: к субъекту обращаются, между тем он не расположен к контакту. «Говорящий предмет» отвлекает его от чего-то своего, раздражает – следует убрать его, если не словом, так жестом. И снова – откровенная пристройка к собеседнику «сверху».

Фаза отражения партнера. Актуальная роль партнера субъектом не улавливается; взамен этого в ход идут шаблоны восприятия, с помощью которых можно описать данный «предмет», например: большой или маленький (атлет или щуплый). Это существенно: если большой, субъектом выбирается пристройка «снизу»; если щуплый, можно не церемониться, уверенно занимается позиция «сверху». Существенны наружность, одежда. «Очкарик», «расфуфыренный», «в шляпе» – это сразу дает дополнительные основания для пристройки «сверху». То же с возрастом, полом. «Бабуся», «дед-сморчок», «пацан», «соплячка», «фифочка» и т.п. – все это не те фигуры, перед которыми следует пасовать. Что касается улавливания собственной актуальной роли глазами партнера, то субъект, пристраивается ли он «снизу» или «сверху», наивно убежден: его видят таким, каким он сам себя видит или за кого себя выдает.

Фаза взаимоинформирования. Субъект без малейших ограничений изнутри выражает свою симпатию «предмету», который нравится, или антипатию тому, кто не нравится. Выражение симпатии в случае пристройки «снизу» льстивое, в случае пристройки «сверху» беспардонное. В случае конгруэнции субъект распахивает свой небогатый ролевой веер и шумно обижается, если партнер не делает того же самого. В случае конфронтации со слабейшим партнером он не останавливается перед рукоприкладством, с сильнейшим – без смущения переходит от пробного натиска к постыдному отступлению и заискиванию.

Фаза отключения от партнера. Если в предыдущей фазе имела место конфронтация, то со слабым партнером он заканчивает контакт ругательствами и насмешками, а с сильным – извинениями либо угрозами (угрозы произносятся тогда, когда партнер уже отошел на безопасное расстояние). Если же имела место конгруэнция, то субъект, получивший желаемое от партнера, не скрывает своей скуки.

Манипулятивный уровень общения

Этот уровень общения занимает промежуточное положение между примитивным и конвенциональным. Субъект, избирающий партнерство на этом уровне, по своему подходу к другому человеку близок к примитивному участнику диалога, но по исполнительским способностям приближается к конвенциональному уровню общения. В целом характеристика этого субъекта («манипулятора») такова: для него партнер – соперник в игре, которую непременно надо выиграть. Выигрыш означает выгоду: если не материальную или житейскую, то, по крайней мере, психологическую. Психологическая выгода, с точки зрения манипулятора, заключается в том, чтобы надежно пристроиться к партнеру «сверху» и иметь возможность безнаказанно наносить ему «уколы». Общение, изначально ориентированное на такого рода выигрыш, называется «манипуляцией».

В фазе направленности на партнера манипулятор заранее изготавливается к подчинению себе собеседника, к пристаиванию к нему «сверху». В фазе отражения партнера манипулятор неплохо улавливает его актуальную роль и собственную актуальную роль его глазами, но делается все это как «расставление ловушки». Схватываются те особенности собеседника, которые можно использовать как его слабые места. Для партнера манипулятора кажется, что единственный ответ на его игру – это «контригра», т.е. умение самому превратиться в манипулятора. Но ему недостает хитрости и коварства, чтобы переиграть столь трудного партнера. В действительности г л а в н о е, что здесь необходимо, – это умение «не подыгрывать», а «выходить из игры».

Стандартизированный уровень общения

Этот уровень тоже занимает промежуточное направление между примитивным и конвенциональным: резко отличаясь от примитивного и манипулятивного уровней общения, он «не дотягивает» до конвенционального по той причине, что подлинного ролевого взаимодействия при нем не происходит. Как видно из самого названия этого уровня, общение здесь основывается на неких стандартах, а не на взаимном схватывании партнерами актуальных ролей друг друга и постепенном развертывании каждым из них своего «ролевого веера». Другим названием этого уровня общения может быть «контакт масок».

Фаза направленности на партнера здесь неудовлетворительна в связи с тем, что подлинного желания контакта или подлинной готовности к общению не отмечается. Нерасположенность к контакту может иметь множество причин. Вот некоторые из них: чувство обиды или недоверия (хочется отгородиться от партнера), страх общения (потому что по прошлому опыту оно чаще приносило разочарования и обиды, чем радость), лень в отношении общения (потому что человек «экономит» душевные силы, которые надо потратить на другого, вступая с ним в контакт), безразличие к другим (человек слишком занят собой либо высокомерно убежден, что он «выше» окружающих), наконец, просто усталость (не хватает сил на контакты). В любом случае эта нерасположенность к общению вступает в противоречие с существующими нормами человеческого общежития, обязывающими к контактам. Субъект ищет способ общаться н е о б щ а я с ь. Такой способ есть: надо «надеть маску». Итак, в этой фазе человек не готовится к партнерству, а надевает маску, с помощью которой надеется обойтись минимумом усилий (да и минимумом контакта).

Следовательно, маска «готова» уже в первой фазе контакта. Во второй – фазе отражения партнера – субъект, в первую очередь, озабочен тем, чтобы не вступать в контакт. Это сводит восприятие актуальной роли другого человека к оценке лишь того, насколько он «опасен», т.е. насколько активен в своем стремлении «снять маску». Одновременно субъекта беспокоит, соответствует ли он принятым стандартам внешнего вида, иначе говоря, «не видно ли партнеру чего-то, кроме маски (что крайне нежелательно); к этому и сводится восприятие себя глазами другого. Таким образом, на этой фазе у субъекта скорее побуждение создать видимость контакта, чем вступить в контакт.

В третьей фазе – взаимоинформирования – маска как бы заостряется, делается подчеркнутой; тем самым субъект «информирует» партнера о своем стремлении как можно скорее свернуть контакт. Конгруэнции на этой фазе не происходит, потому что «ролевой веер» субъекта скрыт за маской. В случае конфронтации маска каменеет, в лучшем случае одну маску сменяет другая. В любом случае подлинного общения все равно нет.

Нет его и в четвертой фазе: отключение от партнера какое-то деревянное, безэмоциональное, если даже вежливое, то излишне церемонное, так что у собеседника остается неприятное впечатление – тяжелый, неискренний, скрытый человек.

Игровой уровень общения

Игровой уровень общения располагается «над» конвенциональным, т.е., обладая полнотой и человечностью последнего, превосходит его тонкостью содержания и богатством оттенков. Этими качествами отличается среди прочих игровой уровень общения.

В фазу направленности на партнера здесь не просто встроена забота о том, чтобы он имел принципиальную возможность пристройки «рядом». Здесь заранее есть живой интерес к личным особенностям собеседника, к его «ролевому вееру», причем интерес не своекорыстный, а проникнутый симпатией к человеку. Однако следует отметить, что на игровой уровень человек выходит лишь с теми людьми, которых хотя бы немного уже знает и с которыми его связывает определенное чувство.

В фазе отражения партнера это чувство обеспечивает субъекту обостренное восприятие его «ролевого веера» с особой чувствительностью к его индивидуальным ролям. Что касается схватывания собственной актуальной роли его глазами, то здесь субъекту свойственно приписывать собеседнику интерес и доброжелательность, присущие в таком контакте ему самому.

В третьей фазе контакта – фазе информирования партнера – игровой уровень общения целиком подтверждает свое название. Субъекту хочется быть интересным для своего партнера, и он непроизвольно «играет», чтобы «интересно выглядеть». «Играют» в этом смысле по-разному. Можно разделять суждения собеседника: наполовину от души, наполовину из потребности удержать, не разрушить приятный контакт. Такова конгруэнция на этом уровне: ценность возникшей человеческой связи – на первом месте. Можно пойти и на конфронтацию с партнером: поддеть его, заставить удивиться, разозлиться, сконфузиться – все это для того, чтобы чуть больше раскрылся «ролевой веер» партнера. Внешне это похоже на манипуляцию. Но манипулятор равнодушен или недружелюбен к другим, выигрыш и самоутверждение для него самоцель. Здесь же все строится на неравнодушии к партнеру, и он, интуитивно это чувствуя, готов простить субъекту иные «уколы». В общении на игровом уровне партнеры «играют друг друга», «отражаются друг в друге» подобно хорошим актерам.

Вероятно, поэтому четвертая фаза контакта – фаза взаимоотключения – не требует обоюдного исполнения прощальных ритуалов; можно обойтись без них, партнерам все ясно без слов; если же и исполняется ритуал прощания, то делается это в ироническом ключе. Владение игровым уровнем контакта требует немалого артистизма, духовной утонченности.

Библиографический список

1. Берн Э. Игры, в которые играют люди: Психология человеческих взаимоотношений; Люди, которые играют в игры: Психология человеческой судьбы. – М.; СПб., 1997, 2000.

2. Добрович А. Б. Воспитателю о психологии и психогигиене общения. – М., 1987.

3. Ершов П. М. Режиссура как практическая психология. (Взаимодействие людей в жизни и на сцене). – М., 1972.

4. Ильин Е. И. Искусство общения. – М., 1982.

5. Кон И. С. Социология личности. – М., 1967.

Лекция № 9.

Имиджевые параметры описания языковой личности

В последние годы проблема имиджа активно разрабатывается в науке, в связи с чем появилось большое количество теоретических работ, посвященных этому вопросу. Нельзя не отметить, что большинство понятий, связанных с проблемой имиджа, были разработаны в рамках теории рекламного образа, что объясняет их своеобразие. Возможно, использование подобных понятий нарушает единообразие терминологии настоящего курса, но в ином случае разговор об имиджевых параметрах теле- или радиопрограмм представляется затруднительным.

В энциклопедическом словаре «Культура русской речи» приводится следующее определение имиджа: «Имидж – образ лица, организации, вещи, осознанно создаваемый с целью достижения успеха» [Культура русской речи, 1999, с. 206]. К особенностям имиджа относится также и то, что он выстраивается с позиций психологического воздействия на людей и заранее «моделирует» положительную реакцию воспринимающих.

Имидж личности должен иметь целостный характер, он создается внешностью, особенностями поведения, интеллектуальной и эмоциональной составляющей, высказываниями и поступками. Одна из важнейших составляющих имиджа – речь. Важно, чтобы применяемые языковой личностью языковые средства, приемы, речевое поведение в целом соответствовало той общей идее, которая центрирует задуманный образ (крепкого хозяина, интеллектуала, любимца толпы и т.д.).

Имидж не должен противоречить подлинному интеллектуальному и психологическому облику человека. Расхождение будет замечено и сведет на нет воздействие на аудиторию. В принципе имидж должен усилить значимые для социального успеха черты и сгладить то, что способно вызвать отрицательную реакцию или разочарование предполагаемых адресатов [Культура русской речи, 1999, с. 206].

И. А. Стернин [Стернин, 2001] отмечает, что имидж – это долговременная ролевая коммуникативная маска, долговременная инициативная коммуникативная роль. Имидж – это рассказ человека о себе, причем рассказ, который человек «рассказывает» постоянно, т.е. имидж выполняет очень важную коммуникативную функцию. Он «говорит» окружающим о том, на какой ступени общественной лестницы человек стоит, к какому предполагаемому кругу профессий принадлежит, каков его характер, темперамент, семейное положение, финансовые возможности, вкус, культура, воспитанность, отношение к людям и многое другое.

Успешная деятельность, достижение человеком его жизненных целей требует от человека играть такие роли, которые выставляют «на люди», демонстрируют окружающим положительные, сильнодействующие личностные характеристики. Для этого и надевается маска.

Ролевая маска становится долговременным имиджем, как правило, тогда, когда человек уже не осознает, что он носит эту маску: манера поведения, особенности внешности, речи становятся привычными, повседневными, а не ситуативными.

Политики и актеры заботятся о своем долговременном имидже. Яркий имидж обязательно необходим и представителям шоу-бизнеса, и, конечно, теле- и радиоведущим. Они создают себе имидж, чтобы их выделили из остальной массы, обратили на них внимание, наконец, запомнили. Есть и такое определение имиджа, как публичная индивидуальность.

И. А. Стернин [Стернин, 2001] выделяет три основных слагаемых имиджа: внешний имидж, коммуникативный имидж, поведенческий имидж.

Внешний имидж наиболее изучен, так как он связан с понятием стиля внешнего вида, стиля одежды.

Поведенческий имидж проявляется в действиях человека, физических и социальных. Этот вопрос еще недостаточно изучен, но некоторые наблюдения в этой области есть. Например, благоприятный поведенческий имидж формируют такие социальные действия человека, как щедрость, благотворительность, способность встречаться с простыми людьми, пользование общественным транспортом, ходьба пешком, личное посещение общественных мест.

Важнейшей чертой благоприятного коммуникативного имиджа является приятность человека в общении. Это качество предполагает общительность и приветливость человека, внимание к словам собеседников, умение слушать, способность не повышать голос в споре или конфликте.

Другими составляющими привлекательного коммуникативного имиджа является культурный языковой паспорт, соблюдение норм речевого этикета, отсутствие провинциального акцента, умение говорить кратко, говорить решительно и определенно, умение приветствовать и благодарить, а также умение задавать вопросы, кратко на них отвечать, понятно объяснять.

И. А. Стернин ссылается на результаты исследования, проведенного Г. Н. Беспамятновой, которое показало, что наиболее яркими, привлекательными качествами для телеведущих являются аргументированность речи, богатый словарный запас, краткость и точность выражения мысли, разнообразный тематический диапазон общения, умелое сочетание разностилевых элементов в речи, четкость дикции, разнообразие интонаций и выраженная телегеничность. Необходима также энергичность изложения. Телегеничность и оптимальное сочетание в речи разностилевых элементов оказываются принципиально важными в основном для женщин и в гораздо меньшей степени для мужчин. От мужчин ждут несколько большей аргументированности, чем от женщин, но к женщинам зато предъявляют гораздо меньше требований в отношении тембра, громкости, артикуляции; к мужчинам предъявляются более жесткие, чем в отношении женщин, требования, касающиеся точного акцентирования смысла, разнообразия тематики, познавательной ценности сообщаемого, свободного поведения перед камерой [Стернин, 2001, с. 100— 111].

Л. С. Леонтьева в книге «Организационная культура: региональный аспект» [Леонтьева, 2004] рассматривает понятие имиджа с экономической точки зрения и обращает внимание прежде всего на развитие и совершенствование организационной культуры субъектов управления. Автор отмечает, что в практике современного менеджмента активным ресурсом воздействия на внешнюю среду становится организационно-культурный ресурс, качество которого выражается в развитии способности организации достигать поставленных целей, завоевывать определенную позицию по отношению к другим участникам рыночных процессов. Одним из проявлений этого качества является формирование имиджа, адекватного целям и стратегии субъекта управления.

В своем исследовании Л. С. Леонтьева приводит основные функции имиджа:

– научно-познавательная функция, которая выражается в накоплении и сохранении опыта организации, способствующего развитию наиболее эффективных элементов организационной культуры;

– диагностическая функция, которая определяет реальное состояние имиджа исследуемого субъекта управления по отношению к имиджу других, наиболее эффективных организаций (конкурентов, партнеров);

– прогностическая функция, которая отражает особенности имиджа как фактора, влияющего на стереотипы реальных и потенциальных потребителей;

– аккумулирующая функция, которая связана с выработкой механизмов присоединения персонала, работающего в организации, к нормам и ценностям организации. На основе прогностической функции развиваются прикладные функции имиджа, сущность которых состоит в следующем:

– нормативная функция имиджа призвана коррелиовать формальные и неформальные нормы и ценности организации с представлениями о них во внешней среде у основных операторов субъекта управления;

– эстетическая функция имиджа призвана формировать язык, символы организации, эстетические характеристики товаров и услуг в соответствии с ожиданиями и стандартами качества, существующими во внешней среде;

– объединительная функция имеет своей целью связать все элементы имиджа и организационной культуры в устойчивое целое;

– стабилизирующая функция имиджа призвана сформировать выраженное конкурентное преимущество продуктов и услуг организации, увеличить срок приверженности традиционных потребителей;

– адресная функция имиджа является способом воздействия на определенные сегменты рынка, целевые аудитории.

Можно говорить о наличии некоторого комплекса характеристик, которые формируют позитивный имидж. Имидж должен быть:

– целевым,

– адекватным,

– с четким адресом,

– ожидаемым,

– оригинальным,

– пластичным и развивающимся,

– динамичным,

– публичным.

Цель программы формирования эффективного, позитивного имиджа – не столько создание особого образа, сколько закрепление организации на определенном сегменте рынка. Создание такого имиджа помогает потенциальному потребителю воспринимать товары и услуги производителя как нечто отличное от других аналогичных, нечто лучшее. Заметим, что все это может быть распространено и на продукты шоу-бизнеса и СМИ, в частности, на имидж телеканалов, телепрограмм, радиостанций, печатных изданий. Позитивный имидж должен:

– адекватно отражать реально существующие особенности организации;

– адресоваться конкретной группе потребителей, т.е. быть привлекательным для целевых групп воздействия;

– постоянно развиваться во времени, чтобы соответствовать динамике потребностей целевой группы [Леонтьева, 2004, с. 63-68].

Важные для нашего направления работы наблюдения над имиджем содержатся в книге А. И. Коханенко «Имидж рекламных персонажей» [Коханенко, 2004]. Автор пишет, что человечество вступило сейчас в эру принципиально новых гуманитарных технологий, которые разворачиваются в мире массового сознания. Ментальное пространство человечества подвергается индустриальной экспансии со стороны массмедиа, заселено мега-брендами, образами шоу-бизнеса, моды.

А. И. Коханенко определяет имидж как целенаправленно сформированный образ-представление, который с помощью ассоциаций наделяет объект дополнительными ценностями и благодаря этому способствует более целенаправленному и эмоциональному его восприятию. Автор признает, что между имиджем и реальностью всегда существует определенная дистанция, так как имидж может приукрашивать, очернять, менять смысловые координаты действительности.

Обращаясь к проблеме позиционирования имиджа, А. И. Коханенко разграничивает его по следующим параметрам:

– по знаку: имидж может быть положительным и отрицательным, хотя мнение об одном и том же у разных людей бывает прямо противоположным;

– по виду деятельности: выделяют личностный и профессиональный имидж;

– по степени объективности: имидж не может быть объективным, он всегда субъективен.

Кроме того, имиджирующая информация может быть как прямой, так и косвенной:

– прямая – это та, которую получают при непосредственном контакте с чем-либо или кем-либо;

– косвенная – информация, которую получают опосредованно, через специально организованные ситуации, ее источником также могут стать продукты деятельности и сформированная среда обитания (дом, офис, клуб, имидж фирмы, в которых человек живет и работает).

В целом имидж, безусловно, представляет собой сложную мозаику, составленную не только из внешних данных, но и из внутренних. Он наполнен самобытностью человека, его внутренней мифологией, спецификой личности, индивидуальностью, поэтому принято выделять имидж управляемый и неуправляемый.

Неуправляемый имидж присущ большинству людей, он складывается стихийно, под влиянием окружения, непосредственных качеств, обстоятельств. Такой имидж «работает» незаметно, он непредсказуем.

Управляемый имидж – результат сложной целенаправленной работы профессионалов. Он создается сознательно и может быть сознательно изменен в случае необходимости.

По А. И. Коханенко имидж имеет следующие составляющие:

– внешний имидж – фигура человека, его одежда, прическа, макияж (для женщины), степень ухоженности в целом, аксессуары;

– вербальный имидж – это информация об интеллекте человека, которая формируется на основе того, как и что он говорит. В понятие «вербальный имидж» входят не только слова, написанные и произнесенные, но и такие показатели, как темп, интонация, громкость, паузы в речи, смысловые ударения;

– кинетический имидж, или невербальный – мнение, возникающее на основе характера типичных движений человека: жестов, мимики, положения и движения отдельных частей тела во время общения;

– средовой имидж – характеризует среду обитания человека: его дом, офис, автомобиль, места проведения досуга и т.п.;

– профессиональный имидж – это представление о человеке как о специалисте или профессионале;

– личностный имидж – это представление о человеке как о личности, о его личностный качествах.

Несмотря на то, что имиджевые параметры рассматриваются нами в конце курса, с определения жанровых и имиджевых параметров следует начинать аналитическое описание речевого поведения языковой личности в системе массмедиа, поскольку именно эти параметры, так или иначе, формируют поведенческий сценарий языковой личности, задавая жесткие рамки организации публичного дискурса.

Библиографический список

1. Коханенко А. И. Имидж рекламных персонажей. – М., Ростов-на-Дону, 2004.

2. Культура русской речи. Энциклопедический словарь. /Под ред. Л. К. Граудиной, Е. Н. Ширяева. – М., 1999.

3. Леонтьева Л. С. Организационная культура: региональный аспект. – М., 2004.

4. Стернин И. А. Введение в речевое воздействие. – Воронеж, 2001.

Лекция № 10.

Анализ речевого поведения языковой личности в системе массмедиа

Возможная модель описания ЯЛ в системе массмедиа может иметь следующие составляющие[3]:

– определение жанровых и имиджевых параметров исследуемой программы;

– анализ речевого поведения ЯЛ в стилистическом аспекте, дополненный описанием принадлежности ЯЛ к определенному типу речевой культуры (по О. Б. Сиротининой) и ее гендерными характеристиками;

– анализ речевого поведения ЯЛ в коммуникативно- прагматическом аспекте, расширенный описанием «личностного комплекса» ЯЛ (по К. Ф. Седову) и уровня общения (по А.Добровичу), который выбирает ЯЛ;

– анализ речевого поведения ЯЛ в культурологическом аспекте, предполагающий сопоставление речевого поведения с принятыми в данной культуре национальными традициями либо традициями различных культур с целью выявления в речевом поведении ЯЛ национальных элементов.

В качестве примера описания языковой личности в системе массмедиа предлагается анализ речевого поведения ведущих программ «Мужчина и женщина» и «Момент истины» – Киры Прошутинской и Андрея Караулова соответственно.

Образец модели описания языковой личности в системе массмедиа

Источниковедческой базой нашего описания являются авторские телевизионные программы, построенные в жанре телеинтервью: «Мужчина и женщина» К. Прошутинской и «Момент истины» А. Караулова (объем исследуемого материала – 14 программ). Чем обусловлен выбор именно этих программ? Во-первых, обе программы авторские; во-вторых, оба автора выбирают для диалога очень яркие персоналии (интервьюируемые известны и интересны широкой публике как активные политические и государственные деятели, деятели науки, искусства, представляющие разные стороны «спектра» современной общественной жизни); втретьих, оба интервьюера имеют особую речевую тактику; в-четвертых, каждая из рассматриваемых программ имеет свой, особый стиль, который включает в себя эстетику организации пространства в студии, разные формы речевого поведения адресата, создание «имиджа» ведущего (как внешнего, так и речевого).

При всей общности предмета речи и подходов к его представлению мы легко можем выделить в этих программах и существенные различия, что и представляет для нас особый интерес.

Программу К. Прошутинской «Мужчина и женщина» скорее всего можно отнести к первому типу (репродуцирование), поскольку она имеет сценарный вариант и, как следствие, четкую структуру, систему заранее продуманных вопросов, условия взаимодействия с участниками программы и зрителями в студии, а также эстетику организации студийного пространства.

«Объективированная рамка» (ср.: жанрово- определяющие признаки [Антонова, 1998]) включает в себя, во-первых, предынтервью, основной задачей которого является предварительный сбор информации о будущем участнике программы. (К. Прошутинская сама упоминает об этом в одной из своих передач: – Вы знаете / журналист / который готовил передачу / он в предынтервью назвал Вас оптимистом //)

Но поскольку главный диалог программы – откровенный разговор о любви мужчины и женщины (в контексте данной программы – супругов, то есть людей, хорошо знающих друг друга), то в задачу предынтервью входит и диалог с супругой героя передачи.

Во-вторых, проход по коридорам в направлении студии, в ходе которого герою передачи предлагается ответить на ряд конкретных вопросов, начинающихся словами: «Про вас говорят…» (прием объективации), на которые он должен дать либо утвердительный, либо отрицательный ответы (да или нет – механизм действия «детектора лжи») и сделать это достаточно быстро.

Вот фрагмент подобного диалога с композитором В. Артемовым (март 1997 г.).

К. Прошутинская: Итак / про Вас говорят / что Вашу деятельность благословил папа Иоанн Павел II?

В. Артемов: Павел благословил «Реквием» //

К. Прошутинская: Что Вас обвиняют / в требованиях непомерно больших гонораров?

В. Артемов: Нет //

К. Прошутинская: Что по духу / Вы оптимист? В. Артемов: И да / и нет //

К. Прошутинская: А по убеждению / ярый антикоммунист?

В. Артемов: Да //

Третьей составляющей «объективированной рамки» является репрезентативный ряд, который включает в себя следующие компоненты: во-первых, заставка программы, в которой с помощью видеоряда обыгрывается название передачи – мужчина и женщина; во-вторых, видеоряд, иллюстрирующий факты из жизни героя программы; в-третьих, способ организации пространства в студии, где, с одной стороны, экран, на котором появится герой программы, а с другой стороны – это расположение ведущей и зрителей в студии. Столик ведущей находится строго напротив экрана (что свидетельствует о предстоящем конструктивном диалоге) и чуть ниже его (что подчеркивает значимость персоналии, приглашенной к разговору). Символично и расположение зрителей в студии: они образуют полукруг, где с одной стороны находятся только женщины, а с другой – мужчины; в-четвертых, атрибуты оформления студии: это, прежде всего, символический подиум, на котором появится в конце программы герой, чтобы сказать несколько слов зрителям в студии и телезрителям, а также вращающаяся стеклянная ширма (символическая стена), на которой герой программы должен оставить автограф.

Составляющие «субъективированной рамки» (ср.: жанрово-образующие признаки [Антонова, 1998]), на наш взгляд, следующие.

Организация диалоговых партий в студии. Исходя из интенции – глубокого исследования личности героя передачи – К. Прошутинская практически уже в начале программы формулирует основные положения предстоящего диалога, тем самым, с одной стороны, настраивает собеседника на нужную «волну», а с другой – намечает возможные пути будущего взаимодействия.

Вот несколько примеров:

(1) – Мы хотим понять / какие Вы / «властители наших дум» // Поэтому давайте сегодня говорить и о высоком и о низком / то есть о человеческом // Если Вы / не возражаете?

(2) – Издавна вообще-то у части людей в частности у меня / существует мнение что все-таки животное не может быть / полностью счастливо ни в зоопарке ни в цирке тем более / потому что все-таки это каждый раз / некое насилие если уж не говорить о жестокости // Думаю что дрессировщик Запашный со мной не согласится // А если он / будет рассуждать просто как человек?

Весьма частотным является и вопрос о родителях, то есть тех людях, которые были рядом с этой личностью довольно долгий период ее становления. Например:

(3) – Согласитесь / когда о Ваших родителях / я знаю только то / что они были музыкантами / это в общем не очень много пищи для размышлений // Поэтому / если это возможно / все-таки чуть-чуть // Или Вы развивались и росли / вопреки им?

Обязательными являются также и вопросы, связанные с профессиональной деятельностью героев передачи:

(4) – По-моему Вы первый дрессировщик / в мире который заставил вместе работать очень таких / ярых врагов слонов и тигров // Это / возникло случайно или / Вы в общем как-то думали об этом?

(5) – Скажите / а вдруг вопреки Вашему желанию / я совершенно не разбираюсь в психологии и в психофизике творчества музыканта // Вдруг Вам в голову придет какая-то шлягерная мелодия // Может такое произойти?

Для Прошутинской-исследователя весьма характерны и сложные философские вопросы, требующие глубокого осмысления жизненно важных позиций, ответы на которые адресат дает скорее всего самому себе, нежели адресанту или вовлеченным в этот процесс зрителям.

Вот несколько примеров.

(6) – Вы к Богу относитесь лучше / чем к ближнему?

(7) – Прошло уже несколько лет после этого и / о вас уже / снова услышали / но услышали несколько в другом аспекте / уже мишенью вашей / был не лев а / короли преступного мира / некие / высокопоставленные чины, которые до этого были неприкасаемы / когда вы все-таки чувствовали большую опасность / сражаясь с Кингом или / с людьми / о которых я только что говорила?

Особое внимание автор программы уделяет проблемным вопросам, которые требуют от собеседников неоднозначных решений, а также реализации личностных принципиальных позиций.

(8) – Вот до определенной поры / Вы жили на сопротивлении и людям / и обстоятельствам / от которых зависела Ваша судьба // Как Вы считаете / это во благо Артемову-композитору?

Совершенно особое место в контексте всей программы занимает диалог о любви, для которого герой приглашается в студию. На данном этапе диалоговые партии выстраиваются автором в соответствии с определенными вехами в развитии отношений героя передачи и его супруги. Задача же автора на данном этапе – с одной стороны, выяснить, насколько хорошо близкие люди знают, чувствуют друг друга; с другой – подвести героя к публичному признанию в любви. (Следует отметить, что автору удается это сделать весьма успешно.)

(9) К. Прошутинская: Я надеюсь / что сегодняшний Ваш рассказ о Валерии Алексеевне / это в какой-то степени / подарок ей // и компенсация / вот это публичное признание в любви //

В. Артемов: Я перед ней преклоняюсь //

Второй составляющей «субъективированной рамки» является организация диалога со зрителями. И в данном случае автором спланированы четкие условия взаимодействия с героем программы: во-первых, вопросов можно задать не больше двух-трех; вовторых, главная задача, которую определяет для зрителей автор-ведущая, – понравиться герою программы (он должен выбрать лучший вопрос), но, беря во внимание тот факт, что участники программы – выдающиеся в профессиональной и общественной деятельности люди, нетрудно понять, какого рода должны быть вопросы зрителей – глубокие, оригинальные, в общем, нестандартные и неординарные.

Вот пример такого вопроса:

(10) – Слово гений / в данном случае / не похвала и не определение / а просто технологическая принадлежность // Шуберт знал о том / что он гений / годам к 26-ти / Пушкин / примерно к 17-ти / Ницше в 23 / и Шопенгауэр / к 28-ми // Когда Вы узнали / что Вы гений?

Наконец, третьей составляющей «субъективированной рамки», бесспорно, является имидж ведущей (как внешний – невербальные средства, так и речевой – тональность, ролевые позиции). Можем сказать лишь, что К. Прошутинская создает образ мягкой, женственной ведущей, которая внимательно слушает, умело подбирает особую, располагающую к откровенности тональность диалога, хотя преданные экрану зрители наверняка помнят ее совсем иной – властной, конструктивно мыслящей, а в некоторых моментах даже резкой и бескомпромиссной (имеется в виду программа «Пресс-клуб», автором и ведущей которой К. Прошутинская была не один год).

Исходя из перечисленных выше особенностей организации программы и учитывая степень подготовленности речи автора-ведущей, можно со всей определенностью сказать, что реплики К. Прошутинской, которая, кроме того, относится к полнофункциональному типу языковой личности, в целом не выходят за рамки кодифицированного литературного языка и включают разговорные элементы лишь постольку, поскольку они свойственны письменному тексту.

(11) К. Прошутинская: Еще мне сказали / что вот иногда животным подносят рюмочку // Это правда?

Программа же А. Караулова «Момент истины» скорее относится ко второму типу телеречи (продуцирование), поскольку в ней нет четкой структуры (нет ни зачина, ни концовки), отсутствует организация пространства (съемка всегда происходит на территории интервьюируемого), а самое главное – нет системы заранее продуманных вопросов. Сам А. Караулов на вопросы, как он готовится к очередному интервью, собирает ли предварительную информацию о будущем своем собеседнике, отвечает: «Никогда! Ничего не читаю и никаких вопросов специально не придумываю. Просто веду беседу, и вопросы возникают сами собой…» («Журналист», 1992, № 2–3). В ряде случаев это действительно так, но далеко не во всех:

(1) (Из беседы с В. Спиваковым.)

А. Караулов: Но вот я знаю что у вас был момент / когда / страх перед выходом на сцену был столь велик / что Вам пришлось обратиться к психиатру / как это может быть?

В. Спиваков: Да / Вы / хорошо подготовились я чувствую к встрече //

Скорее всего, Караулов все же продумывает ряд вопросов, призванных в соответствии с авторской интенцией эпатировать собеседника, вынудить заговорить его своим языком:

(2) (Начало интервью с первым вице-премьером Санкт-Петербурга.)

– Вы когда / Игорь Юрьевич в морг входили / это было очень страшно?

(3) (Начало интервью с В. Спиваковым.)

– А что ж вы / руки-то не жалеете Владимир Теодорович? В драку все время норовите влезть?

(4) (Начало интервью с Б. Покровским.)

– Борис Александрович / а вот были такие примеры когда на сцене актер певец / бог / а в жизни прошу прощения он дурак дураком?

Такое начало диалога как минимум ставит собеседников А. Караулова в тупик, поскольку, приглашенные в программу «Момент истины», они готовятся к серьезному обстоятельному разговору, понимая смысл названия передачи буквально – как момент предельной искренности, когда срываются все «маски» и человек обнажает свою суть.

(Б. Покровский: Вы знаете я вам говорю такие вещи / которые может быть не надо говорить / но поскольку ваша передача называется «Момент истины» / я раскрываюсь //)

Не все интервьюируемые готовы к подобной тактике ведущего, что зависит от индивидуальных психологических языковых особенностей коммуникантов. Одних такие вопросы ведущего застают врасплох, и они демонстрируют полную растерянность (– В каком смысле? То есть как?); другие, напротив, спокойно ведут свою «сольную» партию (– Я не удивляюсь / это прежняя профессия наверное / вызвала такие…)

В целом же программа явно не является воспроизведением письменного текста, спонтанна и обладает особенностями, выводящими ее за пределы кодифицированного литературного языка. Прежде всего это проявилось в использовании разговорного и жаргонно-просторечного пластов лексики.

Рассмотрим портрет первой из избранных нами для анализа языковых личностей – К. Прошутинской.

Прежде всего, остановимся на некоторых социально-психологических характеристиках личности, влияющих на ее дискурсивное мышление. К. Прошутинская – человек, обладающий сильным типом нервной системы, уравновешенным и подвижным. Из коммуникативных черт личности нужно отметить отчетливо присутствующие черты мобильной языковой личности, которые соседствуют с проявляющимися в разных коммуникативных условиях доминантностью и недоминантностью. По особенностям речевой культуры К. Прошутинскую можно квалифицировать как полнофункциональную языковую личность.

В своем общении (официальном – в нашем случае) она опирается исключительно на литературные формы языка. Здесь нужно отметить владение основными стилями литературной кодифицированной речи, и прежде всего публицистическим. Отметим также и осознанное стремление данной языковой личности к совершенствованию своей ортологической компетенции:

(1) К. Прошутинская: – Кстати может мы по-разному понимаем адекватность? Вы как?

А. Гуров: Ну равность / равность в суждениях / равность в отношениях…

К. Прошутинская: Не-е-т! А. Гуров: А что это такое?

К. Прошутинская: Понимаете у меня иногда ощущение что наши политики / мягко говоря / теряют разум / ощущение реальности / замыкаются / в этой небольшой / ну я не знаю в Думе там / еще где-то / в правительстве и / они не видят что происходит дальше / они не могут говорить ни о чем другом / это больные люди //

(2) К. Прошутинская: – Сейчас по-моему правильно говорить обеспечение //

Отличительной чертой речи К. Прошутинской можно считать повышенную степень косвенности речи, которая проявляется в тяготении к этикетности. Речевые высказывания изобилуют формулами вежливости (типа: Здравствуйте…; Добрый день…; Будьте добры…; Спасибо, спасибо вам большое…; Всего доброго…; Извините, что я вас перебиваю…; Ответьте, если можете…; Пожалуйста…; Прошу Вас сказать то, что вы хотите…; Еще один вопрос, пожалуйста…).

Косвенность речи проявляется у К. Прошутинской в способности выразить иллокутивные силы непрямым образом: намеком, косвенным актом.

(3) (Речь идет о взятках.)

– Неужели у вас никогда не было искуса / поправить свое материальное положение / другим способом?

(4) (Речь идет о насильственном перенесении животных из естественной среды обитания в условия несвободы. Собеседник – дрессировщик тигров и слонов М. Запашный.)

– Издавна вообще-то у части людей в частности у меня /существует мнение что все-таки животное не может быть / полностью счастливо ни в зоопарке ни в цирке тем более / потому что все-таки это каждый раз / некое насилие если уж не говорить о жестокости // Думаю что дрессировщик Запашный со мной не согласится // А если он / будет рассуждать просто как человек?

Речь К. Прошутинской практически лишена просторечных элементов, в ней нет и сниженных просторечно окрашенных инвектив, хотя она демонстрирует довольно высокую степень эмоциональности, активно используя высказывания, имеющие яркую эмоциональную окрашенность.

(5) – Но соперники всегда вообще-то вредные / если честно / а соперницы какие / если б Вы знали!

(6) – Вас признали / Вы достаточно / свободны финансово от этой жизни! Это же замечательно!

(7) (Речь идет о цирковых слонах.)

– Скажите / а он чувствительный человек? Ой человек! (Смех.)

Особенностью речевого поведения К. Прошутинской можно считать и создание экспрессии при помощи различных стилевых средств (в том числе и употребления небольшого числа жаргонных слов).

(8) – Еще мне сказали / что вот иногда животным подносят рюмочку// Это правда?

– Это я вас ловлю на слове!

– Мы спрашивали до этого вашу супругу / но она тоже не раскололась//

Отмеченные особенности речевого поведения К. Прошутинской очень хорошо высвечиваются в дискурсе с чужой речью: при том, что основным способом изображения высказывания другого человека у К. Прошутинской выступает форма прямой речи, в ее дискурсе присутствуют и иные «аналитические» способы передачи чужой интенции – косвенной, тематической и даже несобственно-прямой речи.

(9) – Вы знаете / не так давно / я не знаю / как Вы относитесь к этому поэту / Евтушенко / он сказал / что сейчас / идет третья мировая война человеческой тонкости с человеческой пошлостью //

– Между прочим / мне рассказывали / что на репетиции Вы могли прикрикнуть на Ростроповича / и сказать / Ты что играешь / причем / на ты // было такое?

– А вообще когда ваши коллеги говорят там / я боюсь / или мне страшно / что вы думаете о них?

– Может быть правы те кто говорит что нужно / выйти в некое соглашение с преступным миром / и это решит многие проблемы //

По доминирующим установкам в отношении участников речевого акта К. Прошутинскую можно отнести к кооперативным актуализаторам: в своем общении она ориентирована на собеседника, демонстрирует стремление встать на его точку зрения.

(10) К. Прошутинская: Теперь технический вопрос / скажите пожалуйста / как вот я могу например понять / что Вы волнуетесь? Какой Вы тогда?

М. Запашный: Вам это трудно понять //

К. Прошутинская: ну тогда подскажите! М. Запашный: Это все внутри //

К. Прошутинская: Только?

М. Запашный: До того я привык перед зрителем / не показывать свое волнение / что определить…

К. Прошутинская: Угу //

М. Запашный: …мое волнение можно или вот / по / маленькому / по маленькой / хрипоте в голосе…

К. Прошутинская: Так / она есть //

М. Запашный: …которая появляется // Вот…

К. Прошутинская: У меня тоже //

М. Запашный: …первый / первый такой признак да //

Однако неконфликтность К. Прошутинской, нежелание говорить собеседнику неприятные вещи приводят к появлению в ее речевом поведении черт кооперативно-конформных. Негативной стороной подобной особенности речевого поведения становится своего рода речевая мимикрия, которая проявляется в том, что К. Прошутинская старается (если речь не идет о принципиальных для нее этических проблемах) говорить то, что желает услышать собеседник.

(11) А. Гуров: – Я думаю что / есть / такая профессиональная злость / абсолютно профессиональная злость / и вот в этой экстремальной ситуации…

К. Прошутинская: …которая выше страха…

А. Гуров: которая выше страха в данный момент…

К. Прошутинская: И которая выше инстинкта самосохранения //

А. Гуров: Да / вот в данный момент / это, по-моему, так //

(12) М. Запашный: – Да / слоны очень / резкие / при необходимости // Слон может / бросить ногу / лучше любой балерины во все стороны / и с очень большой скоростью // Очень высоко ее может поднять / эту ногу / и слон может на месте в доли секунды развернуться / слон может развить скорость / более 60 км в час если он бежит…

К. Прошутинская: Боже мой!

М. Запашный: Слоны с удовольствием пьют пиво / с удовольствием пьют вино и…

К. Прошутинская: Ну как мы!

М. Запашный: …при этом кайфуют по-настоящему //

В ситуации явного недовольства собеседником К. Прошутинская может проявить агрессию средствами повышенной семиотичности.

(13) – Вячеслав Петрович / это ж не по-божески вообще! Какими бы / я не думаю / что родители были так плохи / что о них не стоит вообще вспоминать?!

– Ну что ж вы такой буквоед-то [Алексан Иваныч]?! Мы же говорим о любви!

Сказанное позволяет квалифицировать языковую личность К. Прошутинской как ярко выраженную куртуазную. Куртуазность мотивируется и приведенными выше чертами повышенной этикетности и косвенности в речевом поведении К. Прошутинской в официальной коммуникативной ситуации.

В риторических речевых жанрах К. Прошутинская демонстрирует высокую степень социолингвистической компетенции. Она уверенно строит свой дискурс в сфере публичной коммуникации, вполне может поддержать беседу с незнакомым человеком, без подготовки выступить перед большой аудиторией и дать интервью.

(14) (Из беседы с А. Гуровым: зритель вместо предполагаемого вопроса Гурову неожиданно обращается к Прошутинской.)

Зритель: Я хотел бы задать вопрос вам / Кира Александровна //

К. Прошутинская: Пожалуйста//

Зритель: Вот / мне кажется что / ваша роль / в этой передаче / очень похожа очень схожа с профессией следователя / Вы так искусно пытаете своих героев / а вам никогда не хотелось / уйти из телевидения и стать следователем?

К. Прошутинская: Я-то вообще считаю что я больше исследователь чем следователь / больше так сказать вот исследую человеческий характер / человека во всяких его проявлениях это же экстремальная ситуация / правда Александр Иваныч? Вы сидите там наедине я здесь / Вы не знаете о чем я вас спрошу / но я честно говоря не знаю что вы ответите // Но я думаю / может быть это очень с моей стороны / самоуверенно мне кажется / что я могла бы работать следователем и может быть была бы неплохим / как вы думаете Александр Иваныч?

Все вышесказанное дает основание охарактеризовать «личностный комплекс» К. Прошутинской следующим образом: это личность с актуализаторской доминантой, конформной субдоминантой и конфликтным субстратом.

Перейдем к описанию идиостиля языковой личности Андрея Караулова в соответствии с намеченной схемой рассмотрения.

А. Караулов, бесспорно, человек, обладающий сильным типом нервной системы. Сюда следует добавить еще некоторые коммуникативные показатели характера, как-то: доминантность (А. Караулов чаще выступает в качестве коммуникативного лидера) и мобильность, пластичность в овладении новыми ситуациями и сферами общения.

По типу речевой культуры А. Караулова можно отнести к литературно-жаргонизирующему типу.

В своем общении А. Караулов демонстрирует владение основными стилями литературной кодифицированной речи, и прежде всего публицистическим, а также владение основными ортологическими нормами русского литературного языка.

Показательной особенностью речевого поведения А. Караулова можно считать тяготение к разговорной речи и просторечию, элементы которого он использует в самых разных речевых ситуациях. При этом мы отметили два наиболее распространенных типа включения подобной лексики в дискурс: во-первых, использование разговорных и просторечных слов для усиления экспрессивного эффекта воздействия (– А вот были такие примеры / когда на сцене актер певец / бог / а в жизни прошу прощения он дурак дураком? Или: – У вас часто бывало так что проезжая по городу вы видите какую-то яму / вы хватаетесь за мобильный телефон и устраиваете разнос?); во-вторых, употребление разговорной и жаргонно-просторечной лексики с целью речевой провокации, которая, в свою очередь, является составляющей речевого и поведенческого «имиджа» ведущего. Дело в том, что, как отмечает Е. И. Голанова, по одной из версий название передачи «Момент истины» имеет испанский источник: momento de la verdad – так на языке древней испанской корриды называется заключительный удар шпагой [Голанова, 1996]. Вероятно, А. Караулов как бы входит в образ «тореро» и строит свой диалог, «загоняя собеседника в угол». Иногда его беседы действительно напоминают своеобразные дуэли или словесные «корриды», тактическим приемом которых, в частности, являются провокации собеседника на известную языковую раскрепощенность, с одной стороны, а с другой – на выявление скрытых черт, не свойственных его социальной роли.

(1) – Вы учитесь в юридическом институте заочно / учитесь плохо как / я знаю / хвосты у вас сплошные //

– Кто-то мне говорит / что даже у вас на факультете есть такая комнатка специальная / чтоб можно было взять потрахаться зайти / там по часам все расписано / в очередь //

– Ну а если он был подонком из подонков / но писал как Бетховен великую оперу «Фиделию»?

Кроме того, для создания речевой экспрессии А.Караулов употребляет элементы чужого слова. С этой целью он использует так называемые рефлексивы [Вепрева, 1999], то есть своеобразные метатекстовые указатели на источник цитируемого высказывания.

(2) – Вы говорите о Монсерат Кабалье / что это / ну ваши слова / поющий шкаф //

– А власть всегда отвратительна как руки брадобрея / говоря словами великого поэта / или все-таки нет?

– Я понимаю / но нам не дано предугадать / как наше слово отзовется / как известно //

Вместе с тем в своем общении А. Караулов демонстрирует и довольно высокую степень эмоциональности, используя высказывания, имеющие яркую эмоциональную окрашенность.

(3) (Речь идет о юбилее М. Плисецкой) – Маэстро прыгает в зал! А поклоны были / как она кланялась в конце боже мой!

– Борис Александрович / но Шаляпин плохо пел какие-то русские народные песни! Ну плохо!

– Это кошмар! Вы согласны с такой постановкой вопроса?

Отмеченные особенности речевого поведения А. Караулова отчетливо проявляются в дискурсе с чужой речью, где основным способом изображения высказывания другого человека у А. Караулова выступают как формы прямой, так и косвенной речи.

(4) – Я уж не говорю о том что / однажды про Олега Лобова мой коллега в «Столице» написал / поносную статью // Вице-премьер Олег Иванович Лобов / позвал к себе Андрея [НРБЧ] / главного редактора / и автора статьи / и попивая чаек им сказал / Вы знаете иногда ребята / на улицах / бывает так что кирпичи на головы падают / вы не боитесь?

(5) – Ну вы же можете / нарядиться в женское платье / выйти на юбилей оркестра собственного на сцену / да так что / вас никто не узнает и / все говорят / что это за тетка такая какая-то вышла / вдруг взять скрипку и…

(6) – Но вот действительно / Ваши друзья говорят все равно Спиваков / всякий раз выходя на сцену / Большого зала консерватории в Москве / трясется как / лист осиновый / как это может быть?

(7) – Когда-то Пришвин говорил / что он не хотел быть молодым / чтобы снова мучиться от отсутствия / мастерства / Вы пугающе молоды / для того груза проблем который / ныне / на Вас //

Характеризуя А. Караулова по степени координации речевого поведения, можно говорить о довольно отчетливо выраженной конфликтности, которая проявляется и в форме агрессии, и в стремлении к манипуляторству. В ходе общения он чаще всего навязывает тему разговора, может, не дослушав ответа, перевести разговор на другую тему или прервать собеседника. Еще одна черта портрета языковой личности А. Караулова, которая может быть квалифицирована как конфликтная, – навязывание собственного мнения, стремление подчеркнуть собственную значимость:

(8) – В Америке в Карнеги-холл / в вас во время концерта кидают бутылку с зажигательной смесью / она обливает Вас / у Вас поранено лицо Вы продолжаете концерт Вы не останавливаетесь / «Нью-Йорк таймс» пишет что это подвиг / а по-моему глупость // Жизнь дороже чем / музыка в эту секунду?

(9) – А если я вам скажу / я знал Дудаева / нечего там искать и глубины этой нет…

Кроме того, А. Караулов может пойти и на прямое провоцирование коммуникативного конфликта с целью создания ситуации неопределенности, когда собеседнику неизвестны стереотипные способы реагирования на ситуацию и он максимально проявляет свои скрытые черты, не свойственные его социальной роли.

(10) А. Караулов: А почему ж закон-то принимается такой?

И. Артемьев: Ну / я очень рад во-первых тому что Вы задаете мне вопрос / обращаясь конкретно ко мне…

А. Караулов: А к кому же еще?

А. Артемьев: …и это правильно / я кстати говоря пытаюсь говорить именно я / отвечая на ваш вопрос…

А. Караулов: Мне любить сегодня Вас не за что / Вы поймите меня правильно // Демонстрация протеста была против Вас / мне не за что уже сегодня Вас любить //

(11) А. Караулов: А вам не противно / вот вам и Яковлеву / от того что Вы такие честные?

(12) А. Караулов: У вас студенты в университете анашу курят?

А. Морозов: М / насколько я знаю курят //

А. Караулов: Пахнет? А. Морозов: Да //

А. Караулов: Прямо в аудитории?

А. Морозов: Нет! Боже избави! Ну в каких-то вот помещениях / холлах там общих…

А. Караулов: Кто-то мне говорил что даже у вас на факультете есть такая комнатка специальная / чтоб можно было взять потрахаться зайти / там по часам все расписано в очередь / это правда?

А. Морозов: Ну / во всяком случае / нас периодически одаривают такой информацией //

В ситуации коммуникативного конфликта А. Караулов демонстрирует черты рационально- эвристического типа языковой личности, которые проявляются в склонности к иронизированию.

(13) А. Караулов: В душу к Геннадию Бурбулису человеку который придумал Беловежскую пущу / был идеологом этого проекта и развалил Советский Союз Вам интересно было бы заглянуть?

А. Морозов: Вне всякого сомнения //

А. Караулов: А что вы хотите найти / в душе Бурбулиса-то Александр Ильич?

(14) А. Караулов: А вот на этой картине почему люди голые? Вот он с пипкой стоит / это вот что? Это так надо?

А. Морозов: У художницы есть идея вот такой вот обнаженности и неприкрытости наших судеб / наших коллизий / она имеет право…

А. Караулов: Значит что / эта пипка плохо нарисована в этой так сказать судьбе? Как-то вот не выписана // Я не прав?

Вместе с тем А. Караулов демонстрирует довольно высокий уровень прагматизированности дискурса. Иными словами, его общение всегда ориентировано на уровень знаний собеседника о предмете речи [Земская, 1988; Дейк ван, 1989], а в риторических речевых жанрах А. Караулов проявляет высокую степень социолингвистической компетенции и уверенно строит свой дискурс в сфере публичной коммуникации.

Все это позволяет охарактеризовать «личностный комплекс» А. Караулова следующим образом: это личность с конфликтной доминантой, актуализаторской субдоминантой и манипуляторским субстратом.

Сравнительный анализ речевого поведения ведущих выявил и своеобразие диалогического взаимодействия, обусловленное гендерными особенностями коммуникантов. Так, значительный объем инициирующих реплик К. Прошутинской свидетельствует о том, что она очень ответственно подходит к речевому оформлению высказываемой мысли, старается выразить ее полно и правильно, что усиливается и особым контролем за речью. Речевое поведение А. Караулова отличается определенной «небрежностью» в оформлении высказывания; инициирующие реплики довольно незначительны по объему, не всегда точны и понятны коммуникативному партнеру, что связано с ослабленным контролем над воспроизводством речи.

Для К. Прошутинской как инициатора беседы в большей степени характерен прием эмпатичного слушания, отличительными чертами которого является отсутствие комментирования и перебивания собеседника. А. Караулов же, напротив, активно прерывает коммуникативного партнера внеочередной репликой и не менее активно комментирует высказывание собеседника, пытаясь не столько уточнить, что понимается под сказанным, сколько выразить к этому свое отношение.

К. Прошутинская как коммуникативный лидер в диалогическом взаимодействии отдает предпочтение таким формам активности, как введение новой темы и развитие темы, поднятой собеседником. Последнее свидетельствует о том, что ведущая довольно легко может передать коммуникативную инициативу партнеру по общению. А. Караулов в меньшей степени отступает от намеченной структуры речевого обмена и гораздо менее охотно меняет линию своих вопросов.

Что касается характера вопросов, то К. Прошутинская задает их в основном с целью получения информации и крайне редко с целью выразить сомнение. А. Караулов в принципе не склонен выражать сомнение по поводу услышанного, а в случае возникновения противоречий с мнением собеседника характер его вопросов приобретает скорее критическую направленность. Кроме того, для него не характерны вопросы, следующие за утверждением, что является довольно распространенным приемом для речевого поведения К. Прошутинской, которая склонна отдать инициативу своему собеседнику, эксплицировав тем самым гибкость собственных коммуникативных позиций. Именно поэтому в ходе речевого общения К. Прошутинская чаще идет на компромиссное решение, в то время как А. Караулов, оказываясь в конфликтной ситуации, предпочитает идти на конфронтацию.

К. Прошутинская больше, чем А. Караулов, стремится к вежливости и корректности в речевом поведении. В ее речи гораздо больше вежливых форм обращений, просьб, извинений. Кроме того, более частотным является и употребление ею различного плана интенсификаторов, частиц, восклицательных предложений, что связано с большей эмоциональностью женской речи.

Анализ лексических единиц, используемых в речи обоих ведущих, также выявил ряд отличий. Так, К. Прошутинская использует в своей речи оценочную лексику в 2 раза чаще, чем А. Караулов, причем это лексика положительной оценки. Что качается А. Караулова, то он в принципе не склонен прибегать к оценкам, но даже если и делает это, то чаще использует лексику отрицательной оценки. Кроме того, существуют различия и в использовании вульгарной и бранной лексики, жаргонизмов и сленга. Так, показатели употребления данного пласта лексики в речи А. Караулова больше чем в 4 раза превышают те же показатели в речи К. Прошутинской. Кроме того, А. Караулов чаще использует и слова из терминологической сферы и профессиональной речи, что в большей степени характеризует речевое поведение мужчины.

Что касается вводных конструкций, то в речи К. Прошутинской значительно чаще встречаются вводные слова и сочетания, выражающие различную степень уверенности говорящего, ссылки на собственное или какое-либо другие мнение. А. Караулов же если и использует указанные конструкции, то делает это либо с целью упорядочения информации, либо с целью подведения некоего итога высказыванию.

Что касается уровня общения, которые выбирают ведущие, то К. Прошутинская в диалоге стремится к конвенции: открыто демонстрирует потребность в контакте, обеспечивает собеседнику равноправные возможности пристройки «рядом», т.е. всячески старается показать заботу о партнере, готовность встать на его место.

В фазе взаимоотражения она вполне способна «отразить партнера»: мастерски улавливает его актуальную роль и собственную актуальную роль его глазами.

В фазе взаимоинформирования К. Прошутинская, как правило, избирает путь «конгруэнции», что на конвенциональном уровне общения обязательно ведет к нарастающему раскрыванию своего «ролевого веера» каждым из партнеров, что и происходит в конце программы – гости «раскрываются» и признаются в любви своим вторым половинам на глазах многомиллионной аудитории. Если даже К. Прошутинская и прибегает к конфронтации в своем общении, то этическая безупречность контакта сохраняется, невзирая ни на что.

Фаза взаимоотключения протекает в духе обостренного внимания друг к другу, оба собеседника заботятся о том, чтобы не навязать свою персону другому после того, как тема беседы оказывается исчерпанной. Поэтому заранее заготавливается реплика под занавес: в данной программе это обращение к зрителям в студии и телезрителям и обязательный автограф на специально подготовленной для этого стеклянной доске. К. Прошутинская как бы предлагает оставить свой след в истории программы и в душе каждого здесь присутствующего.

А. Караулов выбирает манипулятивный уровень общения, что задается рамками программы. Для него партнер – соперник в игре, которую непременно надо выиграть. В случае А. Караулова это, конечно, психологическая выгода, которая заключается в том, чтобы надежно пристроится к партнеру «сверху» и безнаказанно наносить ему «уколы», что и демонстрирует ведущий на протяжении всей своей программы, только иногда давая возможность «сопернику» перевести дух. А. Караулов мастерски схватывает те особенности собеседника, которые можно использовать как его слабые места.

Собеседники если и пытаются предложить «контригру», то делают это очень неумело, поскольку им не достает хитрости и коварства, чтобы переиграть столь опытного партнера, коим является А. Караулов. А «выйти из игры» он им не позволяет. Выгода же в данном случае заключается в том, что собеседники «оголяются», показывая самые потаенные «уголки» своей непростой натуры, чего и добивается от них ведущий.

Лингвокультурологический сценарий программы «Мужчина и женщина» скорее «разговор по душам», столь знакомый именно русскому человеку (достаточно вспомнить «советские кухни», на которых обсуждались самые глобальные темы, решались самые наболевшие вопросы, открывались самые сокровенные тайны; или программу «От всей души», которую долгие годы вела на советском телевидении бессменная ведущая В. Леонтьева).

Что касается лингвокультурологического сценария программы «Момент истины», то в основе его лежит, как уже было сказано выше, испанская коррида – бой тореро с быком, где в роли тореро выступает ведущий, наносящий свои удары до тех пор, пока собеседник не будет загнан в угол. Именно в таком положении человек начинает искренне говорить все, что требует от него обидчик, а момент откровенного монолога и называется «моментом истины».

СТУДЕНЧЕСКИЕ ОПЫТЫ

Анализ речевого поведения языковой личности радиоведущего Леонида Володарского [4]

Леонид Володарский

Нет ни одного голливудского актера, который не разговаривал бы голосом Л. Володарского.

На самом деле Л. Володарский – переводчик уникальный, переводил фильмы всегда со слуха и с первого раза, никогда не заглядывая в сценарии и не делая себе подстрочник. Все были уверены, что переводчик носит на носу прищепку, чтобы спецслужбы не нашли. Причем каждый советский гражданин имел в запасе пару историй, что он лично видел этого человека с прищепкой буквально в соседнем универмаге. Каково же было удивление киноманов, когда они узнали, что Леонид Володарский ни от кого не прячется, принципиально не водит автомобиль по Москве (считает, что нервы дороже), весьма корректен в спорах. Для выражения несогласия у него есть специальное выражение лица. Вот так и отстаивает свою позицию – бровями.

«Однажды на Дожде»

Понедельник, пятница: 08:00–11:00

Вы помните 80-е – 90-е? Какие ассоциации вызывает у Вас это время? Перестройка, Горбачев, рыночная экономика, денежная реформа, первые видеомагнитофоны и, конечно, первые видеофильмы.

Этот голос, как тогда говорили, «человека с прищепкой на носу», вошел во все дома. Голос, который никто и никогда не перепутает с другим. Голос, который стал символом эпохи. Голос, который вызывает ностальгию и воспоминания.

Леонид Володарский – легендарный переводчик, озвучивший более 6 000 фильмов, автор крылатых выражений, возникших из-за «непереводимой игры слов» американского кинематографа, эрудит, полиглот, в совершенстве владеющий четырьмя языками, интересный собеседник, как никто другой хорошо разбирающийся в кино, литературе, истории.

Рубрики:

–  VHS – Volodarsky Home Studio

Слушатель узнает все о новинках кино и видео.

Под обложкой

– Что нового появилось на полках книжных магазинов?

–  How do you do English

Слушатель узнает обо всех трудностях изучения английского языка и о том, как их преодолеть.

–  Дорогого стоит

Это рубрика о предметах и людях, оставивших свой след в истории искусства, и о вещах с историей.

–  Володарские истории

Увлекательные, с продолжением, небольшие сериалы об удивительных людях и не менее удивительных событиях, происходивших в 20 веке в мире.

–  Золотой фонд

Есть фильмы и книги, которые не запоминаются, а есть классика мирового кинематографа и литературы.

–  Биография Москвы

Познавательная история Москвы через призму личного отношения ведущего.

–  Мои друзья

Расскажите нам в прямом эфире о ваших самых дорогих, удивительных и близких друзьях. Зачастую именно благодаря тому, что в нашей жизни есть настоящие друзья, нам удается легче справляться с трудностями, находить ответы на сложные вопросы и отмечать праздники в шумной и приятной компании.

–  Кому сказать спасибо?

Вокруг нас много прекрасных профессионалов, достойно выполняющих свою работу. Уделите им минуту внимания и скажите в прямом эфире: «Спасибо!».

–  Бюро находок забытых слов

Современный русский язык находится в безостановочном развитии – какие-то слова приходят, а какие- то безвозвратно уходят из обихода. Ведущий Леонид Володарский предлагает слушателям вспомнить значения выражений и слов, еще вчера активно используемых в нашей повседневной речи.

Для анализа мы выбрали авторскую программу Леонида Володарского «Однажды на Дожде», которая выходит в утреннем эфире радиостанции «Серебряный дождь» по понедельникам и пятницам. Программа представляет интерес для анализа по нескольким причинам. Во-первых, регламент программы предполагает несколько речевых ситуаций, где ведущий по-разному проявляет себя: монологическая, протяженная во времени речь, общение ведущего с ди-джеем утреннего эфира, с гостем программы и общение со слушателями. Во-вторых, автор программы, Леонид Володарский, не является профессиональным радиоведущим, и хотя специфика работы переводчика предполагает развитые речевые навыки, ведению прямого эфира он обучался «на месте», не имея специальной подготовки. И, наконец, в-третьих, нас привлекла сама личность автора, имеющего свой неповторимый и узнаваемый стиль.

Речь Л. Володарского в эфире нельзя однозначно отнести ни к продуцирующему, ни к репродуцирующему типу. Программа «Однажды на Дожде» включает несколько рубрик. В части из них речь является подготовленной, но в большинстве своем она спонтанна. Точно можно сказать, что подготовленными являются рубрики «Дорогого стоит», «Володарские истории» и «Бюро находок забытых слов». В них Леонид Володарский дает даже прямые ссылки на источники, которыми пользовался для подготовки программы.

(1) – Рекомендую книжку Теодора Гладкова из серии ЖЗЛ // (рассказ о разведчике А. М. Короткове).

(2) – Если кто-то хочет прочесть об этом обо всем в увлекательной форме / и прояснить для себя весь комплекс тех сложных обычаев и традиций / которым следовали японские самураи / настоятельно рекомендую книгу Джеймса Клавелла «Сегун»//

(3) – Был такой некий Опиций / о котором я прочел в той книге о которой рассказывал / «История Римской Империи»//

Однако стоит отметить, что Л. Володарский не зачитывает заранее подготовленный текст, а заново создает его по тезисному плану (как нам кажется), поскольку речь его иногда прерывается короткими паузами и не создается ощущения четко структурированного письменного текста. Так, некоторые фразы ведущего обрываются на полуслове, и он начинает рассказывать о чем-то, только что пришедшем в голову по ассоциации, но потом сам возвращается к первоначальной теме.

(4) – И тут Коротков проявил свои личные качества / воля и смелость / потому что про него все…

А человеком он был сложным // Серого для него не существовало / только черное и белое // Если человек был мерзавцем / он так и говорил // Но о том чтобы Александр Михайлович был трусом / этого мне про него не писал не говорил никто //

(5) – Его брат (Короткова) Павел / когда увидел подушечки с орденами которые несли за гробом…

Они заслуживают отдельного перечисления … (начинает называть награды, присужденные Короткову за время работы в разведке). Иногда Л. Володарский использует «слова-заместители»: у него не всегда получается сразу подобрать нужное слово, и он вставляет вместо него слова с размытым значением.

(6) – В чайный домик был строжайше запрещен вход с оружием / как собственно и к гейшам // Все воинские причиндалы / все мечи оставлялись в прихожей //

(7) – Продукты красили втыкали в них перья / украшали всякими блестящими штучками //

Остальные же рубрики представляют собой спонтанную речь на заданную тему. За соблюдением регламента программы следит ди-джей утреннего эфира Катя Гордеева. Она не принимает живого участия в беседе, но, когда необходимо, помогает Л. Володарскому заполнять паузы в эфире, высказывает иногда свое мнение по затронувшему ее вопросу и следит за своевременным «уходом на новости и рекламу». Стоит отметить, что эфирное время не нормировано в «спонтанных» рубриках. Если с гостем в студии или со слушателями завязывается интересная дискуссия, то музыкальные паузы сокращаются или упраздняются вовсе, чтобы не прерывать живую нить разговора. Рубрика же «Володарские истории», которая может занимать достаточно большой отрезок времени (иногда даже до 60 минут), идет без музыкальных вставок, чтобы слушатель не забывал о повествовании, а рекламой прерывается только в определенные моменты, разделяя тем самым рассказ на законченные фрагменты.

Поскольку «Однажды на Дожде» носит познавательно-развлекательный характер, ведущий в самом начале программы озвучивает все темы, которые будут затронуты в данном эфире, и каждый час повторяет вопросы, которые будут обсуждаться непосредственно в ближайшие 60 минут. Поскольку программа длится 3 часа и аудитория слушателей постоянно меняется, это позволяет максимально долго удерживать внимание каждого отдельного слушателя. Кроме того, Леонид Володарский озвучивает тему следующих «Володарских историй», а вот тему всей программы и главный вопрос каждого часа слушатели узнают только в день эфира. Это могут быть как какие-то проблемные вопросы, требующие продолжительных дискуссий, так и темы, возникшие накануне, как реакция на события в стране или в мире.

Рассмотрим теперь ЯЛ самого автора и ведущего программы «Однажды на Дожде» Леонида Володарского.

Мы относим Леонида Володарского к полнофункциональному типу. Он, несомненно, владеет огромным языковым запасом и умело варьирует синонимами, учитывая нюансы их значений, избегает неоправданного использования иностранных слов. Он грамотно строит монологическую речь и владеет всеми функциональными стилями языка, в монологической речи отдавая предпочтение публицистическому, а в живой беседе с гостями и слушателями разговорному. Единственным отклонением от полнофункционального типа является неумение принять чужую точку зрения. Если слова собеседника не соответствуют его (Л. Володарского) представлениям, он или открыто высказывает свое несогласие, недоумевая, как так может быть, или предпочитает игнорировать реплику собеседника, если субординация не позволяет вступить с ним в прямую конфронтацию.

(8) Володарский: – А сколько времени вы проводите в сауне?

Собеседник: – Никогда не засекал / ну думаю минут 10…

Володарский: – Нет-нет-нет! Сколько всего времени вы там проводите?

Собеседник: – Два с половиной часа //

Володарский: – Сколько заходов? Собеседник: Четыре–пять //

Володарский: Четыре–пять? (с удивленно-осуждающей интонацией).

Собеседник: – Ну кому как нравится / по самочувствию / кто как себя чувствует…(Слушатель вынужден оправдываться).

Или другой пример. Л. Володарский рассказывал о порядках в берлинских саунах, где нельзя разговаривать. Ди-джей Катя Гордеева решила отреагировать на его рассказ: – А как в бане не поговорить? Я чисто теоретически говорю // Я сама никогда не была в общественной бане / из-за врожденного чувства брезгливости // Никогда и не пойду туда…(Л. Володарский прерывает ее недовольным покашливанием и начинает читать сообщения от слушателей).

Вместе с тем он активно пользуется формулами вежливости и благодарит слушателей за высказанное мнение, даже если потом будет еще не раз возвращаться к нему и недоумевать, как так может быть.

Речь Л. Володарского очень эмоциональна, что достигается как за счет использования эмоционально окрашенных слов (– Когда началась война с персами он / (Валтасар) ничего более умного придумать не мог / как закатить колоссальный пир и пьянку //), так и за счет использования разговорной лексики и жаргонизмов.

(9) – Когда его начинали учить работать люди / которые ни черта не могли понять в том деле которому он отдал всю свою жизнь/ естественно были возможности совершенно разные //

(10) – Я начал разговаривать / мне сделали замечание / ну я естественно заткнулся сразу //

(11) – На этом пиру присутствовали 300 жен / 700 наложниц / но они опять же по преданию / съели всего 30 быков // Все же остальное сожрали гости //

(12) – И люди которые должны были его охранять / а именно Преторианская гвардия / они его в конце концов и порешили //

Из негативных маркеров в анализируемом тексте у Л. Володарского встретились ошибки в произношении слов: [мохэровый] шарф, [рупь] пятьдесят и [н’икч’эмным] был человеком. Однако если последний вариант произношения можно точно квалифицировать как ошибку, то в первых двух мы не можем быть уверены. Трудно представить, чтобы образованный человек не знал нормы произношения этих слов, но из-за специфической интонации, присущей Л. Володарскому, языковую игру почувствовать крайне сложно.

Определить тип ЯЛ Л. Володарского по способности к кооперации в речевом поведении представляется трудной задачей, поскольку с разными собеседниками он ведет себя по-разному. Если человек ему нравится, он уважает его (например, гостей программы – видных историков или деятелей искусства), то Л. Володарский проявляет себя как кооперативно-актуализаторский тип: он внимательно выслушивает собеседника, задает поддерживающие беседу вопросы, демонстрирует свое согласие. Если точка зрения соведущей или слушателя, дозвонившегося в эфир, противоречит его взглядам, он демонстрирует активно-центрированный тип поведения, игнорируя высказывание собеседника. Но все же чаще всего Л. Володарский проявляет себя как конфликтно-манипуляторский тип: он склонен давать поучения, советы, вступать в полемику с предполагаемым слушателем, даже в монологической речи, когда ему никто не противоречит.

(13) – А гусей / это он сам придумал / он откармливал сушеными фигами и тем же медом // От этого у гусей росла печень! А вы мне еще будете говорить что французская кухня! Да вся французская кухня / и я об этом уже говорил / вышла из итальянской кухни!

Таким образом, Л. Володарский – это личность с конфликтно-манипуляторской доминантой, кооперативно-актуализаторской субдоминантой и активно- центрированным субстратом.

Оценивая Л. Володарского с точки зрения гендерных стереотипов, мы можем сделать вывод, что он относится к маскулинному типу речевого поведения: он часто прерывает собеседника преждевременными вопросами, выражает сомнение по поводу сказанного или критикует реплики собеседника, открыто выражает несогласие с ним. Он добивается от собеседника конкретного ответа на вопрос, не давая ему отклониться от заданной темы. В речи Л. Володарского довольно часто встречаются жаргонизмы и разговорные выражения, частотны ссылки на источник информации как стремление показать свою объективность и доказать достоверность. Роль ведущего обязывает его быть вежливым, поэтому просьбы он обычно оформляет, используя этикетные формулы. Однако у Л. Володарского присутствует такая черта, как неуверенность в некоторых своих высказывания, что является проявлением феминного типа речевого поведения. Это может проявляться в использовании вводных слов, выражающих степень неуверенности (кажется), или в самой семантике предложения (Предполагаю это было так//). Он также не стесняется заявлять о своей неосведомленности в той или иной области:

(14) – Это надо же из Рима отправить экспедицию за фламинго! Я кстати говоря / себе не очень представляю / фламинго в неволе размножаются или нет?

(15) – Есть ли в истории разведок подобные случаи? Я по крайней мере об этом не знаю //

Что касается уровня общения, который выбирает ведущий, то Леонид Володарский старается или делает вид, что старается, обеспечить собеседнику пристройку «рядом» (чтобы усыпить бдительность собеседника). Но при любом удобном случае все равно занимает доминирующую позицию. Очевидно, сам ведущий считает, что это игра, правила которой позволяют ему наносить «уколы» партнеру по общению. Однако он забывает, что эти правила не известны собеседнику, а в таком случае он (собеседник) неизбежно чувствует себя жертвой, а действия ведущего расценивает как жесткую манипуляцию. Все это свидетельствует о том, что Л. Володарский в своем речевом поведении чаще прибегает к манипулятивному уровню общения.

Лингвокультурологический сценарий программы «Однажды на Дожде» – это, скорее всего, разговор с наставником, который даст мудрый совет (этому посвящено большинство рубрик программы) и расскажет о чем-то новом; хотя если в эфир приглашен гость, интересный ведущему, то студия превращается в радушный дом, готовый принять долгожданного гостя.

Подготовила студентка 5 курса магистратуры «Филологическое обеспечение массовой коммуникации» Александра Шатова

АНКЕТА

для студентов магистратуры «Филологическое обеспечение массовой коммуникации»

1. Понравился ли вам курс «Языковая личность в системе массмедиа»? Если да, то чем именно (качество информации, качество преподавания, качество преподнесения)?

2. Видите ли необходимость этого курса в системе подготовки магистра-филолога по вашей специализации? Если да, то в чем именно?

3. Считаете ли Вы, что получили полное представление о существующих в современной науке направлениях исследования диалогической речи? Если нет, то на какие именно аспекты, по Вашему мнению, следует обратить внимание в будущем?

4. Как Вы оцениваете модель описания ЯЛ в системе массмедиа, выработанную в ходе курса (довольно полной; релевантной массмедиальному дискурсу; неполной, затрагивающей далеко не все аспекты описания; свое мнение)?

5. Какие пожелания хотели бы высказать преподавателю, ведущему этот курс?

Сводный библиографический список

1. Аврорин В. А. Проблемы изучения функциональной стороны языка. – М., 1975. – 276 с.

2. Антонова Л. Г. Письменные жанры речи учителя. – Ярославль, 1998. – 114 с.

3. Апресян Ю. Д. Личная сфера говорящего и наивная модель мира // Семиотические аспекты формализации интеллектуальной деятельности: Школа-семинар «Кутаиси-85»: Тез. докл. и сообщ. – М., 1985. – 432 с.

4. Арутюнов С. А. Народные механизмы языковой традиции // Язык – культура – этнос. – М., 1994. – 118 с.

5. Арутюнова Н. Д. Аксиология в механизмах жизни и языка // Проблемы структурной лингвистики. – М.: «Наука», 1984. – 271 с.

6. Арутюнова Н. Д. Некоторые типы диалогических реакций и «почему-реплики» в русском языке // НДВШ. ФН, 1970. № 3. – 73 с.

7. Арутюнова Н. Д. О типах диалогического стимулирования // Теория и практика лингвистического описания иноязычной разговорной речи. – Учен. зап. Горьковского пед. ин-та ин. яз., вып. 49, 1972. – 166 с.

8. Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл. – М., 1976. – 383 с.

9. Арутюнова Н. Д. Фактор адресата // Изв. АН СССР. Сер. лит и яз, 1981. Т. 40. № 4. – 47 с.

10. Архипов А. Ф. Синтаксические особенности речевого жанра радиоинтервью. Автореф. канд. дисс. – М., 1974. – 20 с..

11. Ахманова О. С. О стилистической дифференциации слов // Сборник статей по языкознанию. – М., 1958. – 101 с.

12. Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. – М.: Сов. энциклопедия, 2004. – 608 с.

13. Балаян А. Р. К проблеме функционально- лингвистического изучения диалога // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1974, вып. 4. – 59 с.

14. Балаян А. Р. Основные коммуникативные характеристики диалога. Автореф. канд. дисс. – М., 1971. – 19 с.

15. Баранов А.Н., Крейдлин Г. Е. Иллокутивное вынуждение в структуре диалога // Вопросы языкознания. – М.: Наука, 1992. – № 2 (март-апрель). – С. 84–99.

16. Барманкулов М. К. Жанры печати, радиовещания и телевидения. – Алма-Ата, 1974. – 127 с.

17. Барнет Вл. Проблемы изучения жанров устой научной речи // Современная русская устная научная речь. – Красноярск, 1985, т. 1. – 305 с.

18. Барт Р. Избранные труды: Семиотика. Поэтика. – М., 1994. – 615 с.

19. Бахтин М. М. Проблема речевых жанров // Эстетика словесного творчества. – М., 1979. – 423 с.

20. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. – М., 1979. – 318 с.

21. Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского. – Л.: «Прибой», 1929. – 188 с.

22. Бельчиков, Ю. А. Инвективная лексика в контексте некоторых тенденций в современной речевой коммуникации // Филологические науки, 2002. – № 4.

23. Бенвенист Э. Общая лингвистика. – М.: «Прогресс», 1974. – 446 с.

24. Берн Ш. Гендерная психология. – СПб., 2002 – 502 с.

25. Берн Э. Игры, в которые играют люди: Психология человеческих взаимоотнолшений; Люди, которые играют в игры: Психология человеческой судьбы. – М.; СПб., 1997. – 400 с.

26. Блакар Р. М. Язык как инструмент социальной власти // Язык и моделирование социального взаимодействия. – М., 1987. – С. 88–125.

27. Богин Г. И. Речевой жанр как средство индивидуации // Жанры речи. – Саратов, 1997. – С. 12–22.

28. Богин Г. И. Уровни и компоненты речевой способности человека. – Калинин, 1975. – 106 с.

29. Богин Г. И. Языковая личности как фактор текстообразования // Теория текста: Лингвистический и стилистический аспекты. – Екатеринбург, 1992. – 91 с.

30. Бодрийяр, Ж. Соблазн. – М., 2000. – 375 с.

31. Бодуэн де Куртенэ И. А. Избранные труды по общему языкознанию. – М., 1963. Т. 2. – 384 с.

32. Бондарко А. В. Грамматическая категория в контексте. – Л., 1971. – 112 с.

33. Бондарко А. В. К теории поля в грамматике – залог и залоговость // ВЯ. – М.: «Наука», 1972. – № 3. – 63 с.

34. Бондарко А. В. Основы построения функциональной грамматики // Изв. АН СССР. Сер. лит. яз., 1981. Т. 40. № 6. – 107 с.

35. Бондарко А. В. Принципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии. – Л., 1983. – 208 с.

36. Борисова И. Н. Дискурсивные стратегии в разговорном диалоге // Русская разговорная речь как явление городской культуры. – Екатеринбург, 1996. – С. 21–48.

37. Борисова И. Н. Структура интенциональных конфликтных диалогов разговорного языка // Проблемы речевой коммуникации. – Саратов, 2000. – 75 с.

38. Борисова М. Б. О типах диалога в пьесе Горького «Враги» // Очерки по лексикологии, фразеологии, стилистике. Учен. зап. ЛГУ, № 198. Сер. филол. наук, № 24, 1956. – 91 с.

39. Борисова М. Б. Слово в драматургии М.Горького. Автореф. док. дис. – Саратов, 1970. – 38 с.

40. Валюсинская З. В. Вопросы изучения диалога в работах советских лингвистов // Синтаксис текста. – М., 1979. – С. 299–314.

41. Вежбицка А. Речевые акты // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 16. – М., 1985. – 113 с.

42. Вежбицка А. Речевые жанры // Жанры речи. – Саратов, 1997. – С. 99–112.

43. Вейхман Г. А. О стилистической классификации современного английского языка. – НДВШ. Филол. науки, 1958, № 4. – 75 с.

44. Вепрева И. Т. Рефлексивы и их функционально- системная организация // Русский язык в контексте культуры. – Екатеринбург, 1999. – С. 194–203.

45. Виноград Т. К процессуальному пониманию семантики // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XII. – М., 1983. – 117 с.

46. Виноград Т. Программа, понимающая естественный язык. – М., 1976. – 294 с.

47. Виноградов В. В. О художественной прозе. – М. – Л., 1930. – 187 с.

48. Виноградов В. В. Проблемы русской стилистики. – М.: Высшая школа, 1981. – 320 с.

49. Виноградов В. В. Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика. – М.: Изд-во АН СССР, 1963. – 255 с.

50. Винокур Г. О. Избранные работы по русскому языку. – М., 1959. – 492 с.

51. Винокур Т. Г. Закономерности стилистического использования языковых единиц. – М., 1980. – 205 с.

52. Винокур Т. Г. О некоторых синтаксических особенностях диалогической речи в современном русском языке. Автореф. канд. дис. – М., 1953. – 16 с.

53. Волоцкая З.М., Николаева Т.М., Сегаль Д.М., Цивьян Т. В. Жестовая коммуникация и ее место среди других систем человеческого общения // Симпозиум по структурному изучению знаковых систем: Тезисы докладов. – М., 1962. – 141 с.

54. Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка. Основные проблемы социологического метода в науке о языке. – Л., 1929. – 188 с.

55. Вольф Е. М. Функциональная семантика оценки. – М., 1985. – 228 с.

56. Гак В. Г. Прагматика, узус и грамматика речи // Иностр. языки в школе. – 1982. – №. 5. – 87 с.

57. Гак В. Г. Русский язык в зеркале французского. Очерки 6,7. Структура диалогической речи // Русский язык за рубежом. – 1970. – № 3. – 1971. – № 2. – 99 с.

58. Галкина-Федорук Е. М. О некоторых особенностях языка ранних драматических произведений Горького // Вестник МГУ. Сер. обществ. наук, вып. 1, 1953, № 1. – 109 с.

59. Галкина-Федорук Е. М. Об экспрессивности и эмоциональности в языке // Сборник статей по языкознанию. – М.: Изд-во МГУ, 1958. – с. 103–124.

60. Гальперин И. Р. Очерки по стилистике английского языка. – М., 1958. – 459 с.

61. Гвоздев А. Н. Очерки по стилистике русского языка. – 2-е изд. – М.: Учпедгиз, 1955. – 463 с.

62. Гельгардт Р. Р. Рассуждение о диалогах и монологах // Сб. докладов и сообщений лингвистического общества. – Калинин, 1971, вып. 1. – 93 с.

63. Гельгардт Р. Р. Рассуждение о монологах и диалогах (к общей теории высказывания) // Сб. докл. и сообщ. Лингвистического общества, II, вып. 1. – Калинин, 1971. – 103 с.

64. Гиндин С. И. Советская лингвистика текста. Некоторые проблемы и результаты // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1977. Т. 36. № 4. – 79 с.

65. Гловинская М. Я. Семантика глаголов речи с точки зрения теории речевых актов // Русский язык в его функционировании. Коммуникативно-прагматический аспект. – М., 1993. – 151 с.

66. Голанова Е. И. Устный публичный диалог: Жанр интервью // Русский язык конца ХХ столетия. – М., 1996. – С. 427–453.

67. Голубева-Монаткина Н. И. Классификация исследования вопросов и ответов диалогической речи // ВЯ. – М.: «Наука», 1991. – № 1. – С. 125–134.

68. Гольдин В. Е., Сиротинина О. Б. Внутринациональные речевые культуры и их взаимодействие // Вопросы стилистики: проблема культуры речи. – Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1993. – Вып. 95. – 205 с.

69. Гольдин В. Е., Сиротинина О. Б. Речевая культура // Энциклопедия «Русский язык». – М., 1997. – 304 с.

70. Горелов И. Н., Седов К. Ф. Основы психолингвистики. – М., 1998. – 256 с.

71. Грайс П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. – М., 1985. – Вып. 16. – 301 с.

72. Девкин В. Д. Диалог. Немецкая разговорная речь в сопоставлении с русской. – М., 1981. – 160 с.

73. Дейк ван Т. А. Язык. Познание. Коммуникация. – М., 1989. – 310 с.

74. Дементьев В. В. Изучение речевых жанров: Обзор работ в современной русистике / ВЯ. – М.: «Наука», 1997. – № 1. – С. 109–121.

75. Дементьев В. В. Фактические и информативные коммуникативные замыслы и коммуникативные интенции: проблемы коммуникативной компетенции и типология речевых жанров // Жанры речи. – Саратов, 1997. – С.34–44.

76. Демьянков В. З. Конвенции, правила и стратегии общения (интерпретирующий подход к аргументации) // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1982. Т. 42. № 4. – 263 с.

77. Добрович А. Б. Воспитателю о психологии и психогигиене общения. – М., 1987. – 207 с.

78. Долинин К. А. Интерпретация текста. – Л., 1985. – 288 с.

79. Долинин К. А. Стилистика французского языка. – М., 1978. – 343 с.

80. Ершов П. М. Режиссура как практическая психология. (Взаимодействие людей в жизни и на сцене). – М., 1972. – 308 с.

81. Жельвис В. И. Поле брани: Сквернословие как социальная проблема. – М., 1997. – 328 с.

82. Живая речь уральского города: Тексты / Под ред. Т. В. Матвеевой. – Екатеринбург, 1995. – 206 с.

83. Звегинцев В. А. О цельнооформленности единиц текста // Изв. АН СССР, серия Л и Я, т. 39, № 1, 1980. – 271 с.

84. Звегинцев В. А. Экспрессивно-эмоциональные элементы и значение слова // Вестн. МГУ. Сер. обществ. наук, 1955, вып. 1. – 345 с.

85. Земская Е. А. Городская устная речь и задачи ее изучения // Разновидности городской устной речи. – М.: Наука, 1988. – С. 5–43.

86. Земская Е. А. Городская устная речь и задачи ее изучения // Разновидности городской устной речи. – М., 1988. – 367 с.

87. Земская Е.А., Ширяев Е. Н. Устная публичная речь: разговорная или кодифицированная? // ВЯ. – М., 1980. – № 2. – 81 с.

88. Зильберт Б. А. Системно-функциональное исследование текстов массовой информации пропаганды. – М., 1988. – 210 с.

89. Знаков В. В. Психология понимания правды. – СПб., 1999. – 279 с.

90. Золотова Г. А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. – М., 1982. – 368 с.

91. Золотова Г. А. Сложное синтаксическое целое в Карамзинской повести // Труды ИЯЗ АН СССР, т. III, 1953. – 92 с.

92. Ильин Е. И. Искусство общения. – М., 1982. – 198 с.

93. Ильинская И. С. Из наблюдений над лексикой А. С. Пушкина // Труды Ин-та рус. яз., 1950, т. II. – 107 с.

94. Инфантова Г. Г. Очерки по синтаксису современной русской разговорной речи. – Ростов-на-Дону, 1973. – 135 с.

95. Иссерс О. С. «Паша-«Мерседес», или Речевая стратегия дискредитации // Вестник Омск. ун-та, 1997, № 2. – С. 51–54.

96. Иссерс О. С. «Посмотрите, на кого он похож!»// Вестник Омск. ун-та. 1997, № 3. – С. 81–84.

97. Иссерс О. С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи: Монография. – Омск: Омск. Гос. ун-т, 1999. – 285 с.

98. Иссерс О. С. Проблемы создания «коммуникативного портрета»: гендерный аспект // Гендер: язык, культура, коммуникация. Доклады Второй международной конференции 22–23 ноября 2001. – М.: МГЛУ, 2002. – С. 172–179.

99. Иссерс О. С. Что говорят политики, чтобы нравиться своему народу // Вестник Омск. ун-та. 1996, № 1. – С. 71–74.

100. Каменская О. Л. Гендергетика – наука будущего // Гендер как интрига познания. – М., 2002. – С. 3–10.

101. Канчер М. А. О трех аспектах описания языковой личности // Культурно-речевая ситуация в современной России / Под ред. Н. А. Купиной. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000. – С. 311–318.

102. Караулов Ю. Н. Русская языковая личность и задачи ее изучения // Язык и личность. – М., 1989. – 403 с.

103. Караулов Ю. Н. Русский язык и языковая личность. – М., 1987. – 261 с.

104. Киселева Л. А. «Текст» в иерархии единиц коммуникативной подсистемы языка // Лингвистика текста, ч. 1. – М., 1974. – 385 с.

105. Китайгородская М. В., Розанова М. Н. Речь москвичей: коммуникативно-культурологический аспект. – М., 1999. – 396 с.

106. Кобозева И. М. «Теория речевых актов» как один из вариантов теории речевой деятельности // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. – М., 1986. – 312 с.

107. Кобозева И. М. Вступительная статья // Новое в зарубежной лингвистике / Теория речевых актов. – М.: «Прогресс», 1986. – С. 7–21.

108. Колшанский Г. В. Контекстная семантика. – М., 1980. – 149 с.

109. Кон И. С. Социология личности. – М., 1967. – 206 с.

110. Костомаров В. Г. Лингвистический статус массовой коммуникации и проблема «газетного языка» // Психолингвистические проблемы массовой коммуникации. – М., 1974. – 213 с.

111. Костомаров В. Г. О разграничении терминов «устный» и «разговорный», «письменный» и «книжный» // Проблемы современной филологии. – М., 1965. – 251 с.

112. Костомаров В. Г. Языковой вкус эпохи. – М., 1994. – 247 с.

113. Коханенко А. И. Имидж рекламных персонажей. – М., Ростов-на-Дону, 2004. – 285 с.

114. Кочеткова Т. В. Языковая личность носителя элитарной речевой культуры. Автореф. дисс. … докт. филол. н. – Волгоград, 1999.

115. Крысин Л. П. Владение языком: лингвистический и социокультурный аспекты // Язык – культура – этнос. – М., 1994. – 403 с.

116. Крысин Л. П. Речевое общение и социальные роли говорящих // Социально-лингвистические исследования. – М., 1976. – 241 с.

117. Культура русской речи. Энциклопедический словарь. /Под ред. Л. К. Граудиной, Е. Н. Ширяева. – М., 1999. – 560 с.

118. Куприна С. В. Устная и письменная речь одного лица. Автореф. дисс. … канд. филол. Н. – Саратов, 1998. – 20 с.

119. Куранова Т. П. Языковая игра в речи теле- и радиоведущих. Автореф. канд. дисс. – Ярославль, 2008. – 20 с.

120. Лаптева О. А. Живая русская речь с телеэкрана. Разговорный пласт телевизионной речи в нормативном аспекте. – М.: УРСС, 2000. – 520 с.

121. Лаптева О. А. Общие особенности устной публичной (научной) речи // Современная русская устная научная речь. – Красноярск, 1985, т. 1. – 195 с.

122. Лаптева О. А. Русский разговорный синтаксис. – М., 1976. – 397 с.

123. Лаптева О. А. Устно-разговорная разновидность современного русского литературного языка и другие его компоненты // Вопросы стилистики. Вып. 8. – Саратов, 1974. – 98 с.

124. Леонтьев А. А. Радио- и телевизионная речь как вид общения // Психолингвистические проблемы массовой коммуникации. М., 1974. – 321 с.

125. Леонтьева Л. С. Организационная культура: региональный аспект. – М., 2004. – 185 с.

126. Леонтьева Л. С. Организационная культура и формирование имиджа. – Ярославль, 2003. – 112 с.

127. Лосева А. М. О синтаксическом и семантическом аспекте исследования целых текстов // Лингвистика текста, ч. 1. – М., 1974. – 296 с.

128. Ляпон М. В. Языковая личность: поиск доминанты // Язык – система. Язык – текст. Язык – способность. – М., 1995. – 315 с.

129. Макаров М. Л. Интерпретативный анализ дискурса в малой группе. – Тверь, 1998. – 199 с.

130. Макаров М. Л. Коммуникативная структура текста. – Тверь, 1990. – 52 с.

131. Мизецкая В. Я., Шевченко Н. Г. Комплексный стилистический анализ диалогической речи. – Киев, 1990. – 71 с.

132. Михальская А. К. Политическое интервью как речевой жанр // Риторическая культура в современном обществе. Тезисы IV Международной конференции по риторике (26–28 января 2000 г.). – М., 2000. – С. 67–69.

133. Морозова О. Н. Современная публичная речь и ее место в функционально-стилевой системе языка // Речевое общение: Вестник Российской риторической ассоциации. Вып. 1(9). – Красноярск, 2000. – С. 63–67.

134. Мыскова О. Г. Взаимосвязь диалога и монолога в процессе коммуникации // Депон. Инион АН СССР, 1979. – 345 с.

135. Нещименко Г. П. Динамика речевого стандарта современной публичной вербальной коммуникации: Проблемы. Тенденции развития // Вопросы языкознания, 2001 – № 1. – С. 21–34.

136. Николаева Т. М. Лингвистика текста и проблемы общей лингвистики // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1977. Т. 36. № 4. – 91 с.

137. Ножин Е. А. Основы советского ораторского искусства. – М., 1981. – 325 с.

138. О текстообразующих факторах в спонтанной телевизионной речи // Освоение семантического пространства русского языка иностранцами: Тезисы докладов международной научной конференции … – Нижний Новгород: Нижегородский гос. лингв. ун-т, 1997. – 53 с.

139. Основные задачи русской академической лексикографии: Сборник. – СПб., изд. ИЛИ РАН, 1995. – 172 с.

140. Основы теории речевой деятельности. – М.: «Наука», 1974. – 367 с.

141. Остин Дж. Л. Слово как действие // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. – М., 1986. – С. 22–130.

142. Павлова Н. Д. Интент-анализ политических диалогов // XII Международный симпозиум по психолингвистике и теории коммуникации «Языковое сознание и образ мира». – М., 1997. – С. 117–118.

143. Падучева Е. В. Высказывание и его соотнесенность с действительностью. – М., 1985. – 271 с.

144. Пайнс Э., Маслач К. Практикум по социальной психологии. – СПб., 2000. – 407 с.

145. Панов М. В. О стилях произношения (в связи с общими проблемами стилистики) // Развитие современного русского языка. – М.: «Наука», 1964. – 403 с.

146. Петрищева Е. Ф. Стилистически окрашенная лексика русского языка. – М.: «Наука», 1984. – 221 с.

147. Пиотровский Р. Г. Очерки по стилистике французского языка. Морфология и синтаксис. 2-е изд. – Л.: Учпедгиз, 1960. – 224 с.

148. Поливанов Е. Д. Факторы фонетической эволюции языка как трудового процесса. – РАНИОН, Учен. зап., т. 3. – М., 1928. – 79 с.

149. Рубинштейн С. Л. Избранные философско- психологические труды. Основы онтологии, логики и психологии. – М., 1974. – 416 с.

150. Русская разговорная речь: Тексты / Под ред. Е. А. Земской. – М., 1978. 307 с.

151. Светана С. В. Телевизионная речь. Функции и структура. – М., 1976. – 151 с.

152. Святогор И. П. Типы диалогических реплик в современном русском языке Автореф. канд. дисс. – М., 1997. – 20 с.

153. Седов К. Ф. Анатомия жанров бытового общения // Вопр. стилистики. – Саратов, 1998. – Вып. 27. – 199 с.

154. Седов К. Ф. Внутрижанровые стратегии речевого поведения: «ссора», «комплимент», «колкость» // Жанры речи. – Саратов, 1997. – С. 188–195.

155. Седов К. Ф. О жанровой природе дискурсивного мышления языковой личности // Жанры речи. – Саратов, 1999. – Вып. 2. – 217 с.

156. Седов К. Ф. Речевое поведение и типы языковой личности // Культурно-речевая ситуация в современной России / Под ред. Н. А. Купиной. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000. – С. 298–311.

157. Седов К. Ф. Становление дискурсивного мышления языковой личности: Психо- и социолингвистический аспекты / Под ред. О. Б. Сиротининой. – Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1999. – 180 с.

158. Седов К. Ф. Типы языковых личностей и стратегии речевого поведения (о риторике бытового конфликта) // Вопр. стилистики: Язык и человек. – Саратов, 1996. – Вып. 26. – 117 с.

159. Серль Дж. Природа интенциональных состояний // Философия, логика, язык / Под ред. Д. П. Горского и В. В. Петрова. – М., 1987. – С. 96–126.

160. Серль Дж. Р. Классификация иллокутивных актов // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. – М., 1986. – С. 170–195.

161. Серль Дж. Р. Что такое речевой акт? // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. – М., 1986. – С. 151–170.

162. Синтаксис текста. – М., 1979. – 368 с.

163. Сиротинина О. Б. Соотношение кодифицированного и разговорного в средствах массовой информации // Тезисы научной конференции «Язык средств массовой информации и общие проблемы современной публицистики», МГУ. – М., 1984. – 51 с.

164. Сиротинина О. Б. Устная речь и типы речевых культур // Русистика сегодня. – М., 1995. – № 4. – С. 3 – 21.

165. Сиротинина О. Б. Характеристика типов речевой культуры в сфере действия литературного языка // Проблемы речевой коммуникации: Межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. М. А. Кормилициной. – Саратов, 2003. Вып. 2. – 140 с.

166. Скляревская Г. Н. Функционально-стилистическая характеристика лексики в Новом академическом словаре // Очередные задачи русской академической лексикографии. – СПб., 1995. – С. 90–104.

167. Скребнев Ю. М. Очерк теории стилистики. – Горький, 1975. – 175 с.

168. Скребнев Ю. М. Стилистика английского язык. Пособие для студентов пед. интститутов. – Л.: Учпедгиз, 1960. – 173 с.

169. Слово в действии. Интент-анализ политического дискурса / Под ред. Т. Н. Ушаковой, Н. Д. Павловой. – СПб., 2000. – 316 с.

170. Слюсарева Н. А. Методологический аспект понятия функций языка // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1979. Т. 38. № 2. – 93 с.

171. Слюсарева Н. А. О проблемах функциональной морфологии // Изв. АН СССР. Сер.лит. и яз., 1983. Т. 42. № 1. – 114 с.

172. Слюсарева Н. А. Проблемы функционального синтаксиса современного английского языка. – М., 1981. – 206 с.

173. Сметанина, С. И. Медиа-текст в системе культуры. Динамические процессы в языке и стиле журналистики конца XX века. – СПб, 2002. – 206 с.

174. Сметанина, С. И. Стиль жизни в стиле журналистики // Мир русского слова. – СПб, 2002. – № 5. – С. 92–97.

175. Современный русский язык: Учебник: Фонетика. Лексикология. Словообразование. Морфология. Синтаксис / Под общ. ред. Л. А. Новикова. – СПб., 1999. – 864 с.

176. Соловьева А. К. О некоторых общих вопросах диалога // ВЯ. – М.: «Наука», 1965. – № 6. – 75 с.

177. Сорокин Ю. С. К вопросу об основных понятиях стилистики // ВЯ. – Москва: «Наука», 1954. – № 2. – 89 с.

178. Степанов В. Н. К вопросу о спонтанной телевизионной речи // Тезисы докладов IV конференции молодых ученых. – Ярославль: ЯГПУ, 1996. – С. 45–47.

179. Степанов В. Н. Прагматические способы номинации речевой интенции говорящего (на материале спонтанной публичной речи). Автореф. канд. дисс. – М., 1998. – 20 с.

180. Степанов В. Н. Провокативный дискурс в социально- культурной коммуникации. – Спб., 2003. – 263 с.

181. Степанов Ю. С. В поисках прагматики (проблема субъекта) // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз., 1981. Т. 40. № 4. – 175 с.

182. Стернин И. А. Модели описания коммуникативного поведения. – Воронеж, 2000. – 27 с.

183. Стернин И. А. Можно ли культурно формировать культуру в современной России? // Культурно-речевая ситуация в современной России / Под ред. Н. А. Купиной. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000. – С. 361–373.

184. Стернин И. А. Некоторые жанровые особенности мужского коммуникативного поведения // Жанры речи. – Саратов, 1999. – Вып. 2. – С. 178–185.

185. Стернин И. А. О понятии «эффективное общение» // Преподавание культуры общения в средней школе. – Воронеж, 1995. – 91 с.

186. Стернин И. А. Практическая риторика. – Воронеж, ВИПКРО, 1993. – 141 с.

187. Стернин, И. А. Общественные процессы и развитие современного русского языка. Очерк изменений в русском языке конца ХХ века. – Воронеж, 2004. – 185 с.

188. Стернин И. А. Введение в речевое воздействие. – Воронеж, 2001. – 324 с.

189. Стросон П. Ф. Намерение и конвенция в речевых актах // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. – М., 1986. – С. 130–150.

190. Сухих С. А. Прагмалингвистическое измерение коммуникативного процесса // Автореф. дисс. … д-ра филол. наук. – Краснодар, 1998. – 20 с.

191. Толстой Н. И. Язык и культура (Некоторые проблемы славянской этнолингвистики) // Русский язык и современность. Проблемы и перспективы развития русистики. – М., 1991. – Ч. 1. – 237 с.

192. Ушакова Т. Н. Психологический подход к анализу дискурса // XII Международный симпозиум по психолингвистике и теории коммуникации «Языковое сознание и образ мира». – М., 1997. – С. 158–159.

193. Ушакова Т. Н., Латынов В. В., Павлова А. А., Павлова Н. Д. Ведение политических дискуссий. – М., 1995. – 191 с.

194. Федорова Л. Л. Типология речевого воздействия и его место в структуре общения // ВЯ. – М.: «Наука», 1991. – № 6. – С. 46–50.

195. Федосюк М.Ю. «Стиль «ссоры» // Русская речь. – 1993. – № 5. – 59 с.

196. Федосюк М. Ю. Имплицитная предикация в русской речи. Дисс. … докт. фил. наук. – М., 1989. – 415 с.

197. Федосюк М. Ю. Исследование средств речевого воздействия и теория жанров речи // Жанры речи. – Саратов, 1997. – С. 66–87.

198. Федосюк М. Ю. Комплексные жанры разговорной речи: «утешение», «убеждение» и «уговоры» // Русская разговорная речь как явление городской культуры. – Екатеринбург, 1996. – 95 с.

199. Федосюк М. Ю. Нерешенные вопросы теории речевых жанров // Вопросы языкознания. – М.: «Наука», 1997. – № 5 (сентябрь-октябрь). – С. 102–120.

200. Федосюк М. Ю. Неявные способы передачи информации в тексте: Учебное пособие по спецкурсу. – М., 1988. – 83 с.

201. Федосюк М. Ю. Репертуар жанров речи радиоведущих музыкальных программ // Культурно-речевая ситуация в современной России / Под ред. Н. А. Купиной. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2000. – С. 196–206.

202. Федосюк М. Ю. Семантика существительных речевой деятельности и теория жанров речи // Русское слово в языке, тексте и культурной среде. – Екатеринбург, 1997. – 225 с.

203. Формановская Н. И. Коммуникативно-прагматические аспекты единиц общения. – М.: Ин-т рус. яз. им. А. С. Пушкина, 1998. – 292 с.

204. Фрумкина Р. М. Предисловие // Психолингвистика. – М., 1984. – С. 5–17.

205. Хейзинга, Й. Homo ludens. Статьи по истории культуры. – М., 1997. – 178 с.

206. Холодович А. А. О типологии речи // Историко-филологические исследования. Т. 1. – М.: «Наука», 1967. – 185 с.

207. Хорошая речь /Сиротинина О. Б., Кузнецова Н. И. и др. Под ред. М. А. Кормилициной и О. Б. Сиротининой. – Саратов, 2001. – 203 с.

208. Шаройко О. И. Структура простого предложения в диалогической речи. Автореф. канд. дисс. – Одесса, 1969. – 23 с.

209. Шахнарович А. М. Языковая личность и языковая способность // Язык – система. Язык – текст. Язык – способность. – М., 1995. – 395 с.

210. Шведова Н. Ю. К вопросу об общенародном и индивидуальном в языке писателя // ВЯ. – М.: «Наука», 1952. – № 2. – 90 с.

211. Шведова Н. Ю. К изучению русской диалогической речи. Реплики-повторы // ВЯ. – М.: «Наука», 1956. – № 2. – 105 с.

212. Шейнов В. П. Конфликты в нашей жизни // Прикладная конфликтология. – Минск, 1999. – 79 с.

213. Ширяев Е. Н. Культура речи как особая теоретическая дисциплина // Культура русской речи и эффективность общения. – М., 1986. – 289 с.

214. Ширяев Е. Н. Структура интенциональных конфликтных диалогов разговорного языка // Проблемы речевой коммуникации. – Саратов, 2000. – 161 с.

215. Шмелев Д. Н. Проблемы семантического анализа лексики. – М., 1973. – 280 с.

216. Шмелева Т. В. Кодекс речевого поведения // Русский язык за рубежом. – 1983. – № 1. – С. 72–77.

217. Шмелева Т. В. Модель речевого жанра // Жанры речи. Саратов, 1997. – С. 88–98.

218. Шмелева Т. В. Речевой жанр. Возможности описания и использования в преподавании языка // Русистика. – Berlin, 1990. – № 2. – 101 с.

219. Шмелева Т. В. Речевой жанр: Опыт общефилологического осмысления // Collegium. – Киев, 1995. – № 1–2. – 97 с.

220. Шостак М. И. Журналист и его произведение: Практическое пособие. – М., 1998. – 96 с.

221. Щерба Л. В. Восточнолужицкое наречие, т. 1. – Пг., 1915. – 128 с.

222. Юровский А. Я., Борецкий Р. А. Основы телевизионной журналистики. – М., 1966. – 337 с.

223. Якубинский Л. П. О диалогической речи // Русская речь / Под ред. Л. В. Щербы, т. 1. – Пг., 1923. – 156 с.

Словари

1. Лингвистический энциклопедический словарь. – М., 1990.

2. Философский энциклопедический словарь. – М., 1989.

3. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Второй выпуск / Под общим руководством акад. Ю. Д. Апресяна. – М.: Изд-во «Языки русской культуры», 2000.

4. Словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. А. П. Евгеньевой. – М., 1981–1984.

5. Словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. Д. Н. Ушакова. – М., 1935–1940.

6. Толковый словарь русского языка ХХ столетия. Языковые изменения / Под ред. Г. Н. Скляревской. – СПб., 1998.

7. Словарь русского языка / Сост. С. И. Ожегов. 9-е изд. – М., 1972.

notes

1

Подробный обзор вопросов изучения диалога отечественными лингвистами содержится в статье З. В. Валюсинской [Синтаксис текста, 1979, с. 299–314].

2

Здесь и далее использованы материалы статьи О. Б. Сиротининой «Характеристика типов речевой культуры в сфере действия литературного языка» (Проблемы речевой коммуникации: Межвуз. сб. науч. тр. /Под ред. М. А. Кормилициной. – Саратов, 2003. Вып. 2.).

3

За основу взята модель М. А. Канчер.

4

В пособии представлен образец наиболее полного аналитического описания речевого поведения языковой личности, работающей в системе массмедиа.

Table of Contents

Лариса Ухова Языковая личность в системе массмедиа

РАБОЧАЯ ПРОГРАММА КУРСА

Лекция № 1. Аспекты изучения диалогической речи в отечественной лингвистике ХХ века

Лекция № 2. Проблема интенциональности в современной лингвистике

Лекция № 3. Языковая личность как текстообразующий фактор диалогической речи

Лекция № 4. Вопросы изучения современных массмедиа

Лекция № 5. Современные модели описания языковой личности

Лекция № 6. Гендерный аспект описания языковой личности

Лекция № 7. Устная речь и типы речевой культуры

Лекция № 8. Уровни общения

Лекция № 9. Имиджевые параметры описания языковой личности

Лекция № 10. Анализ речевого поведения языковой личности в системе массмедиа

СТУДЕНЧЕСКИЕ ОПЫТЫ Анализ речевого поведения языковой личности радиоведущего Леонида Володарского 4

АНКЕТА для студентов магистратуры «Филологическое обеспечение массовой коммуникации»

Сводный библиографический список

1

2

3

4