Annotation

Макс Перкинс – гениальный редактор, первым бросивший вызов старшему поколению и устроивший настоящую революцию в литературе. Благодаря его вкусу и таланту мир познакомился с американской литературой. Он нашел столько новых имен, сколько не удавалось никому другому. Так кем же он был – человек, открывший миру Фицджеральда, Хемингуэя, Томаса Вулфа и многих других писателей? Макс Перкинс верил, что жизнь каждого человека похожа на роман и задача редактора – помочь ему родиться. Но самой удивительной книгой стала его собственная жизнь…

- Эндрю Скотт Берг

- Часть первая

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- Часть вторая

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- Часть третья

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- Часть четвертая

- XIX

- XX

- XXI

- XXII

- Благодарность

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

- 185

- 186

- 187

- 188

- 189

- 190

- 191

- 192

- 193

- 194

- 195

- 196

- 197

- 198

- 199

- 200

- 201

- 202

- 203

- 204

- 205

- 206

- 207

- 208

- 209

- 210

- 211

- 212

- 213

- 214

- 215

- 216

- 217

- 218

- 219

- 220

- 221

- 222

- 223

- 224

- 225

- 226

- 227

- 228

- 229

- 230

- 231

- 232

- 233

- 234

- 235

- 236

- 237

- 238

- 239

- 240

- 241

- 242

- 243

- 244

- 245

- 246

- 247

- 248

- 249

- 250

- 251

- 252

- 253

- 254

- 255

- 256

- 257

- 258

- 259

- 260

- 261

- 262

- 263

- 264

- 265

- 266

- 267

- 268

- 269

- 270

- 271

- 272

- 273

- 274

- 275

- 276

- 277

- 278

- 279

- 280

- 281

- 282

- 283

- 284

- 285

- 286

- 287

- 288

- 289

- 290

- 291

- 292

- 293

- 294

- 295

- 296

- 297

- 298

- 299

- 300

- 301

- 302

- 303

- 304

- 305

- 306

- 307

- 308

- 309

- 310

- 311

- 312

- 313

- 314

- 315

- 316

Эндрю Скотт Берг

Гений. История человека, открывшего миру Хемингуэя и Фицджеральда

Моему другу Карлосу Бэкеру

и моим родителям Барбаре и Ричарду Берг

* * *

Он пробирался через заросли небрежности,

Как света всплеск, как блеск среди теней,

И Дух его искал во мраке Истину,

Но, как и Пастор, так и не нашел.

П. С. Шелли. Сонет

Часть первая

I

Достойная вещь

Дождливым мартовским вечером 1946 года, вскоре после шести часов, тощий седовласый мужчина сидел в своем любимом баре и допивал последнюю из заказанных им рюмок мартини. Наконец он убедился, что вполне готов к грядущему испытанию, оплатил счет, поднялся и надел пальто и шляпу. С туго набитым портфелем в одной руке и зонтиком в другой он вышел из бара и отважно ринулся под проливной дождь, заливающий центр Манхэттена. Его путь лежал в сторону маленького магазинчика, расположенного на Сорок третьей улице, в нескольких кварталах отсюда.

В магазине его ждали тридцать молодых мужчин и женщин, студентов расширенного курса издательского дела, который он, Кеннет Д. Маккормик,[1] главный редактор издательства Doubleday & Company, читал по просьбе Нью-Йоркского университета. Они жаждали добиться успеха в издательском деле и посещали еженедельные семинары, надеясь повысить свои шансы. Обычно на таких собраниях было несколько припозднившихся слушателей, но в тот вечер, как заметил Маккормик, к шести часам все студенты уже были на месте. И Кеннет знал почему. Сегодняшняя лекция была посвящена редактированию, и он уговорил человека, которого считали самым уважаемым и влиятельным редактором во всей Америке, «сказать об этом пару слов».

Максвелл Эвартс Перкинс не был известен широкой публике, но в книжном бизнесе был важной фигурой, своего рода героем. Он был квалифицированным редактором и в молодые годы открыл несколько великолепных новых талантов, таких как Ф. Скотт Фицджеральд, Эрнест Хемингуэй и Томас Вулф. На них он и построил свою карьеру, бросив вызов устоявшимся вкусам старшего поколения и устроив настоящую революцию в американской литературе. На протяжении тридцати шести лет его имя было прочно связано с компанией Charles Scribner’s Sons, и за все это время ни один редактор ни в одном издательстве не смог побить его рекорд по поиску и изданию новых авторов. Несколько студентов даже признались Маккормику, что издательский бизнес привлек их именно благодаря блестящему примеру Перкинса.

Маккормик похлопал ладонью по столешнице, призывая к тишине, и начал лекцию с описания того, что представляет собой работа редактора. Теперь, по его словам, это уже совсем не то, что было раньше, когда суть сводилась к проверке правописания и пунктуации. Современный редактор должен знать, что именно стоит печатать, как это найти и что сделать, чтобы книга собрала наибольшую аудиторию. И во всем этом, как говорил Маккормик, Максу Перкинсу не было равных. Его литературные вкусы были оригинальны, а разум чрезвычайно проницателен; он умел вдохновлять писателей так, что те вкладывали в работу самое лучшее, что в них было. Перкинс был для авторов не столько ментором, сколько другом и всячески им помогал. Подсказывал, как структурировать текст, если в этом была необходимость. Придумывал заголовки, разрабатывал сюжеты. Брал на себя обязанности психоаналитика, советчика в любовных вопросах, брачного консультанта, менеджера по карьерному росту и даже кредитора. Очень немногие редакторы, работавшие до него, проделывали такую работу над чужими рукописями, к тому же он всегда оставался верным своему кредо: «Книга принадлежит автору». В какой-то степени, по словам Маккормика, Перкинс был довольно нетипичным представителем своей профессии: невероятно безграмотный, он своеобразно обращался с пунктуацией, а когда дело доходило до чтения, то, по его собственному признанию, «становился медленным, как мул». Но литература была для него вопросом жизни и смерти. Однажды он даже написал Томасу Вулфу: «В мире не может быть ничего важнее книги».

Отчасти потому, что Перкинс действительно был выдающимся для своего времени редактором; отчасти потому, что многие из найденных им авторов впоследствии стали знаменитостями; и отчасти потому, что и сам он был довольно эксцентричной личностью, – вокруг его персоны всегда вилось бессчетное количество легенд, и большинство из них имело вполне правдивые основания. Все студенты в группе Маккормика уже по крайней мере раз слышали захватывающую историю о том, как Перкинс обнаружил Ф. Скотта Фицджеральда. Или как жена Скотта, Зельда, будучи за рулем его автомобиля, как-то раз подвезла редактора в залив на Лонг-Айленде. Или как Перкинс уговорил Скрайбнеров одолжить Фицджеральду несколько тысяч долларов, чтобы спасти его от банкротства. Говорят, что однажды Перкинс заочно согласился напечатать роман Эрнеста Хемингуэя «И восходит солнце», а потом с боем пытался не вылететь с работы, потому что, когда рукопись поступила, оказалось, что она полна непечатной лексики. Другая его любимая история про Перкинса и его стычки с ультраконсервативным редактором Чарльзом Скрайбнером была связана со словами-в-четыре-буквы-длиной из второго романа Хемингуэя «Прощай, оружие!». Говорят, что Перкинс записывал все проблемные, требующие обсуждения словечки, такие как shit, fuck и piss, в своем настольном календаре, не обратив при этом внимания на заголовок «Список дел на сегодня». И что якобы старик Скрайбнер, увидев эти записи, сказал, что, если бы ему пришлось напоминать себе о таких вещах, он бы всерьез забеспокоился. Множество историй о Перкинсе также связано с неукротимым писательским пылом и нравом Томаса Вулфа. Ходят слухи, что во время работы над романом «О времени и о реке» Вулф вынужден был писать, скорчив над холодильником свое шести-с-половиной-футовое тело, и складывал написанное в деревянный ящик, не утруждая себя перечитыванием. В конечном счете тяжело груженный ящик привезли к Перкинсу на телеге трое крепких парней, и каким-то образом ему удалось сформировать из этого потока сознания книгу. И конечно, все на курсе Маккормика слышали о помятой фетровой шляпе Перкинса, знаменитой тем, что он носил ее не снимая в течение всего дня (в помещении и на улице) и стягивал с головы, только когда ложился в постель. Пока Кеннет говорил, легенда приблизилась к магазину на Сорок третьей улице и тихонько вошла. Подняв взгляд, Маккормик заметил сутулую фигуру редактора у дальней двери, оборвал себя на полуслове и приветствовал гостя. Весь класс тут же обернулся и устремил взгляды на величайшего издателя Америки.

Ему исполнился шестьдесят один год. Он был пяти футов и десяти дюймов росту и весил сто пятьдесят фунтов. Зонт, который он держал, похоже, от дождя его не спас: с редактора стекала вода, а шляпа прилипла к ушам. Продолговатое, с розоватым румянцем и мягкими линиями лицо Перкинса венчал крепкий красный нос, почти прямой и изогнутый на конце, точно клюв. Глаза у него были пастельно-голубые. Как однажды написал Вулф, «полные мистического туманного света и далекого неба над морем, глаза моряка из Новой Англии, сосланного в Китай на крошечном корабле. Было в них что-то морское и затягивающее».

Перкинс снял промокший плащ и одернул помятый крапчатый костюм-тройку. Вскинул взгляд и стащил шляпу, под которой обнаружилась седая копна волос, зачесанных назад так, что обнажалась V-образная линия на границе лба. Макса Перкинса мало заботило впечатление, которое он производит, и в тот вечер он выглядел как торговец продовольствием из Вермонта, заехавший в город в своем лучшем воскресном костюме и случайно попавший под дождь. Чем дальше он проходил в комнату, тем больше смущался из-за того, что Кеннет Маккормик отрекомендовал его как «наставника американских редакторов».

Перкинсу раньше не приходилось обращаться к такой аудитории. Каждый год он получал дюжины приглашений, но все отклонял. Первой причиной отказов было то, что он был глуховат, поэтому избегал больших сборищ. Второй – он верил, что редактор всегда должен оставаться невидимым. Его появление на публике может подорвать веру читателей в писателей, а у последних – уверенность в своих силах. Более того, Перкинс не видел никакого смысла в обсуждении своей карьеры – вплоть до приглашения Маккормика. Кеннету, одному из наиболее приятных и любимых им людей в издательском бизнесе, человеку, который лично практиковал перкинсовскую философию редакторского самоустранения, было очень трудно отказать. Или, возможно, Перкинс чувствовал, сколько невероятной усталости и печали накопилось в нем за долгую жизнь, и знал, что нужно передать все свои знания кому-нибудь, пока не стало слишком поздно. Поэтому, зацепив большие пальцы за проймы своего жилета, в своей привычной звучной и чуть хриплой манере он приступил к лекции.

– Первое, что вам нужно запомнить, – сказал он, избегая смотреть в глаза слушателям, – это то, что редактор не должен дописывать книгу за автора. Лучшее, что он может сделать, – это быть ему хорошим помощником. Не поддавайтесь чувству собственной важности, потому что главная задача редактора – высвобождать энергию, а не создавать.

Перкинс признавал, что предлагал почитать своим авторам кое-какие произведения для вдохновения, когда у них не было идей для создания собственных. Но при этом подчеркивал, что эти тексты для вдохновения никогда не довлели над авторами при работе над новыми книгами, пусть они и были успешны с финансовой и литературной точки зрения.

– Потому что лучшая работа любого писателя, – говорил он, – всегда рождена им самим.

Он предостерегал студентов от соблазна навязывать автору свою точку зрения, вмешиваться в писательский процесс или пытаться превратить его произведение в то, чем оно не является.

– Это очень просто, – сказал он. – Если вы работаете с Марком Твеном, не пытайтесь сделать из него Шекспира. И не пытайтесь сделать из Шекспира Марка Твена. Потому что в конечном счете все, что можно получить от автора, – это его самого.

Редактор говорил осторожно, и его голос то и дело затихал, как у любого глуховатого человека. Казалось, будто Перкинса самого удивляет его звучание. Первое время аудитории приходилось напрягаться, чтобы его расслышать, но уже через несколько минут все сидели так тихо и неподвижно, что можно было различить каждый сказанный слог. Все внимательно слушали рассказ смущенного редактора о трудностях и испытаниях, сопровождающих его работу, которую он сам называл «поиском достойной вещи». Как только Перкинс завершил заранее заготовленную речь, Кеннет Маккормик предложил группе задать вопросы.

– Каково было работать со Скоттом Фицджеральдом? – таков был первый из них.

Перкинс на секунду задумался, и на лице его промелькнула хрупкая улыбка. Затем он ответил:

– Скотт всегда был джентльменом. Но и он иногда нуждался в мощной поддержке: она возвращала его к жизни. И его тексты в итоге были так прекрасны, что стоили всех усилий.

Перкинс также добавил, что рукописи Фицджеральда всегда было легко редактировать, потому что в отношении своей работы он был перфекционистом и стремился, чтобы она выглядела идеально. Тем не менее, уточнил Перкинс, Скотт был невероятно чувствителен к критике. Он принимал ее, но редактор должен был быть уверен в том, что предлагает.

Далее дискуссия развернулась вокруг особенностей работы с Эрнестом Хемингуэем. Перкинс сказал, что Хемингуэю не только в начале карьеры нужна была помощь, но даже в зените славы, потому что Эрнест, по словам Перкинса, писал так же дерзко, как и жил. Перкинс считал, что поведение персонажей в текстах Хемингуэя является воплощением «грации под давлением».

Также он добавил, что у Хемингуэя была страсть к самоисправлениям.

– Однажды он сказал мне, что переписывал кое-какие части романа «Прощай, оружие!» пятьдесят раз, – сказал Перкинс. – Поэтому редактор должен успеть вмешаться в работу до того, как автор уничтожит ее первоначальную красоту. Но ни секундой раньше.

Перкинс поделился несколькими историями о работе с Эрскином Колдуэллом,[2] а затем прокомментировал некоторые из наиболее продаваемых книг, написанных женщинами, включая произведения Тэйлор Колдуэлл,[3] Марсии Девенпорт[4] и Марджори Киннан Ролингс.[5] В конце концов, хотя группа и не стремилась поднимать щекотливую тему, всплыл вопрос о позднем Томасе Вулфе, с которым у Перкинса испортились отношения. Остаток вечера дискуссия велась о вовлеченности Перкинса в работу Вулфа и о том, что это стало самым большим испытанием в карьере редактора. Много лет ходили слухи, что Вулф и Перкинс были партнерами в создании объемных романов автора.

– Том, – говорил Перкинс, – был обладателем огромного таланта. Гением. Его талант, его видение Америки было таким всеохватывающим, что ни одна книга за всю историю никогда не смогла бы вместить все то, что он хотел сказать.

По мере того как Вулф воплощал свой мир на бумаге, на Перкинса легла ответственность за создание неких границ объема его произведения.

– Имели место кое-какие условия, которые Вулф никак не мог выкинуть из головы, – сказал Перкинс.

– Он принял ваши предложения с благодарностью? – спросил кто-то.

Перкинс рассмеялся впервые за весь вечер. Он рассказал о периоде, примерно на середине их творческих отношений, когда ему пришлось буквально уговаривать Вулфа удалить огромный кусок из текста «О времени и о реке».

– Была ночь, очень поздняя и очень жаркая. Мы работали в офисе. Я передал ему свою папку, а затем молча сел и погрузился в чтение рукописи.

Перкинс был уверен, что Вулф рано или поздно согласится убрать фрагмент, потому что причины для этого были довольно вескими. Но Вулф так просто не сдавался. На той встрече он то и дело вскидывал голову и раскачивался в кресле, обегая взглядом скудно обставленный кабинет Перкинса.

– Я читал рукопись не меньше пятнадцати минут, – продолжал Макс, – но в то же время следил за движениями Тома, за тем, как он неотрывно изучает угол кабинета. В этом углу я вешаю шляпу и пальто, и там же, под шляпой и пальто, висит шкура гремучей змеи с семью погремушками – подарок от Марджори Киннан Ролингс. Том перехватил мой взгляд и воскликнул: «Ага! Вот оно – истинное лицо редактора!» Отделавшись этой мелкой шуточкой, он согласился убрать фрагмент.

Несколько раз в тот вечер будущим редакторам приходилось повторять вопросы для глуховатого Макса. Речь редактора была переполнена долгими необъяснимыми паузами. Он отвечал на вопросы очень красноречиво, но в промежутках между ними казалось, будто его сознание блуждает среди тысячи воспоминаний.

«Макс выглядел так, словно отправился в тайный мир, состоящий из его собственных мыслей, обставленный какими-то личными впечатлениями. Он как будто вошел в маленькую комнату и закрыл за собой дверь», – говорил Маккормик несколько лет спустя.

Так или иначе, это было памятное выступление, и студенты слушали его, как загипнотизированные. Провинциалянки, который всего пару часов назад выбрался из-под дождя, прямо у них на глазах превратился в легенду – такую, которую они себе и представляли.

Вскоре после девяти Маккормик напомнил Перкинсу о времени, чтобы редактор не опоздал на поезд. Хотя прерываться было очень жалко. Он даже не успел рассказать о своем опыте работы с такими романистами, как Шервуд Андерсон,[6] Джон Филлипс Маркванд,[7] Морли Каллаган[8] и Гамильтон Бассо.[9] Не рассказал о биографе Дугласе Саутхолле Фримане,[10] или Эдмунде Уилсоне,[11] или Аллене Тейте,[12] Алисе Рузвельт Лонгворт[13] и Нэнси Хейл.[14] Было уже слишком поздно говорить о Джозефе Стэнли Пеннелле,[15] чей роман «История Рома Хэнкса и вопросы родства»[16] был одним из самых захватывающих произведений, с которым Перкинсу приходилось работать за последние несколько лет. Не было времени говорить и о новых писателях, например Алане Пэйтоне[17] и Джеймсе Джонсе[18] – двух многообещающих авторах, чьи рукописи как раз находились в работе. Но все же Перкинс был уверен, что сказал более чем достаточно. Он надел шляпу, накинул пальто, повернулся к аплодирующей аудитории спиной и исчез так же аккуратно, как и появился.

А за окном все так же шел дождь. Прикрываясь черным зонтом, он пошел в сторону Центрального вокзала. Никогда еще за всю жизнь Максу не приходилось так много говорить о себе на людях.

Позже этим же вечером, когда Перкинс добрался домой, в Нью-Кейнан, штат Коннектикут, он обнаружил, что старшая из пяти дочерей приехала и ждет его возвращения. Она заметила, что у отца меланхоличное настроение, и спросила почему.

– Я сегодня читал лекцию, и меня назвали «наставником американских редакторов», – пояснил он. – Когда тебя называют «наставником», это значит, что с тобой уже кончено.

– Папочка, это вовсе не значит, что с тобой кончено! – возразила она. – Это значит, что ты на вершине!

– Нет, – категорически заявил Перкинс. – Это значит – кончено.

На дворе было двадцать шестое марта. Двадцать шестого марта двадцать шесть лет назад и случился великий рассвет Максвелла Перкинса, а именно – публикация книги, которая изменила его жизнь. И множество других важных событий.

II

Рай

В 1919 году все весенние празднества на Манхэттене носили характер исключительного и демонстративного патриотизма. Неделя за неделей батальоны с триумфом маршировали вверх по Пятой авеню. Война, которая «должна была положить конец войнам», была выиграна.

На Сорок восьмой улице парад проходил как раз перед офисом Charles Scribner’s Sons – издателей и продавцов книг. Десятиэтажное здание Scribners было выдержано в классическом стиле, его украшали величественные пилястры и венчали два обелиска. Первый этаж был сплош покрыт медной отделкой – в окна элегантной витрины книжного магазина Scribners было видно просторную продолговатую комнату с высоким сводчатым потолком и узкими железными лестницами, взлетающими к галереям на верхнем этаже. Джон Холл Уилок,[19] открывший здесь магазин еще до того, как стать редактором в Scribners, называл это место «византийским храмом книг». Рядом с магазином располагалась неприметная дверь, а за ней – холл и грохочущий лифт, увлекавший посетителей наверх, в угодья фирмы Скрайбнеров. На втором и третьем этажах были финансовый и коммерческий отделы. Маркетинговый – на четвертом. Ну а на пятом – издательские комнаты с голыми белыми потолками и стенами, а также бетонным полом без ковров. Этим строгим стилем Scribners намеревалось подчеркнуть свою элегантность и приверженность традициям, которые выделяли их на фоне прочих американских издательств. Здесь витала особая диккенсовская атмосфера. Бухгалтерией, например, руководил семидесятилетний мужчина, который проводил все дни напролет, сидя на высоком табурете и читая книгу в кожаном переплете. В то время печатные машинки стали обычным для издательств приспособлением, поэтому на работу было нанято много женщин-наборщиц. Из-за этого мужчинам больше не разрешалось курить в кабинетах. С пятого этажа на всю компанию снисходили директивы, по стилю близкие к монаршьим указам девятнадцатого века. Абсолютным главой был Чарльз Скрайбнер Второй, представитель «старой школы». Его лицо хранило неизменно суровое выражение, у него был острый нос, коротко стриженные седые волосы и усы. К шестидесяти шести годам он имел за плечами опыт сорока лет правления. Следующим в порядке престолонаследования значился его милый брат Артур, который был на девять лет младше и обладал более мягким нравом. Уилок говорил, что Артура всегда немного подавляла энергия брата. В кабинете Уильяма Крери Браунелла,[20] главного редактора, седобородого мужчины с моржовыми усами, красовались медная плевательница и кожаный диван. Браунелл проводил каждый вечер, читая новую рукопись, а затем «спал с ней» примерно с час. После он прогуливался по этажу, дымя сигарой, и к тому моменту, как возвращался к своей плевательнице, уже был готов высказать мнение по поводу прочитанного. В Scribners работали также и молодые люди. Один из них – Максвелл Эвартс Перкинс – поступил в 1910 году. До этого он четыре года был рекламным менеджером, после чего его перевели на редакторский этаж под покровительство многоуважаемого Браунелла. К 1919 году Перкинс обрел репутацию многообещающего молодого редактора, но, глядя из окна своего кабинета на марширующих внизу людей, он чувствовал разочарование. В свои тридцать он ощущал себя слишком старым и уставшим, чтобы пойти добровольцем на фронт и присоединиться к боям за морями. Но все же, взирая на триумфальное возвращение солдат, он испытывал сожаление, что так и не увидел битву собственными глазами.

Сами Скрайбнеры едва познали ужасы войны. На тот момент изданные ими книги олицетворяли настоящее литературное захолустье. Скрайбнеры никогда не переступали черту «благопристойности», и их книги никогда не становились для читателя чем-то более чем просто развлечение. У них не публиковался ни один из новых авторов, привлекающих всеобщее внимание, – ни Теодор Драйзер, ни Синклер Льюис, ни Шервуд Андерсон. Тремя слонами, на которых стояло издательство Scribners, были зачитанные и пишущие в старых английских традициях авторы. Компания выпускала «Сагу о Форсайтах» Джона Голсуорси и полное собрание сочинений Генри Джеймса[21] и Эдит Уортон.[22] Главные книги Scribners были написаны авторами, которых они публиковали годами и чьи рукописи не требовали особой вычитки. Начало новой редакторской работы в компании положил Уильям К. Браунелл, когда сказал по поводу одной из рукописей миссис Уортон:

– Я не особо верю в ручной труд и не настолько suffisant,[23] чтобы считать, будто издатель может внести какой-то вклад в произведение, консультируя автора и меняя текст. По большей части обязанности Макса как редактора сводились к вычитке гранок, каждая из которых равнялась трем книжным страницам, а также прочим небольшим делам. Изредка его просили исправить какую-нибудь грамматическую ошибку в книге по садоводству или привести в порядок разделы в школьной хрестоматии с рассказами Чехова – эта работа не требовала особого творчества.

Одним из постоянных авторов Scribners был Шейн Лесли[24] – ирландский писатель, долгие годы до этого живший в Америке. Во время одной из поездок Лесли директор школы Ньюмана из Нью-Джерси представил его одному парню. Вскоре Лесли и симпатичный молодой писатель из Миннесоты стали друзьями. Через какое-то время юноша поступил в Принстонский университет, но был призван в ряды армии еще до его окончания и отправлен в ФортЛивенворт, штат Канзас.

«Каждую субботу, в час дня, когда рабочая неделя подходила к концу, я спешил в офицерский клуб. Там, сидя в углу этой прокуренной, полной разговоров и шелеста газет комнаты, я написал роман… потратив на него все выходные последних трех месяцев», – вспоминал он через много-много лет.

Весной 1918 года он был убежден, что вместе с армией отправится за границу. И поэтому неуверенный в своем будущем молодой офицер по имени Фрэнсис Скотт Фицджеральд передал свою рукопись Шейну Лесли.

Рукопись под названием «Романтический эгоист» была не более чем нагромождением рассказов, поэм и зарисовок, подробно описывающих период взросления автора. Лесли отправил ее в Scribners и предложил «вынести свой вердикт». В качестве вступления он написал:

«Несмотря на первоначальную обманчивость, рукопись дала мне возможность увидеть вполне четкую картину молодого поколения Америки, спешащего на войну. Я восхищаюсь ее грубостью и рассудительностью. Она может быть наивна местами, местами может шокировать, а консерваторов так и вовсе ранить, но при этом она не лишена иронической возвышенности, особенно ближе к финалу. Примерно треть книги можно опустить, не потеряв при этом впечатления, что текст написан американским Рупертом Бруком. Она интересует меня в первую очередь как юношеская книга, которая, как мне кажется, может продемонстрировать нам портрет современной американской молодежи, которую всякие сентименталисты в страхе пытаются скрыть под покровами ИМКА[25]».

В течение последующих трех месяцев рукопись переходила от редактора к редактору. Браунелл ее «не смог переварить». Эдвард Л. Берлингейм[26] назвал «непроходимо трудной». В конце концов рукопись отложили до тех пор, пока ее не обнаружил Макс Перкинс.

«Мы читали “Романтического эгоиста” с разной степенью заинтересованности. По правде говоря, к нам уже долгое время не поступали новые рукописи, в которых было бы столько жизненной энергии», – написал Перкинс Фицджеральду в августе того же года, однако ответа так и не последовало.

Книга понравилась только Максу, и он скрепя сердце вынужден был написать отказ. В качестве аргумента он привел ограниченное количество средств на расходный материал, высокую стоимость и «некоторые характерные особенности самого романа». Редакторы Скрайбнеров считали критику рукописей чем-то выходящим за рамки их обязанностей, что часто вызывало негодование авторов. Но энтузиазм Перкинса относительно произведения Фицджеральда подтолкнул его продолжить переговоры. Используя смелое редакторское «мы», он рискнул предложить автору несколько замечаний по тексту, потому что, по его словам, «мы должны использовать этот шанс и пересмотреть решение о публикации». Его главным замечанием по поводу «Романтического эгоиста» было следующее:

«История не приходит к логическому заключению, а главный герой “дрейфует”, практически не меняясь на протяжении всего сюжета. Скорее всего, вы сделали это намеренно, чтобы придать тексту правдоподобность, но этот ход внушает читателю чувство разочарования и неудовлетворенности, так как читатель ждет, что герой придет к какому-нибудь заключению, например касательно войны или психологического “поиска самого себя”, как это делает Пенденнис. Он действительно отправляется на войну, но в таком же настроении, в каком ездит в школу и колледж – потому что это всего лишь еще одно простое событие, которое необходимо пережить. Короче говоря, история не приходит к ожидаемому финалу, который мог бы полностью удовлетворить тот интерес, который побудил читателя начать ее. И, чтобы подвести ее к этому финалу, необходимо развитие персонажей с ранних страниц».

Перкинс вовсе не хотел, чтобы Фицджеральд заменил «ядерный» потенциал книги обычным, наоборот, он хотел, чтобы автор усилил его.

«Надеемся вскоре вновь увидеть вашу книгу. И немедленно ее перечитать», – писал он в заключение. Письмо Перкинса побудило лейтенанта Фицджеральда посвятить все последующие шесть недель переделке произведения. В середине октября автор отправил исправленную рукопись в Scribners. Как и обещал, Перкинс тут же прочитал ее и был весьма доволен, когда обнаружил, насколько она улучшилась. Теперь он не стал обращаться ни к кому из «старой гвардии» и попытался найти союзника в сыне Скрайбнера. Чарльзу III книга понравилась, но его поддержки было недостаточно. Старшие редакторы вновь отклонили предложение Перкинса, в связи с чем он позже говорил Фицджеральду: «Я боюсь, что наш консерватизм вскоре исчерпает ваше терпение».

Тем не менее Макс был полон решимости издать книгу. Он показал ее двоим конкурирующим издателям. Один из его коллег позже вспоминал, что «Перкинс был в ужасе от мысли, что они ее примут, так как понимал, что ее все еще можно улучшить. Но другие издатели вернули ее без комментариев».

Перкинса это не испугало. Он вынашивал тайную надежду увидеть книгу изданной. Он верил, что после возвращения из армии Фицджеральд сможет ее улучшить, и тогда Макс покажет ее редакционной комиссии в третий раз. Сам Фицджеральд, однако, не был так же непоколебим, как его покровитель в Нью-Йорке. Когда «Романтический эгоист» был отклонен во второй раз, он как раз был в лагере Шеридан в Монтгомери, штат Алабама. Фицджеральд потерял веру в книгу, однако его разочарование было несколько смягчено, так как молодой офицер увлекся Зельдой Сойер. Она была дочерью верховного судьи Алабамы и выпускницей старшей школы, признанной там «самой милой и привлекательной». Лейтенант Фицджеральд познакомился с ней в танцевальном кантри-клубе в июле, а в августе уже был в числе ее многочисленных ухажеров. Позже Фицджеральд признался в своих мемуарах, что седьмого сентября «он влюбился». Зельда также была влюблена в него, но держала на расстоянии. Она ждала, окажется ли его талант достаточно сильным, чтобы обеспечить им роскошь, о которой оба так мечтали. Фицджеральд был демобилизован в феврале 1919 года и отправился в Нью-Йорк устраиваться на работу в рекламное агентство Баррона Кольера. Сразу по прибытии он телеграфировал Зельде: «Я НА ЗЕМЛЕ АМБИЦИЙ И УСПЕХА, И МОЯ ЕДИНСТВЕННАЯ НАДЕЖДА И ВЕРА В ТОМ, ЧТО ВСКОРЕ МОЕ МИЛОЕ СЕРДЦЕ БУДЕТ РЯДОМ СО МНОЙ».

И конечно, Фицджеральд повидался с Максом Перкинсом. Неизвестно, о чем они говорили, кроме того, что Перкинс предложил молодому автору изменить стиль повествования и вести его не от первого лица, а от третьего.

«Главной идеей Макса было установить некую дистанцию между автором и его материалом. Он очень ценил безудержность писательского стиля Фицджеральда и его самого как личность, но был уверен, что ни один издатель (и уж точно не Скрайбнер) не примет такую нахальную и местами самовлюбленную работу, какой она и была на тот момент», – несколько лет спустя прокомментировал этот совет Перкинса Джон Холл Уилок. В середине лета 1919 года Фицджеральд написал Перкинсу из Сент-Пола:

«После четырех месяцев написания коммерческих текстов днем и болезненных литературных рефлексий по ночам я решил: или одно, или другое. Поэтому я расстался с мечтами о женитьбе и вернулся домой».

К концу июля Фицджеральд закончил черновик романа «Воспитание личности».

«Это ни в коем случае не переписанный “Романтический эгоист”, но роман включает в себя кое-какой переработанный и улучшенный старый материал, поэтому между ними присутствует определенное родство. Предыдущий роман был нудным, бессвязным винегретом, но этот – попытка создать нечто значимое, и я верю в нее», – добавлял Фицджеральд.

Обретя вновь веру в творчество, он спрашивал, есть ли вероятность, что рукопись, переданная на рассмотрение двадцатого августа, будет издана в октябре.

«Я знаю, что это странный вопрос, так как вы еще не видели самой книги. Но вы были так добры ко мне и моему делу, что я рискну еще раз испытать ваше терпение», – писал он Перкинсу.

У Макса было по крайней мере две причины поторопиться с рассмотрением книги Фицджеральда:

«Первая – потому что я хочу положить не только литературный, но и финансовый старт. Вторая – потому что эта книга очень злободневная, а публика сейчас изголодалась по пристойному чтиву».

Макса заинтересовало название «Воспитание личности», и оно же взрастило интерес к самой работе.

«С того самого момента, как к нам в руки попала ваша первая рукопись, мы чувствовали, что вас ждет успех», – немедленно написал он в ответ.

Что касается публикации, уточнил Перкинс, никто не смог бы издать ее за два месяца, не поставив под удар ее шансы на успех. Тем не менее, чтобы сократить сроки рассмотрения, редактор предложил передавать ему главы сразу по мере их завершения.

Фицджеральд не прислал ни одной, но уже в первую неделю сентября 1919 года полная версия книги оказалась у Перкинса на столе. Автор значительно изменил книгу, прислушавшись к каждому из данных Перкинсом советов. Он переделал подачу с первого на третье лицо и поместил в роман материал, который откладывал «до лучших времен». Также он дал книге новое название – «По эту сторону рая». Перкинс подготовил третий штурм к ежемесячному заседанию редакционной комиссии, на котором смиренно представил коллегам рукопись. Редакторы встретились в середине сентября. Чарльз Скрайбнер сурово восседал во главе стола. Его брат Артур устроился рядом. Грозная фигура Браунелла громоздилась здесь же, так как он был не только главным редактором, но и одним из самых авторитетных литературных критиков Америки. Он уже успел «переспать» с книгой и теперь мрачно взирал на дюжину окружавших его мужчин за столом в ожидании того, кто согласится дать добро.

Чарльз Скрайбнер медлил с ответом. По словам Уилока, «он был прирожденным издателем, человеком большого таланта, для которого было огромным удовольствием печатать новые книги». А потом мистер Скрайбнер сказал:

– Я дорожу своим именем. И не могу опубликовать историю, не несущую никакой литературной ценности. Затем он назвал эту книгу «фривольной», и голос подал Браунелл.

Дискуссия казалась оконченной, когда старый редактор наклонился над столом для совещаний и устремил на Перкинса строгий взгляд:

– Макс, вы необычайно молчаливы сегодня. Перкинс встал и принялся мерить комнату шагами.

– Я глубоко убежден, – начал он, – что редактор в первую очередь должен обращать внимание на талант автора. И верить в него. И то, что мы не собираемся публиковать талант вроде этого, – очень серьезно.

Он утверждал, что амбиции толкнут Фицджеральда в другое издательство и тогда все молодые авторы последуют за ним.

– И тогда мы, уж конечно, отойдем от дел! – С этими словами Перкинс вернулся на место за столом и продолжил, обращаясь к сидящему напротив Скрайбнеру: – Если мы будем отказывать авторам вроде Фицджеральда, я потеряю интерес к издательскому делу.

За сим и последовало голосование, в ходе которого молодые редакторы победили старых. Повисла тишина, которую нарушил Скрайбнер, заявив, что ему нужно больше времени на обдумывание.

Фицджеральд тем временем перебивался заработками, ремонтируя крыши железнодорожных вагонов. Восемнадцатого сентября, незадолго до своего двадцать третьего дня рождения, он получил письмо от Максвелла Перкинса:

«Я очень рад лично сообщить вам, что мы все проголосовали за то, чтобы издать ваш роман «По эту сторону рая». Глядя на него и осознавая, что это та самая книга, которую вы показывали ранее, пусть и перенесенная в другое время и значительно расширенная, я прихожу к выводу, что вы проделали над ней огромную работу. Как и в первой рукописи, здесь есть и энергия, и жизнь, но теперь, на мой взгляд, в куда более приятных пропорциях… Эти две книги настолько разные, что трудно делать какие-то прогнозы насчет ее продаж, но мы все готовы рискнуть и будем поддерживать ее изо всех сил».

Скрайбнер рассчитывал опубликовать ее уже весной. Фицджеральду не выплатили ни копейки аванса в счет будущих доходов. Современные стандарты книжного бизнеса не были обычным делом в те времена. Зато автор уже представлял себе будущее процветание. В своем эссе «Ранний успех» (1937) он написал:

«В тот день я бросил работу и мчался по улице. Я останавливал машины, друзей и случайных знакомых и рассказывал им всем, что мой роман «По эту сторону рая» допущен к печати. Я выплатил все свои ужасные мелкие долги, купил костюм и каждое утро просыпался с чувством неописуемой возвышенности и надежды». Фицджеральд принял все пункты договора, предложенного Перкинсом, однако у него было условие, за которое он готов был бороться до конца. По каким-то причинам он был одержим идеей стать издаваемым автором до Рождества или максимум до февраля. И в конце концов он раскрыл Перкинсу эту загадку: если это случится, Зельда Сойер будет у него в руках. В связи с этим Фицджеральд писал:

«Это окажет мощный психологический эффект не только на меня, но и на мое окружение и, кроме того, откроет для меня новые горизонты. Я нахожусь в такой ситуации, когда ход месяцев безумен и каждый отсчет – это удар дубиной в битве со временем за счастье».

Перкинс попытался объяснить Фицджеральду, что в издательском году есть два сезона печати и что каждый Scribners готовит заранее, задолго до начала. Например, каждый июль и каждый август продавцы Scribners везут по стране коробки, заполненные образцами глав и глянцевыми суперобложками, которым прогнозируют огромные продажи в рождественский сезон. А книга, внесенная в «осенний список» уже после того, как «путешественники» посетят магазины, сама за себя в ответе. Она выйдет без представления продавцом, который, по словам Перкинса, «итак был уже практически вне себя от количества книг, поступивших в магазины и в которые он вложил все деньги, какие были».

«Эта книга станет неудобным и хлопотным делом и пострадает соответствующим образом», – добавлял он. Перкинс советовал для нее второй издательский квартал, подготовка к которому должна была начаться через месяц после рождественской суеты. К тому моменту книжные продавцы должны были заключить самые выгодные сделки года и быть готовыми к новым поступлениям, в данном случае – к новым партиям весенних книг, в которые, как он надеялся, и попадет «По эту сторону рая».

Фицджеральд все понял и согласился. «Пока я ждал появление романа, превратился из любителя в профессионала, произошло своеобразное вшивание жизни в полотно работы, когда конец одной идеи тут же превращался в начало новой», – писал он позже в своем эссе 1937 года.

Фицджеральд потрясал количеством новых проектов. Наибольший интерес у Перкинса вызвал роман «Демонический любовник», на завершение которого, по оценкам Фицджеральда, ему требовался целый год. Когда он увидел, что заинтересовал Перкинса, написал четыре небольших рассказа и предложил ежемесячному журналу, издаваемому Scribners, напечатать их, но журнал принял только один. Фицджеральд нуждался в словах поддержки, которые могли бы компенсировать впечатление от полученных отказов. Перкинс прочитал отрывки из того, что было отклонено, и сказал, мол, абсолютно уверен в возможности пристроить их куда-нибудь еще. «Их величайшая красота в том, – писал Перкинс, – что они живые. Девяносто процентов историй появляются на свет путем процеживания жизни сквозь средненькую литературу. Ваши же, как по мне, растут прямиком из самой жизни. Это же касается стиля и языка. Они очень злободневны. Свободны от связи с прошлым, которую так любит большинство писателей… к их же неудобству. Эти отрывки – знак для меня, что вы созрели как творец малой прозы». Позже, в последние недели года, Фицджеральд написал Перкинсу:

«Я чувствую огромную удачу в том, что мне посчастливилось найти издателя, который так печется о своих авторах. Видит Бог, эта литературная игра просто сбивает меня с толку!»

Фицджеральд не знал, что Перкинс так же счастлив, как и он, – счастлив создать издательству Scribners репутацию литературного первооткрывателя молодых и блестящих авторов.

Когда Фицджеральд учился в Принстоне, он говорил приглашенному преподавателю, поэту Альфреду Нойесу,[27] что ему по силам «писать книги, которые будут одновременно и бесценными, и хорошо продаваемыми». И что он не уверен в том, что ему следует делать. Такая позиция стала причиной постоянных сражений, которые Скотт вынужден был вести до конца своих дней. Перкинс быстро понял, что, пока оба этих качества книг важны для Фицджеральда, деньги будут иметь большое значение.

В процессе каторжной работы над книгой «По эту сторону рая» Фицджеральд написал Перкинсу, что у него есть идея для нового романа.

– Я хочу приступить к нему, но не хочу бросать работу на середине и снова писать рассказы, потому что они не доставляют мне удовольствия, а только приносят деньги, – говорил Фицджеральд.

Но, думая о деньгах больше, чем о литературных достижениях, он все же спрашивал:

– Ведь сборники рассказов не приносят дохода, не так ли? Перкинс подтвердил догадку Фицджеральда о том, что сборники рассказов, как правило, никогда не становятся бестселлерами.

«Но истина в том, что ваши рассказы являются своего рода исключением из правил, ведь, в конце концов, многие из них уже напечатаны, и ваше имя широко известно. Как по мне, очевидно, что присутствующий в них мотив популярности обеспечит им хорошие продажи в форме полноценной книги. Хотелось бы мне, чтобы вы уделили им больше внимания… потому что у них есть все возможности создать вам нужную репутацию и потому что они в целом весьма и весьма неплохи», – пояснял Перкинс.

Всю зиму Фицджеральд пребывал в состоянии тревоги. Зельда Сойер дала согласие стать его женой, но свадьба все еще была под вопросом и зависела от того, добьется ли Скотт чего-то как писатель. А в рассказах Фицджеральд видел короткий путь к успеху. Наработки для «Демонического любовника» он разломал на несколько зарисовок о персонажах и продал по сорок долларов за штуку популярному литературному журналу «The Smart Set», издаваемому Джорджем Джином Нейтаном и Генри Луисом Менкеном. В 1920 году издатель и критик Менкен призывал писателей отбросить «благородные традиции» и подхватить живой и разговорный язык современности. К концу зимы, когда «The Smart Set» успел напечатать шесть развлекательных рассказов Фицджеральда о праздных денди и бесстыдных дебютантках, слава молодого писателя стала стремительно расти.

Когда подошел срок издания «По эту сторону рая», многие сотрудники Scribners подхватили ту же лихорадку восторга, которой Максвелл Перкинс заразился месяцами ранее. Некоторые, тем не менее, были не столько восхищены, сколько возмущены. Малкольм Коули,[28] литературный критик, еще до выхода книги написал, что она являет собой «ужасающий глас новой эпохи и вызывает дрожь у сотрудников Скрайбнеров». В качестве примера он привел реакцию Роджера Берлингейма,[29] сына главного редактора Эдварда Л. Берлингейма, впоследствии, как и отец, тоже редактора Scribners – в своем труде «Создавая множество книг»,[30] истории Scribners. Главой Scribners в то время, отмечал Роджер, был важный член отдела продаж. Сомневаясь время от времени в своих суждениях на тему литературы, он «высказывал мнение» по поводу многих произведений и даже имел привычку брать их домой, где их прочитывала его образованная сестра. Предполагалось, что ее мнение было непредвзятым, однако неоспоримым являлось и то, что все романы, над которыми она «рыдала», впоследствии продавались просто превосходно. Поэтому, когда стало известно, что она взяла «По эту сторону рая» на выходные, к понедельнику все его коллеги были порядком взбудоражены.

– Что она сказала? – хором спросили они.

– После прочтения она подняла книгу щипцами, потому что не хотела прикасаться к ней голыми руками, – ответил он, – и бросила в огонь.

Двадцать шестого марта 1920 года «По эту сторону рая» в конце концов вышла в свет, и Фицджеральд был с гордостью представлен издательством как «самый молодой писатель, которого когда-либо издавали Скрайбнеры». Перкинс спустился в магазин в тот день и увидел, как прямо перед ним продали сразу два экземпляра, он посчитал это хорошим знаком. Неделей позже Зельда Сойер и Скотт Фицджеральд поженились в соборе Святого Патрика в нескольких кварталах от издательства. Они всегда утверждали, что их свадьба состоялась под эгидой Макса Перкинса. Книга «По эту сторону рая» стала знаменем целой эпохи. Она захватила не только литературные круги, но и рейтинги продаж. Г. Л. Менкен в своем обзоре в «The Smart Set» написал: «Фицджеральд создал поистине потрясающий дебютный роман, оригинальный по своей структуре, исполненный невероятно изысканных манер и обрамленный великолепием столь ярким, что его довольно редко можно встретить не только в американской литературе, но и, говоря по совести, во всем американском государстве».

Марк Салливан в своей книге на тему социальной истории Америки «Наше время»,[31] которую также издавало Scribners, написал, что достижение первой книги Фицджеральда в том, что она пусть и не отображает целое новое поколение, но, по крайней мере, призывает мир прислушаться к нему.

Фицджеральд и сам отметил это в финальных страницах книги.

«Это было новое поколение. Они выкрикивали старые лозунги, изучали старую веру, шли сквозь задумчивость длинных дней и ночей, стремились в конце концов вырваться из серой обыденности и последовать за любовью и гордостью. Это было поколение, охваченное страхом перед бедностью и околдованное шепотом успеха. Оно доросло до осознания того, что все боги давно мертвы, все войны отыграны, а вера в человеке пошатнулась», – писал он.

О популярности романа автор также вспоминал в «Раннем успехе»:

«Оцепенев, я сказал издательству Scribners, что рассчитывал, что моя книга разойдется тиражом минимум в двадцать тысяч экземпляров. Когда первый смех затих, мне сказали, что продажа пяти тысяч – это уже прекрасно для первого романа. Кажется, уже через неделю после выхода в печать книга преодолела отметку в двадцать тысяч, но я относился ко всему этому так серьезно, что и не подумал, насколько это было забавно». Книга не обогатила Фицджеральда, но зато сделала его невероятно популярным. Ему было всего двадцать четыре, а он уже добился успеха! Позже в том же году Чарльз Скрайбнер написал Шейну Лесли:

«Ваше протежирование Скотта Фицджеральда стало для нас очень важным, теперь это очевидно. “По эту сторону рая” до сих пор остается главным бестселлером сезона и продолжает набирать успех».

В ослепительном свете популярности, увы, многочисленные ошибки в тексте остались незамеченными. Всю ответственность за них взял на себя Макс. Перкинс так боялся реакции сотрудников Scribners на рукопись, что в течение всего процесса подготовки практически не выпускал книгу из рук, не доверяя ее даже корректорам. В «Создавая множества книг» Роджер Берлингейм отмечал, что, если бы не преданность и контроль Ирмы Викофф, секретаря Макса Перкинса, он наверняка стал бы чем-то вроде «орфографического чуда». Вскоре пропущенные Максом ошибки стали главным предметом обсуждения в литературных кругах. К лету остроумный журналист нью-йоркской газеты «Tribune», книжный обозреватель Франклин П. Адамс,[32] превратил поиск ошибок в салонную игру. В конце концов некий профессор из Гарварда прислал в Scribners список из более чем ста ошибок. Для Перкинса это был унизительный удар. Но еще более унизительным это стало, когда сам автор, образец ужасающей грамотности, тоже принялся указывать на ошибки. Скотт был рад, что его книга проходила через печатный станок каждую неделю, но в то же время был недоволен, что многие ошибки из растущего списка Франклина Адамса были исправлены только к шестой допечатке.

Однако аудитория не обращала на опечатки никакого внимания. Больше всего текст впечатлил неуверенное в себе молодое поколение.

Позже Марк Салливан писал о героях Фицджеральда:

«Молодые люди нашли в поведении Эмори модель для своего собственного поведения – и встревоженные родители поняли, что их худшие опасения подтвердились». Роджер Берлингейм отметил также, что этот роман «вывел расслабившихся родителей воевавшего поколения из послевоенного похмелья, убедившего их в том, что уж теперь-то они в безопасности, и превратил это похмелье в дурман, предвещающий, что нечто совершенно ужасное может настигнуть их детей, и на сей раз окончательно. Что и внушило их детям то самое первое и гордое чувство собственной “потерянности”».

«Америка погружалась в величайший и безвкуснейший кутеж в истории и была готова заявить об этом во всеуслышание», – писал позже Фицджеральд.

В течение месяца после публикации романа он отправил своему редактору одиннадцать рассказов и шесть поэм, три из которых содержали в себе «едва уловимый намек на “Вторую книгу принстонских поэзий”[33] и значительное количество возможных заголовков для будущего сборника».

Макс прочитал все материалы и отобрал восемь рассказов, предложив для них название «Эмансипированные и глубокомысленные» как одно из сильнейших среди предложенных Фицджеральдом – беззаботных и фривольных. Чарльз Скрайбнер нашел его выбор «ужасающим», но позволил Перкинсу развить свой первый успех. В 1919 году доход Фицджеральда вырос с восьмисот семидесяти девяти долларов до восемнадцати тысяч восьмисот пятидесяти, и он очень быстро все растратил. По мнению Скрайбнера, Фицджеральд не отличался особой бережливостью и мало задумывался о будущем. Он писал Шейну Лесли, что Фицджеральд «увлечен дарами жизни и склонен наслаждаться ими в полной мере, пока “дорога его гладка”. А вот экономность не входит в число его достоинств».

Опыт работы с Фицджеральдом развил в Перкинсе привычку рассылать книги всем своим работающим авторам.

«Макс был как старый наркодилер. Как только он видел, что вы начали унывать, тут же присылал книгу, которая могла бы вас взбодрить. Эти книги специально подбирались под ваше состояние, идеально подходили вашим вкусам и характеру и в то же время были своеобразным пинком, заставляющим думать в нужном направлении», – отмечал один из них, Джеймс Джонс.

В июне 1920 года Макс отправил Фицджеральду экземпляр книги «Мучительное испытание Марка Твена» Вана Вика Брукса.[34] Брукс, писал Макс, «блестящий парень, очень милый, и, если вам действительно понравилась его книга, я бы хотел, чтобы вы однажды побеседовали с ним за ланчем». Ван Вик Брукс был ближайшим другом Макса Перкинса. Они были знакомы еще с детского сада, куда вместе ходили в Плейнфилде, в Нью-Джерси, а затем вместе поступили в Гарвард. И теперь, спустя двадцать лет после выпуска, Брукс был очень близок к тому, чтобы стать настоящим геодезистом и картографом современной американской литературы.

Несколько дней спустя после получения книги Фицджеральд написал:

«Это одно из самых вдохновляющих произведений в моей жизни, и, кажется, оно снова вдохнуло в меня жизнь! Я только что закончил один рассказ, и мой новый роман, похоже, станет главным шедевром в моей жизни».

Жирные подчеркивания в книге «Мучительное испытание Марка Твена», принадлежащей Фицджеральду, – главное доказательство того, сколь значительное влияние она оказала на автора при создании последующей серии рассказов. Скотт прочитал у Брукса о романе Клеменса «Позолоченный век»,[35] в котором речь идет о человеке, который отправляется на запад в поисках угольной горы и расходует ее до тех пор, пока не становится достаточно богатым, чтобы жениться на любимой женщине. После Скотт написал новеллу, в которой герой по имени Фитц-Норман Калпеппер Вашингтон натыкается на залежи руды примерно в то же время, но в Монтане. Он назвал эту новеллу «Алмаз величиной с отель “Ритц”».

Писатель работал все лето, а вот Перкинс – нет. Он никогда не уходил в отпуск, пока не считал, что действительно заслуживает его. И тем летом, впервые за все время своей работы в издательстве в должности редактора, он наконец-то почувствовал, что может отдохнуть.

Перед тем как уйти, Перкинс отправил Фицджеральду свой адрес на случай, если писателю понадобится помощь. Адрес включал в себя одно-единственное слово – название городка, в который он ездил практически каждое лето.

Виндзор, штат Вермонт, был расположен примерно на трети пути к границе Вермонта и Нью-Гэмпшира, на западном берегу реки Коннектикут. Для Макса Перкинса это было лучшее место в мире. Примерно семьдесят лет назад в тени горы Аскутни его дед по материнской линии построил несколько домов, в которых намеревался поселить всю свою семью.

«Для внуков моего деда Виндзор стал персональным раем. Зимой мы жили в разных местах, но летом собирались вместе в одном большом месте, огороженном штакетником, внутри которого шесть домов смотрели на деревенскую улицу, а вокруг раскинулись зеленые лужайки, вились узорами подстриженные изгороди и пестрели круглые цветы бегонии, бегущие вниз по склону, туда, где располагался пруд», – писала сестра Макса, Фэнни Кокс, в журнале «Vermonter».

Подъем позади пруда был определенно самой красивой частью участка. Ручьи неслись по холмам, пересекая тропинки, вплетаясь в березовые и сосновые рощицы. В семье этот необычный лес называли Рай.

Молодость и воображение бежали по Раю в ногу. Молодой Макс Перкинс провел здесь бесчисленное количество часов с братьями, сестрами и кузенами. Позже, уже будучи отцом, он привозил сюда и детей, позволяя им ощутить всю прелесть семичасовой поездки на экспрессе «Уайт Маунтин», этом чудесном и комфортном летнем поезде.

– Самое лучшее чувство на свете – ложиться спать уставшим, – сказал как-то Перкинс одной из дочерей. Время ложиться спать было его любимым временем – те несколько минут до погружения в сон, когда он мог «бежать за своими мечтами». И в эти последние мгновения бодрствования Перкинс мысленно переносился в Россию 1812 года, к сцене его любимой книги «Война и мир». Ночь за ночью его сознание наполнялось фантазиями об армии Наполеона, идущей из Москвы по раннему морозу через сугробы. По утрам в Вермонте, после того как персонажи Льва Толстого уже прошлись перед его внутренним взором, он говорил, что в Виндзоре его сны становились куда ярче обычного и что нигде он не спит так сладко, как здесь.

Каждое лето Макс брал дочерей в поход на гору Аскутни. Они шли тридцать минут и десять – отдыхали, как князь Андрей и его солдаты у Толстого. Но главным удовольствием Перкинса в Виндзоре были долгие одиночные прогулки. «Настоящие» – так он их и называл. И так, совсем один, он гулял по той же земле, по которой когда-то гуляли его предки.

III

Истоки

«Никто не мог утверждать наверняка, что знает Перкинса, если при этом не понимал, что для редактора значит Виндзор или Вермонт или то, как глубоко Макс привязан к этой старой деревенской Америке и как много ее самой заложено в его жизненном фундаменте», – писал Ван Вик Брукс в «Сценах и портретах».

Почти всю жизнь Макс провел в Нью-Йорке и его пригороде, но горьковатое чувство собственного достоинства, присущее выходцам из Новой Англии, всегда было квинтэссенцией его личности. Ему были свойст венны многочисленные причуды и предубеждения янки, он бывал своенравен, глуповат и даже старомоден, как, впрочем, и его литературный вкус. Но все же Брукс считал, что именно Виндзор стоял на страже его сердца и хранил его «целенаправленным, неподвластным предрассудкам, не замутненным сомнениями, порывистым и чистым». Макс был настоящим воплощением разума Новой Англии, исполненного противоречий.

Он родился 20 сентября 1884 года на Манхэттене, на углу Второй и Четырнадцатой улиц, и получил имя Уильям Максвелл Эвартс Перкинс, став, таким образом, наследником двух уважаемых семей. Брукс писал, что ему уже доводилось встречать американцев, в которых история воплотилась так зримо и ощутимо, что человек и сам замечал, как она бурлит в нем, и это не приносило удовольствия, поскольку рассудок всегда находился в состоянии гражданской войны.

«В 1642 году состоялась Английская революция, столкнувшая круглоголовых и кавалеров, одна из тех, в которых Максу так и не довелось поучаствовать», – писал Брукс.

Эта война пересекла океан и докатилась до Перкинсов, опоздав на целых восемь поколений. Перкинсы сделали из Макса «романтичного мальчика, жаждущего приключений, праздного, утонченного и честного, исполненного радости, нежности и почти животного очарования»; Эвартсы внушили веру в тяжелый труд и в то, что в жизни надо всегда двигаться против течения, утверждал Брукс. И в трудные моменты жизни Макса то одна, то другая сторона этого сражения попеременно брала верх.

Джон Эвартс, родом из Уэльса, был первым из предков Максвелла Перкинса, эмигрировавшим в Новый Свет. Будучи беспаспортным слугой, он пересек океан в 1635 году и поселился в Конкорде, штат Массачусетс, где получил вольную в 1638 году. Полтора века спустя у него остался всего один потомок – Иеремия Эвартс. Появился на свет в 1782 году и, получив образование в Йельском университете, он имел юридическую практику в Нью-Хейвене. А также он был строгим религиозным пуританином. Современники утверждали, что «для работы юристом у него слишком прямой, несгибаемый нрав».

Он женился на Мегитейбл Барнс, вдовствующей дочери Роджера Шермана, одного из подписантов Декларации независимости США. Они поселились в Чарльстоне, штат Массачусетс, где Иеремия получил должность редактора в «Panoplist» – издании православных конгрегационалистов. Со временем он полностью посвятил свою жизнь памфлетам и миссионерским делам, однако не ограничивался религиозной сферой. Готовясь к проповеди об отмене рабства, он год провел в одной из тюрем Джорджии. А ранним мартом 1818 года, по пути из Саванны, получил известие о том, что у него родился сын – Уильям Максвелл Эвартс.

Уильям поступил в Йель в 1833 году и стал одним из основателей «Йельского литературного журнала».[36] С отличием окончив университет, он поступил на юридический факультет в Гарвард. Ричард Генри Дана, который впоследствии описал свои морские приключения в «Двух годах на палубе»[37] во время учебы в Гарварде, позже вспоминал: «Самая успешная речь на факультете среди всех, на которых я присутствовал лично, была произнесена У. М. Эвартсом перед группой магистрантов. Если он не добьется уважения, то разочарует куда больше людей, чем любой другой молодой человек из всех, с кем мне доводилось встречаться».

В 1843 году Эвартс женился на Хелене Минерве Ворднер в ее родном Виндзоре. В течение последующих двадцати лет они произвели на свет семь сыновей и пять дочерей. Эвартс жил той жизнью, которую и ожидал от него Ричард Дана. Его юридическая практика привлекла особое внимание общественности в 1855 году, когда он передал тысячу долларов – одну четвертую своего состояния – на нужды аболиционистов.

К 1889 году, когда он в последний раз появился в суде, успел принять участие в большом числе процессов, связанных с проверкой основных принципов Конституции. «Словарь американской биографии» провозгласил его «героем трех дел своего поколения»: арбитражного суда в Женеве, дела о выборах Тилдена – Хейза в 1876 году и импичмента Эндрю Джонсона. Из каждого дела он выходил победителем: получил вознаграждение от иностранных государств, которые воевали против Севера во время Гражданской войны, выиграл президентство для одного человека, не сумевшего победить в народном голосовании, и защитил права другого на продолжение службы в качестве президента.

Эвартс, занимаясь подготовкой материалов дела, всегда просил совета у друзей. Чаще всего он обращался к Генри Адамсу,[38] который однажды сказал в своей биографии, написанной от третьего лица: «Известно, что при сомнениях быстрейший способ прояснить мысль – завязать полемику, и Эвартс намеренно вызывал полемику. День за днем, разъезжал ли он, обедал или гулял, министр юстиции заставлял Адамса оспаривать его положения. Ему, говорил он, нужна наковальня, чтобы чеканить свои идеи».[39]

В 1877 году президент Хейз назначил Эвартса государственным секретарем Соединенных Штатов. В Нью-Йорке он был дважды избран в сенат Законодательным собранием. После отставки Эвартс вернулся в Вермонт, где захватил власть над всей семейной деятельностью. Его виндзорский «Белый дом» был темен и переполнен различными безделушками в викторианском духе, среди которых выделялись портреты предков Эвартсов в золотых рамах и беломраморный бюст самого Уильяма, облаченного в тогу. Красочная история Перкинсов заняла в «Словаре американской биографии» почти столько же места, сколько и история суровых Эвартсов, но, увы, большинство из них не смогло этого оценить. Двоюродная сестра по линии Эвартсов сказала через девяносто лет после рождения Макса: «Перкинсы исповедовали не ту политику, в церкви сидели не с той стороны и даже на кладбище их похоронили не там, где следовало».

Чарльз Каллахан Перкинс, дед Макса по отцовской линии, унаследовал от предков не только деньги, но и темперамент, что сделало его большим другом искусств в родном Бостоне. Он происходил от Эдмунда Перкинса, который эмигрировал в Новую Англию в 1650 году, где стал богатым и влиятельным торговцем, магнатом, чьи отпрыски приняли сторону лоялистов во времена Войны за независимость. Чарльз, проявлявший особый интерес к искусству, в частности к живописи, закончил Гарвард в 1843 году. Он отказался от возможности включиться в бизнес семьи и выехал за границу, намереваясь превратить свое увлечение искусством в серьезное изучение. В Риме он познакомился с несколькими известными художниками, но его собственный, довольно скромный талант удерживал его на уровне простого любителя. В конце концов он понял, что может посвятить жизнь по крайней мере оценке искусства, и стал первым в Америке арт-критиком. В 1855 году он женился на Францес Д. Бруен из Нью-Йорка. Перкинс поддерживал связи с Браунингами, жившими в Европе, и с Лонгфелло из Бостона. Он написал около полудюжины серьезных статей, посвященных европейской скульптуре.

К тому моменту как трое детей Чарльза Перкинса достигли зрелого возраста, большая часть его состояния сошла на нет. Он вынужден был перевезти семью в Новую Англию. И там он очень сблизился с сенатором Эвартсом. Средний ребенок Чарльза, Эдвард Клиффорд, выпускник юридического факультета Гарварда, познакомился с дочерью сенатора Элизабет. И влюбился. В 1882 году, когда им обоим исполнилось по двадцать четыре года, они поженились в Виндзоре.

Элизабет была весьма достойной и утонченной девушкой. Она принадлежала к числу тех женщин, которые всегда ходят, скрестив руки перед собой, не очень медленно, чтобы не казалось, будто у них нет особой цели, но и не слишком быстро, чтобы это не выглядело неженственно. В Вашингтоне, в доме отца, она часто выполняла роль хозяйки на приемах. Ее супруг был куда более энергичным и раскрепощенным и прямо-таки источал дух свободы.

Они переехали в Плейнфилд, штат Нью-Джерси, и там Эдвард занялся адвокатской практикой, каждый день колеся до железнодорожной станции и обратно на огромном двухколесном велосипеде – первом подобном средстве передвижения в их городке. В течение тринадцати лет у них появилось шестеро детей. Элизабет была из тех матерей, которые не требуют от чад хорошего поведения, но скорее ожидают его, а Эдвард был очень мягким отцом. Противоположные черты двух семей соединились в их втором ребенке – Уильяме Максвелле Эвартсе Перкинсе. В нем смешались дух перкинсовского эстетизма и эвартсовская любовь к дисциплине. Даже ребенком Макс обладал одновременно и художественным чутьем, и новоанглийской рациональностью.

Каждый воскресный вечер Эдвард Перкинс устраивал чтения для членов своей молодой семьи.

«Мы все сидели перед отцом, слушали “Айвенго” и “Розу и кольцо” и беспрерывно смеялись, потому что даже тогда эти романы казались слишком мелодраматичными», – вспоминает Фанни, младшая сестра Перкинса. Специально для Макса и его старшего брата Эдварда отец читал произведения французской литературы, которые заодно и сам переводил, чтобы поддерживать на уровне собственное знание языка. Словно зачарованные, мальчики слушали «Трех мушкетеров», «Мемуары» генерала Марбо и «Новобранца 1813 года» Эркмана-Шатриана. Макс рос под влиянием книг военной темы, и особенно – героических историй Наполеона.

Когда ему исполнилось шестнадцать, он отправился в Академию Святого Павла в Конкорде, штат Нью-Гэмпшир, но уже в следующем году вернулся домой, щадя родительский кошелек. Позже, в октябре 1902 года, отец Макса, который всегда упрямо отказывался надевать верхнюю одежду, подхватил воспаление легких. Спустя три дня он умер в возрасте сорока четырех лет. Эдвард К. Перкинс не оставил после себя состояния, но его вдова и шестеро детей все же могли жить довольно комфортно, расходуя небольшие семейные сбережения. Среднее образование Макс получил в школе Лейл, в Плейнфилде.

Когда Эдвард, старший сын Перкинса, уехал в Гарвард, Макс занял главное место за семейным столом. Инстинкты янки заставили его сорвать занавес скорби как можно скорее и взять на себя столько отцовских обязанностей, сколько было возможно. Он чувствовал, что в настигшем их несчастье должен стать скалой и опорой для семейства. С младшими братьями и сестрами Макс обращался твердо, но ласково, и они уважали его. Однажды после утренней молитвы его мать разразилась слезами, и он гладил ее по плечу до тех пор, пока она не успокоилась. Целое поколение спустя он сказал одному из своих детей: «Каждый хороший поступок в жизни человек делает, чтобы заслужить одобрение своего отца».

Будучи подростком, Макс довольно легко преодолевал нежную юношескую влюбленность. «В тот вечер я зацеловал одну симпатичную девчонку просто до чертиков. У меня ушло на уговоры примерно три часа, но в конце концов она мне разрешила», – писал он Вану Вику Бруксу в 1900 году.

В течение нескольких летних каникул он обучал детей в Саутгемптоне на Лонг-Айленде, а в возрасте шестнадцати лет работал вожатым в лагере Честерфилд в Нью-Гэмпшире. Однажды, будучи в лесу с несколькими юными следопытами, Макс услышал ужасные вопли. Он отослал мальчиков назад в лагерь и отправился на поиски кричавшего. Он наткнулся на амбар и увидел в дверях женщину, вырывавшуюся из рук двух мужчин.

– А тебе чего надо? – спросил один из них.

– Я пришел спасти даму.

Годы спустя Макс хватался за живот со смеху, рассказывая эту историю, так как впоследствии оказалось, что та дама страдала белой горячкой, а мужчины просто пытались вернуть ее в дом.

Тем же летом произошло еще одно небольшое событие, которое позднее оказало влияние на всю жизнь Перкинса. Однажды вечером он отправился плавать в глубоком виндзорском пруду с пареньком по имени Том Мак-Клэри, который был немного младше него. Пловец из Тома оказался неважный. Примерно на середине пруда он перепугался и вцепился в Макса, обхватив руками за шею. Они оба пошли ко дну. Макс вырвался и выплыл, а затем вспомнил о Томе. Оглянулся и увидел, что тот плавает на поверхности лицом вниз. Макс поплыл назад, схватил Тома за запястье и потянул к берегу. Чтобы вытащить его на сушу, пришлось крепко обхватить его за талию, и, к счастью, это привело к тому, что вода выплеснулась изо рта Тома и через секунду он уже снова мог дышать. Мальчики договорились, что никогда никому не расскажут о случившемся, но и никогда не забудут об этом.

И в тот момент, когда Том Мак-Клэри был близок к тому, чтобы утонуть, много лет спустя сознался Макс другу, он понял, что до этого был «от природы беззаботным, безответственным и нерешительным». Он также добавил:

«Я осознал это, когда мне было семнадцать, из-за одного небольшого происшествия. Нельзя не брать в расчет то, что я был беспомощным и слабым, но потом открыл для себя истину, единственную, которой всегда придерживался. Она заключается в том, что никогда нельзя избегать ответственности». Эта клятва была дана Перкинсом столь торжественно, что впоследствии его самоотверженность и долг взяли верх над остальным.

Как и многие поколения Перкинсов до него, Макс отправился в Гарвард. Там же он отказался от своего первого, ненужного имени – в своем роде избавился от шелухи прошлого. В 1907 году, будучи выпускником, он написал:

«Я считаю, что университет – это место, которое расширяет горизонты и помогает избавиться от предрассудков, позволяет посмотреть на вещи другими глазами. Место, где ребенок впервые встает на собственные ноги. До этого он находился в руках других людей и они формировали его под себя, но теперь все в его руках. Он должен отсечь все лишнее и отказаться от старых идей». Итак, Перкинс приехал в Гарвард, и перед ним открылась социальная сторона учебы в университете. «Мне нравятся “качки”, эти социальные мотыльки. Мне бы тоже хотелось хорошо одеваться и иметь много друзей, курить и пить кофе в кафе и занимать первый ряд в опере», – писал он в университетском эссе «Различные взгляды». У Макса были густые светлые волосы, и с определенно го ракурса его красота казалась ангельски нежной, однако все же его скорее можно было назвать ярким, нежели красивым. В выпускном альбоме, по мнению литературного критика Малкольма Коули, он чем-то напоминал Наполеона в то время, когда корсиканец был молодым артиллерийским лейтенантом, одного из героев детства Макса: «Тот же широкий, чувственный рот, римский нос, высокий лоб и большие уши у самых скул».

В ноябре, в первый год обучения, Перкинс был арестован после игры с Йелем за то, что находился в компании пьяных и буйных однокашников, и угодил за решетку. А в декабре его оценки ухудшились настолько, что он стал первым из всей группы, угодившим на «испытательный срок». Этот случай «качки» всегда вспоминали с гордостью. В студенческие годы Перкинс вечно злился. В отличие от состоятельных выходцев с «Золотого побережья», у него средства на содержание в университете были весьма ограничены. Летом Максу приходилось работать, и из-за этого он ощущал себя униженным. Он гордился и Эвартсами, и Перкинсами и любил повторять, что «некоторые из них были очень богаты, а некоторые – очень бедны, но, к сожалению, невозможно сказать которые». Находясь в университете, он чувствовал, как честь его семьи протирается до дыр. Это никак не влияло на отношение к нему других людей, но сам Макс испытывал новоанглийский ужас, принимая дары, которые не заработал. «Когда кто-то делает вам одолжение, он как будто берет у вас в долг часть вас самих» – так он объяснил это своей третьей дочери, которая впоследствии сказала: «Один из его лучших друзей, живший в то время на Лонг-Айленде в роскошном доме, часто приглашал его погостить на выходных. Отец всегда хотел поехать, но так и не собрался, потому что не смог бы оставить дворецкому чаевые».

Вместо этого почти каждую неделю Перкинс надевал рубашку с потертыми манжетами и приходил в дом одного из своих дядюшек – преподобного Прескотта Эвартса, настоятеля Церкви Христовой в Кембридже.

«Максу всегда нравилось, когда его семья собиралась под одной крышей. Мы играли в шашки, ужинали, пускались в долгие дискуссии, чаще всего на социальные темы, рассуждали о вопросах наследственности и окружающей среды. Но в то же время мы понимали, что эти воскресные посиделки с нами – просто способ немного сэкономить деньги», – вспоминал сын местного священника, Ричард.

«Мужчина измеряет свой успех в обществе исходя из того, к какому клубу он принадлежит», – писал Перкинс на старших курсах. Когда его дядя Прескотт, тоже выпускник Гарварда, узнал, что Макса пригласили в клуб «Фокс», но он не может себе этого позволить, то выписал для него чек, чтобы покрыть все расходы. Макс не хотел принимать его, но в итоге согласился, потому что, как он подметил, «нельзя отрицать важность влияния гарвардских клубов». Перкинс также был сотрудником «Гарвардского адвоката», литературного журнала кампуса, и в итоге дорос до его редколлегии. Правда, по большей части его вклад представлял собой сатирические заметки на тему джентльменских ужимках и стремлений гарвардских студентов. В эссе «О девушках и галантности» он писал: «Авторитетные источники считают, что галантность мужчины по отношению к женщине – это шкала, по которой измеряется цивилизация… Исходя из этого, я почти с полной уверенностью могу заявить: в природе не только не существует двух одинаковых девушек, но даже одна и та же девушка не остается, если не считать чистой случайности, одной и той же в разных ситуациях». Трое из гарвардских друзей Макса также писали для «Адвоката»: поэт Джон Холл Уилок, Эдвард Шелдон,[40] чья пьеса «Нелл из Армии спасения» стала бродвейским хитом, в то время как он сам еще был студентом, и, конечно, Ван Вик Брукс.

Брукс уверял, что последовал за Перкинсом в Гарвард из Плейнфилда, потому что «был рожден писателем и – это я знал всегда – Гарвард был университетом для писателей». Макс проучился там год к тому времени, как приехал Ван Вик, и сделал все, чтобы друг и земляк получил шанс познакомиться с нужными людьми. Они проводили большую часть времени в «Стилусе», литературном клубе, который Перкинс очень любил. Жили они вместе в желтом, как солома, деревянном доме по адресу Уинтроп-стрит, 41. Брукс отмечал, что в то время в Максе преобладал пуританский дух Кромвеля. Долгое время он регулярно будил Вана Вика ровно в шесть утра и вслух читал ему труды английского социолога Герберта Спенсера, одного из родоначальников эволюционизма, и других философов. Иногда он носил «профессорскую» куртку, чтобы быть похожим на профессора Уильяма Джеймса,[41] но чаще всего предпочитал траурно-серый и черный цвета.

Макс решил изучать экономику, потому что, по словам Брукса, «ничего не хотел знать о железнодорожных тарифах и пожарно-страховой статистике». Его выбор был своего рода продолжением одного из афоризмов его деда: «Я горжусь своими успехами не в том, что мне нравится, а в том, что мне не нравится». Такого рода мышление янки, которые привыкли закаляться в трудных условиях, и заставило Макса перебраться на чердак сообщества «Стилус», где были лишь стол и койка и где он мог учиться ночи напролет. Годы спустя Перкинс понял, что «выбросил свое образование на помойку, выбрав политическую экономику, которую терпеть не мог, но которой занялся, основываясь на непонятной теории того, что это, по каким-то причинам, подходящая наука. И что бы ни дали мне курсы по литературе, которую я обожал, мне стоило подчиниться естественному ходу вещей». Макс не мог читать то, что ему нравилось. Например, ему, к большому стыду, так и не удалось познакомиться с большинством произведений Уильяма Шекспира.

За пределами «Стилуса» Макс черпал огромное вдохновение в кружке «У Коупа». Почти сорок лет преподавания профессора Коупленда[42] его знали абсолютно все студенты Гарварда, и не важно, учились ли они на его курсе.

Коуп был неприметным человеком из Кале, штат Мэн, с очками в проволочной оправе и головой в форме луковицы, носившим дерби в холодное время года и соломенную шляпу летом. Перед тем как стать членом английского отделения в Гарварде, он успел оставить позади карьеру театрального критика, преподавателя юридического факультета, проработать семь лет в офисе газеты «Boston Post». Он не был ни мудрецом, ни интеллектуалом, но обучал других с удивительным энтузиазмом.

Анализировать сонеты ему нравилось куда меньше, чем декламировать. Зловредный протестант, способный обратиться в студень перед аудиторией любого размера, он взял Гарвард штурмом. Студенты ломились на его лекции, чтобы послушать, как он декламирует шедевры английской литературы, а также на его вежливые литературные дискуссии. Репутация Коупа была вполне заслуженной: он мог вдохнуть жизнь даже в самую бездушную классику.

Коупленд был наставником Перкинса в его первый год изучения английского, и именно подход к литературе этого молодого профессора разбудил в Максе интерес к последней. И когда Коуп начал набор на курс «English 12», Перкинс тут же подал заявку, чтобы оказаться среди 30 запланированных слушателей.

«Коуп был не из тех профессоров, которые собирают в классе толпу. Он был особенным человеком, и с каждым, кто его интересовал, у него были особенные отношения», – вспоминал Уолтер Липпманн в эпитафии, посвященной Коупленду.

«Метод его преподавания, такой, каким он отложился у меня в памяти, – говорил Липпманн, – казался мне похожим на поединок по вольной борьбе, а не на обычные лекции. Случалось так, что вас могли вызвать в его комнату в Холлис[43] с собственной рукописью в руках. Затем вам приказывали прочитать то, что вы написали. Вскоре у вас возникало чувство, будто множество пальцев шарят по вам в темноте, пробираясь сквозь пушок и жир к костям и мышцам. Вы, конечно, могли сопротивляться, но рано или поздно он обнажал вас до самой сути. А затем сшивал ваши потрепанные останки и отправлял выполнять свое истинное предназначение».

Практически сразу, как только они с профессором Коуплендом стали друзьями, влияние преподавателя на студента постоянно росло. Именно он открыл в Максе редакторское чутье, и к четвертому курсу учебы в Гарварде Макс заслужил уважение однокашников. И, что более важно, именно Коупленд внушил ему любовь к писательству.

«Внезапно я осознал, что вы сделали больше, чем все остальные преподаватели Гарварда, вместе взятые», – годы спустя написал ему Макс.

Когда Макс учился на последнем курсе, мисс Мэри Черч, управляющая старшей школой на Бейкон-стрит в Бостоне, попросила Коупленда порекомендовать студента, который мог бы прочитать ее старшеклассникам пару лекций на тему литературной композиции. Коуп выбрал Перкинса. Одна из дюжины учениц, Марджори Мортон Принц, хорошо запомнила молодого двадцатидвухлетнего юношу, который был старше своих слушателей всего на пару лет.

«Каждый раз, когда он приходил, мы сидели, словно загипнотизированные. Наверное, мы казались ему совершенными тупицами. Он говорил о писательском деле так, словно в мире не было вещи важнее. И заставлял нас вкалывать, как рабов. После нескольких недель Макс начал носить темные очки прямо в классе. Мы знали, что он делает это, чтобы избежать зрительного контакта с нами и не смущаться, потому что мы все пялились на него мечтательными глазами».

Макс вышел из Гарварда в июне 1907 года с почетной отметкой по экономике. Он был единственным из выпуска, кто не отметил выпуск грандиозным туром по Европе, а сразу приступил к работе, но при этом даже не рассматривал вариант коллегии адвокатов (хотя все трое его братьев были адвокатами). Вместо этого он устроился в общественную консультацию, где по ночам там обучались иммигранты из Польши и России, а днем консультировались жители бедных районов, так что у Макса было предостаточно времени для чтения и обучения работе на пишущей машинке. В конце лета он взял короткий отпуск и съездил в Виндзор, а затем отправился в Нью-Йорк, чтобы устроиться журналистом. «Без сомнения, этот старый газетчик Коуп неплохо потрудился над его фантазией», – говорил Ван Вик Брукс.

Для того чтобы получить хорошую работу в газете, в то время необходимо было иметь неплохие связи. Перкинс знал сына главного редактора «New York Times», но это знакомство было настолько же обременительным, насколько и полезным. Задания ему выдавал не главный редактор, а рядовой, и среди журналистов у него были свои любимчики. Максу поручили «срочные» события, и он стал одним из тех репортеров, которые ошиваются в офисе с шести вечера до трех ночи в ожидании известий о самоубийствах, пожарах и прочих ночных происшествиях. Три месяца Перкинс просиживал ночи напролет, пялясь на редактора и размышляя о том, знает ли этот тип, что газетенка платит ему 15 долларов в неделю?

Позже Макс занялся полицейскими репортажами, которые включали в себя все: от убийств в Китайском квартале до скачков цен на аренду в нижнем Ист-Сайде.

В скором времени Макса все же включили в штат «Times», потому что город потрясла его история о столкновении судна S. S. Republic с маяком на острове Нантакет и о финальной предвыборной речи Уильяма Дженнингса Брайана в «Медисон-сквер-гарден».

Макс брался за любое рискованное дело. Занимаясь одним расследованием, он оказался на электрическом стуле в тюрьме Синг-Синг. В другой раз он сопровождал гонщика Джорджа Робертсона в его рекордном пробном заезде на шестьдесят миль в час в локомобиле № 16. Но все же лишь немногие его истории смогли подобраться к главной полосе ближе, чем статьи на социальную тематику.

Он наслаждался своей независимостью и вечно шутил о суровой жизни в холодной квартирке: «Мне приходилось пробираться в Гарвардский клуб, чтобы принять ванну». Несколько лет спустя, разговаривая с одним из студентов Коупа, он сказал, что рано или поздно наступает момент, когда человек «впитывает в себя навыки газетчика, и это ломает его. Совершенно очевидно, что непритязательность и скорость, с которой должен писать журналист, губительна для любой формы более высокого слога. Я думаю, что тут все дело в интересе, который репортер питает к событиям, которые на самом деле не имеют особого значения. Он диктофон, и ничего более. Он не копает слишком глубоко». Макс был все еще заинтересован в том, что сам назвал «одной из тех профессий, деятельность которой связана с самым востребованным товаром – словами». Но работа журналиста и привязка к срокам его утомляли.

Во времена работы в «Times» он часто виделся с Луизой Сандерс – девушкой, с которой познакомился на танцевальных уроках в Плейнфилде несколько лет назад. Луиза была из очень известной в городке семьи. Как она однажды написала, «ее мать была очень красивой, куда более красивой, чем все остальные матери в местечке, где они жили». Отец Луизы, Уильям Лоуренс Сандерс, занимался политикой, инженерией и бизнесом. Будучи другом Вудро Вильсона, он дважды избирался на пост мэра Плейнфилда. После приобретения патента на более чем дюжину своих изобретений, основанных на экспериментах со сжатым воздухом, он стал президентом корпорации «Ингерсолл-Рэнд». Отец Луизы всегда хотел научить двоих своих детей «ценить деньги» и во всем стремился к «практичности».

Каждую Пасху Сандерсы отправлялись в церковь. Луиза нежно любила эту традицию, особенно запомнилась Пасха 1890 года, когда ей досталась исключительно прелестная шляпка. Она была из темно-зеленой соломки и украшена венком из листьев и крошечных бутонов роз. В ту Пасху она впервые осознала, что такое церковь, когда увидела, как сияют серебряные звездочки на голубом потолке. Там, под куполом райской лазури, она сидела, положив ладонь на скамью перед собой, и думала о своей пасхальной шляпке. Через три ряда от Сандерсов сидели Перкинсы. Глаза Луизы обратились к Максу, потому что, как она призналась впоследствии, «он смотрел вверх, на голубой потолок и звездочки. Казалось, он пытается что-то понять».

Несколько лет спустя, когда девочки Сандерсов вошли в юношеский возраст, их мать скончалась от рака. Мистер Сандерс обожал дочек, но главной страстью в его жизни все равно оставались путешествия. Иногда дети присоединялись к его многомесячной жизни за границей, но впоследствии он все чаще предпочитал одиночные вояжи. Девочки, оставаясь дома, переходили в руки гувернантки, которая настойчиво повторяла Луизе: «Ах, как жаль, что ты не так хороша, как твоя сестра!»

На долгое время Луиза целиком ушла в себя. Годы спустя, когда Макс Перкинс начал оказывать ей серьезные знаки внимания, она смогла выбраться из раковины и даже раскрыла в себе актерский талант. К тому моменту Луиза расцвела. Она была миниатюрной, с прекрасной точеной фигуркой, миндалевидными глазами, светло-шоколадными волосами, маленьким прямым носом и обаятельной улыбкой. Отец превратил их конюшню в театр, и Луиза стала очень известна в Плейнфилде благодаря любительским выступлениям, а также нескольким постановкам ее авторства.

Макс считал Луизу восхитительно женственной. Она обладала умом, чувством юмора и воздушностью, которая прекрасно сочеталась с его рациональностью. Полная жизни, она могла быть одновременно темпераментной и напыщенной, но в то же время удивительно непредсказуемой благодаря своим остроумным замечаниям. Она всегда полагалась на интуицию, которую одна из дочерей называла «пугающим даром принимать решения безо всяких оснований».

Впервые Макс всерьез заинтересовался Луизой летом 1909 года, после того как она пригласила его на плавательную вечеринку и пикник, который семья девушки устраивала в их особняке на берегу в Нью-Джерси. Когда он вернулся в Нью-Йорк, написал Луизе и сказал, что, похоже, забыл у них свои пижамные штаны. Луиза их не нашла, зато нашла чей-то купальник. «Вот твои штаны. Но я боюсь, что море изменений их накрыло и в нечто странное превратило», – сказала она ему.

Макс стал навещать Луизу в Виндзоре по выходным. Однажды младшая сестра Макса, Фэнни, подсмотрела, как они сидели в кабинете и пытались вытащить застрявшие иголки из подушки-игольницы. «Не уверена, что при этом они хотя бы раз посмотрели на свои руки. Они просто смотрели друг другу в глаза и выглядели очень влюбленными», – вспоминала Фэнни.

Макс был полон различных предубеждений о женщинах, включавших в себя все «за» и «против». Одной из его любимых поговорок была: «Неженатый мужчина – трус. Равно как и замужняя женщина». Он был убежден, что после определенного возраста все холостяки просто избегают ответственности, а женщины стараются найти мужа, только чтобы избавиться от сплетен или собственной грусти. Луиза урегулировала эту борьбу в нем. В ней он нашел все те качества, которыми, был уверен, должна обладать желанная супруга. Его романтические нотки отзывались на ее красоту и беззащитность, а рассудок предвкушал долгое умственное противостояние. Что касается Луизы, она называла Макса «мой греческий бог».

Зимой 1909 года Макс начал искать работу со стабильным графиком. Он слышал о вакансии в рекламном отделе Charles Scribner’s Sons и пробился на прием к главе компании. Перкинс узнал, что один из гарвардских профессоров – старый друг Чарльза Скрайбнера, и поэтому, еще до собеседования, попросил написать рекомендательное письмо. И Баррет Венделл[44] с радостью согласился.

«Дорогой Чарльз!

Позволь мне с большим удовольствием представить тебе Максвелла Перкинса. Старики (вроде меня) не знают молодежь так хорошо, как хотелось бы. Но я прекрасно знал отца Перкинса, и ты, как мне кажется, знал его мать – дочь мистера Эвартса. Также я хорошо знал и ценил его бабушку и дедушку.

Поэтому, когда он приехал в университет, ему было довольно непросто укрыться от моего внимания. И он удержал его, к моему удовольствию и радости. В нем заложены правильные вещи. Он как раз тот, на кого ты можешь положиться».

«Ну и конечно, те, кто мог бы порекомендовать меня с большей компетентностью, – это мои начальники из “Times”, – писал Перкинс мистеру Скрайбнеру, после того как они обсудили должность менеджера по рекламе, – и без их рекомендации я едва ли могу рассчитывать на место, о котором вы мне сказали. Я не могу сжечь мост, по которому иду. Пока что я ничего не говорил там о своем намерении покинуть газету. Но если выйдет так, что желание получить рекомендацию от редакторов станет на пути получения этой работы, я потребую его очень настойчиво».

В ожидании ответа от Скрайбнера Макс продолжил работу в «Times». Однажды ночью, весной 1910 года, его отправили на Бродвей делать репортаж. Предприимчивый вор снял пустой магазин напротив Сберегательного банка Бауэри и прорыл тоннель к банковскому хранилищу, но на полпути тоннель обвалился. Вор оказался в ловушке под землей. Задача Перкинса – каждые полчаса сообщать в офис новости о положении дел и о спасательной миссии. Ближайший телефон находился в баре напротив. Поскольку дело происходило ночью, Перкинсу было неловко просто так бегать звонить в бар, поэтому с каждым новым звонком он заказывал выпивку. Ближе к рассвету грабителя наконец вытащили и арестовали. Макс отправился домой почти столь же пьяный, сколь и уставший. А пару часов спустя сосед по комнате, Барри Бенефилд, разбудил его, чтобы сообщить, что мистер Скрайбнер хочет видеть Перкинса этим утром в девять.

Во время собеседования Макс выглядел уставшим и мучился похмельем, но Скрайбнера, тем не менее, поразила его серьезность и то, что он заранее объяснил ему мотивы своего поступка в письме:

«Я знаю, что люди обычно, и по весьма понятным причинам, предполагают, что газетчики стремятся к стабильности. И не подозревают, что они так же могут хотеть обычной спокойной жизни. В случае если вы разделяете эту мысль, я бы хотел сказать вам, что, невзирая на мой интерес к книгам и всему, что с ними связано, я страстно хочу совершить эту перемену именно потому, что жажду нормальной жизни. И у меня, как у молодого человека, есть сильнейшие основания не только желать этой жизни, но и наслаждаться ею в полной мере». После этого Перкинса наняли на должность рекламного менеджера, и вскоре он уже был помолвлен.

В полдень 31 декабря 1910 года он и Луиза Сандерс поженились в Епископальной церкви Святого Креста в Плейнфилде под блеском серебряных звезд. В качестве свадебного подарка Уильям Сандерс преподнес зятю золотые часы, с которыми Макс не расставался с того самого дня.

Так как с каждым годом его слух ухудшался, у него появилась привычка подносить их к левому уху, а затем медленно опускать и таким образом проверять слух с помощью расстояния, на котором он все еще мог различать тиканье. Макс и Луиза провели медовый месяц в Корнише, штат Нью-Гэмпшир, по ту сторону реки Виндзор, в маленьком коттедже, принадлежавшем одной из кузин Эвартс. Отец Луизы как-то сказал своим дочерям, что, когда каждая из них выйдет замуж, он подарит им по дому. Перкинс принял его предложение, хотя ему и было неловко, и когда они вернулись в Нью-Джерси, переступили порог маленького уютного домика по адресу Мерсер-авеню, 95, на севере Плейнфилда. Вскоре после переезда они вернули все однообразные серебряные подносы и корзинки для хлеба, которые им подарили на свадьбу, и купили тридцатидюймовую статую Венеры Милосской. Она стала их любимым приобретением. Перкинс был счастлив получить работу с нормальным графиком. К тому же работа рекламным менеджером в Scribners требовала воображения (хотя и не слишком смелого), врожденной любви к литературе и чутья, что именно будет хорошо продаваться. Позабыв свои университетские знания по экономике, Макс иногда спускал все деньги на любимые книги. В 1914 году один из редакторов Scribners уволился ради предложения о партнерстве в другой фирме. Чарльз Скрайбнер был так впечатлен работой Перкинса, что поднял его на четвертый этаж. «Макс часто говорил, что они сделали его редактором только потому, что хотели спасти фирму от банкротства», – вспоминал брат Макса Эдвард.

Примерно за такой же срок, который понадобился Максу, чтобы стать редактором, у них с Луизой появилось трое детей – и все девочки. Берту, родившуюся в 1911 году, назвали в честь матери Луизы. Два года спустя, когда родилась вторая, Макс захотел назвать ее Аскутни, в честь его любимой горы над Вермонтом. Луиза воспротивилась, и ее назвали Элизабет, в честь матери Макса, и позже он дал ей прозвище Зиппи[45] из-за попыток научиться произносить свое полное имя. А через два года после рождения Зиппи появилась Луиза Эльвира, которая тут же обзавелась большим количеством прозвищ, самым любимым среди которых стало Пегги.

Летом 1916 года Макс добровольцем записался в запас кавалерии Соединенных Штатов и был отправлен к мексиканской границе в составе полка, состоящего из плейнфилдцев. Пока он отсутствовал, сестра Луизы настояла на обмене жильем с Перкинсами, так как в то время она и ее муж не могли содержать дом, который подарил им отец Луизы. Вскоре после возвращения Макса Перкинсы собрали вещи и переехали в Винус, штат Флорида, на первый этаж по адресу Роквью-авеню, 112. Луиза выкрасила в голубой каминную полку, а сверху золотым готическим шрифтом ее муж написал афоризм: «Величие человека зависит от того, как мало он хочет». Два года спустя в семье Перкинсов родился последний ребенок. Плач новорожденного застал Макса на лестнице ранним августовским утром. Годы спустя, описывая это событие, он отметил: «И тогда я сказал себе: “Это точно плачь мальчика. Бог послал мне сына, чтобы извиниться за то, что не отправил на войну”». Когда Перкинс узнал правду, то отправил матери телеграмму, состоящую всего из одного слова: «ДЕВОЧКА». Они дали ей имя Джейн. Пребывая в обществе пяти женщин, Максу нравилось строить из себя закоренелого женоненавистника. На повторяющиеся вопросы о том, почему у него нет сына, он всегда серьезно отвечал:

– Конечно, у нас были сыновья, просто мы их утопили. А всякий раз, когда он слышал о смерти женатого мужчины, подчеркивал:

– Это она его убила.

Но это не было актом враждебности по отношению к женщинам. Скорее, обычным юмором.

Перкинс считал свою жену потрясающей. Луиза была женщиной, исполненной неиссякаемой энергии, настолько же волевой и решительной, как и он сам. По словам Эндрю Тернбулла,[46] их любовь напоминала «союз профессора из Шотландии и продавщицы из Парижа». Эксцентричность обоих характеров делала их «битву полов» поистине уникальной.

Поначалу родственники перешептывались, используя слово «привыкнут», но потом стало ясно, что все куда серьезнее. Романтика из брака испарилась. Эмоциональность Макса скрывалась за бетонными стенами янки-заповедника, в то время как Луиза всегда напоминала открытую книгу. Она хотела, чтобы он уважал ее актерскую карьеру, а он считал, что женщина не должна выставлять себя напоказ на сцене. Перед свадьбой Макс взял с Луизы обещание, что она бросит театр.

Были и другие несправедливости, с которыми Луизе приходилось мириться. Если на Перкинсов Эвартсы смотрели просто пренебрежительно, то Луизу Сандерс они презирали. «Для нас она была типичной румяной актриской, охотницей на скальпы и любительницей мужчин. Она была последней, на ком Макс, как нам казалось, должен был жениться», – заявил как-то раз один из них. Мужчинам она нравилась, но все эти пуританки неизменно следили за каждым шагом Луизы – так, будто ждали от нее какой-нибудь странной выходки.

Но вообще, Луиза была более светской дамой, чем все Эвартсы, и куда более добросердечной. Виндзорский клан называл ее поведение «высокомерным». Их возмущало, что у нее богатый отец и что он позволяет ей бросать деньги на ветер. Макса всю жизнь учили, что заработанное стоит больше, чем подаренное. Луиза могла проявлять легкомыслие, а Макс всегда был столпом благоразумия. Но стоило матери Макса выразить неудовольствие Луизой как хозяйкой, Макс тут же возражал:

– Мамуля, я женился, потому что искал себе спутницу, а не домработницу!

Луиза заботилась о дочерях, но иногда казалась довольно отстраненной матерью. Она все еще сохранила амбиции о чем-то возвышенном, большем, чем сидение дома и воспитание детей. Когда она не писала детские пьесы, то занималась любительскими постановками или меняла обстановку их дома. На заре брака Макс написал Вану Вику Бруксу: «Луиза может сделать так, что любая хибара будет выглядеть лучше, чем дворец».

Не было любви сильнее, чем та, которую Макс питал к своим дочерям. Они были очень близки. Он читал им каждый вечер, и, начав с детской поэзии, с годами, по мере того как они становились старше, подбирался к более сложным произведениям девятнадцатого века.

Перкинс внушил старшей дочери Берте такую огромную любовь к куртуазным романам, что она долгие годы хотела вырасти и стать рыцарем. Макс даже купил ей игрушечный меч и доспехи, чтобы она могла тренироваться. Когда Зиппи сказала, что ей хотелось бы увидеть горящий дом, он нашел один из старых кукольных домиков, набил его бумагой и поджег. Вид огня, вырывающегося из окон и закрывающего крышу, приносил девочке удовольствие.

Зимой он надевал вязаный шлем-балаклаву, который закрывал почти все его лицо, и отправлялся кататься на санях с длинных, укутанных снегом холмов вместе с Пегги.

«Дядя Макс придумывал кучу разных строгих правил для своих дочек, но никогда их не применял», – говорила одна из его племянниц.

Всякий раз, когда Макс по каким-либо причинам покидал семью, даже если и находился не далее своего кабинета в офисе, чувствовал себя подавленным и справлялся с этим с помощью писем. Он настаивал на том, чтобы его верный секретарь Ирма Викофф приходила на работу на праздники, чтобы напечатать искусно иллюстрированные Максом валентинки. Когда его семья была в Виндзоре, он старался писать каждую ночь, по крайней мере, хотя бы одной из дочерей. Иногда его письма наполнялись сказками и превращались в настоящие литературные произведения. В них он всегда старался воплотить любовь, которую поймет любой ребенок. Однажды он написал Зиппи:

«Ни один папа не может по-настоящему веселиться без своих детей. Пожалуй, ему не стоит и пытаться. Куда бы он ни пошел, он все время думает: “Да, это было бы здорово, если бы только мои девочки были здесь, но какой во всем этом толк, если они так далеко?”» Он постоянно думал о них. Он мог разглядывать красивые статуи или еще что-нибудь, но при этом все, что он видел, – это то, как его девочки веселятся без него. Где-то очень далеко. А потом он получал их письма – и чувствовал себя счастливым. Летом Перкинс навещал своих родных, отдыхающих в Виндзоре так часто, как только мог. И всегда возвращался из Рая обновленным, готовым увидеть новую кипу бумаг на своем столе.

IV

Расцвет

Летом 1920 года, вскоре после того как Максвелл Перкинс представил Ф. Скотта Фицджеральда Вану Вику Бруксу, Эдмунд Уилсон, один из приятелей Фицджеральда по Принстону, описал воображаемую беседу для газеты «New Republic» между новым другом Перкинса и старым, описал встречу двух самых знаменитых литературных умов современности. В своей работе Уилсон предположил, что Фицджеральд признал бы Брукса «самым лучшим писателем [американской литературы]», а затем сказал бы ему:

– Конечно, было много других писателей, творивших до выхода «По эту сторону рая», но младшее поколение до этого еще никогда не чувствовало себя так неловко. Это же касается и общества в целом. Как они пишут в рекламе, я – человек, заставивший младшее поколение Америки чувствовать себя неловко.

Позже Брукс заметил по этому поводу:

«Стоило только появиться на свет урожаю новых молодых писателей вроде вас и пожать первые плоды своего успеха, как все издатели, редакторы и журналисты тут же решили использовать их и пустить в оборот. И в результате требований в отношении “молодых” писателей стало больше, чем самих писателей». Скрайбнеры сопротивлялись этой моде. Чарльз не хотел превращать издательский дом в целлюлозную фабрику и штамповать дрянную беллетристику, которая могла бы подорвать репутацию ответственного издательства, которую они поддерживали вот уже семьдесят пять лет. Но хотя Максвелл Перкинс уважал стандарты компании, он был готов рискнуть и поэтому изучал деятельность новых авторов со всех концов страны.

Результатом этого «крестового похода» Перкинса стала замена избитой литературы в каталоге Scribners новой и, как ему хотелось верить, более надежной. Начав с Фицджеральда и продвигаясь дальше с каждым новым автором, он постепенно менял традиционное представление о работе редактора. Он искал авторов, которые пусть и не были так уж «надежны» в плане стиля и содержания своих текстов, но осмеливались говорить новое о новых ценностях послевоенного мира. Таким образом, как редактор он сделал больше, чем просто отразил стандарты своей эпохи. Он сознательно влиял на них и менял их благодаря новым, опубликованным им талантам.

В свой первый год в роли издаваемого автора Фицджеральд записал на страницах гроссбуха: «Брак и разгул. Награды по итогам года. Это самый счастливый год с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать». К августу 1920 года его второй роман, позднее названный «Полет ракеты», уже готовился к выходу. Он освещал жизнь Энтони Пэтча в период между его двадцатипятии тридцатитрехлетием, с 1913 по 1921 годы.

«Он один из многих, обладающих страстью и слабостью артиста, но при этом фактически лишенный вдохновения. В истории говорится о том, как он и его прекрасная юная супруга терпят бедствие, налетев на отмель банкротства. Звучит довольно убого, но я уверен, что книга произведет фурор и не разочарует критиков, которым уже понравился мой первый роман», – объяснил Скотт Чарльзу Скрайбнеру.

Через шесть месяцев после публикации «По эту сторону рая» Фицджеральд так и не получил никаких отчислений от продаж. Он терял терпение, ведь в этом бизнесе было принято отправлять автору ведомость каждые шесть месяцев и чек – через четыре месяца после этого. Скотт вспомнил предложение Перкинса просить у них деньги, когда ему будет необходимо, и действительно попросил тысячу пятьсот долларов, аргументируя это тем, что его невесте нужна меховая шуба. Перкинс отправил деньги незамедлительно, сообщив также, что «По эту сторону рая» продана тиражом почти в тридцать пять тысяч экземпляров за первые семь месяцев. Фицджеральд, ожидавший, что продажи перевалят за отметку в сорок тысяч, потратил деньги еще до того, как они поступили. К концу года он получил приблизительно пять тысяч долларов. Скоро он потерял счет запросам и в следующий раз, когда ему были нужны деньги, просто спрашивал: «Это можно устроить?» Он тратил всю наличность и кредиты настолько быстро, что остаток жизни провел, возмещая это. Но так и не преуспел.

Тридцать первого декабря 1920 года Фицджеральд написал Перкинсу, что банк больше не позволяет ему брать кредит под залог тех акций, которыми он владеет. Он также задолжал шесть тысяч по счетам и был должен своему литературному агентству «Пол Рейнолдс и Компания» около шестисот долларов, выданных в счет аванса за произведение, которое он не мог дописать. Как он говорил Максу, «я написал дюжину вступлений вчера и сегодня, но я сойду с ума, если мне придется написать еще хотя бы об одной молоденькой дебютантке», чего собственно от него и хотели. А затем он спросил, есть ли какой-нибудь способ получить от редактора аванс в кредит за новый роман? Перкинс передал дело Скотта бухгалтерии и успешно уговорил их выдать ему тысячу шестьсот долларов. Месяц спустя Фицджеральд написал редактору: «Работаю как черт». Запуск «Полета ракеты» откладывался несколько раз. Но тем не менее в феврале первая часть романа была напечатана, вторая часть вычитана Эдмундом Уилсоном, а третья – проходила этап финальной обработки самим автором. Налог на прибыль принес Фицджеральду еще одну тысячу долларов, а позже Перкинс напомнил «вечному нищему», так Фицджеральд подписал свое последнее письмо, что его ждет еще пара тысяч долларов за продажи «По эту сторону рая».

Фицджеральд завершил роман к концу апреля и к тому моменту успел сменить название на «Прекрасные и проклятые». Писатель лично доставил книгу Перкинсу и заявил, что ему необходимо шестьсот долларов, чтобы оплатить пару билетов на пароход до Европы. Вскоре совместными усилиями редактора и автора счета Скотта пришли в порядок. Фицджеральд по рассеянности оставил где-то свою копию контракта, так что Перкинс изложил все их соглашения на бумаге:

«Единственная причина, по которой мы не назначаем вам солидный аванс, заключается в том, что нам немного сложно определиться с цифрой. Но главным образом мы не делаем это потому, что, принимая во внимание наш опыт, соглашение, в соответствии с которым вы вольны свободно обращаться со своим счетом, а иногда и по определенным причинам выходить за его рамки, будет более удобным и удовлетворительным для всех». Такая политика сделала Перкинса финансовым надсмотрщиком Фицджеральда на много-много лет.

Путешествие по Европе Фицджеральдам не понравилось. Большую часть времени за границей Зельда была больна. Скотт отвез рекомендательное письмо Макса Джону Голсуорси (в свое время Перкинс разрабатывал рекламу для продаж книг Голсуорси в Америке и считал «Сагу о Форсайтах» «поистине великолепным достижением художественной литературы»). Голсуорси принял Фицджеральдов, но при этом стал разглагольствовать о новых литературных веяниях, доносящихся из Соединенных Штатов, и унизительно отозвался о тех, кто их разносит, назвав их «зелеными молокососами». Перкинс ничего не знал об этих грубых нападках. Благодаря Голсуорси за то, что тот пригласил Фицджеральдов на ужин, Макс написал: «Я уверен, что это обернется благим делом, так как он нуждается в направлении».

Фицджеральд был очень польщен возможностью встречи с Голсуорси, но впоследствии написал Шейну Лесли:

«Я был разочарован в нем, так как терпеть не могу ни пессимизма, ни озлобленности».

После нескольких недель во Франции и Италии и парочки воззваний о «золоте» Фицджеральды перекочевали обратно в Миннесоту. Вскоре пьянство Скотта стало идти в ногу с пьянством его героя, Энтони Пэтча, и он погрузился в лето крайней непродуктивности на берегу озера Белый Медведь. После «адских часов», проведенных в попытках растормошить свои демиургические силы, он написал Перкинсу:

«Безделье увлекло меня в этот практически невыносимый отвратительный мрак. Мой роман из трех частей (если я вообще напишу еще хоть одну), я уверен, будет черным, как сама смерть в облачении тьмы». В течение этой первой серьезной депрессии он обращался к Максу:

«Я с большим удовольствием сидел бы в обществе полудюжины выбранных мной компаньонов и упивался до смерти, чем влачил это больное подобие жизни, заполненное ликером и литературой. Если бы не Зельда, я бы пропал из виду года на три. Уплыл бы подобно моряку или закрылся от всех: я устал от полоумной вязкости, в которой плаваю вместе со всем моим поколением». Ответ Перкинса буквально излучал оптимизм каждой строчкой, включая солнечные комментарии по поводу располагающей для писательства погоды в Сент-Поле. А что касается жизни, ликера и литературы, Перкинс писал: «У каждого, кто занимается литературой, наступают периоды, когда они устают от жизни. И это именно то время, когда они с большой вероятностью подсядут на спиртное».

К концу лета Скотт снова вернулся к писательству.

В октябре 1921 года Фицджеральды ожидали появления на свет их первого ребенка и заодно публикации «Прекрасных и проклятых». Девочка, которую они назвали Фрэнсис Скотт «Скотти» Фицджеральд, без всяких трудностей появилась на свет в конце месяца. Перкинс отправил им сердечные поздравления, высказав предположение о том, что Зельда наверняка счастлива, что у нее родилась именно дочь. Скотту он написал:

«Если вы и правда похожи на меня, то вам определенно не помешает немного ободрения со стороны человека, у которого уже есть дочки. А так как у меня их целых четверо, могу заверить, что вы будете совершенно счастливы – вам просто нужно немного времени». В конце месяца Перкинс отправил Фицджеральду первую партию утвержденных гранок.

Скотт исправил кое-какие мелкие детали: у него было несколько вопросов касательно студенческой жизни в Гарварде, где учился его герой. Макс с легкостью заполнил пробелы, и после этого роман казался ему просто «возмутительно прекрасным». Ожидания Scribners по поводу новой книги были исключительно высоки. Даже те редакторы, которые до сих пор не одобряли стиль и манеру письма Фицджеральда, осознали, что им досталось нечто «горячее».

«Первые пробники подорвали стенографисток с четвертого этажа. В рабочем смысле, я имею в виду. Я видел, как одна из них взяла с собой несколько утвержденных страниц на ланч, потому что не могла оторваться от чтения. И это происходит со всеми, у кого есть возможность добраться до книги, не только со стенографистками», – писал Перкинс автору.

Однако в тексте Фицджеральда была одна проблема, которую редактор не мог решить. Один из друзей Энтони Пэтча, Мори Нобл, довольно резко высказывался о Библии, называя ее работой древних скептиков, единственной целью которых было обеспечить себе литературное бессмертие. Можно с уверенностью утверждать, что до этого ни один из редакторов Scribners не сталкивался в авторских рукописях с таким кощунством. Самого Перкинса это высказывание никак не задевало. Пьяные разглагольствования Мори весьма гармонировали с его характером. Но Макс опасался, что некоторые читатели посчитают, будто мнение Макса совпадает с мнением Мори, и станут выражать недовольство.

– Думаю, я точно знаю, что вы хотели этим выразить, – говорил он, – но я не думаю, что это сработает. Даже если люди и заблуждаются в чем-то, вам не остается ничего другого, кроме как уважать тех, кто высказывается с такой страстной искренностью.

Фицджеральд перешел в атаку. Он сказал, что не может себе представить, чтобы подобные замечания делались в адрес Галилея, Менкеса, Сэмюэла Батлера, Анатоля Франса, Вольтера или Шоу – братьев Скотта по реформации. «По факту, Ван Вик Брукс в “Мучительном испытании Марка Твена” критикует Клеменса за то, что многие из его высказываний были сильно смягчены по просьбе У. Дина Хоуэллса», – говорил он. Также Скотт как-то спросил Перкинса:

– Вам не кажется, что все изменения в сознании людей происходят благодаря тому, что вещи, на первый взгляд поразительные, со временем превращаются в привычные? И если бы этот конкретный эпизод не нес в себе никакой литературной ценности, я бы положился на ваш суд, но это высказывание прекрасно вписывается в сцену, это именно то, что нужно, чтобы сделать ее чем-то большим, чем просто красивая почва для неродившихся идей! – Сказав это, Фицджеральд встал до того, как Перкинс успел что-то ответить.

Ответ Перкинса Фицджеральду стал лозунгом, под которым он впоследствии работал со всеми авторами:

– Никогда не полагайтесь на мой суд. Даже в особо важных моментах. И мне было бы стыдно, если бы я смог вас заставить. Любой автор должен отвечать только за себя. Мне ненавистна сама мысль о том, что я (если принимать во внимание прозрачную позицию В. В. Б.) могу сыграть для вас ту же роль, которую У. Д. Хоуэллс сыграл для Марка Твена. Перкинс хотел, чтобы Фицджеральд понял, что недовольство не имело под собой никакого литературного основания.

«Дело касается исключительно аудитории, – писал он. – Они не сделают скидку на то, что это экспромт со стороны персонажа. Они будут видеть в этом намеренное действие со стороны Ф. Скотта Фицджеральда. Это делали и Толстой, и Шекспир, а теперь и вы, говоря голосом своего персонажа Мори, высказываете свою точку зрения. Но все было бы иначе, если бы вы все же высказывали ее как свою собственную».

Фицджеральд понял, что материал слишком легкомысленный. Он слегка обточил высказывания Мори, заменив слова «Бог» на «Господь Всемогущий», вырезав слово «похабный» и заменив «Иисусе» на «О Боже».

Пока печаталась обложка, а гранки ожидали в цеху изготовления печатных форм, Фицджеральд придумал финал для романа, который должен был, по его мнению, «оставить у читателя послевкусие всего произведения, в отличие от предыдущей версии». Кульминацией «Прекрасных и проклятых» стал момент, когда главный герой и героиня, Энтони и Глория Пэтч, одерживают победу в долгой битве за наследство. И в то же время они испытывают серьезные проблемы с алкоголем. Чтобы отметить приобретенное состояние, они отправляются в круиз по Европе, и на борту корабля Энтони говорит, что он прошел через все это, что он показал им всем, что он победил. Финал, предложенный Скоттом, выглядел так:

«Только эта утонченная небесная ирония, сумевшая привести в порядок дела многочисленных воробьиных поколений, могла в полной мере отобразить словесные ухищрения, царящие на борту “Императора”. Вне всяких сомнений, всевидящие Глаза видели Рай, видели, как Красота, нарождающаяся вновь каждые сто лет, вернулась с Земли и замерла в прихожей под порывами белого ветра и летящих звезд. Пролетая мимо, они шептали ей приветствия, и ветер ласково перебирал волосы. Она вздохнула и начала этот разговор голосом, тающим в белом ветре.

– А вот и я, – прошептал ее голос.

– Да.

– Спустя пятнадцать лет.

– Да.

Голос затих.

– Сколько безучастия, – говорил он. – Сколько невозмутимости. Разве у тебя нет сердца? А как насчет той маленькой девочки? Ее глаза утратили блеск.

Но Красота об этом забыла».

Зельде Фицджеральд не нравилась эта лирическая кода, и она раскритиковала ее так жестко, что Фицджеральд отправил Перкинсу телеграмму, чтобы узнать его мнение: «ЗЕЛЬДА СЧИТАЕТ, ЧТО КНИГА ДОЛЖНА ЗАКОНЧИТЬСЯ РЕЧЬЮ ЭНТОНИ НА КОРАБЛЕ. ОНА СЧИТАЕТ НОВУЮ КОНЦОВКУ СЛИШКОМ МОРАЛИЗАТОРСКОЙ. ДАЙТЕ МНЕ СОВЕТ И СКАЖИТЕ, СЧИТАЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО ПОСЛЕДНИМ СЛОВОМ В КНИГЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ СТАРЫЙ ФИНАЛ ИЛИ ВАМ ВСЕ ЖЕ НРАВИТСЯ НОВЫЙ. Я В ЗАМЕШАТЕЛЬСТВЕ. ОБЛОЖКА ПРЕКРАСНАЯ».

Перкинс не стал сопротивляться. «Я СОГЛАСЕН С ЗЕЛЬДОЙ», – ответил он Скотту. А затем приписал: «Я считаю, она чертовски права. Заключительные размышления Энтони – это именно та нота, на которой стоит закончить роман». И все же манера Фицджеральда в «Прекрасных и проклятых», все разумные диалоги, сюжетные повороты и события не отвечали стилистическим особенностям романа. И поэтому Макс думал, что было бы неплохо добавить в концовку нравственности. Он однажды сказал Скотту:

– Она может быть не понята простой публикой без дополнительной помощи. Например, когда я беседовал по поводу книги с одним человеком, он сказал, что Энтони высокого мнения о себе, что он выбрался из всего этого целым и невредимым и к тому же заполучил свои миллионы. Он абсолютно упустил всю иронию, заключенную в последних страницах.

И все же Макс считал, что более ясная концовка не испортит художественность текста. Он убрал предложенную Скоттом половину страницы, чтобы, таким образом, утвердить в полной мере смысл заложенной Фицджеральдом иронии.

Перкинс считал, что для широкой публики романы Фицджеральда являются скорее развлечением, а не высокой литературой, по большей части из-за легкомысленности его героев. Макс же был поражен той глубиной, которую Фицджеральд вложил в свою вторую работу.

«В мире, и особенно в этой стране существует безродный класс, к которому принадлежат Энтони и Глория, настолько большой, что способен оказывать влияние на общество в целом. Это определенно достойная тема для романа. И я знаю, что вы не намеревались делать этого, но, я считаю, “Прекрасные и проклятые” все же отлично справились с темой. И что именно она, в сочетании с блестящей оценкой американского общества, делает этот роман таким ценным», – писал он Скотту.

«Прекрасные и проклятые» – с посвящением Шейну Лесли, Джорджу Джину Нейтану[47] и Максвеллу Перкинсу «с благодарностью за литературную помощь и поддержку» – вышли в свет 3 марта 1922 года. Через шесть недель после публикации Перкинс сообщил Фицджеральду, что Scribners не получает на нее так много новых заказов, как рассчитывали, но при этом в середине апреля они сделали третье переиздание в десять тысяч экземпляров (в это же время Scribners в тринадцатый раз напечатало «По эту сторону рая»). Надежды на головокружительный успех растаяли, и, писал Макс, ему было жаль, что письма Фицджеральда полны разочарования.

– Конечно, мне бы хотелось, чтобы она продалась тиражом в сто тысяч экземпляров или даже больше. И я надеялся, что невероятная жизнерадостность вашего стиля, растущая с каждой страницей, сможет повлиять на это, даже пусть описанное – трагедия и неприятна по своей природе, как и ее составляющие, которые не подходят широкой публике, привыкшей читать книги в основном ради развлечения. Но, по крайней мере, продажи обещают быть внушительными. От таких ходовых книг магазины избавляются очень быстро. Роман наделал переполох в среде дискриминированных слоев общества, и это хорошо, если не считать чисто коммерческих вопросов. Я знаю, что для вас они имеют значение, как, впрочем, и для нас. Но со своей стороны мы готовим вас к долгому забегу и абсолютно уверены, что вы одержите в нем победу, – сказал автору Перкинс.

К тому моменту Перкинс уже раздумывал над новым проектом для Фицджеральда. Он считал, что это должен быть сборник рассказов. Ему нравилось, когда за романом следует сборник, потому что, как выяснилось, продажи одного стимулировали продажи другого. Фицджеральд собрал дюжину журнальных отрывков и предложил название «Сказки века джаза».[48] После очередной встречи с продавцами Scribners Макс ответил ему:

– Название подверглось критике, громкой и придирчивой. Они уверены, что последует негативная реакция на слово «джаз» и что само это название сильно испортит книгу. Скотт привлек к обсуждению жену, опросил двух продавцов в книжных магазинах и нескольких друзей, и всем очень понравился этот заголовок. Он был непоколебим.

«Книгу будет покупать моя аудитория, – написал он Максу, – распутники и детишки из колледжа, для которых я стал своего рода оракулом». Скотт был согласен пожертвовать названием «Век джаза», только если сам Макс категорически против такого заголовка, и создать другое, более подходящее. Перкинс не стал высказываться касательно этой темы, и вопрос завис.

Однако в течение нескольких месяцев Перкинс все же общался с Фицджеральдом по поводу другого, более важного вопроса. В «Прекрасных и проклятых», по его мнению, в полной мере проиллюстрирован образ «хлопушки». («Не вздумай когда-нибудь стать такой! – сказал он тем летом своей девятилетней Зиппи. – Какие же они дуры!») Героини Скотта, девушки в коротких юбках и с мальчишескими прическами, были весьма привлекательны, но, как сказал автору Перкинс, во время очередного обсуждения рекламы романа они пришли к выводу, что «нам всем нужно отойти от образа и идеи “хлопушки”». А вот Скотт не был уверен в готовности отказаться от того, что получалось у него наилучшим образом. Он не мог забыть, как хорошо ему удавались все эти «джазовые детки». Но, следуя совету Макса, он решил начать новый этап в своих коротких историях. Его персонажи стали взрослеть. И все его последующие зарисовки были посвящены не столько поискам любви, сколько ее потере. Деньги, ранее объект благоговения, стали инструментом власти, а фантазии уступили место несбывшимся мечтам.

В мае 1922 года Макс спросил Скотта, не подумывает ли тот создать новый роман. Фицджеральд еще не выстроил завершенный сюжет, но, как надеялся Макс, по крайней мере, находился на верном пути. Скотт ответил:

– Полагаю, что действие будет разворачиваться на Среднем Западе и в Нью-Йорке в 1885 году. История будет включать не так много превосходных красоток, как обычно, и будет сосредоточена на небольшом отрезке времени. Также она будет включать в себя католический элемент. И я пока не уверен, что готов начать.

Перкинс надеялся, что идея Скотта рано или поздно перерастет в роман и подтолкнет его приступить к работе, но в течение нескольких месяцев Фицджеральд продолжал балансировать между несколькими проектами, так как твердо решил закончить пьесу, начатую раньше в том же году.

«Габриель Тромбон» был романтическим фарсом о жалком почтальоне по имени Джерри Фрост, который мечтал стать президентом Соединенных Штатов. Скотт считал, что его работа станет «лучшей американской комедией, которую можно посмотреть на свидании, и, без сомнения, лучшим из всего, что он когда-либо писал». На Рождество 1922 года Макс получил экземпляр этой пьесы. Редактирование драм не было сильной стороной Перкинса, но когда он прочитал работу Скотта в жанре абсурда, то пришел к выводу, что задача пьесы – унести зрителя вдаль на своем дурашливом самолете – с треском провалилась, и написал критическую статью из тысячи слов. Перкинс подчеркнул все проблемные места и предложил несколько вариантов по улучшению, которые помогли бы спасти ее от превращения в бурлескную чепуху. Он говорил, что каждая часть второго акта должна включать три составляющих: «улучшенный вид самой мечты, сатиру на Джерри и его семью, иллюстрирующую огромный класс американцев, а также сатиру на правительство или армию, в зависимости от того, какая именно тема поднимается в тот момент». Перкинс сказал как-то Фицджеральду:

– Используйте так много сатиры, как только можно. Но не забывайте приглядывать одним глазком и за ведущим мотивом. Второй акт совершенно безумен, но при этом должен сохранить «безумную логику».

В то время когда Скотт был занят работой над «Габриелем Тромбоном», они с Зельдой переехали на Лонг-Айленд, где взяли в аренду великолепный дом в недавно отстроенной деревне Грейт Нек. Фицджеральд снова начал пить. Позже он написал в своем гроссбухе, что 1923 год был «комфортным, но разрушительным». Несколько рассказов, экранизации и прочие достижения принесли ему почти тридцать тысяч долларов, а это на пять тысяч больше, чем в предыдущем году. Но спустя несколько месяцев беззаботной жизни Фицджеральд признался Максу Перкинсу, что каким-то образом погрузился в «ужасный хаос». Он довел до нужного уровня пьесу, которая теперь называлась «Овощ»,[49] и нашел продюсера, готового поставить ее. Он переписывал пьесу четыре раза, не сильно заботясь о том, что снова столкнется с критикой Макса, а затем потратил много недель на посещение репетиций в городе и проверку сценария каждую ночь.

«Я дошел до предела», – писал он Перкинсу в конце 1923 года. Даже после того как он получил гонорар за роман «Прекрасные и проклятые», все еще был должен издательству Скрайбнеров несколько тысяч долларов. Он нервно спрашивал, можно ли внести в счет первые выплаты за пьесу, которая, по словам всей труппы, обещала аншлаги, и погашать долг, пока не будет выплачена вся сумма.

– Если мне каким-то образом не удастся достать в банке шестьсот пятьдесят долларов к утру среды, мне придется заложить мебель. Я даже не смею явиться туда лично, но, ради бога, попытайтесь это исправить, – в ужасе признался он Перкинсу.

После этого Макс положил деньги на счет даже без предложенного Фицджеральдом поручительства.

Тридцатые годы двадцатого века были самыми яркими годами Бродвея. Джон Бэрримор играл Гамлета, а в нескольких кварталах от него его сестра Этель блистала в «Ромео и Джульетте».[50] «Счетная машина» Элмера Райса[51] и «Шесть персонажей в поисках автора» Пиранделло[52] также уже появились на свет. Большинство критиков называли «Верность» Голсуорси лучшей постановкой сезона. Ну а пьеса «Овощ» Ф. Скотта Фицджеральда так и не добралась до города. По правде говоря, большинство тех, кто видел открытие занавеса в Атлантик-Сити, не остался в театре до того момента, как он снова опустился.

«Вы слышали, что постановка Скотта с треском провалилась? Похоже, второй акт совершенно сбил аудиторию с толку. Скотт достойно умел принимать победы и поражения. Как только он обо всем узнал, позвонил мне и описал провал в самых безжалостных красках. А еще добавил, что сказал Зельде: “Вот к чему мы пришли после всех этих книг. Ничего. Ни цента. Нам придется все начать заново”», – писал Перкинс Чарльзу Скрайбнеру.

Успешный редактор – тот, кому удается постоянно находить новых авторов, взращивать их талант и издавать их, получая в награду коммерческий успех и положительную критику. Восторг, сопровождающий находку новой свежей работы, делает этот поиск стоящим делом, даже когда ожидание и работа длятся месяцами, а иногда и годами, ограничиваясь только копанием в текстах и жалким разочарованием. Уильям К. Браунелл однажды слышал, как Роджер Берлингейм, один из молодых коллег Макса, сказал, что совершенно обескуражен их работой. Он подошел к Берлингейму и заявил, что девяносто процентов времени, которое редакторы тратят на выполнение своих обязанностей, с тем же успехом и на то же самое мог бы потратить любой мальчишка из офиса. «Но раз в месяц или раз в полгода наступает момент, с которым можете справиться только вы. И в этот момент сплетаются воедино все ваше образование, весь опыт, все, что вы думаете о собственной жизни», – сказал Браунелл. Летом 1923 года Скотт Фицджеральд обратил внимание Перкинса на одного из своих соседей по Лонг-Айленду, своего друга Рингголда Уилмера Ларднера,[53] известного спортивного комментатора и обозревателя юмористической газеты. Ларднер и Фицджеральд сильно отличались друг от друга во многом. Ларднеру было тридцать восемь, он был высок и темноволос, с глубокими угрюмыми глазами. Он стабильно писал и никогда не считал свое творчество чем-то особенным. Фицджеральд был невысоким и бодрым. Его работа носила нерегулярный характер, и он писал для потомков. Но все же у этих двух мужчин была одна общая черта: они оба любили кутежи и могли пить с ночи до утра, пока над заливом Лонг-Айленда не поднимется солнце.

Ларднер опубликовал несколько глав своих зарисовок, написанных от первого лица, но критики не уделили им особого внимания. Вообще, «Ты знаешь меня, Эл», была сборником коротких историй в форме писем, написанных полуграмотным новичком из бейсбольной команды.

Другими его героями были исполнители Tin Pan Alley,[54] хористки и стенографистки, чья приземленная манера речи раскрывала в них представительниц самых заурядных слоев общества. Читая длинную историю Ларднера под названием «Золотой медовый месяц»,[55] Перкинс думал, что неплохо бы собрать несколько отрывков оттуда в одну главу.

«Я пишу вам, чтобы сообщить, как все мы должны быть заинтересованы в такой возможности. Я бы вряд ли пошел на это, если бы Скотт не заверил меня в возможности этого предприятия, так как ваша позиция в литературном мире привела к осаде со стороны издателей и их письма о заинтересованности в вашей работе наверняка не приносят ничего, кроме неприятностей», – сообщил ему Перкинс в июле.

Тем летом Перкинс познакомился в Грейт-Нек с Ларднером. Фицджеральд присоединился к ним за ужином в ресторане Рене Дюрана. Ринг упомянул кое-какие из своих работ, которые могли бы заинтересовать издателя, а Скотт все болтал о своих друзьях, называя их «славными малыми». Когда вечер слегка утратил трезвые очертания, Ринг отправился домой, а Скотт настоял на том, чтобы покатать Макса по Лонг-Айленду. Без происшествий они добрались только до самой машины. Впоследствии «The New Yorker» прокомментировал случившееся:

«Нет никаких разумных объяснений тому, почему он [Фицджеральд] не повернул машину вправо, как сделало бы большинство людей и чего можно было бы ожидать от такого известного человека. Но после парочки коктейлей ему, похоже, показалось более уместным повернуть влево и слететь с дороги».

В темноте машина, в которой находились Скотт и Макс, скатилась с крутого холма прямиком в пруд с лилиями. На следующий уикенд Перкинс приехал в Виндзор и сказал Луизе:

– Скотт Фицджеральд назвал меня «славным малым», потом сказал, каким славным малым был Ринг и он сам, а потом, совершенно не подумав обо мне, что, кстати, было бы неплохо со стороны одного «славного малого» по отношению к другому «славному малому», он просто взял и въехал в чертов пруд!

Перкинс смеялся над этой историей много лет, и с каждым новым его рассказом водоем, в которую они угодили, становился все больше. С помощью Фицджеральда Макс начал собирать истории, о которых Ларднер говорил тем ранним летним вечером. Задание оказалось непростым, потому что Ринг так мало о них заботился, что даже не подумал создать копии. Как только история была написана, он тут же о ней забывал. По большей части Максу приходилось полагаться на ненадежную память Ларднера, чтобы разведать, где он публиковался. И даже когда Ринг вспоминал, им приходилось рыться в библиотечных хранилищах и журнальных «моргах», так что сборы продлились вплоть до декабря, пока Перкинсу не удалось разыскать все рассказы. К тому моменту редактор был настолько захвачен идеей создания сборника под названием «Как писать рассказы»,[56] что принял решение об издании, не согласовав со старшими коллегами, и включил книгу в весенний список. Процедура была не совсем правильно проведена, так как автор не дал издательству официального согласия на публикацию.

Ринг Ларднер-младший говорил, что, если бы не Скотт Фицджеральд и не Макс Перкинс, его отец никогда ничего не написал бы после «Золотого медового месяца».

«Публикация книги “Как писать рассказы” заставила его почувствовать, что он действительно существует в литературном мире и что он нечто большее, чем просто газетчик. Эта поддержка никак не влияла на то, как он писал, но зато влияла на то, что именно писал», – добавлял младший Ларднер.

Ринг отправил Максу письмо с извинениями за месяцы беспокойства, которые ушли на то, чтобы «собрать все», а также прислал приглашение снова посетить Грейт-Нек.

– Теперь это совершенно безопасно, – заверял он Перкинса, думая о Скотте. – Пруд Дюрана замерз.

Перкинс занимался содержанием книги, а Ларднер уехал в Нассау. Перечитывая рассказы в четвертый и пятый раз, Перкинс почувствовал, что с заголовком «Как писать рассказы» есть проблема: он обещал руководство, которого в книге не было. Макс предположил, что Ларднер мог бы легко решить эту проблему, если бы написал небольшой комментарий к каждой истории – короткое сатирическое отступление, которое можно было бы представить как иллюстрацию на тему того, как писать рассказы. Ларднеру идея понравилась, и он стал пересылать Максу тексты для каждого рассказа. Скорость его работы поражала. «Я думал, вы постоянно заняты игрой в гольф или маджонг, – писал он Рингу. – По крайней мере, так мне сказал Скотт». Вступления к произведениям в книге «Как писать рассказы» выражали насмешливое отношение Ларднера к собственным сочинениям, от которого он так никогда и не смог избавиться. Он знал, что его работа забавна, но никогда не относился к ней слишком серьезно. Эдмунд Уилсон написал в своем дневнике об одной вечеринке у Фицджеральдов:

«В то время как мы с Ларднером заговорили о скандале с маслом, Фиц задремал прямо в кресле… Когда мы говорили о его собственной работе, Ларднер сказал, что основная проблема в том, что он не может писать на чистом английском. Я спросил у него, что он имеет в виду, и он сказал: «Я не могу написать предложение вроде “Мы сидели дома у Фицджеральдов. Огонь приветливо пылал”».

К заданию писать предисловия Ларднер подошел очень живо, хотя чаще всего использовал самоуничижительные шуточки. В предисловии к «Фактам» он написал:

«Образцовый рассказ о жизни в горах Кентукки. Девушка бросает своего мужа, полисмена из Омахи, но отказывается оформлять развод. Позже она встречает мужчину, который ей подходит и в которого она влюбляется, – сборщика мусора. Она бежит с ним “безо всякой духовной выгоды”.

Эта история была написана на крыше автобуса, который ходит по Пятой авеню, и некоторые страницы улетели, вот из-за чего может казаться, что сюжет временами беден и страдает недостатком интересных ситуаций».

Однако, судя по всему, к концу книги он выдохся и начал писать вступления длиной в одну строчку.

Его предисловие к «Чемпиону» выглядело следующим образом:

«Пример крайне загадочной истории. Ее главная загадка в том, как она вообще попала в печать».

Книга «Как писать рассказы. Образцы прилагаются» имела огромный успех. Продажи кипели, отзывы были прекрасны, особенно всем пришлись по душе остроумные вступления и шутки со стороны маститого автора, который вел себя как совершенный новичок. Его истории впечатлили даже старого Чарльза Скрайбнера.

Через Роджера Берлингейма и Джона Биггса-младшего,[57] друга Фицджеральда, Перкинс познакомился с целеустремленным молодым писателем из Уилмингтона, штат Делавэр. Джон Филлипс Маркванд выпустился из Гарварда в 1915 году и был одногруппником Берлингейма. До того как поступить в рекламное агентство Дж. Уолтера Томпсона, он работал в штате «Boston Transcript», «New York Times», был в Американском экспедиционном корпусе. Он писал слоганы несколько месяцев, а когда подвел финансовые итоги и обнаружил четыреста долларов, решил всерьез попробовать себя на ниве художественной литературы. Он переехал в Ньюбери-порт, штат Массачусетс, и завершил одну мелодраму, над которой работал только в свободное время. Когда роман был завершен, а деньги закончились, он отправился в Нью-Йорк, чтобы найти либо издателя, либо новую работу.

Единственная копия книги «Джентльмен выше всяких похвал» Маркванда вскоре пала жертвой обстоятельств – почти так же мелодраматично, как и ее герой, представитель девятнадцатого века. Чемодан, в котором лежала рукопись, выпал из багажника такси и затерялся в кварталах. Маркванд считал, что его книга о яркой и беспорядочной жизни парня, который подает своему сыну самый плохой пример, какой только можно, на самом деле очень важна. «Если это и не величайшая книга, написанная на английском языке, то, по крайней мере, вторая по очереди», – писал он впоследствии.

Он развесил объявление об утере и срочной необходимости найти и вернуть бумаги, и спустя десять дней рукопись чудесным образом нашлась. Он тут же лихорадочно пролистал книгу – так, словно искал на страницах синяки, – и внезапно пришел к выводу, что она не только не вторая по значимости на английском языке, но даже и не третья. «Честно говоря, теперь я с трудом верю, что она может быть хотя бы четвертой», – признавал он. В конце концов он пришел к выводу, что роман очень плох. И все же говорил:

«Раз мне было весело над ним работать, возможно, кому-нибудь будет весело и читать».

Его агент, Карл Брандт, отправил одну копию в «Ladies’ Home Journal», а другую – Роджеру Берлингейму.

Как и любой новичок в компании Scribners, Берлингейм знал самый лучший способ внести неизвестного писателя в список издательства – показать рукопись Перкинсу. Максу книга невероятно понравилась, и он взял над ней шефство. Стиль был витиеватый, в чрезмерной викторианской манере, но сюжет полнился дуэлями, полуночными схватками, запутанными интригами и побегами на лошади, и все это – на берегу моря, во времена Наполеона, так что книга захватила редактора совершенно. Перкинс и Маркванд, которого Макс охарактеризовал как «целеустремленного юношу, робко насмехающегося над бедными родственниками», познакомились весной 1921 года. Несмотря на некоторые оговорки по поводу переработки перегруженного сюжета, Макс уже видел книгу среди изданий Scribners, потому что ядро произведения, сам Джентльмен, был определенно выигрышным решением. Перкинс сказал Карлу Брандту, что эта история «обещает автору большое будущее». Даже до выхода книги «Джентльмен выше всяких похвал» в печать все знаки внушали Перкинсу веру в то, что многообещающее будущее близко. Маркванд продал три коротких рассказа и новеллку в «Saturday Evening Post» и «Ladies’ Home Journal» и получил так много денег и свободы, как самые известные авторы их издательства. Поэтому он и предложил Scribners оперативно собрать эти маленькие истории в сборник и дать ему название «Каре».

Двух книг Маркванда было недостаточно, чтобы получить прибыль, но имя автора было на слуху у читающей журналы аудитории. Берлингейм служил посредником, но, как только Маркванду требовался серьезный совет, связанный с писательством, он срывался из Бостона, где решил обустроить свой дом, и ехал в Нью-Йорк на встречу с Максом Перкинсом.

Как и большинство авторов-новичков, Маркванд сделал открытие, что даже тогда, на раннем этапе карьеры Перкинса, «одним из самых лучших его качеств было то, что ни одно из ваших увлечений и ни одна из ваших трудностей не были для него пустяком. Даже не будучи писателем, он говорил с нами на нашем языке, причем куда лучше, чем любой редактор или издатель».

Но, несмотря на внимание Перкинса, Маркванд чувствовал себя очень неуверенно.

Результат его следующей работы, тщательно продуманной истории с названием «Черный груз»,[58] оказался не лучше, чем у двух предыдущих книг. Макс, который, несмотря ни на что, видел в его произведениях потенциал для больших продаж, написал ему в утешение письмо:

«Правда и главное правило заключаются в том, что лучшие писатели – вовсе не те, которые добиваются моментального успеха».

Но Джон все же чувствовал тревогу и вскоре убедил себя, что его соглашение с издательством Scribners не более чем брак по расчету. Во время очередной поездки в Нью-Йорк он посетил Эрла Балча, одного из владельцев маленького издательства «Минтон-Балч». Балч сказал Маркванду, что они как раз ищут книги о первых американцах.

Автор поведал о своем эксцентричном персонаже по имени Тимоти Декстер, который жил в Ньюберипорте веком раньше и которому удалось провернуть несколько удачных дел – жениться на вдове, дальновидно вложить средства в развитие континентальной валюты, толкнуть на рынке китовый ус и преуспеть в продаже подержанных Библий. После он провозгласил себя лордом Декстером – первым дворянином Америки. Маркванд был уверен, что короткая жизнь Декстера принесет ему огромное удовольствие в процессе написания, и, как только вернулся в Ньюбери-порт, посвятил все свои мысли книге. В свете своих рекордно маленьких продаж он дошел до того, что сообщил Балчу, будто не верит в то, что Scribners будет заинтересовано в таком «слабеньком и сомнительном предприятии».

Но как только издатели узнали о биографии Декстера, поняли, как прекрасно стиль Маркванда подходит предложенному сюжету. И даже более того, один из них пояснил:

«Мы крайне заинтересованы в развитии автора. К тому же мы не принадлежим к числу издателей, которые, заполучив от автора одну книгу, которая, как им кажется, обладает потенциалом, пренебрегают другими его творениями, и готовы отдать их кому-нибудь».

Балч уже заявил свои претензии на книгу, но Скрайбнеры не намеревались закрыть на это глаза. Они позволили Маркванду выпустить книгу в другом месте, но Берлингейм заверил, что, «как бы ни повернулось дело, оно никак не повлияет на их решение печатать его книги и в будущем и никак не скажется на их отношениях». После того как в «Минтон-Балч» опубликовали книгу Маркванда, Перкинс сделал все, чтобы вернуть заблудшую овцу в стадо. Чтобы показать, насколько Scribners заинтересовано в публикации последующих частей биографии Тимоти Декстера, Макс отправил Маркванду список своих любимых героев-янки, одним из которых был Итан Аллен из Вермонта, а также материал, который мог бы ему помочь. Автору понравилось предложенное, но он сказал, что не верит, будто подобный жанр может принести им деньги.

«В любом случае мне кажется, что сейчас поле биографий захватили борзописцы, – писал он Перкинсу, – да и ярким молодым авторам уже нет прежнего доверия». Уже нарушив однажды издательскую клятву, во второй раз Маркванд изменил гораздо легче. Когда его третий роман, «Уорнинг Хилл»,[59] был закончен, аванс, предложенный Scribners, казался ужасно маленьким в сравнении с тысячей долларов, которые обещал Браун. Тогда он навсегда порвал со Скрайбнерами и приступил к созданию популярной серии о детективе по имени мистер Мото, а также многих других романов, включая «Покойного Джорджа Эпли», за который впоследствии получил Пулитцеровскую премию. В сорок, а затем и в пятьдесят лет его список бестселлеров был больше, чем у любого другого американского автора.

В 1923 году журнал «Scribner’s Magazine» опубликовал статью, в которой шла речь о норовистых лошадях и многом другом. Она попалась на глаза Максу Перкинсу, который просто обожал эстетику американского просторечия. Автором статьи был Уилл Джеймс,[60] кривоногой ковбой с резким хищным лицом. В четыре года Джеймс осиротел, и его взял к себе один старый охотник. «Этот охотник научил меня читать и даже немного писать, а кое-что я почерпнул из старых журналов, которые находил в разных коровниках», – говорил Джеймс годы спустя. В течение следующих двенадцати лет он написал двенадцать книг, и большинство из них пользовалось большим успехом, в том числе и «Дымка» – книга, получившая медаль Джона Ньюбери[61] в 1927 году как лучшая книга для детей. Ну и конечно, «Одинокий ковбой».

В один из визитов Джеймса в Нью-Йорк Максу очень понравилась его ковбойская шляпа. Джеймс прислал редактору такую же, и она прекрасно подошла.

«Однажды я гулял в ней с одним портретистом. И он принялся умолять меня позволить ему написать мой портрет в этой шляпе. До этой шляпы со мной такого не бывало!» – позже написал ему Перкинс.

Начиная с того дня трудно было улучить момент, когда Перкинс был без этой шляпы как в помещении, так и на улице. Но вскоре он предал ее ради серой фетровой шляпы седьмого размера, которую натягивал так низко, что она полностью закрывала уши.

Его любовь к шляпам стала одним из самых известных проявлений его эксцентричности и предметом многочисленных пересудов.

– Почему шляпа? – спрашивали его люди.

Макс всегда отвечал, что он находит шляпы не только очень полезными, но и весьма декоративными. К тому же она всегда производила благоприятный эффект на офисных посетителей: когда они видели редактора в ней, им казалось, что они поймали Перкинса на пороге, и это не позволяло им втягивать его в бесконечные разговоры. Шляпа также немного сдвигала его уши, что способствовало улучшению слуха. Мисс Викофф предполагала, что Перкинс специально носит шляпу, чтобы покупатели в книжном магазине Скрайбнеров не путали его с каким-нибудь клерком, когда он совершал обычный вечерний променад. Свое отношение к этому вопросу Перкинс выразил в колонке, которую писал для плейнфиллдской газеты. Фетровая шляпа, которую он так обожал, была «Настоящей Американской Шляпой – шляпой независимости и индивидуальности».

Но привязанность Перкинса к шляпе была едва ли больше, чем привязанность к одежде в целом. На первый взгляд, он казался типичным элегантно одетым жителем Нью-Йорка, но при более пристальном осмотре можно было обнаружить некую неряшливость. Его дочки часто демонстрировали ему, как сквозь истертую ткань на рукавах его пиджака проглядывает белая рубашка. Луиза однажды попыталась пристыдить его и заставить купить новую одежду, утверждая, что старая выглядит так, словно ее купили на барахолке, но Макса это не волновало. В итоге он поддался суровой настойчивости дочери и позволил ей купить для него новый костюм. Также он позволил ей выбрать один из его старых костюмов, отнести к портному и переделать в точности под новый.

30-й президент США Келвин Кулидж находил такую типичную для янки скупость идеальной чертой редактора. Макс опубликовал сборник его выступлений, и им потребовалось несколько месяцев, чтобы сократить «Молчаливого Кэла»[62] со ста шестидесяти до девяноста восьми тысяч слов. В начале двадцатых годов Перкинс обнаружил два романа, которые не только прекрасно продавались, но и были весьма известны, – «Барабаны» Джеймса Бойда[63] и «Сквозь пшеницу» Томаса Бойда[64] (авторы не являлись родственниками). К тому моменту редактор понял: чтобы быть услышанным на ежемесячном собрании, ему вовсе не обязательно говорить так громко, как раньше. Большинство хороших рукописей, которые прибывали в издательство, теперь направляли прямиком к нему. И даже тех писателей, которые сотрудничали с другими редакторами Scribners, стали приписывать Перкинсу, что способствовало росту его репутации.

Артур Трейн,[65] обходительный криминальный адвокат с мешками под глазами и разделенными на прямой пробор волосами, с 1905 года писал основанные на реальных событиях криминальные истории. Его рукописи обнаружил Роберт Бриджес,[66] работающий в Scribners с 1880 года. Вскоре после того как Макса Перкинса перевели в издательский отдел, его представили Трейну. Оказалось, Макс принадлежит к числу «гениальных» журналистов, чьи работы очень нравились Трейну еще с тех пор, как оба работали в Нью-Йоркской окружной прокуратуре, только Макс – для «Times», а Трейн – для «DA».

В 1914 году, когда Бриджес стал редактором «Scribner’s Magazine», Трейн начал тесно сотрудничать с Перкинсом. Молодой редактор надеялся как-то оживить книги Трейна, страдающие от избытка напряженности атмосферы и от проблем с развитием сюжета и персонажей. Во время встречи с Перкинсом они немного поболтали об эксцентричных юристах из Новой Англии, с которыми каждый из них был знаком. Вскоре Трейн создал образ адвоката по имени Эфраим Татт – заскорузлого янки, приехавшего из Нью-Йорка, где он практиковал различные юридические трюки в интересах правосудия.

И Трейн почувствовал озарение:

«Я ощутил перемену в отношении к собственному творчеству. Почувствовал смысл в том, что делаю, и, когда я писал об Эфраиме Татте, это чувство становилось особенно сильным. Мне кажется, это были первые из написанных мной историй, которые вызвали у меня такой сильный отклик».

К осени 1919 года Артур Трейн отправил Перкинсу несколько историй об Эфраиме Татте.

«Я прочитал [их] с огромным удовольствием, они заставили меня посмеяться. Честно говоря, мне еще не встречались произведения, которые бы демонстрировали правовую жизнь, уголовные суды, юристов и все, что с ними связано, с такой стороны», – писал Макс автору. Первая партия рассказов (общим объемом сорок четыре тысячи слов) была опубликована в «Saturday Evening Post» в течение нескольких месяцев. Вскоре Макс предложил опубликовать их все в одной книге, потому что в совокупности они создавали яркий портрет обаятельного мистера Татта. И в то же время Макс не мог устоять перед тем, чтобы подкинуть для Трейна еще какой-нибудь сюжет. В октябре 1919 года Перкинс написал:

«У меня есть две очень общие идеи, которые могут вылиться во что-то стоящее: дело, с которым Татт не может справиться, могло бы украсить его историю. Представьте, что какой-нибудь богатый клиент собирается привлечь его, и Татт соглашается из-за большого гонорара. Он доходит до определенной точки в расследовании, но затем сталкивается с вопросом: что хорошо, а что плохо? – и решает бросить дело. Другое дело проявит симпатии и сентиментальность мистера Татта, и оно может основываться на одной из тех историй, когда юноша или девушка приезжает в город из деревни и оказывается втянут в криминал или полукриминал, но исключительно по своей неопытности или невежеству. При этом вам не обязательно обращаться к оригинальной истории, это может быть своего рода реминисценция – хотя и переработанная, – с помощью которой читатель поймет, что детектив заинтересован в этом деле, потому что вспоминает свое первое знакомство с городом. Это может сработать. И в таком случае почему бы мистеру Татту не освободить жертву, исходя из этических соображений того, что единственная его вина – не преступная натура, а обыкновенное незнание?»

Со временем, благодаря поддержке Перкинса, Трейн создал полную историю детектива Татта. Она включала в себя рождение, переезд в коляске из Виндзора в Плимут, штат Вермонт, и детство, когда он ловил рыбу со своим другом Келвином Кулиджем. Перкинс прочитал все истории, уже вынашивая идею целой антологии.

Когда вышел второй сборник отобранных им историй о Татте, критики высоко оценили его отличие от первого тома. Здесь было более глубокое раскрытие личности главного героя. В течение последующих трех лет в журнале «Post» появилось двадцать пять историй о Татте, что сделало раздел самой популярной частью издания. За два десятилетия имя Эфраима Татта стало нарицательным, а на юридических факультетах он и вовсе превратился в героя: его дела даже включили в учебную программу. Читатели, не переставая, писали в Scribners, которое продолжало выпускать истории Татта, требуя раскрыть прототип, послуживший созданию детектива. Многие предполагали, что за ним скрывается действующий в штате Нью-Йорк сенатор Эвартс.

Перкинсу доставляли удовольствие эти предположения, так как мистер Татт напоминал ему многих из его родственников, ставших адвокатами в маленьком городке в Новой Англии.

Несмотря на то что Перкинсу нравилась серия о Татте, он находил большее удовольствие, работая над другими произведениями Трейна. Тот был идеальным автором, пытливым и любознательным, способным разобраться в сложном сюжете новой книги, который стряпал для него Макс. Ее сюжет включал историю двух археологов, которые раскапывают старинный манускрипт – Пятое Евангелие, в котором кто-то расспрашивает Иисуса Христа о Его экономических и политических взглядах и записывает ответы на папирусе. Учение, изложенное в свитке, имеет настолько революционный или, по крайней мере, антагонистичный характер относительно социальных и экономических вопросов современности, что его первооткрыватели приходят к выводу: лучше уничтожить свиток, чем погрузить цивилизацию в хаос.

Эта идея восхитила Трейна и захватила его на целых два года. Когда «Потерянное Евангелие» появилось в «Post», оно произвело такой ажиотаж, что Скрайбнеры переиздали его отдельной книгой в голубой обложке. Какой-то рецензент назвал это произведение «одним из наиболее ошеломляющих рассказов всех времен». Скотт Фицджеральд сказал, что он «получился просто гениальным», и признал, что сам и за тысячу лет не справился бы с таким сложным сюжетом.

Остальные тоже захотели узнать идеи Макса Перкинса. Несмотря на то что он все еще считался новичком в Scribners, редактор стал ядром всего издательства, центром притяжения силы, хотя и сам не понимал почему.

«Я пытался объяснить писателю и его жене, как он должен писать. Разве это не забавно, если учесть, что сам я этого делать совершенно не умею. Я просил его написать историю, которую сам же и придумал, – и ему это понравилось! Довольно сложно вечерами напролет говорить о вещах, о которых ты и понятия не имеешь», – вскоре после этого писал Макс своей дочери Берте.

На Рождество 1923 года Перкинс отвез семью в Виндзор. Он прихватил и несколько рукописей. Когда редактор вернулся, решил поговорить с Чарльзом Скрайбнером на тему, которая в последнее время занимала все его мысли. За последние годы работа штата возросла в несколько раз, отмечал он. Только за один год издательство получило около пятисот рукописей – больше, чем за предвоенный период. По словам Перкинса, ему была нужна помощь, так как редактирование отвлекала от основной работы – поиска и открытия новых авторов.

В штате уже было несколько молодых людей, для которых Перкинс был лидером. Когда Байрон Декстер пришел в издательство Scribners на должность редактора, поэтесса Беатрис Кеньон, работавшая в то время в журнале, сказала ему:

– У нас здесь есть свой гений – Максвелл Перкинс. Был еще Роджер Берлингейм и ближайший коллега Макса Джон Холл Уилок, которого Перкинс знал с тех пор, как они вместе работали над «Harvard Advocate». В 1913 году, во время случайной встречи в дешевой закусочной на углу Двадцать третьей улицы, Макс проинформировал высокого тощего поэта с усами щеточкой, что в книжном магазине его компании открылась вакансия. Уилок был нанят и впоследствии переехал на пятый этаж. Тогда Макс и сказал Скрайбнеру о необходимости в новых редакторах, чтобы как-то распределить нагрузку.

– От меня было бы больше пользы, если бы я был свободнее, – храбро заявил Перкинс. И вскоре Скрайбнер удовлетворил его запрос.

Как писал под конец карьеры Джон Холл Уилок, работа редактором – «самая скучная, трудная, захватывающая, несносная и полная наград работа в мире». И в самом деле, в двадцатые годы литература вышла на новый виток и захватила внимание публики. Новеллист Роберт Натан[67] однажды сказал:

«Это была настоящая выставка новых прекрасных авторов. Работа в издательстве в те дни переполняла надеждой и восторгом и внушала ощущение, что в сутках слишком мало часов, потому что казалось, будто каждый, кого встречаешь, прячет за пазухой новую хорошую книжку».

V

Новый дом

Апрель 1924 года. Ф. Скотт Фицджеральд откладывал работу над новым романом около двенадцати раз. Максвелл Перкинс считал, что Скотту нужно поднапрячься и закончить. Но он был тактичным. Скрайбнеры как раз готовят список осенних изданий, сказал Макс, и ему бы очень хотелось, чтобы там оказался и новый роман Фицджеральда. Это заставило автора снова раствориться в работе, и это был тот случай, когда он согласился на нее исключительно ради обогащения своих писательских навыков, а не банковского счета. Книга называлась «Среди мусорных куч и миллионеров». Он сообщил, что очень надеется завершить ее к июню.

– Однако ты же знаешь, как это… Даже если у меня уйдет на это в десять раз больше времени, я не отдам книгу, пока не буду уверен, что вложил в нее все, на что способен, или даже больше этого, как уже бывало, – сказал он Перкинсу.

Фицджеральд был доволен тем, что написал прошлым летом, но работа над этой книгой была неровной, так как многократно прерывалась. Фицджеральд сглаживал неровные углы, выкидывая из текста слабые или неподходящие куски. Один из таких кусков – размером в восемнадцать тысяч слов – превратился в короткий рассказ под названием «Отпущение грехов».[68] Религиозная тема придала особой мрачности этой истории о бедном парне со Среднего Запада, который, ступив в пору первых сексуальных переживаний и романтических мечтаний, находит утешение в воображаемом альтер эго. Перкинс прочитал ее в «The American Mercury» и написал Фицджеральду:

«Это произведение демонстрирует большую уверенность и мастерство, как по мне. Я бы даже сказал большую зрелость. В любом случае оно внушает мне отчетливое осознание того, на что вы способны».

Скотт был рад, что Максу понравилась история, потому что она включала в себя сцену, которая могла пригодиться для нового романа. Первое время она была фактически прологом романа, заявлял Фицджеральд, но после стала выбиваться из схемы, которой автор следовал. Как и юный Рудольф Миллер из «Отпущения грехов», Скотт Фицджеральд тоже часто мысленно обращался к своим католическим корням. Однажды на Пасху у него состоялась беседа с Перкинсом, после которой он прислал редактору сбивчивое признание в письме: «Только четыре месяца назад я наконец осознал, как сильно пал, ну или почти пал, за последние три года, с тех пор как закончил работу над “Прекрасными и проклятыми”». Он признавал ущербность своей работы последних двух лет: одна пьеса, полдюжины рассказов и три-четыре статьи – в среднем он писал по сто слов в день.

«Если бы только я провел это время, читая, путешествуя или, по крайней мере, оставаясь здоровым, все было бы иначе. Но я потратил его впустую – не на учебу или созерцание мира, а на пьянство и постоянное повышение градуса в своем аду. Если бы я писал «П и П» со скоростью сто слов в день, она заняла бы у меня четыре года! Так что вы можете представить себе глубину моральной пропасти, которая передо мной раскрылась. И поэтому я прошу вас проявить терпение касательно новой рукописи и поверить, что я наконец-то, или по крайней мере первый раз за четыре года, стараюсь изо всех сил», – писал он Перкинсу.

Фицджеральд осознавал, что у него появилось множество вредных привычек, от которых он старательно пытался избавиться. Среди них можно было выделить:

1) лень;

2) привычку показывать все Зельде – это ужасная привычка, нельзя ничего показывать, пока не будет готово;

3) неуверенность, самокопание и т. д. и т. п.

Внезапно снизошедшее озарение подстегнуло Скотта.

Он писал Максу:

«Никогда еще я не чувствовал в себе такой могучей силы, как сейчас. Я работаю на полную мощность, и что ни удар – все в десятку, а все потому, что я только и делал, что болтал без умолку и жил, не особо вникая в себя самого, чтобы познать весь свой потенциал. К тому же я не знаю никого, у кого в возрасте двадцати семи лет был бы такой жизненный опыт, какой есть у меня».

И Перкинс тоже не знал.

«Если я когда-либо снова заслужу право на отдых, то наверняка не потрачу его так бесполезно, как в прошлый раз. Именно поэтому в своем новом романе я погрузился в чистое творчество – не в дрянную мазню воображения, которой наполнял свои рассказы, а в сгущенное воображение об искреннем и лучезарном мире. Я ступаю медленно и осторожно, временами в полнейшем отчаянии. В отличие от первой книги эта станет поистине осознанным художественным произведением».

Перкинс отвечал ему:

«Я прекрасно понимаю, какая задача перед вами стоит. И я точно знаю, что все эти поверхностные рабочие вопросы не идут ни в какое сравнение с важностью и значимостью того, что вы прекрасно выполняете свою работу, причем так, как считаете нужным и в зависимости от требований ситуации».

И по мере того как беспокойство Скрайбнеров росло, Макс заверял Фицджеральда:

«Вы вольны работать в удобном для вас темпе, и если вы считаете, что должны завершить книгу в определенный срок, то, как мне кажется, совершите невероятный вклад, даже с точки зрения самого времени». Перкинс сказал Фицджеральду, что ему не очень по душе название «Среди мусорных куч и миллионеров», и, если бы он смог придумать другое название, Scribners успело бы подготовить обложку и держать ее наготове, выиграв таким образом несколько недель, если он успеет закончить до осени.

– Мне нравится идея, которую вы пытаетесь выразить, – пояснял свою точку зрения Перкинс. – Слабое место – это название «Мусорные кучи»; мне кажется, оно не может в полной мере выразить эту идею.

Перкинс почти ничего не знал о книге и ее главном герое, но у него в голове засело одно название, которое Фицджеральд отверг несколько месяцев назад. И тогда он сказал Скотту:

– Мне кажется, «Великий Гэтсби» было более броским и эффектным названием.

Как и жизнь самого Фицджеральда, сюжет его книги перебрался со Среднего Запада рубежа веков на то место, которое он назвал «небольшой, но бурный остров, протянувшийся на восток в сторону от Нью-Йорка». Фантазировать о жизни своих гламурных соседей было непросто, но он справился с этим затруднением в своей манере.

«Я вдохнул в себя знакомую мне жизнь Лонг-Айленда и наполнил ею чужие небеса», – писал он позже в статье «Мой затерянный город».

Фицджеральды отплыли во Францию.

Перкинс отправил им туда экземпляр «Войны и мира», но с пометкой, чтобы Фицджеральд не чувствовал себя обязанным непременно ее прочесть. Он подарил ее с тем же настроением, с каким «Гедеоны»[69] дарили людям Библию. Перкинс вручил по одному экземпляру всем своим друзьям и авторам, одна из них всегда была у него под рукой на работе, и еще одна – дома, и он читал ее снова и снова, от начала и до конца.

«Каждый раз, когда я читаю эту книгу, мне кажется, что она становится еще больше, чем прежде, и все ее подробности вдруг обретают новые смыслы. Я всегда стараюсь внушить интерес к ней и другим людям, но, похоже, их уже в самом начале пугает огромное количество персонажей с незапоминаемыми именами», – писал Перкинс Голсуорси.

Тем летом Скотт так увлекся чтением и работой над книгой, что и не заметил, какой интерес его жена проявляет к французскому летчику по имени Эдуард Жозен. Вскоре их интрижка была обнаружена, но Фицджеральды все же помирились, и Скот отправил редактору список из шестнадцати пунктов, посвященный его труду. В пункте под номером шесть значилось решительное требование не создавать больше ни для одной книги макета суперобложки, подобную которой Макс показал ему несколько месяцев назад. На нем было изображено два гигантских глаза, предположительно принадлежащих его героине, Дейзи Фей Бьюкенен, взирающих на Нью-Йорк. Этот рисунок вдохновил Фицджеральда на описание – билборд окулиста, доктора Т. Дж. Экелберга. На билборде были изображены огромные глаза, наблюдающие за событиями романа.

Другими пунктами, изложенными в письме Фицджеральда, были следующие:

1. Роман будет закончен на следующей неделе. Но это не значит, что я доберусь до Америки раньше первого октября, так как нам с Зельдой нужно все тщательно переосмыслить после недель абсолютного покоя.

2. Я считаю, что мой роман – лучшее из когда-либо написанного в американской литературе. Местами это жесткая штучка, и притом всего на пятьдесят тысяч слов, но я надеюсь, что вас это не смущает.

3. Это было хорошее лето. Да, я был несчастлив, но моя работа от этого не пострадала. В конце концов, я вырос. В заключение, исписав несколько страниц названиями книг и авторами, которые привлекли его внимание в течение года, Скотт написал Максу:

«Я чертовски хочу с вами встретиться».

И ведущий молодой автор Фицджеральд продолжал отправлять к Максу молодые дарования.

Редактор высоко ценил внимание Скотта к начинающим авторам, но лишь немногие из его протеже последних лет смогли преуспеть. В начале октября 1924 года Скотт прислал Перкинсу еще одно имя – юного американца, живущего во Франции и пишущего для «Transatlantic Review».

– У него блестящее будущее, – убеждал его Скотт. – Эзра Паунд[70] опубликовал сборник его зарисовок в Париже. В оригинале я его не читал, но там он на слуху, и я сразу же его разыскал. Он достойный малый.

Фицджеральд представил его имя как «Эрнест Хемингвей» и в течение долгих лет так и не смог избавиться от этой ошибки.

В качестве благодарности за подсказку Перкинс отправил запрос по поводу книг «Хемингвея» в Париж. Понадобилось несколько месяцев, прежде чем рассказы Хемингуэя прибыли, но через три недели Перкинс получил другую посылку из Франции – третий роман Фицджеральда «Великий Гэтсби».

«Я думаю, что мне наконец-то удалось создать что-то совершенно и абсолютно мое. Но насколько хорошим оно получилось, это нам еще предстоит выяснить», – говорилось в приложенном к посылке письме.

В книге было всего пятьдесят тысяч слов, но Скотт считал, что Уитни Дарроу, директор по продажам Скрайбнеров, имеет неправильное представление о ценах и о том, из какой публики нынче складывается класс покупателей книг, в то время как всякая деревенщина в поисках развлечений выстраивается в очереди в кино.

Фицджеральд хотел назначить за роман цену в два доллара и опубликовать его в формате полноценной книги. Кроме того, он не желал, чтобы на обложке была реклама, которая связывала бы этот роман с прошлым.

«Я устал быть автором книги “По эту сторону рая”.

Хочу начать все сначала», – писал он Максу.

Почти одновременно с этим Перкинс получил и другое письмо, в котором говорилось о решении автора остановиться на заголовке, который он выбрал для книги в последний момент, – «Трималхион[71] в Уэст-Эгге». Существовало и несколько других, которые он тоже серьезно рассматривал. Более того, Фицджеральд был не вполне доволен рукописью, особенно серединой, но ему казалось, что он слишком долго пробыл с ней один на один.

«Я не смогу уснуть, пока не получу от вас новостей, но прошу, скажите мне правду, опишите первое впечатление от книги и все, что вам в ней не понравилось», – просил он.

Перкинс погрузился в роман и прочитал его за один присест. После немедленно телеграфировал: «ДУМАЮ, РОМАН ПРЕКРАСЕН».

Ему хотелось сказать о нем намного больше, поэтому на следующий же день он написал Фицджеральду письмо:

«Этот роман – настоящее чудо. Я возьму его домой перечитать еще раз и после распишу свои впечатления более подробно. Пока могу сказать, что он полон экстраординарной энергии и блеска и, что наиболее важно, в нем сокрыта необычная глубина и мистика, которую вы уже однажды вложили в «Рай» и не использовали с тех пор. Это великолепное слияние всех несообразностей жизни, освещенных с разных точек зрения. И к тому же, он написан просто превосходным языком».

Однако, как он сообщил Скотту, никому в издательстве Скрайбнеров, кроме самого Макса, не понравилось название «Трималхион в Уэст-Эгге».

«Странная несочетаемость слов в этом названии – это голос самой книги. Но те, кто ему отказал, более практичные люди, чем я», – писал редактор.

Перкинс сказал, что покупатели могут и не понять, что Уэст-Эгг относится к месту действия самого романа и что оно очень напоминает Грейт-Нек. Или что Трималхион – это отсыл к персонажу из «Сатирикона» Петрония Арбитра, который был знаменит своими масштабными и экстраординарными вечеринками.

«Подумайте, как скоро вы смогли бы его изменить. Постарайтесь взглянуть на заголовок независимо от самого текста», – призывал автора Макс.

Книга описывала трагическую историю буржуа из Среднего Запада по имени Джеймс Гетц, который сколотил состояние на теневых сделках и сменил имя на Джей Гэтсби, а после перебрался на Лонг-Айленд, чтобы быть ближе к женщине, по которой он тосковал много лет – Дейзи Фей, которая на тот момент уже была замужем за Томом Бьюкененом.

Еще через несколько дней, проведенных с машинописным текстом, Перкинс написал Фицджеральду: «Я думаю, у вас есть все основания гордиться этой книгой. Она невероятна и сочетает в себе множество мыслей и чувств».

Он также оценил ее объем, но все же у редактора было несколько замечаний относительно самого Гэтсби.

Перкинс писал:

«Среди множества персонажей, на удивление осязаемых и живых, я бы наверняка узнал Тома Бьюкенена, если бы встретил его на улице, и, уж конечно, попытался бы избежать встречи. А вот Гэтсби выглядит слегка расплывчатым. Его очертания настолько неясны, что читателю трудно на нем сосредоточиться. Все, что касается Гэтсби, – более или менее загадочно, то есть более или менее размыто. Даже если такова художественная задумка, мне кажется, подобный подход ошибочен».

И чтобы его письмо звучало более корректно, он предложил следующее:

«Вы могли бы описать его внешность более подробно, так же, как и внешность других героев. К тому же можно присвоить ему несколько привычек – таких, например, как выражение «старина», но не вербальных, а скорее физических. Я думаю, что по какой-то причине у читателя – и тут я согласен с мистером Скрайбнером и Луизой – возникает ощущение, что Гэтсби намного старше, чем он есть, добавьте к этому слова писателя о том, что он старше самого себя. Но этого можно избежать, если при первой встрече он будет описан так же детально, как Дейзи и Том. Я уверен, что конструкция романа не пострадает, если вы на это пойдете».

Перкинс знал, что занятия Гэтсби должны оставаться в тени, но в то же время не хотел, чтобы Фицджеральд обманывал читателей.

«Всем захочется узнать, как же Гэтсби нажил состояние, и они будут уверены, что имеют право знать правду. Конечно, четкий и однозначный ответ на этот вопрос будет звучать абсурдно», – писал он Скотту. А затем добавлял:

«Вы могли бы использовать наводящие фразочки то там, то здесь, какие-нибудь события, маленькие точки соприкосновения с возможными вариантами, которые давали бы понять, что он активно в чем-то задействован. Вы показываете, как он разговаривает по телефону, но вы также могли бы описать его беседы во время вечеринок с людьми загадочного происхождения, принадлежащими к разного рода политическим, игорным, спортивным и тому подобным кругам. Я знаю, что выражаюсь расплывчато, но надеюсь, вы все же сможете понять, что я имею в виду. Такая огромная нехватка объяснений, лежащая в основе значительной части произведения, кажется мне существенным недостатком. И даже не объяснений, а скорее намеков на объяснения. Как бы мне хотелось, чтобы вы были сейчас здесь и я мог поговорить с вами обо всем этом лично, чтобы вы поняли, о чем я толкую. О том, что Гэтсби никогда не должен раскрываться по-настоящему, даже если бы мог. Вы не должны открывать читателю, был ли он невинной жертвой и орудием в руках кого-то, и если да, то до какой степени. Но если бы вы сделали намек на его деятельность, это придало бы истории правдоподобности».

Небольшие исправления, которые внес Фицджеральд, вызвали провисание сюжета в шестой и седьмой главах, которое тут же отметили и редактор, и сам автор. В этих сценах открывается любовь Гэтсби к Дейзи. Все основные персонажи встречаются и вместе едут в отель «Плаза». Их стычка в Нью-Йорке – кульминация романа, момент, надламывающий их жизни. Решающий диалог Тома Бьюкенена и Гэтсби, в котором первый называет второго «фасадом», не звучал так эффектно, как мог бы, а все потому, что Бьюкенен сражался с противником, постоянно находящимся в тени.

«Не знаю, какое лекарство можно найти, чтобы подлечить это место. Сомневаюсь, что знаете и вы. Я пишу вам только затем, чтобы сказать: постарайтесь придумать что-нибудь, что сможет удержать повествование в нужном темпе и подвести к завершению», – писал Перкинс автору.

Его финальные замечания по поводу книги касались того, как именно Фицджеральд передал момент откровения Гэтсби о своем прошлом – слепил их в один кусок.

«Описывая, как Гэтсби раскрывает свою биографию рассказчику, вы действительно в какой-то степени отклоняетесь от привычного стиля повествования, но, с другой стороны, все уже сказано, и сказано прекрасно, так, как и должно было – мы видим успешное слияние событий и течения времени», – писал Макс Скотту. Макс знал, что Скотт вынужден раскрыть некоторые подробности прошлого Гэтсби, но предложил более хитрый способ решения задачи:

«Я подумал, что вы можете найти способ постепенно раскрывать правду о его утверждениях насчет учебы в Оксфорде или карьере в армии, делать это шаг за шагом, медленно продвигаясь по тексту. В любом случае у вас есть время поразмыслить над этим до того, как я пришлю вам утвержденные экземпляры».

И, выполнив свой долг как критик, он поспешил тут же успокоить автора:

«Мне поистине стыдно делать замечания, пусть даже и небольшие, такой потрясающей книге.

Тот огромный смысл, который вы вкладываете в каждое предложение, то напряжение, которое несет в себе каждый абзац, – вот что потрясает меня больше всего. Рукопись переполнена фразами, которые озаряют каждую сцену жизненным светом. Я бы сравнил количество и разнообразие тех картин, которые вы рисуете словами, с теми, что пролетают за окном поезда. Когда читаешь эту книгу, кажется, что она еще меньше, чем есть, но в то же время сознание сотрясает ряд таких впечатлений, что их хватило бы на книгу в три раза больше этой. Знакомство с Томом и его домом, Дейзи и Джордан, раскрытие их характеров просто не имеют себе равных, по крайней мере для меня. Описание Долины шлака, прилегающей к живописному пригороду, разговор и события в квартирке Миртл, великолепный калейдоскоп персонажей в особняке Гэтсби – это то, что и приносит писателю славу. Все эти вещи, насколько в целом трогательна история, которую вы вынесли в само пространство и время с помощью образа Т. Дж. Эклберга и случайного взгляда, брошенного на небо, и море, и город, все это позволяет говорить, что вы воплотили в романе саму вечность».

Перкинс никак не мог выбросить из головы слова Фицджеральда о том, что тот никогда не считал себя «прирожденным писателем».

«О мой бог! Мастерством вы точно овладели, но для создания такой книги одним мастерством не обойтись», – говорил по этому поводу Макс.

«Ваши телеграммы и письма заставили меня почувствовать себя просто на миллион долларов», – отвечал ему Скотт из Рима. Писатель отмечал, что одобрение Макса для него куда весомее, чем одобрение любого из его знакомых, и что он признает справедливыми все замечания редактора.

Он приступил к переработке рукописи, начав с первой страницы, а точнее – с заголовка. Теперь он думал, что книга должна называться просто «Трималхион». Или просто «Гэтсби». Но затем, в течение нескольких недель Фицджеральд вернул тот заголовок, который очень понравился Перкинсу, – «Великий Гэтсби».

Сообщив эти новости, Скотт попросил Перкинса об одолжении – не мог бы тот положить несколько сотен долларов на его счет в банке и повысить аванс до пяти тысяч долларов? На эту просьбу Перкинс согласился, но признался, что его очень смутила другая: почему в этот раз автор запросил куда меньший процент с продаж, чем за предыдущую книгу? Скотт объяснил это тем, что таким образом хочет вернуть Scribners долг за последние два года. Макс выдвинул встречное предложение, и они торговались до тех пор, пока не пришли к компромиссу – пятнадцать процентов розничной цены (два доллара) за первые сорок тысяч экземпляров и двадцать процентов после. На тот момент деньги уже не были для Фицджеральда на первом месте. Они с Зельдой переехали в маленький и совсем не модный, но вполне уютный отель в Риме и планировали оставаться там до тех пор, пока он не закончит роман.

«Лекарство, которое вы предложили, может сделать “Гэтсби” идеальным», – писал Скотт Максу. Однако он выделил болезненную сцену в отеле «Плаза» и сказал редактору:

«Боюсь не вытянуть ее до нужного уровня. Слишком много я о ней беспокоился и теперь не могу пристроить туда реакцию Дейзи. Но все же я могу ее улучшить. Дело не в недостатке воображения, просто я инстинктивно сопротивляюсь тому, чтобы снова ломать над ней голову».

Он столько раз катал своих персонажей по дороге от Лонг-Айленда до города и обратно, подводя к сюжетному пику, что «не осталось никаких шансов вернуть свежесть, которая свойственна первоначальной задумке. В остальном у меня нет никаких трудностей, и я вижу свой путь так ясно, что порой замечаю даже те психологические зазубрины, на которых застревал раньше», – писал Скотт Максу. Полные правок письма Перкинса заставили его чувствовать себя так, словно он играет с читателем в нечестную игру. Он признался Максу:

«Я и сам не знал, как выглядит Гэтсби и чем занимается, и вы это почувствовали. Если бы я знал и хотел утаить это от вас, вы бы поразились тому, как я умею упрямствовать. Это сложная идея, но я надеюсь, вы ее поймете. Но теперь я знаю – считайте это пенальти за мою первоначальную неосведомленность. Другими словами, я хочу заверить вас, что собираюсь сказать о нем больше».

Для Фицджеральда имело почти мистическое значение то, что Перкинс представлял Гэтсби пожилым мужчиной, потому что фактически прототипом, на который он бессознательно опирался, был человек по имени Эдвард М. Фуллер, один из соседей по Грейт-Нек, а также его партнер по брокерской компании Уильям Ф. Мак-Ги, который после четырех судебных процессов был осужден за кражу клиентских вложений. Через месяц после получения Фицджеральдом письма Макса с правками он написал ему:

«Теперь, тщательно перебрав в уме все файлы, ознакомившись с делами Фуллера и Мак-Ги и заставив Зельду рисовать портреты до боли в пальцах, я уверен, что знаю Гэтсби лучше, чем своего собственного ребенка. Моим первым порывом после прочтения вашего письма было отпустить его и сделать ведущим персонажем Тома Бьюкенена (мне кажется, он лучший персонаж из всех, которых я когда-либо создавал; и, может быть, так, а может, и нет, он, а также… Герствуд из “Сестры Керри” – … лучшие персонажи в американской литературе за последние двадцать лет). Но Гэтсби все же крепко засел в моем сердце. Я носил его там очень долго, затем потерял, но теперь чувствую, что вновь обрел его».

Ф. Скотт Фицджеральд всегда считался самым лучшим редактором для самого себя, у него хватало терпения и объективности перечитывать собственные тексты снова и снова, устраняя все недостатки и совершенствуя написанное. Большая часть текста из черновика «Великого Гэтсби» была приведена в порядок, но окончательный блеск рукопись обрела только к моменту финальной правки. И хотя Фицджеральду пришлось частично урезать историю – он выкинул некоторые несущественные для главного сюжета сцены, включая и описание любви Гэтсби и Дейзи, – большая часть его работы представляла собой дополнение текста. Не считая шестой главы, которую Фицджеральд полностью убрал за ненадобностью, а затем полностью переписал в утвержденной версии, он уложился в двадцать совершенно новых страниц, которые в совокупности составляли около пятнадцати процентов новой версии текста. Это усиление было особенно ощутимо в работе, которую он проделал над отрывком, где описывалась внешность Гэтсби. В черновой версии устами Ника Каррауэйя, от лица которого идет повествование, Фицджеральд описал лицо Гэтсби в одном предложении:

«Он, вне всякого сомнения, был одним из самых красивых мужчин, каких мне когда-либо доводилось встречать: блеск темно-голубых глаз в обрамлении ресниц пленил своей незабываемостью». Фицджеральд перефразировал описание внешности юноши из рассказа «Отпущение грехов». Теперь, переделывая роман, Фицджеральд снова обратился к портрету Гэтсби и превратил простое наблюдение в главное впечатление, производимое персонажем:

«Его улыбка была более чем понимающей. Такую улыбку, полную неиссякаемой ободряющей силы, можно встретить всего четыре, ну пять раз в жизни. В ту секунду в его лице отразился весь мир, а затем он сосредоточился на вас, убежденный в вашей исключительности. Он понимал вас настолько, насколько бы вы хотели быть понятым, верил так, как вы бы верили в самого себя, и как будто убеждал вас в том, что вы производите то самое впечатление, которое и хотели произвести. Но затем улыбка исчезла, и я понял, что смотрю на элегантного хлыща, на год или два старше тридцати, чья тщательно отполированная, изысканная речь просто не могла не показаться абсурдной».

Фицджеральд менял отрывок об улыбке Гэтсби несколько раз, пока она не стала доминирующей чертой его внешности и характерным отличием персонажа. Автор творчески отозвался на все предложения Перкинса. Как и просил редактор, Фицджеральд убрал кусок, посвященный прошлому Гэтсби, и рассеял эту информацию маленькими отрывками по первым главам. Также, прислушавшись к замечанию Перкинса, автор сделал предполагаемую учебу Гэтсби в Оксфорде главным предметом дискуссии, и когда тема его достижений всплывает, его загадка все больше приближается к разоблачению. Под впечатлением от сказанного Перкинсом, Скотт сотворил маленькое чудо – еще одну «привычку» Гэтсби. В оригинальной рукописи Гэтсби использовал обращение «старик», «старина» и множество других выразительных слов. Фицджеральд сократил перечень до одного, которое понравилось Перкинсу больше всего и повторялось дюжину раз. Автор превратил его в лейтмотив всего произведения. Это выражение было таким манерным, что во время сцены в отеле «Плаза» спровоцировало Тома Бьюкенена на несдержанное:

– Что это за словечко, «старина», вы все время повторяете? Где вы его подцепили?

Фицджеральд проделал огромную работу над тем, что Перкинс считал наиболее важным, – описанием источников дохода Гэтсби. Три разговора на эту тему были добавлены в пятую главу, а чуть позже в книге, после смерти Гэтсби, звучит телефонный звонок от его делового партнера по имени Слейгл по поводу каких-то операций с ложными облигациями.

Одним из способов, благодаря которым Фицджеральд несколько усилил вялую конфронтацию в отеле «Плаза», было обвинение касательно связей Гэтсби, что Том Бьюкенен выяснил с помощью частного сыщика.

– Я выяснил, что представляют из себя эти ваши «аптеки»! – выпалил он, повернувшись к нам. – Он и этот его бандит Вулшем выкупили около сотни аптек здесь и в Чикаго и продавали там спирт из-под полы! Это один из его маленьких трюков! Я почуял в нем бутлегера еще в нашу первую встречу и не ошибся!

До Перкинса никто в Scribners не редактировал рукописи так смело и заинтересованно, как Макс редактировал рукописи Фицджеральда. Некоторые из старых редакторов считали такую практику сомнительной. Им нравился Макс и его умения, но они далеко не всегда понимали его. Он отличался от остальных как в мелочах, так и в серьезных вопросах. Например, услыхав о его просьбе о специальной кафедре для работы немало сотрудников удивленно подняли брови. Эта кафедра была высокой, широкой, со специально обработанной поверхностью, за которой Макс мог работать стоя. Он объяснял это тем, что раз уж не может проводить достаточно много времени на улице, занимаясь спортом, то может, по крайней мере, не проводить так много времени сидя. И, проходя мимо его кабинета, люди часто могли заметить, как он стоит за кафедрой, погрузившись в чтение очередной рукописи, с одной ногой, согнутой в колене поверх другой, словно фламинго.

Понадобилось немало времени, чтобы старшие редакторы смогли оценить высоты, которых Макс достиг с помощью этой самой кафедры. Или, по крайней мере, оценить значимость найденных им авторов. Фицджеральд был самым дерзким и пылким из всех, и некоторых особенно напыщенных сотрудников возмущало то, каким штормом он ворвался в их оплот консерватизма и приличного вкуса.

Памятным стал день, когда Браунелл вышел из своего кабинета и заявил, обращаясь к коллегам:

– Позвольте я прочитаю вам нечто прекрасное!

И громко и с чувством зачитал две страницы из «Гэтсби». Сам Фицджеральд никогда не сомневался в ценности помощи Макса. Впервые после провала «Овоща» он написал редактору, что всегда верил, будто «является превосходным писателем… и что именно его прекрасные письма позволяли ему не потерять веру в себя».

Несколько лет спустя он отметил:

«Я переписывал “Гэтсби” три раза до того, как Макс сказал мне кое-что [еще до того, как он прислал ему на отзыв черновик], а потом я просто сел и написал нечто, чем смог гордиться».

В этом он признался одному из друзей Макса – пожалуй, самому важному из его друзей, не связанных с работой, – женщине по имени Элизабет Леммон.

Они познакомились весной 1922 года. Элизабет Леммон была на восемь лет младше Макса и отличалась от всех женщин, которых он когда-либо встречал. Она была воплощением его романтизированного девятнадцатым веком представления о женщине. Элизабет происходила из большой семьи, корни которой уходили в Вирджинию и Балтимор. Будучи младшей из восьми сестер, она не была ни изнеженной, ни капризной. Открытый душевный смех оживлял ее манеры врожденной аристократки. Она чувствовала себя одинаково комфортно и в обществе в Балтиморе, и в окружении семьи в их поместье Велбурн в Миддлбурге, штат Вирджиния. А еще она любила читать. В школе познакомилась с девочкой по имени Уоллис Ворфилд.[72]

«Уолли всегда “обожала” старших девочек и ходила за нами буквально как тень. Это было до того, как она решила, что хочет выйти замуж за короля», – вспоминала Элизабет.

Мисс Леммон дебютировала в Балтиморе, где стала известна как «вторая лучшая танцовщица» города. Девушка готовилась к карьере в опере и тренировала голос. Мать разрешила ей брать уроки пения, но при условии, что она никогда не будет выступать на публике. Впоследствии она обучала пению и танцам в престижной школе «Фокскрофт» в Миддлбурге. А в год, когда встретила Макса, была управляющей бейсбольной команды Вирджинии «Аппервиль».

Каждую весну мисс Леммон отправлялась на север, чтобы навестить друзей и родных в Плейнфилде, Нью-Джерси, а также посетить несколько концертов в Нью-Йорке. Во время своего путешествия в апреле 1922 года она встретила Макса и Луизу Перкинс. И перед тем как вернуться домой, однажды вечером зашла к ним попрощаться.

Максу всегда нравились блондинки. Он находил их исключительно женственными. И когда Элизабет Леммон в сером платье, оттеняющем золотистые кудри, шагнула в холл его дома, Макс был сражен. Тот вечер был наполнен теплом их беседы, хотя в основном они говорили об авторах, с которыми Максу приходилось работать. Она была образованной, но не сильно подкованной литературно. Обаятельной, но не требовательной. Луиза была уверена, что в ту ночь Макс снова влюбился, но не считала, что ей это как-то угрожает. Пыл Макса был похож на пыл героев древнегреческих мифов или жар романтической поэзии. Эта любовь была духовной, а не физической. Все, чего он хотел от Элизабет, – это возвести ее на пьедестал.

Мисс Леммон оставила после себя полупустую кремовую пачку «Pera» – нежных турецких сигарет, которые ей очень нравились. Когда Макс нашел их, тут же сел и написал письмо, начав его с ошибки в ее же имени:

«Дорогая мисс Лимон!

Когда после Вашего ухода я нашел забытые сигареты, захотел сохранить их на память. Но потом понял, что мне не нужно напоминание. Я вспомнил, как Вы говорили, что хотите бросить курить, потому что сигареты этой марки больше не выпускают. И я подумал, что должен спасти вас от чувства горькой утраты, которое будет возникать всякий раз, когда вы не сможете закурить. Если это принесет вам облегчение – у вас всегда будут еще две сигареты. Если вы уже бросили и чувствуете себя так, как чувствовал и я, то надеюсь, что этот перерыв пробудит в вас чувство особой признательности, если с моей стороны это не слишком – надеяться на нее. Вкратце: эти сигареты дали мне шанс сказать вам что-нибудь, просто так и без особого повода. По правде говоря, я испытываю святой ужас от мысли, что вы посчитали меня достаточно малодушным, чтобы обидеться на то, что вы “не выносите моего вида”. Надеюсь, что это не так.

В следующем году, пожалуйста, вспомните это письмо и поблагодарите меня. А пока что я благодарю вас за то удовольствие, которое вы доставили мне и, я так понимаю, всем в округе тем, что посетили нас в этом году».

Завершив письмо своей официальной, размашистой и угловатой подписью, Перкинс добавил постскриптум. Он писал, что ему всегда нравилось выражение Вергилия «Dea incessu patuit», что значит «И она предстала перед ним богиней», как это сделала Венера перед Энеем. «Я никогда не понимал значения этой фразы, до того момента, как вы вошли в мой холл той ночью».

«Положа руку на сердце, нельзя сказать, что Макс Перкинс в меня влюбился. В конце концов, мы оба были детьми эпохи королевы Виктории: мы встретились в то время, когда улыбка, посланная из дальнего конца комнаты, значила примерно столько же, сколько сейчас двое детей на заднем сиденье машины. Я думаю, ближе всего к истине был Эндрю Тернбулл, назвавший это чувство “настоящей дружбой”», – сказала Элизабет Леммон пятьдесят лет спустя.

Такое определение, признанное и мисс Леммон, и биографом Тернбуллом, несомненно, попало в цель, но все же было неполным. Перкинс испытывал к ней куда более глубокое чувство, «золотую любовь», которую Элизабет скромно отказывалась признавать. Он обожал ее. Она стала для него оазисом тепла и понимания в его все более усложняющемся браке.

Атавистические устремления Макса снова оказались на распутье и теперь влекли его в поистине уникальное любовное увлечение – увлечение редактора-янки. Он увлекся Элизабет Леммон, но со всей строгостью удерживал себя от начала каких-либо отношений с ней. Когда она была рядом, он пребывал в состоянии величайшего покоя и в то же время делал все возможное, чтобы она оставалась недосягаемой. В конце концов он свел общение до переписки.

Они переписывались двадцать пять лет. Это была самая продолжительная личная переписка в его жизни. В моменты радости и печали, но чаще всего вследствие одиночества или когда он чувствовал себя опустошенным, изливал на бумагу самые милые мысли, постоянно выражая благодарность Элизабет за то, что она стала для него не просто вдохновением, а почти что божественным созданием. Между их письмами мог протянуться год, или же три письма могли быть посланы в течение месяца, но сама переписка оставалась неизменной. Элизабет сохранила все его письма, и именно они – единственный дневник, который Макс оставил после себя. Ее ответы не сохранились, если не считать нескольких страниц.

«И слава богу. Я не сказала ничего, что заслуживало бы сохранения», – сказала мисс Леммон спустя десятилетия.

Максу не требовалось от нее ничего, кроме мимолетного ответа, который подтвердил бы, что она все еще там, неизменна и постоянна. Когда его семейная жизнь казалась ему пустой или рабочая обстановка становилась слишком беспокойной, письма к Элизабет были самым простым, легким и непорочным удовольствием в его жизни. И за весь двадцатипятилетний период их дружбы Макс навестил ее в Миддлбурге всего дважды.

Через несколько недель после их встречи в 1922 году мисс Леммон пригласила Перкинсов провести вместе неформальный уикенд в Велбурне. Она упоминала в письме мятные коктейли, поло и любительские конные выступления. Луиза ответила ей:

«Ваше приглашение заставило бы Макса поломать самого себя, особенно если учесть, что ему бы пришлось, как вы пишите, постоянно носить кроссовки».

Она также упомянула, что ее приглашение – «слишком большой соблазн для ее мужа отказаться на день от работы в издательстве, так как все честные сотрудники трудятся даже по субботам, поэтому Макс, к большому сожалению, вынужден отклонить приглашение».

Она отправилась туда одна. В двадцатых числах мая в Плейнфилде было все еще не очень жарко, но Луиза выехала в Вирджинию, захватив лишь летнюю одежду, и даже не подозревала, насколько холодно там, куда она отправляется. Зеленые холмы Северной Вирджинии показались ей самым величественным лошадиным краем, который она когда-либо видела, а имение Леммонов – воистину прекрасным. Длинный серпантин дороги в Велбурн бежал мимо неухоженных лужаек и высоких деревьев прямо к входной двери, в которую когда-то давно входили такие гости, как, например, Джеб Стюарт.[73] Простые линии и колонны перед домом делали его похожим на уменьшенную копию горы Вернон. От центрального здания особняка разлетались изящные одноэтажные крылья. Велбурн был построен в 1821 году, и в комнатах все еще висели дореволюционные портреты членов семьи. Из воздушной веранды открывался вид на разросшийся сад на заднем дворе. Когда-то пушечное ядро янки проделало дыру в одном из окон теплицы, и, несмотря на то что оно было заменено еще в 1865 году, его до сих пор называли «новым».

Луиза Перкинс мерзла в своей легкой летней одежде, но все же чувствовала себя очень комфортно в этом великолепном доме в компании мисс Леммон и ее семьи. Когда мать Элизабет спросила гостью, как там поживает мистер Перкинс, Луиза ответила:

– Очарован Элизабет.

Луизе очень понравилась хозяйка дома. Элизабет начала проявлять интерес к оккультным наукам и порекомендовала Луизе предсказателя будущего – консультанта, живущего чуть севернее.

Когда Луиза вернулась в Плейнфилд, она прожужжала Максу все уши историями о Велбурне. После этого он еще больше расстроился оттого, что не смог вырваться, но, с другой стороны, был очень этому рад. Благодаря рассказам жены Велбурн превратился для него в загадочное королевство, одно из тех, которые лучше посещать только в фантазиях.

В конце мая 1924 года Луиза отправилась вместе с друзьями в круиз по Карибскому морю. Макс снова не смог присоединиться к ней из-за работы с новым автором – Дугласом Саутхоллом Фриманом. Фриман имел докторскую степень по истории университета Хопкинса[74] и работал редактором в ричмондском «News Leader». Его страстью была история Конфедерации – он издавал военную переписку Роберта И. Ли и Джефферсона Дэвиса. В 1914 году Scribners подписало с ним контракт на создание короткой биографии Роберта Ли, над которой он работал вместе с Эдвардом Л. Берлингеймом. Прошло около десяти лет, но книга так и не появилась. Берлингейм умер, и Перкинс, всю жизнь интересовавшийся Гражданской войной, решил помочь автору. В 1924 году Фриман написал своему новому редактору:

«Основная проблема, связанная с моим Ли, заключается в том, что я долго ждал возможности взглянуть на финальную версию его документов, хранящихся в Мемориальном институте Конфедерации. Было бы нечестно, да и нежелательно публиковать книгу о его жизни до того, как я смог бы поработать с этими документами. Было бы глупо сдаваться в печать, когда последний сборник материалов, связанных с Ли, уже почти попал мне в руки». Бумаги должны были вернуться немедленно, но Фриман попросил еще об одной длинной отсрочке, прежде чем смог выполнить все требования контракта. Мысль о том, чтобы вместить весь материал в сто тысяч слов, как того требовали Скрайбнеры, просто ошеломляла автора. В течение всех девяти лет работы над рукописью Берлингейм всегда проявлял терпение в отношении Фримана.

«Хочется верить, что я выполняю роль манто на ваших плечах», – писал автор Перкинсу. Макс проявлял нечто большее, чем просто терпение. У редактора был план, согласно которому он должен был отложить выход работы доктора Фирмана еще на десять лет, но при этом обеспечить ей место в веках. Перкинс предложил создать полную биографию генерала Ли – без ограничений во времени и объеме.

В мае 1924 года Макс отправился в Вирджинию, чтобы обсудить проект с автором. По пути ему пришла в голову мысль навестить Элизабет Леммон. В Ричмонде он разузнал, как попасть в Миддлбург. Но уже спустя несколько часов понял, что не сможет к ней вырваться. Макс застрял по делам в Ричмонде вместе с Фриманом, исследуя город, описание которого должно было лечь в основу труда. Это было за десять с чем-то лет до того, как Фриман продемонстрировал Максу законченную рукопись своей монументальной работы.

Однако письмо, которое он получил от Элизабет Леммон после своего возвращения в Нью-Йорк, вынудило его пожалеть, что он не повидал ее, пока был в Вирджинии. Она упоминала новую стрижку, которая придала ей совершенно новый облик, а также говорила о растущем интересе к астрологии, который также можно было добавить к общим «изменениям». Макса взволновала одна лишь мысль о том, что Элизабет может как-то отличаться от того образа, который запомнился ему с момента их первой встречи. Он ответил ей:

«Не могу представить себе перемену, которая не сделала бы вас по крайней мере “настолько же прекрасной”. Могла ли новая Элизабет утратить божественность, которая, в числе прочих качеств, так отличала ее от остальных женщин, нетерпеливых, беспокойных и суетливых? И если да, то лучше мне не видеть ее вовсе, чем увидеть и навсегда потерять ту Элизабет, которую я знал и которая, по крайней мере, до сих пор жива в моей памяти. И все же вы заставляете меня жалеть, что я не рискнул вырваться к вам из Ричмонда. Я опасался въехать на ту часть Вирджинии и увидеть, что граница с Новой Англией всего лишь гранитная плита».

За несколько вечеров до этого Луиза назвала Макса «гранитной плитой Новой Англии» за то, что он не плакал над судьбой Лилиан Гиш из «Белой сестры».[75]

Тем же летом Макс несколько раз ездил в Грейт-Нек, чтобы поговорить с Рингом Ларднером о его работе. Они выпили чудовищное количество коктейлей, но, по словам Перкинса, почти не чувствовали их воздействия из-за жары. Ларднер планировал увидеться с Фицджеральдом в Европе, но выглядел не очень хорошо для такого путешествия. Он страшно кашлял, почти ничего не ел, а если и ел, то обязательно с сигаретой в руке. Он сказал Перкинсу, что собирается бросить пить и курить, чтобы ему хватило денег на поездку за границу вкупе с тем, что он должен был получить за работу над комиксом вместе с карикатуристом Диком Дорганом.

С разрешения Ларднера Макс просмотрел собранные Рингом газетные и журнальные статьи, пока не набрал достаточного количества материалов для полноценной книги. Сборник должен был выйти в 1925 году. Макс был только рад издать его, хотя и надеялся, что Ринг дерзнет на что-то более амбициозное.

– Ринг, – говорил редактор, – если вопрос в деньгах, то ради романа мы бы не поскупились. Но я боюсь, что пять тысяч долларов, на которые мы сейчас способны, не будут считаться.

Ларднер сказал, что причина не в деньгах. Его métier[76] была малая проза.

На Рождество 1924 года Ринг уехал в Европу, а по возвращении передал в печать антологию «Как насчет этого». Книгу открывала его новая статья, отрывок под названием «По эту сторону», «о его компаньонах и недавних приключениях “в старом пруду” Европы». В ней он написал:

«Мистер Фицджеральд, который работает над новинками, и миссис Фицджеральд – новинка».

Никогда прежде Ринг не был так доволен своей литературной деятельностью. До этого он по большей части относился к ней цинично и верил, что обязан своему творческому росту хорошим отношением с Перкинсом. Продажи сборника «Как писать рассказы» преодолели отметку в шестнадцать тысяч экземпляров, и, как и предсказывал Макс, переиздание Scribners старых работ Ларднера в новых обложках вдохнули жизнь в продажу остальных его книг. На новую написали множество превосходных рецензий, одной из которых стала рецензия Менкена. Ринг Ларднер – младший как-то написал в семейных мемуарах под названием «Ларднеры»:

«Неожиданный успех сборника “Как писать рассказы”; размеры произведения, за которые критики провозгласили автора мастером формы; а также неослабный контроль Перкинса, вернувший отца к работе, – вот составляющие, благодаря которым его репутацию в конце концов оставили в покое».

В декабре 1924 года Ринг написал Перкинсу:

«Думаю, теперь я могу порвать с карикатурами. Это сэкономит мне время, к тому же у меня есть цель писать по крайней мере по десять рассказов в год».

Три месяца спустя Перкинс прочитал рассказ Ринга под названием «Стрижка». В нем описывалась точка зрения парикмахера из маленького городка на то, как местного шутника застрелил местный недоумок. Этот рассказ был куда более мрачным, чем все предыдущие работы.

«Не могу выкинуть его из головы. И со временем впечатление, которое он на меня произвел, стало только глубже. Не думаю, что на земле есть хоть один человек, который мог бы сказать об этом лучше», – написал Перкинс автору. Ларднер ответил официальным машинописным письмом, состоящим из одного единственного слова: «Спасибо».

После выхода очередного сборника Фицджеральд написал Максу, что переживает, что Ринг может застопориться как писатель, если и дальше будет писать одни только рассказы.

– Господи, как бы я хотел, чтобы он написал более или менее личный роман. Вы не могли бы подтолкнуть его к этому? – спрашивал он Перкинса.

Предложение Фицджеральда пришло очень вовремя. В это время Макс как раз вынашивал для Ларднера грандиозную идею. Он решил, что это должна быть «пародия на биографический словарь», высмеивающая всю эту «торжественную болтовню, которая жутко бесит». Перкинс хотел задействовать такие блестящие умы, как Ларднер, Роберт Бенчли,[77] Дональд Огден,[78] Джордж Эйд[79] и Скотт Фицджеральд, чтобы те «создали ряд выдуманных биографий различных типов людей. А затем проиллюстрировать и переплести книги так, чтобы они были похожи на словарные тома». Перкинс высказал эту идею в то же время, когда уговаривал Ринга заняться какой-нибудь крупной работой. И в течение первой недели Макс уже держал в руках первую главу автобиографии Ринга Ларднера.

– Ради всего святого, вы можете создать текст хотя бы в двадцать пять тысяч слов? Чем больше – тем лучше! – молил его Макс.

Ларднер ответил, что нет никакой возможности растянуть текст еще больше, потому что «тогда он станет ужасным испытанием не только для автора, но и для читателя».

Однако Перкинс настаивал. Он говорил, что полный текст автобиографии должен быть издан в первоначальном виде, пусть и раздутый при необходимости иллюстрациями, но издан быстро, так как «многое в этой книге придется как раз ко времени». В течение нескольких недель текст разросся до пятнадцати тысяч слов, и Ларднер назвал его «История удивительного человека».[80]

Сама жизнь подкидывала Ларднеру материал для его пародийной автобиографии. Например, он писал: «Впервые я встретил Джейн Остин на “розовой вечеринке”[81] в Белом доме. Эту прекрасную миниатюрную англичанку прибило к нашему берегу заманчивое предложение от “Метро-Голдвин-Майер”: кто-то упомянул “Гордость и предубеждение”, и там подумали, что этот роман – прекрасный материал для комедии в семь футов длиной[82]».

Перкинс выделил несколько частей, которые, по его мнению, должны быть включены в книгу, а также выбрал название для каждой главы.

«Я не питаю иллюзий насчет своего чувства юмора», – сказал он Рингу, но продолжил работать над заголовками и приставать к автору со все новыми и новыми идеями: «Почему бы вам не написать про парня, который верил обещаниям рекламы о всяких непристойных штуках и затем испытывал их на девчонках!»

«Вам можно бы как-нибудь написать о руководстве Clean Desk».

«Вы когда-нибудь думали о сенной лихорадке? Представьте себе пациента в ужасном состоянии, который должен делать вид, что ему смешно. Если вам нравится эта тема, я принесу себя в жертву исследованиям и займусь этим вопросом».

Перкинс не оставлял попыток уломать Ринга написать полноценный роман или хотя бы длинную повесть, которая открывала бы сборник, но Ларднер был слишком занят другими проектами, одним из которых было создание мюзикла вместе с Джорджем М. Коэном.

Тем летом Перкинсы сняли коттедж на окраине Нью-Кейнана, штат Коннектикут.

«Вы бы точно возненавидели это место, но мне оно нравится», – писал Макс Фицджеральду.

В скором времени Макс и Луиза задумались над тем, чтобы окончательно перебраться в Нью-Кейнан. Макс всю жизнь прожил в Плейнфилде и был уверен, что раз уж человек пустил корни где-то на какой-то земле, то не должен их оттуда вырывать. Но также он считал, что Плейнфилд превратился в «проклятое, унылое, дешевое и гадкое место». Что касается Коннектикута, по этому поводу он писал автору Томасу Бойду:

«Люди здесь что надо, в них чувствуется Новая Англия. Честно говоря, если бы у нас была возможность сбыть с рук дом в Плейнфилде, мы бы тут же купили новый здесь, и, если наш спор с Луизой закончится как обычно, мы так и сделаем. Но я все же надеюсь, что нет. Я знаю, что это довольно рискованное дело».

Луиза предоставила Максу целый список причин, по которым они должны купить новый дом; начинался он с пункта о жуткой ненависти, которую она питала к тому, что в Плейнфилде. Это место напоминало ей о том, как мучительно медленно уходила из жизни ее мать. Кроме того, его содержание требовало немалых средств. К списку ее причин Макс добавлял свою: «Это очарование Нью-Кейнана, новоанглийской деревушки, лежащей в самом конце железнодорожного пути, в окружении дикой природы, раскинувшейся в нескольких направлениях. То есть дикой для выходца с востока. Идеальное место, чтобы вырастить детей. Пусть даже и девочек».

Луиза присмотрела нужный дом, и они купили его в конце сезона. Внешний вид строения поразил Макса.

«Четыре деревянные колоны! По одной для каждой дочки, когда к ним будут приезжать ухажеры на кабриолетах!» – писал он Элизабет Леммон.

16 января 1925 года Луиза сделала нечто, что Макс называл «еще одной осторожной попыткой стать матерью младенца».

«Попытка не увенчалась успехом. Потом мне сказали, что девочка обладает большой силой и прекрасным телосложением. И будь она мальчиком, из нее вышел бы замечательный нападающий в “Harvard Eleven” или даже главнокомандующий немецкой армии. Но, как и всегда, какой от этого толк?»

Одна из жительниц Нью-Кейнана как-то раз спросила Макса, когда они вместе ждали поезда на станции, как он собирается назвать свою пятую дочь?

– Хула, – решительно ответил он тогда, но после, по вполне понятным причинам, они с Луизой выбрали имя Нэнси Гейт Перкинс. И в тот день, когда «материализовалась» эта, пятая, дочка, Перкинс телеграфировал своей матери короткое: «ЕЩЕ ОДНА».

В Нью-Кейнане Перкинсы активно вовлеклись в общественную жизнь, чего с ними не было в Плейнфилде. Вблизи поселилось несколько литературных звезд. Максу сразу понравилась чета писателей и критиков, близких друзей Джеймса Джойса, Патрик и Мэри Колум.[83] Мэри, или для друзей Молли, была статной рыжеволосой дамой. Она не была красавицей, но Макс находил ее «удивительной и шустрой, как кошка».

«Патрик источает настоящую ирландскую сердечность и спокойствие. Он самый очаровательный, потрясающий и добрый человек, обладающий, несмотря на свою юность, толерантной мудростью и способностью обучать других, отчего кажется, что ему лет шестьдесят», – писал Перкинс Элизабет.

Уильям Роуз Бене[84] и его жена, поэтесса Элинор Уайли,[85] также жили по соседству, и Макс был очень заинтересован в том, чтобы познакомиться с ними поближе. Ее он тоже не считал красавицей.

«Черты у нее мелкие, трудноразличимые и грубые, а тело – угловатое и, как мне кажется, неуклюжее. Луиза рассмеялась, когда я ей это сказал», – писал он.

Однако ее личность очаровывала Макса:

«Это тот самый тип храброго и в то же время очень чувствительного человека, невероятно самодостаточного… она вечно откидывает голову назад и вскидывает подбородок, как будто говоря этим, но не тщеславно или агрессивно: “Вот она я”».

«Мы проводили много литературных вечеров, хотя нашу общину трудно было назвать литературной», – вспоминала Молли Колум в мемуарах «Жизнь и мечта».[86] Перкинсы, Бене и Колумы часто собирались на ужин, иногда приглашая и Вана Вика Брукса, который жил в то время в Вестпорте, а также Хендрика Виллема ван Лоона,[87] «этого исполинского голландца, который высмеивал почти все вокруг» и который написал знаменитую «Историю человечества».

Вскоре Перкинс понял, что настоящая звезда Нью-Кейнана – это Элинор Уайли.

«Предубеждение одного или сразу двух людей – прекрасная основа для дружбы», – любил повторять Макс. С каждой новой беседой Элинор Уайли росла в его глазах, так как ненавидела все то, что и он сам, включая и новый писательский стиль, который как раз входил в моду, – слишком вычурный и дерзкий. Они оба не понимали, что такого все нашли в бестселлере Майкла Арлена[88] «Зеленая шляпа», который наделал шуму в литературном сообществе в прошлом году. Но при этом Макс видел, насколько Элинор уязвима.

Когда она задумывалась о чем-то, то вызывала у него ассоциацию с какой-то поломанной вещицей. В такие минуты он одновременно испытывал и жалость, и восхищение.

«В ней чувствуется какая-то трагедия. Как если бы она, вечно желая чего-то недоступного, была обречена приносить боль тем, кто ее любит. Болезненная любимость», – размышлял Перкинс в письме к Элизабет Леммон.

Перкинсы почти сразу же вступили в кантри-клуб Нью-Кейнана – как если бы это было одним из пунктов договора о покупке нового дома. Кроме того, Макс стал завсегдатаем нью-йоркского и хартфордского автомобильного клуба. Молли Колум обвиняла его в излишней «традиционности и благопристойности». Однако Макс признавал, что его жизнь в Коннектикуте стала куда более веселой и насыщенной, чем ему бы хотелось. Желая больше времени проводить со своими взрослеющими дочками, он начал все чаще отклонять приглашения на ужин.

«Я вижу своих детей всего два часа в день и не хочу лишиться даже этого», – настаивал он, но в то же время не останавливал Луизу, которая с радостью ходила на все эти ужины одна. Оставаясь по вечерам с дочерями, Макс читал им вслух по большей части «Войну и мир». При описании ряда кровавых битв, он раскладывал перед девочками спички, чтобы наглядно показать, как действовали русские и французские войска. Он очень хотел, чтобы его дочери знали эту историю.

«В ней присутствует самый интересный человек в истории литературы, не считая Гамлета, – князь Андрей. Как бы мне хотелось, чтобы каждая из вас, если уж придется, нашла себе в мужья именно такого князя Андрея. Пусть даже он и бывает насмешливым и нетерпеливым», – писал он своей дочери Пэгги.

В тот год Макс стабильно поддерживал переписку с Элизабет Леммон. В каком бы клубе он не находился – а этот список уже включал в себя Гарвардский клуб, «Ассоциацию века» и «Дом кофе» в Нью-Йорке, – он слал ей письма о семье, городке и работе. Весной 1925 года он также отправил ей несколько книг. Одной из них был последний сборник Ларднера «Как насчет этого», другой – роман Скотта Фицджеральда. Макс сказал, что «Великий Гэтсби» – лучшее из того, что сделал этот автор, «сочетание сатиры и романтики, какое до этого не удавалось никому другому. В основе лежит мысль о том, что, трезво глядя на некоторые вещи, он все равно опутывает их гламурными иллюзиями юности. Это привносит в историю оттенок особой, возвышенной грусти».

Проверив корректуру последнего текста, Перкинс написал Фицджеральду:

«Я думаю, эта книга – настоящее чудо. Гэтсби – привлекательный, эффектный и живой персонаж, весьма и весьма оригинальный».

В текст были внесены все предложенные им замечания.

Макс написал автору:

«Гэтсби в большом долгу у своего создателя».

Выход книги приближался, и Фицджеральд стал терять уверенность, которую вселил в него Перкинс. Больше всего его беспокоил заголовок. В начале марта он телеграфировал Максу и спросил, не поздно ли сменить его на «Гэтсби в золотой шляпе»? Макс ответил, что такая замена приведет не только к излишней задержке, но и к огромной путанице. Автор пытался примириться с названием «Великий Гэтсби», но в душе верил, что он навсегда станет главным недостатком его книги.

Перкинс напрямую занялся подготовкой к выходу в свет «Великого Гэтсби», запланированного на 10 апреля. Но 19 марта Фицджеральд не утерпел и отправил ему срочную телеграмму с острова Капри: «СХОЖУ С УМА ПО ПОВОДУ ЗАГОЛОВКА. ТЕПЕРЬ ПОД КРАСНО-БЕЛО-ГОЛУБЫМ ФЛАГОМ. ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ЭТА ЗАДЕРЖКА?» Макс ответил ему, что задержка может продлиться несколько недель. Кроме того, телеграфировал: «Я ДУМАЮ, В САМОМ НЕУЛОВИМОМ ЗАГОЛОВКЕ СКРЫВАЕТСЯ ЛУЧШАЯ ИРОНИЯ. ВСЕМ НРАВИТСЯ НЫНЕШНИЙ ЗАГОЛОВОК. И Я НАСТАИВАЮ НА ТОМ, ЧТОБЫ ВЫ ЕГО СОХРАНИЛИ».

Три дня спустя Фицджеральд сдался. Он телеграфировал ему: «ВЫ ПРАВЫ». Но его нервозность все росла и росла. В день публикации Фицджеральд так извел себя разными «страхами и предчувствиями», что написал Максу письмо, в котором, обращаясь к теме «Великого Гэтсби», назвал его несомненным разочарованием для публики, критиков и самого себя.

«Я думаю, женщинам эта книга не понравится, ведь в ней нет ни одной главной героини. А критикам она не понравится, потому что завязана на теме денег. И, что хуже всего, я никак не смогу погасить свой долг, потому что для этого нам придется продать около двадцати тысяч экземпляров, но с чего бы? Честно говоря, вся моя уверенность уже улетучилась, и теперь мне самому противна эта книга!» – писал он Максу.

Прошла целая неделя, прежде чем Перкинс смог ему ответить и, к своему огромному сожалению, признать, что опасения Фицджеральда подтвердились. Он телеграфировал ему: «СИТУАЦИЯ С ПРОДАЖАМИ СОМНИТЕЛЬНАЯ, ЗАТО ОТЗЫВЫ ПРЕКРАСНЫ». Это звучало куда более оптимистично, чем было на самом деле. Позже он написал ему более подробное письмо, в котором сказал, что «продавцы» изначально были настроены скептически. Одной из причин был маленький объем книги – всего двести восемнадцать страниц. Это была старая проблема книжного рынка, которая, как казалось Максу, давно осталась в прошлом.

«Все мои попытки объяснить им, что в стиле, который вы используете, объем заключается в смыслах и значениях и что именно это делает книгу такой же полной, как если бы она была написана иначе и соответствовала их запросам, оказались тщетными».

Зная, как Скотту трудно будет вынести этот период, Перкинс пообещал телеграфировать ему обо всех значительных изменениях, особенно если появится больше хороших отзывов.

«Мне настолько нравится эта книга, и я вижу в ней столько всего, что ее признание и успех в данное время значат для меня больше, чем что-либо другое. И сейчас я имею в виду не только литературу. Со слов тех, кто уже оценил все очарование вашей книги, ею прониклось куда большее количество людей, чем вы, вероятно, думаете. Я буду следить [за ее развитием] с огромным нетерпением – таким, какое может быть разве что у самого автора», – писал он Скотту.

Всего за неделю до этого Фицджеральд надеялся, что книга разойдется тиражом больше семидесяти пяти тысяч экземпляров. Теперь же он мечтал хотя бы о половине: этого бы хватило, чтобы выплатить шесть тысяч долларов долга Scribners. Фицджеральд говорил, что если финальные продажи будут такими же низкими, то он напишет еще одну книгу, а затем серьезно задумается, стоит ли продолжать карьеру писателя.

– Если у меня получится работать без такой халтуры, я продолжу писать романы, – сказал он Максу как-то раз. – Но если нет, я уйду, вернусь домой, уеду в Голливуд и буду учиться кинобизнесу. Я не могу понизить наш уровень жизни, но и не могу больше выносить эту финансовую нестабильность. Нет смысла пытаться быть творцом, если ты не можешь создать самое лучшее, на что только способен. У меня был шанс начать стабильную спокойную жизнь еще в 1920 году, и я упустил его, а теперь должен расплачиваться. Возможно, лет в сорок я снова начну писать, но уже без этого постоянного беспокойства и вмешательств со стороны.

Прошло две недели, а у Перкинса все еще было мало причин для радости.

«РАЗВИТИЕ БЛАГОПРИЯТНОЕ. РЕЦЕНЗИИ ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ. ВСЕ ЕЩЕ СТОИТ ПОДОЖДАТЬ», – телеграфировал он, а затем приписывал в письме:

«И хотя большинство критиков обращаются с книгой так, словно не до конца ее поняли, все равно превозносят ее очень высоко, и, что еще лучше, все высказывают восторг, который вызвала у них ее жизненная сила».

Люди, о которых он говорил, поняли книгу до конца – так, как никто другой. Перкинс был твердо уверен в том, что, «когда шумиха и восторги критиков затихнут, “Великий Гэтсби” займет свое место на полке как невероятно экстраординарная книга».

Чтобы как-то сгладить ситуацию с долгом, Фицджеральд предложил Scribners издать осенью сборник его рассказов, одно время носивший дерзкое название «Милые деньги» и впоследствии переименованный во «Все эти печальные молодые люди». Макс считал это название превосходным и радовался, что Фицджеральд больше не намеревается ехать в Голливуд. Он знал, что Скотт терпеть не может ходить в должниках, но также не хотел, чтобы мысли о долге грызли его голову. Не хотел, чтобы он думал, что Scribners как-то беспокоит эта сумма.

«Если бы мы хотели проявить твердость в этом вопросе, могли бы рассматривать это дело как хорошую инвестицию», – сказал он Скотту.

Перкинс принял на себя немало ударов из-за «Великого Гэтсби». Отдел продаж и рекламы очень много поставил на книжку, надеясь на предыдущий рекорд Макса, и, когда оказалось, что книга не окупается, они дали ему понять, насколько рассержены. Несколько критиков из числа его знакомых также укололи роман в своих рецензиях, а потом сообщили ему, что он поступил глупо, опубликовав настолько тривиальную, полную мистики книжку. Рут Хейл[89] написала в «Brooklyn Eagle»:

«В “Великом Гэтсби” присутствует великое множество следов из реальной жизни, волшебство, ирония, романтика и мистика».

А на вечеринке, несколько недель спустя, она сказала Перкинсу:

– Новая книга этого вашего ужасного протеже воистину просто ужасна.

«Так много людей атаковало меня насчет него [“Великого Гэтсби”], что у меня возникло чувство, будто я сам в синяках. Но они ведь ничего не знают. Они не понимают, что Фицджеральд – сатирик. Тот факт, что он возносит роскошь над пороком – а без этого эффект был бы совсем не тот, – не дает им увидеть, как он стегает саму порочность», – писал Макс Элизабет Леммон.

Перкинс понял, что Фицджеральд перерос свою публику.

«Виртуозность превратила его в “популярного романиста”, стоящего выше многих».

Макс считал, что никто из них никогда не заглядывал достаточно глубоко и в книгу «По эту сторону рая».

«Это все равно что сундук с камнями, где среди дешевых подделок и милых камешков скрываются чистые и бесценные. А “Великий Гэтсби”, несомненно, стал его бриллиантом, ограненным так искусно и тонко, что равного ему до сих пор не видел никто в Америке», – писал он Элизабет.

«Да, возможно, он не идеален. Но одно дело – плыть к совершенству на сонном лебеде таланта и другое – оседлать породистого жеребца», – написал он Скотту 25 апреля 1925 года.

К концу весны, когда все надежды на успех «Великого Гэтсби» рухнули, откуда ни возьмись явились трое прекрасных критиков – Вилла Касер, Эдит Уортон и Т. С. Элиот. И все они отправили Скотту личные письма с похвалами. Фицджеральд и сам понимал, как продвинулся со времен «Века джаза», и никогда не уставал высказывать свою благодарность тем, кто ему помогал.

«Макс, мне становится не по себе, когда мне пишут положительные отзывы, восхваляющие композицию книги; ведь это благодаря вашим правкам она стала именно такой, а вовсе не моим. Не думайте, что я не испытываю к вам благодарности за все ваши рассудительные и полезные советы», – написал он своему издателю в июле 1925 года.

Вместе с очередной порцией мрачных новостей насчет продаж «Великого Гэтсби» Фицджеральд узнал от Перкинса о слухах насчет его разногласий с издательством Charles Scribner’s Sons и о намерениях писателя перевести свои книги в Boni & Liveright. Макс отправил робкое рукописное письмо из Нью-Кейнана в Париж, в котором описал все подробности сплетен.

«СЛУХИ О “ЛИВЕРАЙТЕ” – АБСУРД», – телеграфировал ему Скотт.

Фицджеральд узнал о них от одного издателя из Boni & Liveright, который интересовался его новой книгой на какой-то вечеринке. Тот сказал, что болтают, будто Скотт не вполне удовлетворен работой со Scribners. Фицджеральд сразу же ответил, что Макс Перкинс – один из самых близких его друзей, и что его отношения со Scribners всегда были очень теплыми и сердечными, и что он даже подумать не может об измене своим издателям. Все эти слухи были результатом «передачи из третьих рук» и недопонимания, и Фицджеральд впадал в тоску от одной мысли, что Перкинс поверил в них настолько, что решился об этом заговорить.

«Макс, я много раз говорил вам, что вы будете моим издателем всегда, неизменно – настолько, насколько возможно верить этому слову в нашем, даже слишком изменчивом мире. Если хотите, я немедленно подпишу с вами контракт на ближайшие три книги. Мне никогда, ни на секунду, не приходила в голову мысль о том, чтобы вас предать», – писал ему Скотт.

Фицджеральд привел целые четыре причины, по которым он не стал бы менять издателя, начав обычными корпоративными вопросами и закончив личной привязанностью. Во-первых, он питал очень сильные чувства к издательскому дому, который неизменно поддерживал его от книги к книге. Во-вторых, имело место «чувство любопытного превосходства, ведь я довольно радикальный автор, но издаюсь в ультраконсервативном издательстве». В-третьих, Фицджеральд чувствовал, что будет ужасно неловко подписать контракт с другим издательством, в то время как у него уже есть долг в три тысячи долларов в этом и который является для него «не только срочным делом, но и делом чести». Но главная причина такой лояльности Фицджеральда возникла в нем с момента начала их переписки.

«Тогда, будучи еще довольно молодым, я не всегда с симпатией относился к некоторым из ваших издательских идей, которые продвигались в момент зарождения высокой литературы 20 – 40-летней давности, но ваша личность и личность мистера Скрайбнера, огромная решительность, любезность, щедрость и открытость, которую я встречал там, и, если мне позволено так сказать, особое ваше расположение ко мне и моим работам – все это значит для меня куда больше, чем просто симпатия к вам».

У всех авторов Макс Перкинс вызывал такое чувство, будто он переживает за их работы так же сильно, как и они сами. Даже Скотт Фицджеральд, столп возродившегося успеха Scribners, всегда нуждался в его поддержке. Макс никогда не просил Фицджеральда (или кого-либо другого из своих авторов) подписать пожизненный контракт, так как «будет справедливо, если однажды вы захотите поменять издателя, и, несмотря на то что для меня это будет трагедией, я не стану проявлять мелочность и стоять на пути вашего личностного роста». И в самом деле, большинство договоров о публикации, заключенных Перкинсом, были устными. И нерушимыми.

Перкинс продолжал испытывать судьбу, разыскивая потенциальных новичков и воодушевляя уже опубликованных авторов на что-то, чего они еще не пробовали. В 1944-м Малкольм Коули прокомментировал, какой эффект это производило на компанию:

«Когда он поступил туда на работу, Scribners было прекрасным издательством, и дух, витавший там, позволял называть его “Салоном королевы Виктории”». Но благодаря Перкинсу и его радикализму издательство «совершило рывок, угодив из Века Невинности в самое сердце Потерянного Поколения».

VI

Компаньоны

В декабре 1924 года в нью-йоркское издательство прибыла посылка с целой стопкой рассказов, опубликованных во Франции под заголовком «В наше время». Автором был «этот Хемингуэй», о котором Фицджеральд говорил несколько месяцев назад. Перкинс прочитал наброски до конца февраля. Некоторые из них представляли собой хронику жизни парня из Мичигана по имени Ник Адамс, который участвовал в Первой мировой войне. Макс сообщил Скотту, что книга «производит пугающий эффект рядом кратких эпизодов, очерченных очень лаконично и мощно, наполненных жизненной силой. Это удивительное, емкое и полное экспрессии описание событий, какими их видит Хемингуэй». У Хемингуэя был свой особый, характерный стиль – такой, с каким Перкинсу еще не доводилось сталкиваться: после чтения резких, отрывистых предложений эхо грубых, чеканных слов еще долго звучало у него в голове.

«Я был глубоко поражен силой, заложенной в каждой сцене и в каждом событии, и особенно – эффективностью их взаимоотношений. Исходя из чисто материальных соображений, я сомневаюсь, что мы сможем издать эту книгу в том виде, в каком она есть на данный момент: она так мала, что не принесет книжным магазинам прибыли, если будет продаваться по стандартной цене. Жаль, ведь ваш стиль определенно принадлежит к числу тех, которые позволяют писателю поместить очень многое в узкие рамки», – написал Макс Хемингуэю.

Было очевидно, что Хемингуэй наверняка работает над чем-то, что не вызовет таких практических проблем, и поэтому он заверил автора: «Что бы вы ни написали, мы рассмотрим ваш текст с особым интересом».

Пять дней спустя Перкинс послал вдогонку за первым письмом к Хемингуэю еще одно. Он узнал от Джона Пила Бишопа,[90] одного из друзей Фицджеральда по Принстону, который работал с Эдмундом Уилсоном над поэтическим сборником под названием «Венок гробовщика»,[91] что Хемингуэй работает над следующей книгой.

«Надеюсь, что это действительно так и что нам позволено будет ее увидеть. Если вы предоставите нам такую возможность, мы прочитаем ее весьма быстро и с большой симпатией», – писал Перкинс автору.

Прошло семь недель, а от Хемингуэя не было ни слова. Это стало первым для Макса опытом знакомства с привычкой Эрнеста Хемингуэя неожиданно теряться в какой-нибудь части земного шара. На этот раз он отправился в Шрунс, коммуну в Австрии, кататься на лыжах. Хемингуэй прочитал письмо Макса, когда вернулся в Париж, и был счастлив, что тот проявил к нему интерес. Однако он уже заключил договор с другим издателем, с которым познакомился в Альпах, и, как сказал Максу, не видел возможности серьезно обсуждать какие-либо вопросы, не видя контракта на издание «В наше время» (Хемингуэй надеялся получить прибыль от сборника), предложенного издательством Boni & Liveright. Чтобы продемонстрировать свою признательность и заинтересованность в сотрудничестве со Scribners, он поделился некоторыми мыслями по поводу писательства. Сказал, что считает роман «ужасно искусственной и изжившей себя формой» и что он надеялся когда-нибудь описать свои наблюдения об испанской корриде. Гордясь своими нетрадиционными идеями, Хемингуэй постарался утешить Перкинса тем, что он в любом случае был бы для него плохим вариантом.

«Что за гнилая удача – для меня, я имею в виду», – написал Перкинс ему в ответ, сожалея, что не нашел его раньше. И просил не забывать то, что Scribners, по крайней мере, первое американское издательство, которое хотело бы с ним сотрудничать.

«С Хемингуэем все прошло очень плохо», – написал он после Скотту Фицджеральду.

Той весной Фицджеральды арендовали в Париже квартиру на пятом этаже с открытой верандой, и в мае 1925 года Скотт встретился с Хемингуэем. Эрнест считал, что Фицджеральд «очень хорош собой, но слишком смазлив». Скотт в тот месяц беспробудно пил, и во время первой встречи в баре «Динго» они так сблизились, что Скотт напился до бессознательного состояния. Эрнест заметил, что каждый раз, когда Фицджеральд опрокидывал очередную рюмку, его лицо менялось, и после четвертой его кожа так натянулась, что он стал напоминать мертвеца. Скотт считал Хемингуэя «славным, очаровательным малым», которому к тому же безумно нравились письма от Макса.

«Если у них с “Ливерайтом” не сложится, он придет к вам, у него есть будущее. Ему двадцать семь», – написал Фицджеральд Перкинсу.

Летом Скотт и Эрнест стали видеться все чаще, и в основном они пересекались в доме Гертруды Стайн.[92] Стены ее квартирки на Флёрюс, 27 были увешены полотнами молодого Пикассо, Сезанна, Матисса и других современных художников, которым она оказывала финансовую поддержку еще до того, как они обрели славу. Перкинс никогда не встречался с мисс Стайн, но ему нравился ее роман «Создавая американцев».[93]

«Тем не менее сомневаюсь, что у многих читателей хватит терпения на ее бесконечные повторы и “эффектный” импрессионизм».

Фицджеральду и Хемингуэю она казалась такой же властной, как и ее книги. Они наслаждались смешанным обществом навещавших ее литературных изгоев, таких как Джон Дос Пассос,[94] Форд Мэдокс Форд,[95] Эзра Паунд и Роберт Мак-Алмон,[96] который опубликовал книгу Хемингуэя «Три истории, десять поэм».

Хемингуэй и Фицджеральд завели привычку вместе отправляться в экспедиции, однако детская непрактичность Скотта часто приносила им кучу проблем. Одно путешествие на машине Скотта из Лиона в Кот-д’Ор возмутило Хемингуэя настолько, что он решил написать об этом Максу. Путешествие началось с того, что Фицджеральд опоздал на поезд из Парижа, а затем было целое море вина и атака диких гусей в Маконе. Закончилось все словами Хемингуэя: «Никогда… не отправляйтесь в путешествие с тем, кто вам не нравится».

Макс ответил:

«Все мои путешествия обычно заканчиваются Бостоном, Филадельфией и Вашингтоном, и моими спутниками обычно являются соседи по комнате для курения». Поначалу Эрнест питал к Фицджеральду большую любовь и уважение. Он считал «Великого Гэтсби» «совершенно первоклассной книгой». Но и тогда его уже раздражала незрелость Скотта, и он стал относиться к нему по-отечески, хотя и был на три года младше. В 1960 году, когда Хемингуэй писал о первом годе их общения в книге «Праздник, который всегда с тобой» и использовал в качестве реминисценции свои юношеские писательские дни в Париже, его тон изменился с отеческого на покровительственный. Он вспоминал, как закончил читать роман Фицджеральда и у него возникло чувство, что «независимо от того, что Скотт делал или как себя вел, я должен был понять, что это была болезнь, и я должен помочь ему, как только смогу, постараться быть хорошим другом. У него очень много прекрасных друзей – больше, чем у кого-либо, кого я знаю. И я числился среди них просто как еще один, независимо от того, могу я ему помочь или нет. Если уж он смог написать такую книгу, как “Великий Гэтсби”, то, я уверен, сможет написать еще одну, даже лучше».

Пути Хемингуэя и Фицджеральда разошлись летом 1925 года. Эрнест и его жена Хэдли отправились в Памплону смотреть бои быков, а Скотт и Зельда – на юг Франции. Перкинс получал от Фицджеральда повторяющиеся вопросы о деньгах и заверял его от лица Scribners:

«Если это воодушевит вас продвинуться в работе над новым романом, мы, конечно же, будем рады отправить вам деньги».

Макс хотел, чтобы Скотт рассказал ему идею нового романа, над которым трудился, хотя и знал, что подобные просьбы часто «охлаждают писательский пыл».

В конце лета Фицджеральд начал работу над новым произведением. Ему понадобилось пять попыток и семнадцать различных версий, прежде чем он смог превратить ее в мощную и очень личную книгу под названием «Ночь нежна». По мере создания романа Фицджеральд придумал множество поворотов сюжета, и, время от времени отслеживая его работу, Перкинс ловил себя на мысли, что читает три совершенно разных романа.

Первое официальное сообщение Скотта о новой книге пришло в августе из Антиба, и в нем значилось:

«В основе романа “Наш вид” лежит несколько идей, одна из которых – продуманное убийство из дела Леопольда – Лёба. И кроме того, скандал, который мы с Зельдой пережили в мае и июне, когда жили в Париже (это секрет)».

Делом Леопольда – Лёба была история шестнадцатилетней Дороти Эллингсон из Сан-Франциско, которая убила собственную мать в ходе ссоры, начавшейся из-за разгульного образа жизни девушки.

Как обычно, Фицджеральд собирался обнародовать роман среди членов блистательного общества, которым так восхищался. Вспоминая годы, проведенные в Европе, Фицджеральд всегда выделял из общей массы человека, который, как он отметил впоследствии, «пришел в мою жизнь, чтобы указывать, как общаться с людьми, когда наши отношения с ними успешны: что делать, что говорить, как делать людей счастливыми хоть на мгновение». Этим человеком был Джералд Мерфи[97] и его очаровательная жена Сара, чья манера общения так пленила Скотта и Зельду, что они разделили с Мерфи «немало торжеств». В первой версии романа Фицджеральд знакомил читателя с пылким юношей по имени Фрэнсис Меларки, который отправился в путешествие по Европе в компании своей властной матери. Меларки познакомился с Сетом Рорбеком (Мерфи), пастором эмигрантов с Лазурного Берега и сразу же влюбился в его жену Дину. Фицджеральд еще не знал, как подвести Фрэнсиса к убийству матери, но любовный треугольник вырисовался довольно четко.

«В определенном свете мой сюжет чем-то схож с сюжетом Драйзера из его “Американской трагедии”. Вначале меня это беспокоило, но теперь уже нет, наши мысли совершенно разные», – писал он Перкинсу из Парижа несколько месяцев спустя. После он назвал свой роман «Ярмарка мира».

Остаток года Перкинс почти не получал от Скотта вестей, если не считать редких денежных запросов.

«Смогу ли я вообще когда-нибудь расплатиться?» – спрашивал Фицджеральд, содрогаясь от мысли о растущем долге перед Scribners. Памятуя о неуклонном снижении продаж со времен «Рая», Фицджеральд боялся, что его книги уже никогда не будут так хорошо продаваться вновь и что его новый сборник «Все эти печальные молодые люди» не перешагнет отметку даже в пять тысяч экземпляров. Перкинс же считал, что девять историй, описанных им в сборнике, произведут на публику мощный эффект, так как автору удалось проложить мостик между меркантильностью и искусством. Редактор писал Фицджеральду по поводу «Богатого мальчика» и особенно «Зимних мечтаний»:

«Они глубже… чем все прочие рассказы из предыдущих сборников. Честно говоря, это прекрасно, что вам удалось сделать их такими интересными для широкой публики, ведь они несут в себе очень важный посыл».

Позже он заверил Скотта: «Теперь у тех, кто верил в вас, есть совершенно оправданная возможность решительно заявлять: “Я же говорил!”».

В конце года Скотт впал в очередную «безбожную депрессию». Перкинс не мог ему помочь, так как на сей раз упадок Фицджеральда не был связан с тем, что он чувствовал себя бездарным автором.

«Книга [новая] прекрасна. Я со всей уверенностью могу заявить, что, как только она выйдет, меня будут считать лучшим американским писателем (что не о многом-то говорит), но финал все еще далек от меня». На самом деле его ужасала перспектива надвигающейся старости:

«Хотелось бы, чтобы мне снова было 22 года и я снова лихорадочно наслаждался своими драматическими невзгодами. Помните, как я говорил, что хотел бы умереть в 30? Что же, теперь мне 29, и такая перспектива все еще кажется мне привлекательной. Единственное, что меня радует, – это работа, хотя временами она идет довольно туго, но за эти две привилегии я плачу слишком большую цену, пребывая в умственном и психологическом похмелье».

Перкинс думал, что меланхолия и добровольное изгнание Фицджеральда любопытным образом связаны с его отчаянным стремлением сохранить молодость. Он наблюдал за попытками Скотта удержаться на плаву, пребывая в состоянии непрерывного путешествия, но в то же время знал, что тот обречен на подавленность, так как все, что он видел, таяло в алкогольном тумане. Единственное, что издатель мог предложить, – чтобы Фицджеральды на время осели в каком-нибудь типичном американском сообществе. «Не ради вашего будущего как гражданина, но как писателя. Благодаря этому вы сможете увидеть новую сторону жизни», – писал он Скотту. Несколько месяцев спустя Фицджеральд объявил, что всех американцев выгоняют из Франции и он выедет оттуда сам и вернется в Соединенные Штаты.

«Господи, как же много всего я узнал за эти два с половиной года в Европе. У меня такое чувство, что прошла четверть века, и я чувствую себя старым, но я не пропустил в жизни ничего, ни одного момента, даже самого неприятного и болезненного. Я действительно хочу видеть вас, Макс», – писал Перкинсу Скотт.

Вместо Перкинса его лучшим другом стал Эрнест Хемингуэй – единственный человек, который мог хоть как-то поднять ему настроение.

«Мы с ним неразлучны», – добавлял в письме Фицджеральд.

Макс тоже хотел наладить отношения с Хемингуэем.

«Scribner’s Magazine» недавно получил написанный им небольшой отрывок, «Пятьдесят великих»,[98] и Перкинс написал, что его стиль показался ему «бодрящим, как порыв холодного, свежего ветра». К сожалению Макса, журнал с ходу не принял эту историю и попросил Хемингуэя сократить ее.

«Мне жаль, что мы не смогли показать людям эту историю в ее первоначальном виде, [потому что Хемингуэй] один из тех, кто больше заинтересован в создании книги, а не в публикации, и его может оскорбить сама просьба соответствовать какому-то определенному стандарту», – писал Макс Скотту.

Хемингуэй отказался сокращать текст, и рассказ согласились напечатать в престижном журнале «Atlantic Monthly». Макс стал опасаться, что впоследствии желание автора когда-либо подписать контракт со Scribners сойдет на нет. Фицджеральд его в этом поддерживал:

«Как бы мне хотелось, чтобы Liveright потеряло веру в Эрнеста», – написал он Максу после Рождества 1925 года. И несколько дней спустя это волшебным образом осуществилось. Гораций Ливерайт[99] послал Хемингуэю телеграмму: «“ВЕШНИМ ВОДАМ” ОТКАЗАНО. ТЕРПЕЛИВО ЖДЕМ РУКОПИСЬ “И ВОСХОДИТ СОЛНЦЕ” В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ». Как только новости разошлись, Фицджеральд тут же написал Перкинсу:

«Если он свободен, я практически уверен, что смогу доставить эту сатиру в первую очередь, и потом, если вы точно знаете, что делаете, вы можете подписать контракт на новый роман, tout ensemble[100]».

«Вешние воды» представляла собой сатиру в двадцать восемь тысяч слов, посвященную Шервуду Андерсону и его стильным сентиментальным подражателям. Фицджеральду она понравилась, но он сказал, что она не будет пользоваться успехом и что издатели в Liveright отказали, потому что самая последняя работа Андерсона «Темный смех» допечатывалась уже десятый раз, а «Вешние воды» была «почти жестокой пародией на нее». Исходя из сложившейся ситуации, рассуждал Скотт, Хемингуэй пошлет новую книгу Перкинсу, только если сначала они издадут эту. После телеграммы от Ливерайта, говорил он, Хемингуэй собирался идти прямо в Scribners, но колебался из-за их устоявшейся репутации консервативного издательства. В мире книгоиздания слухи разлетаются быстро. В течение нескольких дней Уильям Аспинволл Брэдли из издательства «Альфред Нопф» и Луи Бромфильд от имени своего издателя Альфреда Харкорта проявили интерес в рукописях Хемингуэя. Фицджеральд умолял Макса не затягивать с подписанием договора. Но у Хемингуэя не было намерения водить за нос Перкинса, которому он уже дал слово несколько месяцев назад.

После отправки рукописи Хемингуэй сказал Скотту, что чувствует, будто ему «наверняка уж» откажут – из-за задержки и смелой темы. Но рискнуть он был готов, воодушевленный тем образом Перкинса, который сформировался у него благодаря письмам самого редактора и рассказам Фицджеральда.

«К тому же имеет место уверенность в Scribners и желание построить с ними отношения», – писал он. В этот же момент Харкорт предложил Хемингуэю аванс, и Фицджеральд дал Перкинсу понять, что ему удастся заполучить роман Хемингуэя, если Макс сейчас же и без оговорок напишет Эрнесту, что Scribners согласно опубликовать и роман, и «безнадежную» сатиру. Перкинс был готов пойти навстречу предложению Фицджеральда, но в то же время должен был придерживаться политики издательства. Он отправил Скотту телеграмму:

«РОМАН МОЖНО ОПУБЛИКОВАТЬ С 15 %-М АВАНСОМ, ЕСЛИ УГОДНО. САТИРА ПОКА ЧТО НЕУГОДНА, НО НЕ ПО ФИНАНСОВЫМ ПРИЧИНАМ. ИСТОРИИ ХЕМИНГУЭЯ ПРЕВОСХОДНЫ».

Ничего лучше Макс предложить не мог.

«Имел место страх, что произведению… могут отказать. Честно говоря, нам нечего было сказать по этому поводу. При всем уважении Scribners придерживается определенной политики в отношении издания книг определенного типа. Например, даже будь это раблезианское произведение любого рискованного жанра, мы бы все равно его отклонили», – пояснял он Скотту в письме. Макс боялся, что оговорки в его телеграмме могут привести к фатальным последствиям и был готов окончательно потерять Хемингуэя как автора. Он твердил Скотту, что Харкорт – прекрасный издатель, но все же настаивал, что Эрнесту будет гораздо комфортнее в Scribners, так как «мы предельно честны со своими авторами, поддерживаем их в долгие и трудные минуты, так как верим в их качества и в них самих. Мы как раз те издатели, в которых, возможно, и нуждается Хемингуэй, потому что я сомневаюсь, что он сразу же сможет завоевать внимание широкой публики. Он заслуживает того, чтобы его издавали люди, которые в него верят и готовы потратить деньги на то время, которое понадобится ему, чтобы нарастить свою аудиторию. К тому же – даже без особой поддержки – ему наверняка удастся добиться славы благодаря собственным силам», – говорил Перкинс.

После долгих лет свободного полета Хемингуэй посчитал момент подходящим, чтобы показать себя. Он решил отправиться в Нью-Йорк – место, где он смог бы заключить договор сразу же, без метаний между предложениями и контрпредложениями. Он мог бы лично поместить «Вешние воды» в новое издательство, а затем оправдаться перед Горацием Ливерайтом, если тот захочет сражаться.

«Его [Хемингуэя] послушать – можно подумать, будто Ливерайт вломился к нему в дом и украл пару миллионов. Но все потому, что он ничего не знает об издательском деле, если не считать чудаковатых журналов. Он очень молод и чувствует себя беспомощным. Ты ничего не сможешь поделать с собой и будешь симпатизировать ему – он один из самых приятных парней, которых мне довелось встречать», – писал Скотт Максу.

Его последними словами в этом деле было полное сочувствия напоминание о контракте на «И восходит солнце». Хемингуэй прибыл в Нью-Йорк 9 февраля 1926 года.

После полюбовного расставания с издательством Горация Ливерайта и бессонной ночи, когда он принимал решение, Эрнест отправился повидаться с Максом Перкинсом. Тот предложил ему полторы тысячи долларов аванса за первый отказ от прав на «Вешние воды» и неизвестный доселе роман. Хемингуэй согласился, и они пожали руки.

Перкинс был невероятно благодарен Фицджеральду за помощь в знакомстве с новым автором.

«Этот парень интересно рассказывает обо всех этих боях быков и боксе», – писал Макс Скотту.

Скотт был так же, как и Перкинс, доволен тем, что Scribners удалось заполучить Хемингуэя.

«После его возвращения в Париж мы с ним провели вместе день, и он считает вас прекрасным человеком», – ответил Фицджеральд.

Хемингуэй вернулся в Австрию, где продолжил работу над утвержденными страницами «Вешних вод» и черновиком «И восходит солнце». Затем Эрнест отправился в Париж и строил там планы на следующее лето, которые включали «дурачества и корриду». «Постарайтесь остаться в живых во время всех этих полетов и боев быков», – предостерег Макс нового автора. Хемингуэй ответил, что у него не было намерения превращать «И восходит солнце» в посмертное произведение.

Месяц спустя Эрнест отправил Максу роман и письмо, в котором, что называется, «распустил нюни». Конечно, над рукописью еще надо поработать, сообщил Хемингуэй, но он внезапно понял, что Перкинс будет в ужасе, когда увидит, какую свинью ему подложили. Хемингуэй предполагал, что, когда издатель «прочитает о свинье», потеряет интерес к остальному письму, но Макса волновали все новости, особенно те, которые касались Скотта и их с Эрнестом слегка расклеившихся отношений.

Фицджеральд уже избавился от пылкости, которая захватила его в момент, когда он понял, что у него может появиться новый друг. Эрнест же все еще уважал Скотта как писателя, но теперь не считал его главным и непоколебимым лидером нового поколения и относился к нему по-отечески. Его беспокоили вечные финансовые трудности Фицджеральда, и он решил ему помочь. Его собственный доход от печати в европейских литературных журналах значительно возрос благодаря вливаниям из трастового фонда его жены Хэдли. А теперь, когда Эрнест получил огромную сумму от Scribners, он тут же решил сделать несколько широких жестов. Он переговорил с Максом насчет того, чтобы передать все свое вознаграждение за отказ от прав Фицджеральду, и даже написал тому письмо, в котором сказал, что только что составил завещание, согласно которому Скотт становился его наследником. Если Скотт и посчитал поступок забавным, доказательств этому не было.

Как только Хемингуэй подписал контракт со Scribners, Макс Перкинс превратился в своего рода управляющего их с Фицджеральдом литературной дружбой. Вплоть до смерти Фицджеральда в 1940 году кабинет Макса превратился в своего рода информационную палату для обмена эмоциями и сообщениями между двумя писателями, которые хотели общаться без риска ввязаться в конфронтацию.

И когда Макс получил роман Хемингуэя, Скотт находился на Ривьере, в Жуан-ле-Пен, где «наслаждался видом на великолепное лето». Эрнест же был в Париже. В течение нескольких недель нескончаемого дождя он перестал заниматься спортом и страдал бессонницей. Поэтому следующее письмо Перкинса стало для него тонизирующим лекарством:

«“И восходит солнце” кажется мне совершенно экстраординарным творением. Никто не смог бы написать книгу, в которой было бы больше жизни. Все сцены, особенно те, в которых герои пересекают Пиренеи и приходят в Испанию, и когда ловят рыбу в той холодной реке, и когда быки выбегают на арену, – все это дышит таким качеством, что кажется реально пережитым опытом».

Как произведение искусства книга казалась Перкинсу «потрясающей, и даже более, потому что впитала в себя невероятный спектр опыта и эмоций, переплетенных искусно и тонко и незаметно создающих законченный узор. Мне не хватает слов, чтобы передать всю мою огромную признательность».

В нью-йоркских издательских кругах поговаривали, что не все коллеги Макса разделяют его энтузиазм. Чарльз А. Мэдисон, исполнительный редактор издательства «Генри Холт и Компания», говорил, что Максу с трудом удалось «заставить [старика Чарльза] Скрайбнера опубликовать книгу, содержащую слова в четыре буквы и диалоги, которые прямо потрескивали от непристойности». Одно дело называть «сукой» самку собаки (хотя один почтенный джентльмен, ответственный за склад Scribners, был ошеломлен, когда встретил это же сравнение в «Великом Гэтсби»), и совсем другое – называть так женщину, в данном случае героиню, леди Бретт Эшли. Обеспокоенный Макс взял домой рукопись «И восходит солнце» и обсудил ее с Луизой. Он объяснил, что их шокировали не только отдельные слова, но и сама поднятая Хемингуэем тема. Луиза же привычно схватила ситуацию в кулак и заявила мужу:

– Макс, ты должен отстоять эту книгу!

Через несколько дней верхушка Scribners собралась для ежемесячного обсуждения последних рукописей. Чарльзу Скрайбнеру на тот момент уже было семьдесят два года, но его рев был так же силен, как и всегда. Издание обсценной лексики было для него просто немыслимым, а сохранение его печатных станков в «чистоте от грязных книг» – делом первейшей важности. Книга Хемингуэя его возмутила. Правда, ему хватило мудрости незадолго до редакторской встречи попросить совета у друга, судьи из Бостона, семидесятилетнего Роберта Гранта, успешного писателя. Судья был потрясен языком, который использовал Хемингуэй, но в то же время ему понравилась большая часть романа.

– Вы должны опубликовать эту книгу, Чарльз! – постановил он. – Но я надеюсь, молодой человек будет сожалеть об этом всю жизнь.

Джон Холл Уилок помнил, что вошел в зал, где проходило заседание, с одной мыслью: решение судьи Гранта спорно, «Чарльз Скрайбнер опубликует такую профанацию не раньше, чем позволит своим друзьям использовать его кабинет вместо туалета».

Когда вокруг романа «И восходит солнце» разгорелись дебаты, Макс Перкинс включился в спор и сказал, что вопрос распространяется за пределы одной книги. Позже он написал молодому Чарльзу Скрайбнеру, который не присутствовал на собрании, что настаивал на том, что «весьма критическим моментом в отношении молодых писателей является то, что нас называют “ультраконсервативными” (пусть даже это несправедливо и чаще всего делается, чтобы уколоть), из-за чего мы же и страдаем. И если мы действительно отклоним эту книгу, наша репутация и в самом деле станет таковой».

Чарльз Скрайбнер терпеливо выслушал настойчивую презентацию Перкинса, которая, разумеется, напомнила ему то, как редактор выступал в защиту Фицджеральда в 1919 году, и, пока слушал, медленно качал головой. Байрон Декстер, младший редактор, один из главных офисных сплетников, позже сказал по секрету Малкольму Коули:

«Перкинс предлагал совершенно новую идею, и вся молодежь в зале отчаянно его поддерживала. Я помню особенно опасный момент… Старый Чарльз Скрайбнер был настроен очень твердо и однозначно. Мы знали, что Перкинсу придется сражаться за Хемингуэя, и, как нам сообщили шепотом тем же вечером, он все же отклонил книгу, и тогда Перкинс решил уйти в отставку».

К счастью, до этого не дошло. После голосования Перкинс вернулся в свой кабинет и написал молодому Скрайбнеру:

«Книгу приняли, но с дурным предчувствием».

Он признал, что его мнение об этом деле, с точки зрения репутации издательства, «сильно повлияло на принятие решения… в конце я подумал о том, что перевес все же в нашу сторону, несмотря на все сопровождающие его беспокойства и сомнения».

Сатира «Вешние воды» была опубликована 28 мая 1926 года. Макс написал Фицджеральду, что «книгу хвалят, но не понимают». Макс видел в ней настолько же много юмора, насколько и кусающегося остроумия, и именно это смягчало «разрушительный» характер этой книги. И даже в таком случае, говорил Макс, наибольший интерес у него вызывала будущая печать романа «И восходит солнце», которой он ожидал с большим нетерпением.

«В этом романе “гениальность” проявляется куда более отчетливо, чем в “Вешних водах”, которую я никак не могу оценить так же высоко», – писал он Скотту.

«И восходит солнце» сильно отличалась от всех книг, которые Максу когда-либо доводилось читать или редактировать, что вызвало у него непривычные сомнения и мешало давать какие-либо советы.

Скотт писал ему из Франции и предлагал сократить советы до минимума, так как Хемингуэй уже и так был «обескуражен предыдущим приемом его работы издателями и редакторами журнала».

В книге «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэй говорил, что не давал Скотту прочитать переделанную рукопись до тех пор, пока не отправил ее в Scribners. На самом деле Фицджеральд прочитал ее еще весной и послал автору свои замечания. Он сказал, что роман становится «чертовски хорош», как только читатель преодолевает первые пятнадцать страниц. В них автор знакомит читателя с леди Бретт Эшли и Робертом Коном. Фицджеральду они казались написанными чересчур небрежно. Он говорил, что в них скрывается «тенденция к запечатыванию или (как это чаще бывает) бальзамированию в море слов какой-то шутки, обращенной к читателю».

Через несколько дней Хемингуэй предложил Максу выкинуть из книги те пятнадцать страниц. Это поставило Перкинса в затруднительное положение. Он согласился с Хемингуэем, что информация, описанная во вступлении, перетекала в основной текст книги и являлась несущественной. Но в то же время «материал хорошо подан… и поможет читателю, для которого ваш стиль будет новым и странным, по многим причинам».

Перкинс предоставил решение автору.

«Вы пишите так, как умеете только вы один, и я не смею это критиковать. Не посмел бы со всей уверенностью». Впрочем, касательно других пунктов Макс проявлял большую решительность. Проблема книги «И восходит солнце» заключалась не столько в полноценных отрывках и сценах, сколько в отдельных словах и фразах: ругательства и неприемлемые характеристики, которые, как наверняка знал Перкинс, могли привести к тому, что книгу не воспримут и оговорят.

«Что касается языка, то большинство людей наиболее чувствительны не столько к каким-то вещам, сколько к словам, которые их описывают. Я бы даже сказал, что те, кому в общем-то наплевать на вещи, проявляют наибольшую чувствительность к их описаниям. Чтобы не отвлекать внимание читателя от самого сюжета и не дать им пуститься в обсуждение непечатной лексики и эксцентричной манеры письма, нам, по моему мнению, стоит отказаться от многих слов», – писал он.

Макс считал, что в «И восходит солнце» не менее дюжины различных пассажей, которые могут задеть чувства большинства читателей.

«Будет просто прелестно, если всю значимость этой невероятно оригинальной книги проигнорируют из-за воплей кучи дешевых, похотливых идиотов-болтунов. Вы, вероятно, не рассматриваете эту ужасную перспективу, потому что долгое время провели за границей и не чувствуете здешней обстановки. Те, кто постоянно дышит этими застойными испарениями, могут напасть на книгу не только потому, что в ней присутствует эротика, которая здесь не проходит, но и просто из-за “неприличия”, то есть слов», – говорил он.

«Я уверен в вашей художественной порядочности, как ни в чем другом», – настаивал Макс, но в то же время убеждал Хемингуэя сократить количество обсценной лексики насколько возможно.

Хемингуэй ответил, что предполагал, что они с Перкинсом окажутся на одной стороне в вопросах языка. Сказал, что никогда не использует то или иное слово, прежде чем не подумает как следует, нельзя ли его заменить другим. Последующие несколько месяцев он провел, исправляя утвержденные страницы и выкидывая каждое ругательство, которое мог. К концу августа 1926 года он справился со всеми проблемными местами, на которые указал Перкинс: Генри Джеймс в «исторической» отсылке к его импотенции назывался теперь просто Генри; прямые ссылки на таких современных писателей, как Хилэр Беллок,[101] были вычеркнуты или изменены; в ругательствах некоторые буквы заменились черточками; а из описания боя быков исчезли упоминания об их «неловких гениталиях». Однако же слово «сука» в отношении леди Бретт осталось, и Хемингуэй настаивал, что не использовал это слово в качестве «украшения», а только лишь потому, что было необходимо. Если уж книге «И восходит солнце» и суждено стать непристойной, считал Хемингуэй, то им с Максом придется жить с этим и надеяться, что следующая попытка что-либо написать увенчается чем-то более «возвышенным». У Эрнеста уже были мысли насчет многочисленных историй, которые он хотел воплотить, – историй, посвященных войне и любви, а также старой доброй «lucha por la vida».[102]

Предметом спора с издателем также стал выбранный для книги эпиграф. Хемингуэй хотел, чтобы в нем была заключена тема, очень важная для него и его соратников, которые изо всех сил пытались сохранить самих себя в неприкаянном и бездомном послевоенном времени. В книге «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэй говорит о том, как он пришел к этому эпиграфу. У Гертруды Стайн, писал он, были проблемы с зажиганием в старой модели «форда». И молодой человек, работавший в гараже и бывший на фронте в последний год войны, ремонтировать «форд» мисс Стайн вне очереди не стал. В любом случае он не выказал достаточной sе́rieux,[103] и после того, как мисс Стайн выразила свое негодование, patron[104] гаража принес извинения за юношу. А после сказал ему: «Вы все génération perdue[105]». Позже, беседуя с Хемингуэем, она подчеркнула:

– Вот кто вы на самом деле. Все молодые люди, побывавшие на войне, – потерянное поколение.

Хемингуэй понимал, насколько последняя фраза подходит героям «И восходит солнце». Он написал Перкинсу, что, придумывая эпиграф, хотел бы противопоставить эти слова мисс Стайн одному отрывку из «Экклезиаста», который начинался со слов:

«Суета сует, молвил проповедник… Поколения приходят и уходят, лишь земля одна вечна. И восходит солнце, и садится, и покоится там, где оживает вновь». Перкинсу этот эпиграф понравился. «Экклезиаст» был его любимой книгой Ветхого Завета, и однажды он даже сказал своей дочери Пэг, что эта книга «включает в себя всю мудрость древнего мира». Цитата показалась ему идеальной, и поэтому он сразу же согласился.

Однако даже после публикации книги осенью 1926 года Хемингуэй продолжал размышлять над эпиграфом. Он спросил у Перкинса, не стоило ли им вырезать слова «Суета сует, молвил проповедник». Он считал, что это может усилить «главный посыл» книги, заключенный в том, что «лишь земля одна вечна». Перкинс снова с ним согласился. «Взаимоотношения человека и земли были сильнейшим мотивом в “И восходит солнце”, – написал он Хемингуэю. – Большинство критиков его не отметили, но я часто сомневаюсь, что эмоцию в чистом виде… может почувствовать… читательский класс. Я верю, что более приземленные люди все поняли».

Дочь Макса, Берта, вспоминала, с каким облегчением оба ее родителя читали отзывы в колонке воскресных книг, особенно заметку Конрада Эйкена[106] в «Herald Tribune»:

«Если в наши дни и существует книга, в которой диалоги были бы прописаны лучше, я не знаю, где ее искать. Они переполнены живым ритмом и выражениями, паузами, ожиданием и намеками, а также быстротой разговорной речи».

Коллега Макса, Роджер Берлингейм, вспоминал много лет спустя, что «И восходит солнце» смогло «убедить редакторов вроде Макса Перкинса, что, хоть новое поколение и потеряно, оно может найти себя в писательском мастерстве, которого у представителей старшего поколения уже почти не осталось».

Говоря о продаже романа, которая выросла с восьми до двенадцати тысяч экземпляров, Макс написал Эрнесту:

«Солнце восходит, причем все выше».

Следующей весной Дональд Фрид, один из партнеров издательства Boni & Liveright, навестил Хемингуэя в Париже и предложил ему щедрый аванс, надеясь таким образом вернуть его под крышу их фирмы. Эрнест наотрез отказался, сказав, что не намерен даже обсуждать это, так как чувствует себя вполне комфортно в Scribners. Писатель знал, что издатели активно рекламировали «И восходит солнце» еще до начала официальных продаж, в то время как другие от него отказались. Хемингуэй верил, что именно эта реклама позволила поднять продажи до отметки в двадцать тысяч экземпляров. В то же время он не осознавал поддержки, оказанной самим Перкинсом.

Почтовый ящик Scribners каждую неделю переполнялся разгневанными отзывами на роман, и их все сразу же относили Перкинсу. «И восходит солнце» запретили к продаже в Бостоне, повсюду находились исполненные отвращения читатели, требующие если не извинений, то хотя бы сносного оправдания тому, что Scribners потакает низменным желаниям публики. Перкинс стал своего рода экспертом по ответам на письма вспыльчивых посягателей на респектабельность дома Scribners. Он все еще получал письма, посвященные «матерщиннику и вульгарному хвастливому выскочке Ф. Скотту Фицджеральду».

«Издание книги, конечно, не зависит от персонального вкуса издателя. Он всецело подчиняется требованиям профессии находить и выводить в свет работы, которые могут иметь вес в литературном мире, обладают должными литературными достоинствами и могут грамотно раскритиковать современный мир», – ответил Перкинс одному из читателей Хемингуэя. Он добавлял также:

«Для книг такого характера можно выделить две позиции: первая заключается в том, что порок нельзя демонстрировать в чистом виде, так как это было бы неприятно, а вторая – в том, что именно поэтому такая демонстрация и имеет вес, так как все то, что отвратительно и ужасно обречено на ненависть. Но если порок игнорировать и скрывать, он покрывается соблазнительным блеском. И до сих пор непонятно, какая из этих позиций вернее».

Пока Перкинс сражался с обрушившейся на Хемингуэя критикой, сам Хемингуэй преодолевал новые трудности, на сей раз не литературные, но супружеские. Он и его жена Хэдли, от которой у него был сын, решили подать на развод.

Как и все странные вещи, писал позже Хемингуэй, ситуация началась «невинно». В книге «Праздник, который всегда с тобой» он описывал начало их затруднений:

«Незамужняя молодая женщина на время становится лучшей подругой другой молодой женщины, замужней, живет с ней и ее мужем под одной крышей, а затем, сама того не осознавая, не нарочно, но неотвратимо занимает место его жены».

Этой подругой оказалась роскошная девушка из Арканзаса, модный редактор парижского «Vogue», Паулина Пфайфер.[107] В июле 1926 года Эрнест сообщил жене, что они с Паулиной влюблены друг в друга. Посвящение «И восходит солнце», а также перечисление гонорара стали прощальными штрихами их брака. Вскоре Хэдли встретилась с Максом Перкинсом, а после написала об этой встрече:

«Я была приятно удивлена, какое изумление он выразил, узнав, что Эрнест променял меня на другую (пусть и лучшую) женщину. Я поняла, что превратилась для Хэма в дополнение и он искал кого-нибудь, кто сможет его вдохновить. Иногда люди просто становятся чересчур близки».

Иные супруги не расстаются именно потому, что умеют соблюдать дистанцию.

«Макс и Луиза были довольно странной парой. Противоположности притягиваются, но они никогда ничем не занимались вместе. О, они любили друг друга, достаточно только вспомнить, как Макс, тяжело работая в Нью-Йорке весь день, стремился домой, потому что ему не терпелось увидеть своих девочек. Но Луиза – она никогда не мечтала о том, чтобы застрять в четырех стенах. И как только у нее появилась семья, она изо всех сил пыталась от нее убежать», – говорила Джин, сестра Луизы.

В середине 1920-х годов Луиза все активнее проявляла свой талант драматурга, автора любительских местных постановок, а также актрисы. Макс это не одобрял – как театр в целом, так и актерство в частности. Он решил, что супруге стоит посвятить себя написанию рассказов и романов, и в 1925 году, желая как-то подтолкнуть ее к драматургии, показал Скрайбнерам одну из ее детских пьес – «Червовый валет».[108] Они напечатали ее в крупном формате с красочными иллюстрациями Максфилда Пэрриша, друга Перкинса, который жил на противоположном берегу реки Коннектикут в Виндзоре. Коллекционеры считали эти иллюстрации одними из самых дорогих работ художника. В 1926 году Луиза сдалась на уговоры мужа и оставила драматургию ради писательства, проявившегося в двух прозаических пробах пера – рассказах под названиями «Формула» и «Другие радости».[109] Произведения были проданы, один – в Harpers, другой – в Scribners, без всякого влияния со стороны Макса. Он считал, что легкость, с какой ей удалось влиться в печать, весьма показательна, и воодушевил ее на третью попытку. Все их дочери вспоминали, как папа говорил, будто мама еще втянется в это дело:

«Мама могла бы стать второй Кэтрин Мэнсфилд[110]». Луиза же считала, что эта карьера и в подметки не годится актерской, но очень хотела сделать супругу приятное. Энергия Луизы прорывалась с перерывами: иногда между написанием рассказов пробегали годы, но все же ее литературные навыки и мастерство стабильно росли. Написанные под девичьей фамилией истории выходили легкими с точки зрения сюжета и изысканными по структуре. Даже ее первые попытки писать содержали весьма проницательные наблюдения и глубокую внутреннюю страсть. Хотя ни один из рассказов и нельзя было назвать автобиографическим, их героинями всегда были нервные женщины, чаще всего старые девы, или вдовы, живущие в живописных (и детально описанных) местах, но задыхающиеся в своем замкнутом существовании.

Однако новое увлечение Луизы оказалось дорогой роскошью. Как объяснил это Макс Фицджеральду, «каждый раз, когда она приступала к новой истории, чувствовала, что сможет на ней немного заработать, и это делало ее немного несдержанной: задолго до окончания работы над рассказом она тратила в четыре или пять раз больше денег, чем могла бы получить».

После года, проведенного в Нью-Кейнане, Луиза и Макс пришли к выводу, что они поступили правильно, переехав туда, хотя бы потому, что здесь у них появилась интересная компания. Перкинсы продолжали видеться с Колумами, причем чаще, чем с кем-либо другим. В том году Молли пришла к ним однажды вечером с первыми четырьмя страницами книги на тему литературной критики. Она назвала ее «Широко распахнутые глаза и крылья». Эта книга отражала ее веру в то, что «критика должна быть эмоциональной, а литература не должна оцениваться в рамках устоявшихся интеллектуальных норм», – сказал Макс Скотту Фицджеральду. И также добавил:

«На тот момент я уже отдал должное ее уму, но тогда я был ошеломлен: эти четыре свежие идеи были изложены с поразительной ясностью, а ведь я так часто утверждал (как и многие другие), что женщины не способны мыслить абстрактно. И теперь я бы с радостью записался в ряды феминистов, со всей моей девичьей толпой».

Это вступление в четыре страницы воодушевило Макса предложить ей опубликовать свою книгу.

Перкинс был близким другом Вану Вику Бруксу, но в начале 1926 года их крепкая связь начала трещать под давлением депрессии, в которую проваливался Брукс. Он слишком глубоко ушел в создание романа о жизни Эмерсона и застопорился. И только близкие друзья знали, что это вовсе не книга об Эмерсоне, а литературно-критический труд, знаменитое «Паломничество Генри Джеймса», и что именно этот труд и погрузил его в меланхолию. Джон Холл Уилок говорил:

«Ван Вик был сражен тем, как много непростительных вещей написал о Джеймсе, зная, что тот никак не сможет сам себя защитить».

Позже и сам Брукс объяснил это:

«Меня охватило… чувство, что вся моя работа пошла прахом и что я ошибался во всем, что говорил и о чем думал… Особенно много трудностей мне доставляли ночные кошмары, в которых на меня смотрели гигантские светящиеся глаза Генри Джеймса. Я осознавал нашу с ним связь лишь наполовину, чувствовал какое-то разделение внутри себя, угрызения совести, как у преступника, и, когда представлял его, испытывал на себе то, что Платон называл “умаление справедливости и пользы”. Короче говоря, я был на середине жизненного пути и совершенно сбит с толку… я потерял сон. Я едва продвинулся за год и жил в плутонианских психологических сумерках… все мои увлечения и интересы канули в неопределенность».

Каждое воскресенье Перкинс и Ван Вик отправлялись в долгую прогулку – пусть даже в дождь и туман. Сереющая депрессия Брукса стала для Макса тяжелым испытанием. Он верил, что, если Ван Вик продолжит работу над книгой, это его вылечит, но тот решительно отказывался. Макс прочитал то, что уже было готово и перенесено на бумагу, и предложил схему, которая могла бы заполнить пробелы, но Ван Вик снова отказался. Вместо этого он настоял на том, чтобы найти для себя какую-нибудь работу, которая могла отвлекать его время от времени. Перкинс считал, что она затянет его, и говорил:

– Как не стыдно задумываться о таком в вашем возрасте и с вашей репутацией! Запишите как заголовки имена не меньше десяти американских писателей, и я продам их по пятьсот долларов за штуку, а в результате вы получите книгу, которая побьет все, что вы делали до этого. Ван Вик ответил, что не может писать по команде.

А Макс подумал, что другу неплохо бы и научиться.

Таким образом, спор двух мужчин никуда их не продвинул. Каждое воскресенье Макс продолжал наматывать по улице круги с Ваном Виком, который все глубже погружался в crise à quarante ans,[111] избегая любых контактов с людьми.

«Мой мир превратился в дом с опущенными шторами, чей жилец не слышит праздничного зова жизни, стоящей у самого порога», – позже признался Брукс.

Для Перкинса стало ясно, что Вана Вика Брукса терзает не только призрак Генри Джеймса. Его состояние осложнялось странным чувством вины перед Молли Колум. Лишь узкий круг обитателей Нью-Кейнана знал, в чем суть проблемы, в которую Макс посвятил разве что Элизабет Леммон. Он писал:

«Ван Вик был стеснительным и чувствительным и всегда дружил с женщинами. Его жена Элеанор была славной, сильной и честной, но между ними не было интеллектуальной близости. А между ним и Молли Колум – была. Они были бы прекрасной парой».

Позже Джон Холл Уилок дополнял это наблюдение:

«Бруксы были обычной, всеми уважаемой парой. Ван Вик пользовался популярностью в колледже… а Молли была весьма смелой девушкой».

Когда Молли Колум впервые заметила, в какой депрессии находится Брукс, бросилась ему на помощь. Она попыталась завести с ним роман – «для его же пользы».

Уилок говорил:

«Она хотела чего-то в духе европейской интрижки. Хотела вырвать его из противоборства между долгом перед семьей и ответственностью перед искусством».

– Он так талантлив, но весь его талант теряется из-за его покорности! – однажды вскричала Молли. – У него есть все, кроме смелости быть мужчиной. Ему нужно сойти с ума, чтобы по-настоящему освободиться.

Макс считал, что «Брукс, как и Молли, не способен на подлость». Записи Брукса свидетельствуют, что физическая близость между ним и Молли Колум включала в себя всего лишь один умеренно эротический поцелуй.

«Однако он говорил кое-что об Элеанор, что впоследствии показалось ему проявлением предательства, как если бы он совершил нечто непростительное. Позже он сообщил об этом Элеанор. Она, как повторяла Луиза, довольно собственническая натура, испытывала ревность к Молли из-за интеллектуального превосходства последней. Что бы супруга ни говорила или делала, все пробуждало в Ване Вике чувство вины, которое со временем превратилось в навязчивую идею. И теперь мне кажется, в этом и лежит корень его проблем», – писал Макс Элизабет Леммон.

Результатом казуса стало то, что сам Брукс, ссылаясь на Рембо, называл «лето в аду».

Брукс перестал видеться и с Перкинсом, и его депрессия превратилась в безумие. Максу все это казалось какой-то мистикой, но он продолжал следить за состоянием друга, наблюдая Брукса так близко, как только мог. В конце двадцатых Джон Холл Уилок, единственный человек, которого Брукс соглашался принимать, сообщил Максу, что Брукс «пугающе болен» и что это уже вышло за рамки профессиональной неуверенности, которая терзала его несколько лет назад.

Мать Брукса сказала Перкинсу, что ее сын шатается по дому, повторяя лишь одно: «Я больше никогда не увижу Макса».

И вот после нескольких месяцев разлуки он получил от Элеанор записку, в которой она умоляла его снова выйти с Бруксом на прогулку, как они делали раньше. Макс был только рад; единственное, что пугало, – вдруг «он скажет что-нибудь, что может наделать беды».

Имела место и другая проблема, о которой не говорили вслух, связанная с Максом. Она была близка многим издателям, чьи авторы становились их друзьями и чьи друзья иногда становились авторами – возникала почти кровосмесительная путаница, а в результате появлялись либо невероятно прекрасные книги, либо ужасные трудности. Дружба Макса с Бруксом усложняла деловые отношения с Молли Колум. Макс раскрыл все это Элизабет Леммон:

«Несколько лет назад Молли предложила мне (как издателю) критическую книгу, над которой работала. Контракт мы не подписывали, дело было настолько личным, что любые официальные бумаги казались чем-то неприличным. Джонатан Кейп,[112] издатель из Великобритании, нашел в Америке партнера, они открыли здесь дело, и первым их шагом было подписать с Молли договор именно на эту книгу. Она сказала, что перед подписанием ей необходимо поговорить со мной. Мы неплохо повеселились. Это была какая-то мелодраматичная пародия на бизнес. Они даже пытались подкупить ее и заставить разорвать нашу полюбовную договоренность – прислали чек с посыльным, пока мы были вместе. Я сказал, что мы можем перекрыть любое их предложение, и она согласилась. Однако были и некоторые препятствия, которые я даже представить не мог. Позже она призналась мне, заливаясь слезами, что узнала о моей связи с Бруксами. И если я друг Бруксу, как после этого я могу стать ее издателем!»

«Есть ли хоть малая надежда, что мужчина когда-либо сможет понять женщину? – спрашивал Макс Элизабет. – Или любая другая женщина? Вот вы понимаете ее мотивы? В конце концов, мы все же подписали договор. И теперь я обязан заставить ее написать эту книгу. Истина в том, что, честно говоря, с каждым днем жизнь становится все более непостижимой для меня. Надеюсь, что не для вас».

Чаще всего именно летом, когда семья была далеко, на Макса наваливалась усталость от всего сразу. Эмоции тоже переходили на новый круг. В течение долгих лет он наблюдал это за собой и пришел к выводу, что его дух чаще всего находится в упадке в первой и последней лунной четверти. В 1926 году, узнав, что Элизабет Леммон серьезно увлеклась астрологией, он упомянул в письме к ней, что его мрачные настроения имеют тенденцию повторяться с равными интервалами и, независимо от других факторов, всегда привязаны именно к лунному циклу. Чтобы удовлетворить собственное любопытство, Элизабет составила для Макса астрологический гороскоп, точность которого заставила призадуматься даже нескольких скептиков астрологии, которые лично знали Перкинса. Гороскоп показывал взаимодействие четырех планет, результатом которых был знак «гения» и планеты, лежащие в доме Тайны. Сатурн в девятом Доме предостерегал его от путешествий. Элизабет однажды спросила Эванджелину Адамс, самого известного астролога того времени, какие знаки зодиака лучшего всего подходят издателю. Она сказала, что Дева, знак критика, и Рыбы, любители красоты. Рожденный 20 сентября в 7 часов утра, Макс был Девой в восходящем знаке Рыб.

В начале июля 1926 года звезды определенно сложились очень удачно, потому что по приезде в Виндзор Макс узнал от Луизы, что через две недели Элизабет собирается к ним с визитом.

«Я прямо-таки не верю в это, но буду делать вид, что это правда», – написал он мисс Леммон. Как и Макс, Элизабет была не из тех, кто любит выбираться далеко от дома, но она отправилась на поезде в Вермонт и провела с Перкинсами несколько прекрасных дней. Особенно ей нравились тихие прогулки с Максом по сосновым рощам Рая.

«С тех пор как вы побывали здесь, Пастбище и Гора Макса приобрели для меня совершенно новое значение. Все это рождает во мне ярость, так как я вспоминаю о многих других местах, которые хотел бы показать вам, чего бы это ни стоило моей репутации или не ставило под сомнение зрелость», – писал он ей после.

Позже тем же летом Молли Колум навестила Виндзор и была поражена огромным количеством колоритных янки. «Как критик, я не могу пережить то, что пропадает такой чудесный литературный материал!» – писала она Максу.

«Я и сам всегда чувствовал себя так же, хотя это и отвратительно – думать так о людях в своем собственном доме», – писал Макс Элизабет.

В конце сезона Луиза поставила еще одну пьесу – в чистом и скрытом от чужих глаз сердце Рая. Это было представление только для семьи, которая сама по себе вполне сошла бы за толпу фанатов. Макс написал Элизабет, что представление было «невероятно красивым, превосходным результатом смешения актерского мастерства, грамотной постановки сцены и костюмов – и все это было делом рук Луизы. Позже толпа выкрикивала: “Автора! Автора!” – дети были в ужасе, так как им послышалось, что кричат: “Дура! Дура!”».

Макс поощрял все творческие порывы жены, но, когда она переставала писать, он давал ей понять, что она впустую тратит свой талант. Как и в случае с остальными авторами, он ничего от нее не требовал – просто хотел, чтобы она реализовала себя в полной мере. Так и не спросив Макса о том, почему он котирует писателей выше, чем актеров, она оказалась на распутье, и дилемма эта стала вопросом всей ее жизни. Она могла бы всецело посвятить себя актерской карьере и разочаровать мужа или могла бы разочаровать саму себя, повернувшись спиной к своему главному таланту. Она выбрала последнее и, таким образом, потеряла не только самоуважение, но и уважение супруга тоже – в какой-то степени. Не пытаясь оспорить позицию Перкинса в этом вопросе, она упустила возможность продемонстрировать силу, которую он ценил в ней превыше всего. Они затаили обиду друг на друга, и она растянулась на годы их брака.

Макс уже не так часто писал ей письма, как раньше, когда они бывали в разлуке. Когда же писал, все так же обращался к ней «моя дорогая», постоянно повторял «я действительно очень тебя люблю» и подписывался «твой Макс». Когда же они были вместе, им было трудно просто поддерживать гармоничные отношения. Их дочь Зиппи однажды изобразила их брак пантомимой, столкнув вместе два кулака. Большую часть своей жизни Макс уделял внимание другим, но не Луизе, его сочувствующему «плечу» и внимательному «ушку».

«Главное обязательство, лежащее в основе дружбы, – это умение слушать», – объяснял он Зиппи. Он признавался в своей периодической хандре только Элизабет Леммон. Макс писал ей письма от руки, чаще всего сидя в одном из нью-йоркских клубов и изо всех сил стараясь сделать каждую букву идеальной. В то время как его письма к Луизе были квинтэссенцией самоуверенности и вмещали миллион всяческих наставлений, те, которые он адресовал Элизабет, были исполнены стремления развлечь ее. Например, он рассказывал ей об одной женщине, арт-директоре Scribners, которая однажды сказала ему:

«Вам неплохо бы напиться». Эти письма демонстрировали его собственную уязвимость. Макс часто извинялся за пятна, которые оставляли на бумаге его канцелярские принадлежности, а затем вновь продолжал писать – ярко и эпиграмматично или же просто и печально. Он открывался ей настолько, насколько осмеливался:

«В Нью-Кейнане я до половины написал письмо к вам, а потом прочитал до того момента, на котором остановился, и понял, что даже для письма там слишком много эгоизма, хотя именно в этой форме эгоизм куда более приемлем, чем в любой другой. Какая забавная и характерная для человечества черта – делать переписку такой непопулярной именно из-за этого».

Элизабет нравились все его письма, она всегда относилась к нему с пониманием и не задавала вопросов.

«Только не спрашивайте… хотя вам это будет не интересно», – однажды написал ей Макс.

«Это не было правдой. Мне было так же интересно, как и любому другому человеку. Я умирала от желания узнать о нем как можно больше. Но я никогда не спрашивала. Я знала, что, если спрошу, больше он мне не напишет», – сказала мисс Леммон много лет спустя. Таким образом, Макс пребывал в уверенности, что Элизабет Леммон – единственный человек, которому он мог демонстрировать свою слабость.

«Вы не могли бы послать мне весточку, чтобы я знал, все ли с вами хорошо или, наоборот, плохо? – написал он ей в октябре 1926 года. – Наступил момент, когда я приготовился потерять всех своих друзей и увидеть, что все обратились против меня. Но теперь ветер переменился в лучшую сторону и воодушевил меня обратиться к вам». Все, что он на самом деле хотел знать касательно нее, – это то, что его богиня благополучно пребывает в раю.

Тихо переживая приливы одиночества, которые так часто настигали его авторов, Перкинс прибегал к главному лекарству, которое прописали ему еще его предки-янки, – работе. И ее результаты приносили Scribners большую пользу. И в самом деле, список авторов, которых Максу удалось раздобыть для своей компании к 1926 году, был весьма внушительным. И все они смотрели на Макса так, как Фицджеральд однажды описал его Томасу Бойду:

«Настоящее чудо – разум, поселившийся в Scribners с тех пор, как старик отошел в прошлое».

За последние несколько лет старая школа издательства научилась уважать мнение Перкинса, хотя и не всегда принимала его. В 1925 году Макс прочитал рукопись Брюса Бартона[113] «Человек, которого никто не знает» – интерпретация Нового Завета с Мэдисон-авеню. Роджер Берлингейм вспоминал, что Перкинс сразу распознал потенциал книги и решил обсудить ее с Чарльзом Скрайбнером.

– В ней Иисус изображен как преуспевающий продавец, пробивной человек с талантом к бизнесу. Конечно же, она будет продаваться, – сказал Макс.

Скрайбнер же, имея за плечами огромный список серьезных религиозных изданий, был шокирован и настаивал, что рукопись принимать нельзя. Книгу приняли в издательстве Bobbs-Merrill, и к началу второго книжного сезона 1926 года она имела огромный успех.

Наблюдая за тем, как «Человек…» из месяца в месяц все выше взбирается в рейтинге бестселлеров, глава компании послал за Перкинсом.

– А что с этой книгой? – спросил он. – Почему не мы ее сделали?

– Почему? Мы обсуждали ее с вами, мистер Скрайбнер, – ответил Перкинс. – Я говорил вам о ней примерно год назад, и вы ей отказали.

– Вы говорили… вы имеете в виду, что к нам приходила рукопись?

Перкинс был поражен этим провалом в памяти Чарльза Скрайбнера.

– Совершенно точно, мистер Скрайбнер. Разве вы не помните, я говорил вам, что в ней Христос изображен коммивояжером. И я говорил вам, что она будет хорошо продаваться.

Какое-то время глава компании молча и безо всякого выражения смотрел на Макса. А затем в его глазах зажегся огонек, он наклонился к Максу и поднял палец:

– Однако вы почему-то не сказали мне, мистер Перкинс, что она может разойтись тиражом в целых четыреста тысяч экземпляров.

VII

Темпераментный человек

Спустя несколько месяцев после успешного выхода в свет книги «И восходит солнце» Эрнест Хемингуэй отошел от писательства. Опасаясь нырять в новый брак, едва вынырнув из предыдущего, он также отдалился от обеих женщин своей жизни – жены Хэдли и Паулины Пфайфер – и отправился в Австрию кататься на лыжах. Эмоциональный ураган недавнего времени пронесся и совершенно его истощил.

В феврале 1927 года Перкинс написал ему в Гштад, надеясь вновь привлечь его внимание к работе. Макс хотел, чтобы Хемингуэй собрал свои рассказы в новую книгу и сказал ему: «Эта книга будет в числе тех, которые мы собираемся разрекламировать особенно громко».

Задание редактора несколько отвлекло Хемингуэя от его проблем, и через несколько дней он сообщил Максу, что его голова «снова в порядке». Он как раз написал несколько «довольно-таки неплохих» рассказов и выбирал из них отрывки, которые хотел объединить в сборник под названием «Мужчины без женщин». Вскоре Перкинс обнаружил у себя четырнадцать рассказов. Макс относился к процессу книгоиздания куда серьезнее, чем любой из его авторов. Его главной обязанностью было расположить самые сильные отрывки в начале, в середине и в конце, разбавив оставшийся материал чередующимися историями самого разного характера. Он решил открыть сборник «Мужчины без женщин» длинным рассказом Эрнеста «Непобежденный» и закончить самым коротким – «Теперь я лгу себе».[114]

Несмотря на это благоприятное начало, большую часть 1927 года Хемингуэй держался в стороне от работы. Он путешествовал несколько месяцев до и после своего оформления брака с Паулиной в апреле. В сентябре он сказал Перкинсу, что начал новый роман, но не хочет много говорить о нем, потому что, как ему кажется, чем больше говоришь о ненаписанной книге, тем медленнее она пишется.

Едва вернувшись в Париж, Хемингуэй перешел на ежедневный шестичасовой писательский режим. За месяц он выдал тридцать тысяч слов. А затем объявил, что после четырех лет, проведенных за границей, он собирается вернуться в Соединенные Штаты. Он осознавал, что последние несколько лет «прожигал» жизнь, и был благодарен Перкинсу за то, что тот, по крайней мере, держал его в тонусе как профессионала. «Вся моя жизнь, моя голова и все во мне пережило адское время», – говорил он, пока медленно приходил в норму. Он признался Перкинсу, как отчаянно хотел написать второй роман – только для них двоих, и не важно, как много времени это займет. Он уже думал о том, чтобы осесть в Ки-Уэсте, штат Флорида, где можно было бы принять важное решение в отношении нового романа. Если он не мог завершить роман из двадцати двух глав в стиле «современного Тома Джонса», над которым работал, то отложит его ради другой рукописи, над которой трудился последние две недели. Этот роман родился благодаря двум предыдущим работам Хемингуэя – «Очень короткому рассказу», в котором описывалось, как Хемингуэй во время войны влюбился в медсестру из Милана, и «В чужой стране», где главным героем был мэр, чья жена умерла от пневмонии в том же госпитале. Заимствовав самые драматичные элементы из каждой истории, Хемингуэй наконец-то признался Перкинсу, что роман, который он упоминал после публикации «И восходит солнце», – это история «любви, войны и lucha por la vida». Когда Эрнест добрался до Флориды, решил продолжить работу над произведением.

Макс так хотел увидеть новый роман Хемингуэя, что рассматривал возможность издать его серией в нескольких номерах журнала. Он считал, что деньги, которые может принести эта затея, станут для Хемингуэя стимулом закончить работу. Кроме того, у него был и скрытый мотив. «Некоторые из молодых неугомонных сотрудников Scribners считали, что наш журнал уже “изъездил свою колею”. Перкинс был одним из них и хотел повысить его литературное качество», – вспоминал Берлингейм. Хемингуэй мог заработать больше денег в любом другом коммерческом издании, но Макс сказал, что Scribners собиралось издать его главную работу и готово заплатить десять тысяч долларов, столько же получают Джон Голсуорси и Эдит Уортон. Хемингуэй сказал, что эта внушительная сумма – как раз то, на что он рассчитывал, вот только его беспокоило, что за два года журнал едва изменится и вряд ли даст шанс его роману. Он пояснил Максу, что все дело в фатальном роке, преследующем его творчество. Произведения сначала отвергают, потому что «в них слишком много чего-то или еще почему-то», и которыми затем все подряд хвалятся и уверяют, что с радостью бы напечатали. Но все же он согласился, чтобы именно издательство Scribners сделало первый укус.

В середине лета Паулина родила их первого ребенка – мальчика, которого они назвали Патрик. Эрнест был счастлив, что у него родился второй сын, но сказал Максу, что надеялся, как и его редактор, стать отцом дочери. Как только Паулина и малыш достаточно окрепли для путешествия, они отправились к ее семье в Пигготт, Арканзас. После Эрнест отправился в Вайоминг ловить форель и там же написал окончание нового романа. Прочтение законченной рукописи он отпраздновал галлоном вина, которое затормозило прогресс на следующие два дня. Когда похмелье схлынуло, он сообщил Максу, что еще никогда не чувствовал себя таким сильным как телесно, так и умственно. Хемингуэй был на Западе, когда узнал от другого редактора Scribners, что все эти долгие часы работы оказывают Максу неважную услугу. Эрнест понимал, что он, как никто другой, способствует рабочей загрузке своего редактора, и хотел немного упростить ситуацию. Макс олицетворял для него издательство Scribners и собственное издательское будущее, поэтому Хемингуэй написал ему письмо, в котором умолял редактора позаботиться о себе, «хотя бы ради Бога, если не ради чего-то еще». Осенью Эрнест планировал вернуться в Ки-Уэст и хотел попросить Макса присоединиться на рыбалке к компании его приятелей, куда входили Джон Дос Пассос, художник по имени Генри Стратер[115] и еще один, Вальдо Пирс,[116] который учился вместе с Максом в Гарварде.

«Я бы все отдал ради такой возможности, но я никогда этим не занимался и не думаю, что мне стоит начинать, учитывая, что у меня целых пятеро детей, и т. д. У меня было видение, что я “отправлюсь в долгий” путь в возрасте шестидесяти лет. Шансы в этом деле неравные – тысяча против одного».

По мере того как роман Хемингуэя приближался к завершению, Перкинс превратился в почти невидимый стимул, ставший неотъемлемой частью работы Эрнеста. Когда Хэм чувствовал, что ему пишется особенно хорошо, в его тексте вновь проступала все та же дерзость. А Скотт Фицджеральд превратился для Эрнеста в соперника, которого он после сам же себе и противопоставил. Вначале он восхищался Фицджеральдом и его талантами и с удовольствием проводил время в его компании, но после стал замечать разрушительные финансовые проблемы друга и то, как тяжело он продвигается в работе над книгой, о которой так долго болтал. В Хемингуэе присутствовала некая жестокость в отношении чужих слабостей, и всю жизнь он писал Максу письма, в которых чувствовалось растущее соперничество с Фицджеральдом. Хемингуэй постоянно противопоставлял собственное трудолюбие и бережливость расточительству Скотта.

Его раздражал не только денежный вопрос, но и то, какие компромиссы Фицджеральд требовал в отношении своей работы. Хемингуэй часто думал о тех рассказах, которые Фицджеральд написал для «Saturday Evening Post» в самом что ни на есть неординарном стиле. В Париже, в Closerie des Lilas, Скотт однажды рассказал ему, как написал несколько рассказов и они казались ему вполне годными, пока он не решил переделать их ради продажи, потому что точно знал, какие повороты сюжета нужны, чтобы их захотели купить журналы. Такое жульничество шокировало Хемингуэя, и он сказал, что так ведут себя только шлюхи. Скотт согласился, но пояснил это тем, что «он должен идти на это, потому что журналы приносят деньги, а деньги нужны, чтобы писать достойные книги». Хемингуэй сказал, что верит только в один вид писательства – «выкладываться до конца и не гробить свой талант».

И это было еще не все. Его перестали забавлять даже шуточки Фицджеральда. После того как Хемингуэй оставил его в Париже и уехал, беспокойство по поводу того, что Скотт впустую тратит себя, переросло в раздражение. Эрнест по-прежнему признавал, что в те дни у него не было друга лучше, чем Скотт, когда тот был трезв, но также говорил, что опасается, как бы некоторые писательские идеи Скотта не опорочили его собственные, чистые идеалы. В начале 1928 года Эрнест высказал Максу свои сожаления по поводу Фицджеральда. Ради собственного же блага Скотту следовало бы дописать новый роман на год, а лучше на два раньше. Ему стоит развязаться с этой идеей как можно скорее и начать новую работу. Он видел, что Фицджеральд носился с ней слишком долго и теперь боится сдаться. Именно поэтому он и издавал рассказы-«помои», как называл их Хемингуэй, и придумывал самые разные отговорки, вместо того чтобы «закусить губу и закончить дело». Хемингуэй считал, что настоящий писатель должен найти силы отказаться от какого-то романа ради другого, даже если обманет этим ожидания непостоянных критиков, которые итак разрушают карьеру каждого автора.

Перкинс придерживался такой же точки зрения, но относился к обстоятельствам Фицджеральда с большим сочувствием. Он верил, что Скотт приносит свой талант в жертву, чтобы закончить роман и жить в роскоши – в соответствии со своими запросами и запросами Зельды. Раньше Макс признался Эрнесту в письме:

«Это правда, хоть Зельда и очень ему подходит, в каком-то смысле она невероятно экстравагантна».

А теперь он добавлял:

«Зельда – способная и умная женщина, но ее нельзя назвать такой уж сильной личностью, поэтому я удивлен, что она не хочет взглянуть на ситуацию внимательнее и проявить умеренность в трате денег. Большинство их проблем, которые в конце концов доконают Скотта, исходят именно от экстравагантности. Все его друзья давно бы прогорели, если бы тратили деньги так, как это делают Скотт и Зельда».

Зельда не понравилась Хемингуэю с первой же их встречи в Париже, когда он заглянул в ее «ястребиные глаза» и разглядел там хищную душу. Он считал, что девяносто процентов проблем Скотта исходят от нее и что она «прямо или косвенно выступает вдохновителем» почти каждой «идиотской выходки», которую совершал его друг. Иногда Эрнест задумывался, стал бы Скотт лучшим американским автором, если бы не женился на женщине, которая вынудила его все «спустить».

Перкинс же, со своей стороны, видел в карьере Скотта и другие препятствия. Одним из них было то, что Скотт, как ему казалось, пытается в новом романе соединить несоединимое – серьезность истории об убийстве матери и глянец светского общества – и что он уже пришел к выводу, что это невозможно, но просто боится себе в этом признаться.

«Если бы я получил хоть слабый намек на то, что это так, я бы немедленно посоветовал ему отложить книгу и заняться новой», – писал Макс Эрнесту. Но Скотт упирался и продолжал работу. В первоначальной версии роман был написан от третьего лица. Теперь же автор пробовал вернуться к повествованию от первого. Но, в отличие от Ника Каррауэя из «Великого Гэтсби», рассказчик «Случая Меларка» (именно так теперь должна была называться книга) оставался неизвестным. Использование первого лица не очень помогло, и вскоре Скотт окончательно сдался.

Была и другая проблема, которую Фицджеральд пытался скрыть под неунывающей маской, – ужас перед старостью. Элис Б. Токлас[117] в мемуарах, которые были написаны почти сорок лет спустя, вспоминала, как Скотт говорил своей приятельнице Гертруде Стайн во время визита в сентябре 1926 года:

«Вы знаете, сейчас мне уже тридцать, и это настоящая трагедия. Во что я превращусь и что мне с этим делать?»

Перемена вида за окном казалась в тот момент отличным решением. Несколько недель спустя Зельда написала Максу:

«Мы безумно хотим вернуться и, наверное, покажемся совсем другими после трех лет, проведенных в центрах культуры, хотя мы периодически и сочились негодованием, раздавленные красотой и простотой Ривьеры. Мне кажется, жизнь здесь весьма подходит нам, но почему – я не понимаю и не могу объяснить. В любом случае Ривьера потрудилась над нашими манерами, и теперь мы хотим вернуться – со всеми своими лекарствами, подписанными на французском».

Оказавшись дома, Фицджеральд первым делом встретился с Максом, а затем на три недели погрузился в работу над First National Pictures в Голливуде.[118]

Это была первая из нескольких поездок Фицджеральда в Калифорнию. Для Скотта кинобизнес был гламурным мирком на другом конце радуги, куда он обычно отправлялся на поиски очередного горшочка с золотом.

«Надеюсь, это займет не больше трех недель. Проблема в том, что вы для кинолюдишек так ценны, что они могут предложить вам взятку, перед которой будет невозможно устоять. Но я знаю, что вы на это не поддадитесь. Вы хорошо знаете, каково ваше истинное призвание», – писал Скотту Макс.

Перкинс и сам хотел бы верить, что это так. Чтобы немного отвлечь Скотта от блеска умопомрачительных гонораров Голливуда, он написал ему:

«Я под страшным давлением. Люди хотят знать две вещи: где вы находитесь и каким будет название вашего романа». Последние несколько месяцев Перкинс считал, что книга будет называться «Ярмарка мира», и, исходя из того, что Скотт успел рассказать ему о книге, он считал, что такое название подойдет. Макс хотел объявить его как официальное и, таким образом, «в своем роде установить свои права на издание». «К тому же, я думаю, это всколыхнет у публики любопытство и интерес к роману», – добавлял он. Больше всего Перкинс хотел, чтобы Фицджеральд навсегда вернулся в Америку. Редактору казалось, что Делавэр и феодалистский контроль «Дюпон»[119] над регионом очарует Фицджеральда, и он принялся искать для него жилье. В начале апреля 1927 года Фицджеральды переехали в Эллерсли – особняк, построенный в стиле Греческого Возрождения,[120] неподалеку от Вилмингтона, который посоветовал им Перкинс. Им пришлась по душе скромная рента и великолепный внешний вид нового дома – пожалуй, даже слишком великолепный. Эдмунд Уилсон считал, что именно он разжег жажду Скотта к жизни напоказ. Годы спустя Уилсон опубликовал эссе под названием «Берега cвета»,[121] где говорил, что это было похоже на «вынужденную необходимость для Скотта – жить как миллионер» и в то же время – на «психологический блок», связанный с романом, который «в большей степени привел его к тому, что он вынужден был прервать серьезную работу и заняться рассказами для коммерческих журналов». Что бы ни было тому причиной, Фицджеральд от книги не отказывался и так вел себя на поло-вечеринках в Делавэре или в одиночестве в Эллерсли, что несколько раз попадал за решетку за нарушение общественного порядка.

Макс неоднозначно относился к страсти Фицджеральда к роскошной жизни – его путешествиям, великолепным домам, модным костюмам и дикой жизни зажиточного декадентства Европы и Америки. Одна часть Макса – та, которая принадлежала к Эвартсам, – молчала; другая же, перкинсовская, с чувством скрытого голода отзывалась на все эти проявления алчности. Макс-янки никогда бы не решился пуститься в разгул, который позволял себе Скотт, но отношение Перкинса к Фицджеральду давало основания полагать, что, несмотря на все свое неодобрение, Макс наслаждался вкусом свободной жизни, наблюдая за ней со стороны в качестве невинного зрителя. Его отношение к Скотту напоминало отношение строгого любящего дядюшки: он дарил ему разные приятные вещицы, например новую трость на замену утерянной или издание «Гэтсби» в кожаном переплете, сделанное специально для автора, – все, чтобы удивить избалованного непоседливого и неотразимого племянника.

Для Фицджеральда же Перкинс исполнял совершенно иную роль. Еще в детстве Скотт потерял уважение к родителям за то, что они не стремились достичь чего-то в жизни и как-то преумножить доставшееся им в наследство истощавшееся состояние. Позже в автобиографическом эссе «Дом автора»[122] Фицджеральд обратился к вспыхнувшему у него еще в детстве самолюбию и написал: «Я верил в то, что никогда не умру так, как остальные люди, и что я вовсе не сын своих родителей, а сын короля – короля, который правил всем миром». Как-то он написал Максу:

«Мой отец был придурком, а мать – истеричкой, наполовину безумной, охваченной постоянным патологическим беспокойством. Ни тогда, ни раньше между ними не возникало эффекта Куллиджа[123]».

Перкинс был готов заменить Фицджеральду родителей и снова и снова обращал его к работе над романом, сюжет которого становился непосильной ношей. В июне 1927 года Скотту пришло на ум новое сильное название, которое разительно отличалось от предыдущих, – «Мальчик, который убил свою мать», а затем он погрузился в несколько месяцев тишины и самоизоляции, стараясь загладить все острые углы романа.

В июне 1927 года заболел отец Луизы Перкинс, которому был семьдесят один год. Он был пенсионером, жил в Лондоне и увлекался путешествиями и орнитологией. Опасаясь самого худшего, Макс и Луиза в июне отплыли в Англию на лайнере «Олимпик». Луиза собиралась ухаживать за больным родителем, а Макс в это время рассчитывал продолжить работу в лондонском офисе Scribners. Перкинс покинул американскую землю впервые. Корабль показался ему роскошной тюрьмой. Обеды казались бесконечными, а между ними он попросту не знал, чем себя занять.

«Океан даже не внушает мне чувства бескрайности, потому что я отчетливо вижу его границы на равном расстоянии вокруг меня. Океан – это диск», – писал он Элизабет Леммон. Через несколько дней лайнер набрал скорость, и Макс впервые осознал все величие этой стихии. Слушая плеск волн, долетающий из открытого иллюминатора, он написал своей дочери Зиппи: «В следующей жизни я сбегу к морю».

Перкинс всегда представлял себе Лондон как некое «серое, унылое место, переполненное жесткими, холодными людьми», и к своему удивлению обнаружил, что ошибался («Видите, что со мной сделали книги!» – писал он Элизабет). Когда Макс не занимался делами, он проводил время с Луизой у постели ее отца. Европа, которую удалось посмотреть Перкинсам, ограничилась Лондоном, если не считать ночи и дня в Суссексе с Джоном Голсуорси, когда они навестили писателя в его особняке, где Макс и Голсуорси говорили преимущественно о книгах. Перкинс хотел заручиться поддержкой известного автора в расширении английской аудитории Скотта Фицджеральда, и это сильно возмутило Голсуорси. Макс понял, что собеседник совершенно не расположен к современной литературе. Говоря о «Великом Гэтсби», он называл его «большим продвижением вперед», но единственными книгами, которые ему действительно нравились, как позже Макс написал Фицджеральду, были произведения, которые «стояли на устоях прошлого… и не выражали современные мысли и чувства».

Голсуорси сказал Перкинсу:

– Эти авторы, которые прямо сразу становятся писателями, становятся также и неизбежным разочарованием. Лучше уж человеку не становиться писателем, чтобы у него была возможность смотреть на этот мир с более устойчивой позиции.

Да и миссис Голсуорси едва ли могла вести себя с гостями грубее. Наливая Луизе чай из заварочного чайника, она заявила: «Ну конечно, вам бы больше понравился чай из пакетика!» А зажигая огонь в камине, высокомерно фыркнула: «Вы, наверное, привыкли к газовым горелкам, ну конечно!»

Луиза не обращала внимания на эти уколы, так как куда больше ее расстраивало поведение Макса. Тем более что в один прекрасный момент миссис Голсуорси, высоко оценив его манеры, процедила:

– Мистер Перкинс, вы, похоже, англичанин.

– Отнюдь нет, – коротко ответил редактор с каменным лицом, и комнату охватила мертвая тишина.

«И вот, пожалуйста, – рассказывала Луиза племяннику Макса Неду Томасу несколько лет спустя. – Макс и это его чертово эвартсовское упрямство. Он испортил весь обед». Позже Голсуорси сказал одному своему другу, что Перкинс был самым интересным американцем, которого ему доводилось знать.

Однажды вечером Макс и Луиза отправились посмотреть на Палату общин и канцлера казначейства Уинстона Черчилля, который, по счастью, присутствовал там. Члены парламента бубнили по поводу финансов, но Черчилль показался Максу «сияющим жизнью». Перкинс написал одной из дочерей:

«Уинстон Черчилль, которого я надеюсь однажды уговорить написать историю Британской империи, толкал речь, и, если что-то из сказанного нравилось членам обоих партий, они выкрикивали: “Слышу! Слышу!”».

Макс отправил длинное и подробное описание своего путешествия Элизабет Леммон. Время от времени он прерывал описание местности различными нежными ремарками, например: «Довольно часто в Лондоне можно встретить девушек, очень похожих на вас – их тут даже больше, чем можно было бы надеяться отыскать! Их волосы так или иначе напоминают ваши, хотя мне в жизни не доводилось встречать другие, столь же прелестные!»

Неделя, проведенная в Лондоне, впечатлила Перкинса.

«Еще ни в одном городе я не чувствовал себя настолько уютно, как дома», – писал он Элизабет. Однако же Макс не слишком-то позволил себе наслаждаться жизнью. Луиза бы с радостью провела в Великобритании все лето, но вскоре, оставив мистера Сандерса в добром здравии, они направились в Саутхемптон, а оттуда отплыли домой. Как только Перкинсы вернулись в Америку, Луиза и дети отбыли в Виндзор. Не считая редких визитов к ним, Макс провел все лето в городском домике своего зятя на Сорок девятой улице, где присматривал за его ручным попугаем и обезьянкой. Оттуда ему было легко добираться до работы.

В тот год Макс несколько раз писал Элизабет, а также изредка слал ей книги. Увлечение астрологией недавно вызвало проблемы у него дома, сообщил ей Макс, так как Луиза обратилась к астрологу, которого мисс Леммон посоветовала, и та, нарисовав план для Макса, отметила, что он находится в «отчаянии, очевидно связанном с любовью».

– О, я знаю, что это не так, мы же проводим вместе каждую ночь! – возражала Луиза.

– Однако, – сказала астролог. – Вы не можете знать, чем он занимается днем.

Предсказательница настаивала, что Макс переживает период «мучений» и что Луиза не знает о своем муже всего.

«Как вы это объясните?» – спросил Макс у Элизабет. Она легкомысленно отозвалась, что Макса, должно быть, вовлекли в некий любовный роман этой весной.

«Вы должны понимать, хотя я и знаю, что вы невысокого мнения обо мне, что я на это неспособен. В словах той леди не было ни капли правды!» – писал Макс в ответ. И, несмотря на то что говорили звезды, Элизабет верила ей.

Той зимой Макс сочинил ей три длинных письма и все три, не отправив, порвал.

«Сам толком не знаю почему, – пытался объяснить он. – Я чувствовал, что вы направили ваше внимание на другие планеты». И действительно, стоило письму Элизабет возникнуть среди его деловой почты, Макс всегда смотрел на него с недоумением.

«Я сдвигал остальные в сторону и тут же читал ваше, – признался он ей после сентябрьского письма. – Я уже думал, вы давно забыли нас; не знаю, в урагане ли событий или в мирной тишине загородной жизни».

Чаще всего в том году Макс переписывался со своим преподавателем английского Чарльзом Т. Коуплендом. Начиная с 1920 года Макс и несколько других издателей преследовали его, упрашивая написать мемуары, но ужасная лень и гордость не позволяли Коупленду «пуститься в воспоминания». Макс думал, что предъявление счетов к чьей-то жизни было коньком профессора. Коуп хранил в памяти годы и годы преподавания и не был готов оживлять прошлое. Однако он все же написал кое-что, что сам называл «живой книгой». Это была антология в тысячу семьсот страниц под названием «Хрестоматия Коупленда»,[124] включавшая его любимые работы, которые он зачитывал студентам на протяжении двадцати лет.

«Это положило начало самым необычным взаимоотношениям между автором и издателем в истории издательского дела», – писал Дж. Дональд Адамс, редактор «New York Times Book Review» и автор «Коупа из Гарварда».[125]

«В своем стремлении напечатать книгу человека, которого Макс так высоко оценивал, он был готов к любым (разумным) требованиям». Однако он не осознавал, что, соглашаясь на сотрудничество с издательством, Коупленд, что называется, «обдерет их как липку». Материалы по «Хрестоматии» (и том любимых зарубежных подборок Коупленда, идущий в наборе, «Переводы Коупленда») заняли в кабинетах Scribners больше места, чем было позволено двум любым другим изданиям. Как говорил Адамс, его письмам по вопросам текста, выбору произведений и рекламы просто не было конца, как и настойчивым вопросам, когда будет еще одна печать и какого она будет размера. И какими бы сварливыми ни были его письма, требующие ответа «с обратной почтой», на них всегда отвечали с вежливостью и почтением. В одной из своих открыток он напомнил Перкинсу, что содержание «должно быть расширено щедрее». Потакание Перкинса всем запросам преподавателя выходило за все рамки и было похоже на слепое повиновение. Он баловал Коупа так, как ни одного другого автора, и уж точно не составителя сборников. Под руководством Перкинса Scribners собрало все тексты, необходимые для его книги. Вопреки официальной традиции, издательство также взяло на себя все расходы, связанные с авторскими правами на вошедшие в книгу произведения, всю переписку и переговоры, необходимые для получения лицензии на публикацию.

В остальном Коуп ничем не отличался от других авторов из списка Перкинса. За несколько лет «Хрестоматия Коупленда» разошлась тиражом в десять тысяч экземпляров, но, когда он был представлен широкой публике, Коупленд пожаловался, что книгу рекламировали недостаточно настойчиво. Редактор с ним согласился, и он запряг Макса еще сильнее. Перкинс же до конца жизни верил, что рекламировать что-то – это все равно что толкать заглохший автомобиль:

– Если вы уже заставили его ехать, то чем больше вы толкаете, тем быстрее он будет двигаться. Но если его не удалось сдвинуть с места, можно толкать хоть до смерти, он все равно не поедет.

Макс был занят так, как никогда прежде, но понимал, что они с Луизой не смогут отказаться от приглашения Фицджеральдов провести с ними уикенд в их особняке в Делавэре. Макс написал Элизабет, что замирает от ужаса при мысли о «количестве представлений, коктейлей, раскрашенных девиц, сигаретного дыма и болтовни» – всех тех вещей, которые он ненавидел и которые, как ему говорили, образованный нью-йоркский издатель должен высоко ценить. И в октябре 1927-го Перкинсы все-таки нанесли Скотту и Зельде визит.

«В особняке Эллерсли – высоком, крепком, желтом – больше самодостаточности, чем в любом другом доме, в каком я только бывал», – писал впоследствии Макс Хемингуэю. Он был очень старым (по меркам Америки) в окружении разросшихся деревьев. Со стороны парадного входа и с заднего двора сооружение украшали колонны, на втором этаже также имелись веранды, а вокруг особняка до самой реки Делавэр зеленел газон. В воскресенье Макс проснулся раньше остальных и завтракал в одиночестве. Теплый осенний ветер играл занавесками, впуская солнечный свет. «Это было похоже на воспоминание о чем-то давно ушедшем и очень приятном, – написал он потом Элизабет Леммон. – Все это принадлежало тихому прошлому и внушало мне чувство покоя и радости».

Однако хозяин дома вовсе не чувствовал себя спокойно в этой пасторальной традиционности. Фицджеральд находился в состоянии нервного истощения. Он жестко пил и говорил очень нервно, его руки тряслись. Макс опасался, что Скотта в любую минуту хватит удар, и поэтому прописал ему самый здоровый образ жизни, предполагающий сокращение алкоголя, месяц занятий тяжелыми физическими упражнениями и употребление сигарет «Sanos» без никотина. Зельда же, как с радостью отметил Макс, была здорова и находилась в приподнятом состоянии духа. «Она темпераментная девочка, – написал Макс Элизабет, – рожденная для куда лучшей жизни, чем та, которую она влачит». Позже в том же месяце Фицджеральд приехал в Нью-Йорк повидаться с Максом. Он сказал, что осталось всего пять тысяч слов до завершения романа, но редактору писатель показался слишком взбудораженным, чтобы сейчас же переносить эти недостающие слова на бумагу. Скотт целый час проработал в уставленной книгами гостиной Scribners на пятом этаже, а затем его накрыла очередная волна нервозности. Ему нужно было выйти на воздух, и он настоял, чтобы Перкинс выпил с ним. Неуверенный в эффекте, который это может произвести на Скотта, Макс нехотя согласился и сказал:

– Хорошо, только если один стакан.

– Вы говорите так, будто я какой-то Ринг Ларднер, – вскинулся Фицджеральд, однако когда они с Максом выходили из издательства, писатель выглядел куда спокойнее.

«Мы отлично поговорили за выпивкой, – написал Макс Ларднеру на следующий день. – И я почему-то уверен, что если он закончит роман… а затем по-настоящему отдохнет и будет регулярно делать упражнения, снова вернется в форму».

За год или два доходы Фицджеральда подсластила продажа прав на постановку «Великого Гэтсби», которая имела успех в Нью-Йорке, и затем – продажа книги в Голливуд. А после он вернулся в «Saturday Evening Post» и к их жирным чекам в три тысячи пятьсот долларов за рассказ. Большую часть времени оставшегося года Фицджеральд пренебрегал романом, за который Макс продолжал слать ему авансы, в пользу историй для журнала. В первый день 1928 года Фицджеральд оценил ситуацию и написал Перкинсу:

«Потерпите еще немного, молю, и бесконечное спасибо за перечисления».

Он чувствовал себя ужасно оттого, что так много задолжал, но Макс сказал, что эти деньги могут быть «списаны в счет безопасных инвестиций, безо всякого риска», потому что Скотт был в завязке с октября и все еще курил только «Sanos».

«Я думаю, мы все должны гордиться тем, что вы перешли на безалкогольный режим, – написал Макс ему в ответ. – Это невероятно трудно для того, кто не подчиняется офисному графику и сам распоряжается своим временем – да и вообще трудно для любого».

Макс все больше беспокоился о карьере Фицджеральда, так как со времени «Великого Гэтсби» прошло уже три года и оставалось лишь небольшое число читателей, которые помнили, насколько хороша была книга Скотта, и еще меньшее – тех, кто ждал новую. Перкинс поговорил на этот счет с другим своим автором, поэтом и новеллистом Конрадом Эйкеном, после чего ему стало намного легче. Оценка Эйкеном «Гэтсби» была так же высока, как и в день публикации. Более того, Эйкен сказал, что благодаря критике книга окрепла и «теперь все так или иначе знают, что она представляет собой и что означает “Гэтсби”».

Другим событием, которое очень порадовало Макса, была публикация многообещающего канадского писателя Морли Каллагана.

Каллаган познакомился с Хемингуэем в Торонто в дни, когда рухнули их карьеры в «Star». После он отправился в Париж, где якшался со многими американскими эмигрантами, среди которых был и Фицджеральд.

Макс прочитал несколько отрывков из сочинений Каллагана в маленьких европейских обзорах, и вначале тот показался ему не более чем певцом «кипучей реальности». Позже, когда они встретились, Макс нашел его «высокоинтеллектуальным и отзывчивым человеком». Каллаган приехал в Нью-Йорк, чтобы написать роман «Странный беглец» – историю рабочего с лесного склада, который, устав от супружеской жизни, решает удариться в бутлегерство. Перкинс прочитал незаконченную рукопись и подумал, что из этого может выйти нечто удачное. Роман был завершен в течение нескольких месяцев, и в том же году Scribners его опубликовало. А книга Фицджеральда все так же тащилась позади…

В феврале Скотт телеграфировал из Делавэра: «РОМАН ВСЕ ЕЩЕ НЕ ЗАКОНЧЕН ГОСПОДИ ХОТЕЛ БЫ Я ЧТОБЫ БЫЛ».

Даже на просторах Эллерсли Фицджеральд чувствовал себя загнанным в угол. Он признавал, что все атрибуты роскошной жизни были ничем иным, как «попытками заполнить пустоту внутри. Все что угодно, чтобы люди любили меня и давали возможность убедиться… но не в том, что я владелец скромного гения, а в том, что я великий владелец мира. И в то же время я понимал, какая все это чепуха». Итак, он снова уехал в Европу. В течение весны он присылал Перкинсу одни лишь запросы прислать еще денег. Позже, в июне, он написал, что его семья осела в Париже на Рю де Воджерар, напротив Люксембургских садов. Он все так же был «в абсолютной завязке и работал над романом – над романом и ничем больше. В августе я приеду к вам – с ним или на нем», – говорил он.

Четвертого июля, впервые со времен «Великого Гэтсби», Фицджеральд был в приподнятом настроении, так как на обед в его дом в Париже пришел Джеймс Джойс. Скотт спросил, как скоро должна выйти в свет книга «Поминки по Финнегану», над которой Джойс работал уже шесть лет.

– Да, – подтвердил Джойс. – Я планирую завершить работу в течение трех, ну максимум четырех лет.

«И это притом, что он работает по одиннадцать часов в день, а я – по восемь и постоянно прерываюсь», – заметил Фицджеральд Перкинсу.

Фицджеральд не возвращался на родину до октября. Макс встречал его у трапа и обнаружил своего автора навеселе после бутылки вина стоимостью больше двухсот долларов. Однако же Скотт крепко прижимал к себе портфель, в котором лежала «законченная, но не завершенная» рукопись романа. Он сказал, что перенес на бумагу все, но над некоторыми его частями еще необходимо поработать.

Фицджеральд вернулся в Эллерсли и был готов предоставить материал уже в этом месяце. Книга все еще была не закончена, но Скотт написал своему издателю:

«Я слишком долго был с ней один на один».

У него был план – передавать Максу рукопись, чтобы редактор читал по две главы окончательной версии каждый месяц, по мере того как Скотт будет продвигаться к концу работы.

«Приятно снова отсылать вам что-то», – приписал Скотт, отправляя Максу первую часть уже в ноябре. Она содержала всего лишь четверть книги – восемнадцать тысяч слов, но прошло уже три года с тех пор, как Фицджеральд в последний раз присылал редактору рукопись. Теперь писателю нужно было придумать еще один коротенький эпизод, чтобы «заштопать» третью и четвертую главы, которые он надеялся отправить в начале декабря. Он попросил Перкинса удержаться от любой критики, пока не получит всю книгу, «потому что я хочу почувствовать, что каждая часть закончена, и больше не переживать об этом, даже если я кардинально изменю все в последнюю минуту. Все, что я хочу знать, – это понравилась ли она вам в целом… Боже, как же приятно видеть эти главы в конверте!»

«Я безмерно рад, что вы взяли такой курс. Не меняйте его!» – написал Перкинс Скотту.

Неделю спустя Макс прокомментировал новый, полученный материал: «Закончил читать две главы. С первой мы полностью согласны. Вторая глава – лучшее из всего, что вы когда-либо писали: все эти прелестные сцены и впечатления, переданные так кратко и красиво… Если бы только было возможно получить всю книгу уже этой весной! Она настолько многообещающая, что мне не терпится увидеть законченный вариант!»

Пока Перкинс ждал от Фицджеральда новую часть романа, он получил детективный роман от одного из своих самых продаваемых авторов – Уильяма Хантингтона Райта, более известного сотням тысяч читателей как Стивен Ван Дайн.[126] Некогда воинствующий арт-критик, редактор газеты и журнала, Райт наделил свойственной ему элегантностью, манерами и нежной чувствительностью детектива по имени Фило Ванс. В течение нескольких месяцев у Райта были проблемы с поиском издателя. А затем Перкинс прочитал несколько сюжетных описаний и оценил их замысловатость, после чего они подписали контракт. Первой Макс опубликовал книгу «Дело Бенсона»,[127] а затем «Смерть Канарейки».[128] В 1928 году, проводя рождественские каникулы в Нью-Йорке, Перкинс не спал до половины четвертого утра, читая «Проклятие семьи Грин»,[129] и нашел роман великолепным. В течение всего нескольких лет Стивен Ван Дайн стал самым известным в Америке автором детективов со временем самого По, и большая часть его успеха была результатом кропотливой работы Перкинса над персонажем Фило Ванса. С новым автором Перкинс трудился с той же тщательностью, применяя те же непоколебимые стандарты, в рамках которых работал с Фицджеральдом, Хемингуэем и прочими известными авторами. В течение пятнадцати лет на посту редактора Макс Перкинс стал одним из самых ценных сотрудников Скрайбнеров, и теперь его работа оплачивалась должным образом. За десять лет его зарплата увеличилась вдвое – до десяти тысяч долларов, а также он получал неплохой доход от частного фонда. Не менее важным для Макса был тот факт, что Чарльз и Артур Скрайбнеры позволяли ему время от времени бесплатно работать за своего руководителя, тучного старика, Уильяма Крери Браунелла. Браунелл совсем недавно вышел на пенсию после сорока лет работы в Scribners. Ему на тот момент уже было семьдесят семь лет, и он приходил на свое рабочее место почти каждый день, хотя продуктивность его работы упала, в то время как Перкинс пребывал на пике. Макс и его сверстники выполняли большую часть редакторской работы. Одним из самых рьяных редакторов был Вэлес Мейер, работавший рекламным менеджером в начале двадцатых, затем Вэлес решил «посмотреть мир», прежде чем осесть и посвятить себя карьере всей жизни. В 1928 году Макс уговорил его вернуться.

Тем же летом, пока Перкинс был в отпуске в Виндзоре, Браунелл скончался. Макс написал по этому поводу мистеру Скрайбнеру:

«Я почувствовал себя просто ужасно, когда прочитал о его смерти. Он был самым лучшим человеком из всех, кого я знал». Из-за разницы в возрасте в их литературных предпочтениях наблюдались разногласия, но в какой-то момент Перкинс все же понял, что девятнадцатый век, застрявший в сознании его руководителя, никак не мешает ему быть прекрасным литературным экспертом. Перкинс говорил: «Если молодой человек проработал под началом Браунелла несколько лет и не стал сносным редактором, у него нет никаких способностей к работе». Один из самых жестких принципов Браунелла заключался в том, что о способностях автора можно узнать одинаково много как из интервью, так и из простого чтения его рукописи, так как «вода не может подняться выше источника». Другая поговорка Браунелла, которую перенял Макс, была о том, что худшая причина для печати чего-либо – это схожесть с чем-то другим, что даже бессознательное «подражание всегда будет хуже». Иногда во второсортных рукописях обнаруживались столь положительные качества, что коллективу было трудно им отказать. Браунелл всегда прекращал дискуссии, заявляя:

– Мы не можем публиковать все. Пусть кто-то другой потерпит на этой книге неудачу.

Браунелл всегда очень деликатно обращался с авторами, которым отказывал. Когда приходилось отклонять многообещающие книги, именно Браунелл писал авторам самые добрые письма. Перкинсу эти сочувственные отповеди казались произведениями искусства. Одно из них было исполнено такой сердечности, что автор тут же отправил рукопись обратно и приписал на полях письма: «Тогда какого же черта вы ее не опубликуете?!»

Кроме всего прочего, Перкинс считал, что Браунелл на посту главного редактора облек свою работу истинным величием. Узнав о его смерти, Макс сократил отпуск и сообщил о возвращении в издательство в течение недели.

«До этого я не смогу включиться в работу, – писал он Чарльзу Скрайбнеру, не вполне искренне пытаясь оправдать необходимость в остатке отпуска. – Но я знаю, что Уиллоу и Мейер способны выполнить любую работу и что сейчас у нас самая компетентная и сильная редакторская команда, о которой только может мечтать издатель. И я верю, что наш список вскоре докажет ее эффективность».

Перкинсу было сорок три, и как профессиональный редактор он полностью сформировался. У него выработался собственный стиль. В начале брака Макс как-то сказал Луизе, что хотел бы «быть гномиком на плече могучего генерала, дающим советы, что делать и чего не делать, но так, чтобы никто не видел». И теперь Макс инструктировал своих «генералов» самыми разными способами. Иногда он был прямолинеен.

– Откиньте самого себя, когда вы что-то пишете, – часто повторял он писателям, которые приходили к нему за помощью.

Но иногда Макс и молчал. Чаще всего, когда автор приходил к Перкинсу и разводил страшные стенания по поводу неудач в работе или личной жизни, Макс сидел в абсолютной тишине. Один из сотрудников Scribners вспоминал о случае, когда Перкинс обедал с автором и тот выложил на стол все свои беды. Пока он говорил, Макс неторопливо ел, не произнося ни слова. В конце обеда, который продлился несколько часов, автор вскочил из-за стола, обеими руками потряс руку редактора и выпалил:

– Спасибо вам, мистер Перкинс, за вашу помощь! – И вылетел за дверь.

Роджер Берлингейм вспоминал, как однажды автор пришел к Максу в офис излить свое горе. Перкинс подошел к окну, будто его накрыло волной сострадания, и посмотрел вниз на Пятую авеню. Несколько долгих мгновений он созерцал неторопливое движение уличных волн, а потом заговорил, обращаясь к автору, нетерпеливо ожидавшему комментарий издателя по поводу его судьбы.

– Вы знаете, – сказал Макс, не оборачиваясь, – я никогда не мог понять, почему все эти занятые людишки двигаются так медленно. Единственные, кто двигается быстро, – мальчишки на роликах. Почему мы… почему все не носят ролики?

Позже писатель поблагодарил Перкинса за то, что он так хорошо отвлек его от проблем.

Когда Перкинс достиг среднего возраста, расцвела и его склонность к эксцентричности. Он отстаивал свою странную веру во френологию, изучающую влияние строения черепа на характер человека. Он считал, что выступающая носовая кость – признак выраженной индивидуальности и что всякий человек, обладающий маленьким носом или плоским затылком, не может представлять особого интереса. Признание в слабой памяти он считал признаком умственной слабости.

– Никогда не признавайтесь, что не можете чего-то вспомнить! – часто говорил он. – Лучше выбросьте свое подсознание в мусорное ведро!

Он увлеченно превращался в зануду. Его раздражали младенцы, сосущие пустышки. Однажды во время ужина в честь местной красавицы он раскритиковал ее, потому что «на ее голой спине отпечатались следы дневной одежды». Он верил, что истинная леди никогда не станет пить пиво или использовать вустерширский соус.

– И в нашей семье, – напутствовал он своих дочек, – мы не говорим «нижнее белье», мы говорим «нижняя одежда». Когда он приносил домой книги, первым делом снимал суперобложки и тут же выбрасывал. Автоматически закрывал все брошенные открытыми книги и нервно вздрагивал, когда видел, как кто-то облизывает палец, чтобы перевернуть страницу.

Кроме того, он любил делать зарисовки, и чаще всего это были портреты Наполеона – всегда в профиль. Также он находил удовольствие в придумывании различных «практичных» решений ежедневных проблем. Одной из его идей были прозрачные упаковки с медом, который можно было бы выдавливать, как зубную пасту. Он зашел с ней так далеко, что предложил своему другу, работающему в рекламе, и сказал, что они могли бы назвать этот продукт «тюбиком жидкого солнца». А еще он считал, что печатная бумага должна продаваться в длинных перфорированных рулонах, как туалетная.

И в то же время Макс проявлял абсолютную неспособность ко всякого рода механике.

«Он даже болт не мог закрутить», – говорила одна из его дочерей. Однажды несколько человек с пятого этажа здания Скрайбнеров ворвались к Максу в кабинет, потому что учуяли запах дыма. Они увидели там Перкинса, который начисто игнорировал полыхающее в его мусорном ведре пламя, поскольку был занят работой. Один из внуков старика Чарльза Скрайбнера, Джордж Шейффелин, позже сказал:

«Я уверен, Макс понятия не имел, откуда оно взялось и как от него избавиться».

Все дочери Перкинса сходились во мнении, что за рулем их отец превращался в настоящую угрозу. Пэгги говорила:

«Он мог нестись на сумасшедшей скорости, а потом вспоминал о чем-то интересном, сбрасывал скорость и начинал плестись. Если мимо проходили люди – начинал беситься. Отказывался гасить фары. Говорил, что это глупо. Однажды впереди нас по дороге шли рука об руку мужчина и женщина. Он подъехал очень близко к ним и крался следом, чтобы мы могли с художественной точки зрения оценить, как отличается мужская и женская походка. Мы умоляли его проехать, потому что бедные люди были ошарашены, но он не слушал. Его слишком увлек вопрос того, как можно зарисовать эту разницу».

Но Перкинс-горе-изобретатель все же верил, что даже величайший в мире технарь не идет ни в какое сравнение с поэтом. Однажды он написал Луизе: «Инженер делает жизнь проще и приятнее, так как имеет дело с удовольствиями внешними. Он вносит улучшения – если это можно назвать улучшениями – в наше окружение. И меняет нас. Поэт же пристраивает немало кубит[130] к нашей духовной фигуре, благодаря чему мы видим, слышим и понимаем вещи куда более отчетливо, глубоко и широко. Даже если он не касается нас напрямую, мы все равно меняемся под его влиянием, так как он оказывает его на других людей, а они – на нас. Так и выходит, что целая нация может стать совершенно иной благодаря поэту всех времен, как английская нация изменилась благодаря Шекспиру, как, впрочем, и весь мир. Ну и благодаря Гомеру и Данте тоже».

Ван Вик Брукс написал в своей автобиографии:

«Мой самый старый друг, друг всей моей жизни Максвелл Перкинс часто повторял, что в каждом человеке живет роман. Оригинальная идея этого, правда, принадлежала не ему, она была довольно общей, но, будучи человеком темпераментным, он ее присвоил. И я всегда считал, что он мог бы написать первоклассный роман, если бы окинул взглядом свою жизнь. В своем роде он был прирожденным писателем, но, вместо того чтобы удобрять этот росток в себе, он вкладывал все силы во взращивание чужих».

И вновь эта гражданская война – Перкинсы против Эвартсов, кавалеры против круглоголовых.

«Одна часть его личности высоко ценила писателей, другая – помогала им, и это была та самая двойственность в нем, благодаря которой Макс сам не стал писателем, но вместо этого обратился скалой, на которую могли опереться другие».

VIII

Немного честной помощи

С приходом осени 1928 года с охапкой рукописей в издательстве появилась энергичная француженка Мадлен Бойд – жена литературного критика Эрнеста Бойда[131] и нью-йоркский агент многих европейских авторов. Она хотела видеть Перкинса. Во время их беседы она говорила о невероятном романе огромной величины, написанном неким громадным господином из Северной Каролины по имени Томас Вулф. После она переключилась и на другие книги. Когда же Перкинс снова напомнил о рукописи Вулфа «О, потеря», она как будто заколебалась.

– Почему вы не принесли ее, Мадлен? – спросил он, наклонившись к собеседнице.

Она согласилась показать рукопись, но только после того, как Макс пообещал прочитать все до последнего слова. Они договорились, что он заберет рукопись в пять тем же вечером.

– Но, – с улыбкой молвила миссис Бойд, – вам придется выслать за ней грузовик.

В пять грузовик подъехал к ее дому, и она указала водителю на гигантский ящик. Он спросил, неужели это все одна книга, и, когда она сказала «да», тот воскликнул:

– Го-о-осподи Иисусе!

«Когда я впервые услышал о Томасе Вулфе, у меня сразу возникло дурное предчувствие. Не зря я люблю поговорку “Каждая хорошая вещь приводит с собой проблему”».

«О, потеря» добралась до Макса, но у него было полно работы. Сотни и сотни страниц было довольно легко проигнорировать в пользу дюжины более мелких предложений или первых черновиков книг, которые прибывали на стол Макса каждую неделю. Однако рукопись сопровождала трогательная записка в адрес того, кто прочтет ее в издательстве, и в ней автор объяснял некоторые моменты из текста. В частности, там говорилось:

«По моим оценкам, книга содержит от двухсот пятидесяти до трехсот восьмидесяти слов. Конечно, книга такого объема от неизвестного писателя, без сомнений, пример отчаянной попытки, демонстрирующей полное незнание издательских процессов. Это правда. Это моя первая книга…

Но я считаю, что было бы несправедливо думать, что это слишком длинная книга, раз она такая длинная… Возможно, ей чего-то недостает в сюжете, но точно не в содержании. План крепко и плотно сшитый. И мне не кажется, что в книге много “воды”. Все, что должно быть, выстраивается в ней часть за частью, а не предложение за предложением. Я не считаю этот роман многословным, нудным или чрезмерным.

Я никогда не считал эту книгу романом. Как по мне, это книга, которую каждый человек носит у себя в душе. Она соткана из моей жизни и выражает мое видение оной в двадцать лет.

Я написал все это не потому, что хотел вас умилостивить… но для того, чтобы умолить вас потратить на нее столько времени, сколько потребуется, чтобы прочитать все внимательно, а затем потратить еще немного – чтобы высказать мне свое мнение. Если в таком виде она не годится для печати, что нужно сделать, чтобы привести в надлежащий?… Все, что мне нужно, – немного честной помощи. И если вы достаточно заинтересуетесь, чтобы хотя бы дочитать книгу, не могли бы вы мне помочь?» Макс пролистал первые страницы, и его сходу поразило вступление, в котором отец главного героя, Оливер Гант, будучи маленьким мальчиком, смотрит на процессию марширующих солдат Конфедерации. За ним следовало сто страниц о жизни Оливера задолго до рождения сына Юджина – реального рассказчика.

«Это все, что Вулф слышал, не имело реальной связи с событием и сильно уступало первому эпизоду, как, впрочем, и остальной книге», – вспоминал Макс.

Позже его отвлекла работа над другими книгами, и он передал рукопись Вэлесу Мейеру, подумав при этом: «Ну вот, еще один многообещающий роман, который, скорее всего, пойдет в корзину».

Десять дней спустя Мейер пришел к Перкинсу, чтобы показать очередную выдающуюся сцену из той же гигантской рукописи, и этого оказалось достаточно, чтобы Макс снова обратил на книгу внимание. Он вновь взялся за чтение. Вскоре они с Мейером уже листали страницы взад и вперед, а Джон Холл Уилок и остальные сотрудники в момент расхватали рукопись по главам. Когда же Макс наконец выполнил свою часть сделки с Мадлен Бойд, у него уже не было и тени сомнений в ценности произведения. Но все же он нашел в книге несколько камней преткновения, которые мешали ей отправиться в печать. Например, он знал, что такая напряженная книга вызовет возмущение у многих сотрудников Scribners, так как это было «очень крепкое мясцо». Кроме того, книга требовала серьезной «реорганизации» и большой переработки. Макс понял, что нет смысла даже пытаться заставить Scribners ее принять, пока он не выяснит, что представляет собой автор и насколько сложно будет привлечь его к переделке. Но он был полон решимости увидеть рукопись напечатанной. И, вспомнив бои, которые он вел ради того, чтобы согласились напечатать Фицджеральда и Хемингуэя, на секунду переполнялся огорчением, что сам не является издателем.

В конце октября миссис Бойд отыскала Томаса Вулфа и послала Максу мюнхенский адрес, где, как она думала, его можно найти. Редактор написал автору письмо, в котором сказал, что «не уверен, есть ли возможность испробовать на деле план, благодаря которому рукопись может быть переработана в формат, который они могли бы издать. Но уверен, что, отложив в сторону все практические аспекты дела, можно сказать, что это выдающаяся работа и что все прочитавшие ее редакторы переполнялись восторгом и восхищением от количества поворотов и разнообразных частей… Единственное, что бы мы хотели знать наверняка, – когда в ближайшем будущем автор будет в Нью-Йорке, он обязательно должен увидится с нами, чтобы мы могли обсудить его рукопись».

Когда Вулф получил письмо, перенаправленное из Германии в Австрию, он уже знал, что несколько издательств отказались печатать его вымышленную автобиографию. Некоторые высказали парочку приятных вещей по ее поводу, но никто не выразил заинтересованности в ее печати.

«Не могу передать, как приятно мне было прочесть ваше письмо, – написал Вулф Перкинсу 17 ноября 1928 года из Вены. – Ваши добрые слова наполнили меня надеждой, и для меня они ценнее, чем их вес в бриллиантах». Он предполагал, что вернется в Америку незадолго до Рождества и, так как не видел свою книгу много месяцев, верил, что сможет вновь взглянуть на нее «более свежим и критическим взглядом». Он признался:

«У меня нет права ожидать, что кто-то сделает за меня мою работу, но хоть я и могу критиковать чужое многословие и избыточность, по отношению к себе я на это не способен».

«Я бы хотел прямолинейных замечаний и совета от человека, более зрелого и критически настроенного, – продолжал Вулф, не вполне уверенный, как правильно читается подпись под письмом – “Перкинс” или “Питерс”. – И мне интересно, есть ли в издательстве Scribners достаточно заинтересованный в деле человек, который мог бы обсудить со мной этого гигантского монстра часть за частью».

Вулф был потрясен тем, насколько просто ему удалось наладить контакт с издательством Charles Scribner’s Sons, которое, «как я всегда предполагал, было солидным и в какой-то степени консервативным домом». Он запечатывал письмо, лелея две надежды: первую – что Перкинс сможет разобрать его почерк, похожий на вспышки молний, «на что не способно большинство людей»; и вторую – что «вы не забудете обо мне прежде, чем я вернусь».

С первым у Макса все же возникли небольшие трудности, но со вторым – нет. Миссис Бойд недавно сказала ему, что Вулфа избили почти что до смерти во время мюнхенского Октоберфеста.

Это событие вместе с некоторыми фактами, почерпнутыми Перкинсом из автобиографии Вулфа, вспыхнуло перед ним пламенем грядущего апокалипсиса. И в течение нескольких последующих недель Макс беспокоился сразу о двух своих «Моби Диках», которых он мог потерять, – и больше о человеке, чем о книге.

Перкинс вернулся к работе после новогодних каникул в среду 2 января, полный трепета перед будущей встречей с создателем рукописи, занявшей весь его стол. Его предупреждали о необычной внешности Вулфа, но, когда он увидел массивного черноволосого мужчину шести футов и шести дюймов росту, склонившегося к нему, был все же поражен. Несколько лет спустя, вспоминая об этом, Макс говорил:

«Когда я поднял голову и увидел его дикую шевелюру и светлое лицо, настолько несочетающиеся друг с другом, сразу подумал о Шелли. Он был красив, но его волосы и лицо слишком сильно выделялись на фоне непропорционально маленькой головы».

Вулф ввалился в кабинет, оценивающе взглянул на редактора и пришел к выводу, что тот выглядит совсем не так, как он себе представлял. Позже писатель признался Маргарет Робертс, своему самому влиятельному учителю со времен школьной учебы в Эшвилле, что человек, который его позвал, был ну совсем не «перкинсовский»: «имя у него среднезападное, он определенно выходец из Гарварда, возможно, из новоанглийской семьи. Ему около сорока, но он выглядит моложе, весьма элегантный и обходительный, как в одежде, так и в манерах. Он увидел, что я нервничаю и волнуюсь, поэтому говорил со мной тихо, предложил снять пальто и присесть. Начал с простых вопросов о книге и людях».

Вначале Перкинс говорил о сцене из начала книги, в которой участвовал отец главного героя, каменщик Гант, и управляющая местного борделя, которая хотела заказать у него надгробие для одной из своих девиц. Переполненный рвения Вулф тут же выпалил:

– Я знал, что вы не захотите это печатать! Я немедленно удалю эту сцену, мистер Перкинс!

– Удалите?! – воскликнул Перкинс. – Это одна из лучших историй, которые мне доводилось читать!

Далее Макс перешел к обсуждению прочих сцен из пачки сделанных им заметок, предложений по переделке и реорганизации сцен. Вулф тут же перечислил страницы, которые сам хотел бы выкинуть немедленно. И казалось, по каждой Макс прерывал его и говорил:

– Нет, вы должны оставить все как есть, слово к слову – эта сцена просто великолепна!

И глаза Вулфа переполнялись слезами.

«Я был так вдохновлен и тронут самой мыслью, что кто-то так много думал и так попотел над моей работой, что почти прослезился».

Следуя привычке откладывать самое неприятное на потом, а вовсе не из хитрости, как мог подумать Вулф, Перкинс оставил самый проблемный пункт напоследок.

«О, потеря» страдала недостатком настоящей формы, и единственной возможностью решить это было выборочное сокращение. В частности, Перкинс думал, что, несмотря на прекрасную первую главу о детстве отца главного героя, книга должна начинаться с того момента, как он, уже будучи взрослым, живет в Алтамонте (вымышленное название родного городка Вулфа). Это поместило бы историю в призму опыта и воспоминаний мальчика Юджина. В первой редактуре раннего периода Вулф не был готов к такой радикальной обрезке в целых сто страниц. Но все же он не отвергал предложение. По правде говоря, он еще никогда не чувствовал себя таким счастливым.

«Это был первый раз, сколько я себя помню, когда кто-то совершенно серьезно предполагал, что написанное мною стоит больше, чем пятьдесят центов», – вспоминал Вулф.

Через несколько дней Перкинс и Вулф снова встретились. Том принес заметки с предложениями о том, как бы он хотел начать переработку романа. Он согласился доставлять по сто страниц исправленной рукописи еженедельно. Когда он спросил, можно ли сказать что-нибудь позитивное насчет публикации его дорогому другу, театральному дизайнеру по имени Элин Бернштайн, которая и передала рукопись Мадлен Бойд, Макс улыбнулся и сказал, что уже практически обработал Скрайбнеров. Как только Вулф покинул его офис, он встретился с Джоном Холлом Уилоком. Поэтический редактор взял его под руку и сказал:

– Надеюсь, у вас есть место, где можно поработать?

Вам предстоит большое дело.

Восьмого января 1929 года Перкинс написал Вулфу, что Charles Scribner’s Sons официально допустило «О, потеря» к печати. Опьяненный успехом, Том пришел в офис, чтобы подписать контракт, и обнаружил там свой гонорар. Несколько лет спустя в книге «История одного романа» он описал это мгновение эйфории:

«Я вышел из издательства в тот день и оказался в огромной толпе мужчин и женщин, без конца снующих по Пятой авеню и на Сорок восьмой улице, а потом вдруг обнаружил себя на Сто десятой улице и до сих пор не могу понять, как я там очутился».

Несколько дней он гулял на свежем воздухе с контрактом во внутреннем нагрудном кармане с приколотым к нему чеком на четыреста пятьдесят долларов (десять процентов были вычтены в пользу литературного агента).

«Нет никакой причины разгуливать по городу с этими документами, но время от времени, оказавшись в шумной толпе, я достаю их, нежно смотрю на них и пылко целую», – написал он миссис Робертс.

«Но теперь настало время вернуться к вменяемости. Мой счастливый дебош подошел к концу. Я дал обещания», – написал он своему школьному учителю 12 января 1929 года. Том работал преподавателем на полставки в Нью-Йоркском университете, но теперь переделка книги стала важнее правки студенческих сочинений. Он уже подумывал уволиться и посвятить себя писательской карьере. Он чувствовал такую огромную преданность Scribners, что написал Перкинсу:

«Я надеюсь, что все это положит начало долгому сотрудничеству, о котором они не будут жалеть».

Вулф перебрался в квартирку на втором этаже, чтобы разобраться с новыми проблемными местами, которые подчеркнул Перкинс.

«О, потеря» была картиной жизни молодого писателя, живущего среди гор, окружавших городок в Северной Каролине. Еще до публикации слухи издательского мира раздули объем книги до титанических размеров. Люди, которые видели рукопись, клялись, что она была высотой в три фута, если положить ее на пол. На самом же деле она состояла из тысячи ста четырнадцати страниц тонкой бумаги и триста тридцати тысячи слов и была высотой всего в пять дюймов. Вулф и сам считал, что именно из-за объема она стала нечитаемой и неуклюжей. В одном из своих писательских дневников он набросал черновик предложений по облегчению рукописи:

«Первым делом необходимо вырезать каждую страницу и каждое слово, которое не является жизненно необходимым для передачи смысла всего текста. Если я найду даже 10 таких слов на каждой странице = 10 000 на всю рук».

Он приступил к работе в середине января.

«Когда издатели согласились принять мою книгу, сказали мне взять маленький топорик и вырубить из текста около 100 000 слов», – писал Вулф своему другу и земляку из Эшвилла Джорджу В. Мак-Кою.

Перкинс дал Вулфу несколько общих советов по поводу того, как в процессе сокращения можно сохранить образ героя невредимым и в то же время убрать какую-то его часть. Автор провел за работой много часов, а затем, спустя несколько недель, снова пришел, довольный новой версией «О, потери». Перкинсу очень понравилась красота текста, но все же он не был полностью удовлетворен: по сравнению с предыдущей версией книга сократилась всего на восемь страниц. Вулф вырезал многое из того, что предлагал Перкинс, но связи, заново созданные между разорванными частями, разошлись в тысячи новых слов.

Вулф как-то сказал Мадлен Бойд, что сокращение рукописи – это «трудная и запутанная работа». Выражаясь буквально, он знал, что рукопись необходимо сократить, но, когда до этого дошло, несколько часов просто пялился на ворох страниц.

«Иногда мне хочется плюнуть на все и начать кромсать текст, но я знаю, к каким ужасающим последствиям это приведет», – писал он. Миссис Бойд советовала внимательно прислушиваться к советам Макса Перкинса, так как, по ее словам, «он один из тех тихих и незаметных тружеников закулисья, единственная и самая главная причина, по которой Скотт Фицджеральд стал таким успешным». Один, иногда два раза в неделю Вулф приезжал в редакцию Scribners и привозил стостраничные отрывки. Если он не приезжал, Перкинс писал ему или звонил, чтобы узнать причину.

С наступлением весны Вулф и Перкинс каждый день посвящали работе над книгой.

«Мы вырезаем большие куски, и мое сердце истекает кровью, когда я вижу, как они покидают меня, но тут либо все прахом, либо сжать зубы и вытерпеть. К тому же нам обоим страшно не нравится, что приходится столько выкидывать, но, когда мы закончим, получим книгу куда более короткую и удобную для чтения. И хотя мы теряем хороший материал, вместе с тем обретаем единство. Этот Перкинс – славный парень и, возможно, лучший издатель во всей Америке. Я совершенно уверен в нем и всегда прислушиваюсь к его критике», – писал Том сестре Мейбл Вулф-Уитон.

В это же время слухи о редактировании «Потери» расползлись так же, как и слухи о размерах самой рукописи. Пропорционально их росту уменьшалась и оценка Перкинсом собственного вклада в их работу. В итоге он свел его до простой «реорганизации», хотя на самом деле вычеркивал целые куски или менял их местами по всему тексту. Говоря по правде, именно сокращение стало самой драматичной частью работы над романом, так как ими было вырезано около девяноста тысяч слов – достаточно, чтобы написать полноценную книгу. Как правило, любое предложение Перкинса по поводу удаления сцены всегда сначала обсуждалось и оспаривалось и только потом выполнялось. Ни одна часть рукописи не вырезалась без обоюдного согласия. Удаленные страницы они не уничтожали, Вулф хранил все, что было связано с писательством, и Перкинс предполагал, что внушительная часть вырезанного материала может пригодиться в будущем. Чтобы создать связь между историями и судьбами, переплетающимися на сотнях страниц «Потери», Макс порекомендовал, чтобы вся эпопея «раскрывалась сквозь призму воспоминаний и чувств мальчика Юджина». Первое и самое крупное удаление затронуло машинописное вступление в тысяча триста семьдесят семь строк. Под конец Том даже согласился с предложением Перкинса, что, описывая, как герой пытается осмыслить жизнь отца, события не стоит брать из личного опыта, «чтобы минимизировать реализм и патетику». Таким образом, история Ганта до его возвращения в Эшвилл была сокращена до тридцати трех страниц, а его воспоминания о Гражданской войне – до двадцати трех слов: «как этот мальчик стоял у обочины рядом с фермой матери и смотрел, как запыленные войска конфедератов маршируют мимо него в сторону Геттисберга». В течение многих лет совесть Макса мучило то, что он вынудил Тома вырезать первую сцену, в которой двое мальчиков стоят у дороги в ожидании приближающегося боя, но без нее читатель сразу погружался в историю.

Путь к концу рукописи оказался еще более тернистым. Перкинс вырезáл уже не страницы, а фразы. Главным критерием в этом вопросе была его уверенность, что взаимоотношения Юджина с семьей – ядро романа и что любые ответвления необходимо удалить. Например, сатирическое изображение зажиточных землевладельцев, возводящих особняки на окраине Эшвилла, вырезали, потому что оно было пародией на стихотворение Т. С. Элиота и его тон сильно выбивался из канвы повествования. Обрезка похабщины или ругательств обошлась им в пятьсот двадцать четыре строки.

В двадцати различных сценах Вулф обращался непосредственно к читателю. Но при передаче тревоги, растущей в Юджине по мере его взросления и превращения в мужчину, Макс считал, нет места синхронным комментариям автора, который будто возвращается к событиям несколько лет спустя. Они были удалены.

Перкинсу было так же сложно предлагать удалять чтото, как Вулфу – осуществлять это. И все же он указал на нескольких персонажей, которым Вулф уделил куда больше внимания, чем они того стоили.

«Я помню ужас, который испытал, когда вдруг понял: все эти люди были почти реальными, и эта книга была буквально автобиографичной», – сказал Макс почти двадцать лет спустя одному из своих авторов, Джеймсу Джонсу.

– Но, мистер Перкинс, вы не понимаете, – взывал Том всякий раз, когда Макс обрекал очередного персонажа на «смерть». – Мне кажется, эти люди достаточно значимы, чтобы рассказать о них больше!

Макс соглашался с Вулфом, но тут же чувствовал всплеск упрямства и не мог не спорить насчет этих удалений, так как видел, что, вместо того чтобы продвигать сюжет, вся эта толпа персонажей сильно тянет его назад. Четыре страницы были посвящены брату матери Вулфа, к имени которого затем – и это был лишь один из множества примеров – было приписано: «Генри, старшему из них, теперь уже было тридцать».

В апреле Перкинс и Вулф добились серьезного прогресса в работе над «Потерей». Они встречались каждый раз, когда очередная часть была готова, с верой, что вскоре рукопись сожмется до размеров одного тома. Макс предложил новые изменения, и Том уединился в своей квартире, чтобы одновременно продолжить работу по переделке и написать кое-какие новые части. С последним предложением от Перкинса поступило и признание: он не в восторге от заголовка. Ни ему, ни кому-либо из его коллег не нравилось название «Потеря». Том придумал множество других и в конце концов составил список. И Максу, и Джону Холлу Уилоку пришлась по душе фраза из трех слов из поэмы Мильтона «Люсидас», заголовок, который сам Том втайне считал лучшим, – «Взгляни на дом свой, ангел».

К лету 1929 года, как и в течение многих последующих лет, Мадлен Бойд была уверена, что «без кое-какого другого гения, а именно Макса, мир никогда бы не услышал о Томасе Вулфе».

В конце июля, читая уже переделанный и отредактированный роман, она послала Максу Перкинсу телеграмму:

«КНИГА ВУЛФА ТАК ПРЕКРАСНА, И ЭТО ВСЕ БЛАГОДАРЯ ВАМ».

И в самом деле, после того как она стала свидетельницей совершенно нового вида редакторской работы, которую Перкинс проделал вместе с Вулфом, миссис Бойд набралась смелости и задала Максу вопрос, который мучил ее долгое время.

«Почему вы сами не пишете? У меня такое чувство, что вы бы делали это лучше, чем большинство людей, которые пишут», – спросила она его в письме.

Перкинс ответил при следующей же встрече. Она вспоминала, как он какое-то время просто смотрел на нее, а потом сказал:

– Потому что я редактор.

После окончания университета Перкинс всю жизнь провел, работая со словами. Хотя его первые профессиональные потуги в журналистике и зажгли в нем интерес к писательству, он никогда не демонстрировал симптомы несостоявшегося автора. Макс успокаивал свое подавленное желание писать тем, что дарил идеи авторам, у которых было достаточно времени и темперамента, чтобы посвятить себя какому-то одному делу. Он выражал себя в письмах. За время своей издательской карьеры Макс надиктовал десятки тысяч писем, часто по две дюжины в день, и делал это так, «словно человек, которому он писал, находился с ним в одной комнате», вспоминала его секретарь Ирма Викофф.

«Иногда мистер Перкинс даже задиктовывал свои знаки препинания», демонстрируя большое пристрастие расставлять точки с запятыми, запятые и тире, «что делало его письма особенно говорящими. Многие авторы замечали, что Макс говорит о литературе лучше, чем любой писатель. И это было особенно заметно по его письмам».

Когда Ван Вик Брукс проанализировал письма Перкинса с научной точки зрения, заметил следующее: «Эпистолярный стиль Макса рос прямиком из восемнадцатого века и был результатом его литературного вкуса, который я всегда разделял, рожденным из мира Свифта, Эддисона, Дефо и Поупа, который занимал особое место в круге доктора Джонсона[132]».

Один момент из письма Перкинса особенно впечатлил Брукса – то была иллюстрация «писательской чувствительности» одного из друзей Макса, которая напомнила кое-что из жизни Свифта.

«Это не имело отношения к его роману с Ванессой,[133] о котором все говорили, скорее было наблюдением писателя о том, что Свифт любил посиживать в тавернах и слушать разговоры возничих и кучеров. Так же и Стивен Крейн[134] часами сидел в салунах в Бауэри, очарованный ритмом и темпом обычной разговорной речи, и это позволило мне осознать интуитивное взаимопонимание Макса и авторов его времени и его собственной страны», – говорил Брукс.

Лишь горстка людей сможет понять писательскую точку зрения, говорил Перкинс, в то время как «настоящий творец всегда твердо стоит на своем желании сделать книгу такой, какой хочет», и это желание никогда не должно пресекаться редакторами или еще кем-то посторонним. Это понимание позволяло Максу выстраивать планы целых романов, которым затем следовали его авторы, или предлагать им во время работы над книгой придерживаться определенной формы, что уже не раз доказывало свою эффективность и приносило успех. Между тем он заявлял, что «единственными по-настоящему важными вещами являются верность, честность и мужество» и что он уверен: «родиться талантливым» – значит пройти лишь половину пути к тому, чтобы стать «великим, и не только в плане техники, писателем».

И несмотря на то что «креативным» писателем ему стать не удалось, Перкинс вплотную приблизился к тому, чтобы быть по-настоящему креативным редактором.

Для Брукса же одной из самых интересных вещей в Максе была его «вечная война с самим собой, которая в конце концов сделала его “добычей печали”». Это был почти мучительный отказ «быть самим собой», который на самом деле означал отказ давать «добровольное согласие на собственное существование».

Тем летом Макс и Том провели вместе пять или шесть вечеров. Город очаровывал Вулфа, и если он не работал, то ничто не приносило ему большей радости, чем прогулки с редактором. Во время таких походов Вулф, казалось, может вдохнуть все пейзажи городских кварталов, все их звуки и запахи. И Перкинс подмечал, каким внимательным наблюдателем был Томас Вулф – как Свифт или Стивен Крейн.

«Он часто бывал в барах и не менее сотни барменов называл своими друзьями, – говорил Макс, – но это все было не ради выпивки. Ему нравились живые, эмоциональные разговоры людей за барной стойкой, немного или окончательно теряющих контроль над своей речью и говорящих на языке самой жизни».

Во время прогулок с Максом Том чаще всего говорил о том, что напишет следующим. Подсознательно он всегда знал, что сказать, но часто смущался, потому что не представлял, как это выразить. Когда же Вулф замолкал и бремя ответственности за беседу ложилось на плечи Перкинса, он придумывал идеи для книг или просто болтал, сочиняя ни с чем не связанные истории, единственной целью которых было привлечь внимание Тома.

Несколько лет спустя Макс сказал Уильяму Б. Уисдому, большому поклоннику творчества Вулфа, что во время одной из таких прогулок он признался Тому, что «всегда подумывал о великой истории некоего мальчика, который никогда не видел отца, потому что тот ушел, когда мальчик еще был младенцем, или даже раньше, став, так сказать, солдатом удачи. И вот теперь, в попытках разыскать отца, мальчик попадает в приключения, что превращает этот роман в авантюрный, а затем он сталкивается со своим отцом в какой-то совершенно нелепой ситуации. Я лениво бросил, что такая история могла бы быть написана одним из публикуемых нами “сказочников”».

Но Том отнесся к этой идее со всей серьезностью, а затем проронил:

– Думаю, я мог бы использовать эту идею, Макс. Перкинс был озадачен, ведь это была идея довольно поверхностной истории о путешествиях, лежащая куда ниже уровня его таланта. Он даже слегка обеспокоился, оттого что Вулф решил за нее взяться, пока не узнал правду, лежащую в основе этого желания: «Том и сам в каком-то смысле искал отца, поэтому был обречен писать именно на эту тему». Смерть отца Вулфа в 1922 году пришлась на тот момент, когда Том получал диплом магистра искусств в Гарварде, и она оказалась такой травмирующей, что писатель выплеснул все это на сотню страниц в подробностях, выйдя за рамки своей привычной схемы. И на ближайшие четыре года эта тема стала основной для его творчества. Вулф работал над утвержденными страницами «Взгляни на дом свой, ангел», но в книге еще оставалось несколько пассажей, которым требовалось серьезное хирургическое вмешательство. Он обнаружил, что постоянно дополняет книгу в тех местах, откуда был вырезан материал. Теперь они казались ему кровоточащими ранами, которые срочно требовалось зашить. Если он и шел наперекор советам своего редактора, то совершенно не нарочно.

«Я просто не в состоянии разумно выбрать что-то из того, что у меня осталось», – пояснял он Джону Холлу Уилоку. «Иногда мне кажется, что попытка привести эту книгу в форму напоминает попытку надеть корсет на слона, – написал он своим редакторам, извиняясь за то, что причинил им столько хлопот. – Следующая книга будет не больше верблюда!»

До конца августа 1929 года, а именно 29 числа, уже все успели прочитать финальную утвержденную версию.

Как только работа была закончена, жизнь низвергла на Вулфа еще одну проблему. Летом 1929 года он впервые решился обсудить с Перкинсом свои взаимоотношения с замужней женщиной – известным театральным дизайнером, работавшим в Neighborhood Playhouse, Элин Бернштайн.

В течение нескольких лет в будущем Максу предстояло прочитать о ней тысячи слов, потому что Том превратил ее в одну из своих вымышленных героинь – Эстер Джек. Элин Бернштайн было сорок два, а Томасу Вулфу – двадцать четыре, когда они познакомились на палубе лайнера S. S. Olympic в 1925 году. Она была миниатюрной энергичной еврейкой с румяным, свежим и добродушным лицом. Первое, что Том подумал о ней, – «симпатичная женщина» средних лет, погрязшая в холодном браке. Во время их романа Элин Бернштайн всячески поддерживала Вулфа в его попытках стать драматургом и найти продюсера, а затем вдохновила на создание его первого романа. Теперь же он понял, что «невероятно ценил, но больше не любил [ее] в современном смысле слова». А она все так же была отчаянно в него влюблена.

Тому был нужен совет, поэтому он откровенно поведал Перкинсу о почти что четырех нежных и в то же время мучительных годах, проведенных с женщиной, которая годилась ему в матери. Макс считал, что это за пределами его юрисдикции как редактора, поэтому всячески избегал подобных разговоров. В конце концов он сказал, что не представляет, «как могут развиваться эти отношения, а так как она намного старше, то они, определенно, так или иначе должны были подойти к финалу». Это было наибольшее вмешательство, какое он мог себе позволить. Вскоре после этого Вулф прислал ему текст посвящения для книги «Взгляни на дом свой, ангел». Оно начиналось со слов «Посвящается Э. Б.», а далее шесть строк о будущем расставании, взятом из стихотворения Джона Донна «Прощание. Об имени моем на оконном стекле».[135] Его персональное прощание в первой книге, посвященной Элин Бернштайн, относилось к их прошлому, но не к будущему.

«Эта книга была написана благодаря ей и посвящается ей. Я встретил ее в тот момент, когда моя жизнь была пустынной и я почти утратил веру в себя. Она подарила мне дружбу, физическое и духовное облегчение и любовь – такую, какой я никогда не знал прежде. Поэтому надеюсь, что мои читатели сочтут хотя бы часть этой книги достойной этой женщины».

Мадлен Бойд снова поблагодарила Макса за все, что он сделал для Вулфа, и сказала, что Том очень хотел посвятить первую книгу именно ему, «но его друг, Элин Бернштайн, которая и прислала его к нам, имела на это первостепенное право. Поэтому я сказала ему, что вы не будете против дождаться второй книги. Я говорю вам об этом, потому что хочу, чтобы вы знали, насколько он вам благодарен и что он понимает, как сильно обязан вашей доброте, терпению и пониманию».

Вулф принял еще одно последнее предложение Перкинса по поводу того, что нужно вырезать из вступления все ссылки на помощь редактора в работе над книгой, а затем отправился на родину, в Эшвилл, чтобы подготовить земляков к выходу книги «Взгляни на дом свой, ангел».

«Это была замечательная поездка, – написал он Максу на почтовой открытке. – Городок переполнен добротой и хорошими пожеланиями и с нетерпением ждет книгу. Моя семья знает, о чем она, и, мне кажется, очень ею довольна, хотя и немного опасается».

«Я не знаю другой книги, над которой была бы проделана такая обширная редакторская работа. А Макс считал, что все, что он сделал, не выходило за рамки его профессиональных обязанностей», – сказал Джон Холл Уилок по поводу книги «Взгляни на дом свой, ангел». В течение всего времени работы над рукописью Вулф неустанно выражал признательность, он давал высокую оценку литературному анализу Перкинса, принимал все его предложения с достоинством. Вулф верил в свое произведение, но доверял мнению редактора.

«Я испытываю к нему величайшее уважение и симпатию, – написал Том Мадлен Бойд в том же году. – Моя вера даже слишком проста, но я убежден, что он может сделать практически все, чтобы продвинуть книгу». Макс чувствовал себя неловко из-за растущей зависимости молодого автора от него, но понимал, что одна из главных проблем Вулфа состоит в том, что, «по мнению его семьи, он делал что-то очень странное, то, что у него наверняка не получится». Вулфа заставляли чувствовать себя циклопом от искусства, великаном, с которым кто-то должен подружиться и заставить поверить в свое величие, внушить ему чувство преданности и в то же время не позволить увидеть все опасности совместной работы.

«Тогда у него было больше уважения к своему редактору, чем впоследствии», – однажды в своей обычной сдержанной манере написал Макс Джону Терри, другу Вулфа из Чапел-Хилла.

Шестого декабря 1928 года Перкинс получил телеграмму от матери Эрнеста Хемингуэя, Грейс: «ПОСТАРАЙТЕСЬ НАЙТИ ЭРНЕСТА В НЬЮ-ЙОРКЕ ИСООБЩИТЕ ЕМУ, ЧТО ЕГО ОТЕЦ СЕГОДНЯ СКОНЧАЛСЯ. ПОПРОСИТЕ ЕГО НЕМЕДЛЕННО СВЯЗАТЬСЯ С СЕМЬЕЙ».

В течение часа Перкинс получил еще одну телеграмму, на сей раз от Эрнеста, который плыл на срочном рейсе из Гаваны во Флориду и через несколько дней должен был быть в Нью-Йорке. Из Трентона он обратился к Перкинсу с просьбой отправить на станцию Северной Филадельфии сто долларов, которые были ему необходимы, чтобы попасть домой. Через несколько дней Хемингуэй написал Перкинсу из Ок-Парка, что его отец застрелился, оставив жене и шестерым детям «чертовски мало денег». Отец был одним из тех членов семьи, к которым Хемингуэй был очень привязан. С того самого дня отношения Эрнеста с Перкинсом стали глубже. В бурной жизни Хемингуэя Макс стал солидным и достойным доверия старшим мужчиной, к которому писатель мог обратиться и на которого всегда мог положиться.

К концу года дела отца были приведены в порядок, и Эрнест вернулся в Ки-Уэст вместе с одной из младших сестер и приступил к работе над романом о мировой войне, который отнимал у него от шести до десяти часов ежедневно. Ко второй неделе января большая часть глав пережила авторские правки и затем была перепечатана наново сестрой писателя, Санни. Хемингуэй запланировал короткий отпуск с рыбалкой на Гольфстриме. Он предложил Перкинсу присоединиться, причем так, что редактор не смог отказаться. Эрнест сказал, что единственный для Макса способ получить новую рукопись – забрать у него лично. Макс тут же подумал, что было бы неплохо пригласить и Фицджеральда участвовать в «пирушке» (ради блага их обоих), но Скотт отказался в пользу работы над новым романом.

Макс встретил Хемингуэя во Флориде первого февраля и провел следующие восемь дней в Ки-Уэсте – месте, которое показалось ему полным чудес. Они с Эрнестом поднимались каждый день в восемь часов, отплывали и не возвращались, пока приморская кокосовая деревушка не окуналась в лунное сияние. Каждый день они рыбачили под солнцем в водах теплого течения. И как-то на мелководье, окрашенном всеми цветами радуги, Перкинс спросил Хэма:

– Почему бы вам не написать об этом?

Прямо над их головами, неуклюже хлопая крыльями, пролетела очень глупая на вид птица.

– Может быть, когда-нибудь, но не сейчас, – ответил Эрнест. – Вот, например, пеликан. Пока неизвестно, какое место он занимает здесь, в этом порядке вещей.

Макс не сомневался, что вскоре Хемингуэй это выяснит, так как его разум постоянно находился в работе, постоянно впитывал и создавал.

Хемингуэй решил, что Максу непременно надо поймать тарпона, одну из самых редких морских рыб. Но редактор, измученный борьбой с барракудами, сомневался, что выдержит еще одну. И в самый невероятный момент, в последний день пребывания Перкинса в Ки-Уэсте, Хемингуэй поймал такую рыбу на крючок. Он все пытался настойчиво совать удочку в руки Макса. И после пятидесяти минут метаний по всей лодке, ставших еще интереснее вследствие налетевшего шторма, который заливал их и только повышал шансы тарпона спастись, Перкинс и Хемингуэй смогли наконец вытащить рыбу.

Однако Макс не забыл истинной цели своего визита во Флориду. Он прочитал роман «Прощай, оружие!» в перерывах между прогулками и был в диком восторге от него. Он обсудил вопрос сериализации произведения в «Scribner’s Magazine», хотя и сомневался, что издательство согласится принять его, так как он был здорово закопчен «грязными» словечками. Макс отправил Артуру Скрайбнеру телеграмму из Ки-Уэста:

«КНИГА ОЧЕНЬ ХОРОША, НО ЕСТЬ ПРОБЛЕМНЫЕ МОМЕНТЫ».

Когда он вернулся в Нью-Йорк, попытался объяснить в письме к Чарльзу Скрайбнеру, что, «учитывая тему и автора, эта книга [не] столько трудна, сколько неотвратима. Один из принципов Хемингуэя как в жизни, так и в литературе, – никогда не закрывать глаза на факты, и только с этой точки зрения книгу можно назвать трудной. Она вовсе не эротична, хотя любовь и представлена в ней как обширный физический элемент».

Макс чувствовал себя ограниченным в выражениях, когда описывал все проблемные места, так как диктовал послание мисс Викофф. Но все же думал, что «знакомство издателя со стилем Хемингуэя достаточно расширит мой лексикон».

Личное совещание Максвелла Перкинса и старика Чарльза Скрайбнера по поводу непечатных слов в рукописи Хемингуэя стало своего рода издательской легендой. Пересказ этой истории в авторстве Малкольма Коули считается одним из самых достоверных, так как он услышал ее от Перкинса лично.

Когда старая школа собралась в офисе, рассказывал Макс Коули, Макс объяснил им, что в рукописи, возможно, присутствует три непечатных слова.

– И что это за слова? – спросил мистер Скрайбнер. Перкинс, который обычно не использовал ничего крепче фразы «мой бог», да и то лишь в моменты величайшего расстройства, понял, что просто не может произнести их вслух.

– Ну тогда напишите, – предложил мистер Скрайбнер.

Перкинс записал их в блокноте и передал ему.

– А что это за третье слово? – спросил мистер Скрайбнер. Перкинс замешкался.

– Что за третье слово? – снова спросил Скрайбнер, возвращая ему блокнот. В конце концов Перкинс записал и его, и мистер Скрайбнер уставился в блокнот.

– Макс, – сказал он, покачивая головой. – Что бы подумал о вас Хемингуэй, если бы узнал, что вы даже записать это слово не можете?

После этот случай вспоминался в бесчисленных перевранных пересказах. Ирма Викофф всегда вносила поправку в ту версию, в которой говорилось, что три проблемных слова были записаны в календаре под заголовком «План дел на сегодня». Она говорила: «Мистер Перкинс оставил свой стол, когда отправился на обед, но на полпути из издания вернулся в офис и спрятал список».

К удивлению Макса, единственный негатив редколлегии журнала в отношении рукописи, с которым он столкнулся, был связан только с непечатными словами. Роберт Бриджес, редактор «Scribner’s Magazine», считал, что книга написана просто отлично, даже в тех местах, где откровенно демонстрируется роман между раненым солдатом и медсестрой. Юный наследник Бриджеса в «Scribner’s Magazine», Альфред «Фритц» Дашель, был по меньшей мере настолько же восхищен и сожалел, если придется изменить хотя бы слово.

В первый же подходящий момент Перкинс сообщил Хемингуэю о предложении журнала выплатить ему шестнадцать тысяч – больше, чем «Scribner’s Magazine» когда-либо платил за первую сериализацию. Также Макс в откровенных выражениях обсудил с ним проблему непечатных слов. «Я всегда преувеличиваю проблемы – отчасти потому, что таково мое правило, отчасти потому, что лучше всего начать с самого трудного». Истина заключалась и в том, что журнал входил в список обязательного чтения для школ со смешанными классами, и в «Scribner’s Magazine» считали, что ушки всех этих школьниц были слишком нежными для вульгарных высказываний хемингуэевских солдат.

Эрнест сказал, что не видит возможности облегчить какую-либо часть книги, так как сюжет изложен слишком сбито и все отрывки зависят друг от друга. Он сказал Перкинсу, что хотя кастрация – довольно незначительная операция, которую периодически делают мужчинам, животным и книгам, но последствия ее велики.

Перкинс хотел расширить аудиторию Хемингуэя с помощью романа «Прощай, оружие!». Главной причиной сериализации, писал он Эрнесту, «было желание сделать вас более понятным для большего числа людей и помочь вам стать по-настоящему широко узнаваемым автором!»

В письме Макс напомнил писателю о неприязни, которую вызвала у аудитории книга «И восходит солнце»:

«Она была разбита на голову и изгнана с поля брани сторонниками строгого соблюдения моральных принципов. Эта неприязнь куда больше, чем может встретить любая новинка в искусстве, хотя бы потому, что она была для них слишком тревожной. Она показывала жизнь с непривычной точки зрения, а люди чувствуют себя более комфортно, когда все сглажено и стилизовано, а все неприятное скрыто. Неприязнь частично исходила от тех, кто просто не понял книгу, так как метод изложения был для них в новинку… с тем же отсутствием понимания сталкивается и новый художник. Люди не понимают, потому что осмыслить могут только то, к чему привыкли».

Перкинс старался заставить Хемингуэя понять, что, «если мы сможем опубликовать этот роман по частям, не встретив серьезных возражений, вы сможете значительно упрочить свою позицию и с этого момента будете неподвластны критике, которая плоха тем, что мешает огромному количеству людей увидеть вещи по существу, такими, какие они есть».

Проблема слов превратилась для Хемингуэя из простой стычки в настоящий бой за возможность сохранить право на «полное использование языка». Он верил – то, чего они сейчас достигнут в этом направлении, сделает долговечной ценность всех его будущих работ. Эрнест твердил Максу, что есть первоклассные книги, а есть – американские. Он хотел бы стать первым писателем, который нарушит этот порядок. Но аргументы, выдвинутые Перкинсом, немного уравновесили ситуацию, и писатель сдался и согласился размыть некоторые ругательства.

Во время одного из своих визитов в Scribners Оуэн Уистер, автор «Виргинца», решил поговорить с Перкинсом об использовании Хемингуэем ругательств. Он не был согласен с тем, что эти слова совершенно не нужны и могут лишь спровоцировать публику. Но к тому моменту Перкинс уже понял, что Хемингуэй использует их не для того, чтобы раздуть свои права как писателя, но чтобы утвердить собственный литературный стиль. В письме Макс сказал Хемингуэю:

«Уистер вроде бы не увидел в использовании иносказаний противоречия в отношении того, как вы пишете. Я пытался объяснить это, но, боюсь, я сам никогда до конца не понимал, как вам это удается, поэтому не очень-то преуспел. Но в качестве примера я все же подчеркнул, что вы никогда не употребляете сравнения. И что я всегда знал, что, избегая метафор, вы таким образом демонстрируете особенности своего литературного стиля и метода».

В марте 1929 года Хемингуэй готовился уехать в Европу. Перед посадкой на корабль он написал Максу записку, в которой умолял не давать его французский адрес Скотту Фицджеральду, который, как думал Хемингуэй, также планировал перебраться в Европу. В последний раз в Париже Хемингуэям из-за поведения Скотта в гостях отказали в квартире. Когда Эрнест услышал, что визиты Фицджеральдов могут возобновиться, страшно перепугался. Он сказал, что готов видеться со Скоттом на публике, там, где он в любой момент может от него сбежать, но в свой дом больше не впустит.

Одной из наибольших трудностей в жизни Фицджеральда все так же оставался неоконченный роман, из которого Перкинс видел только воодушевившую его первую четверть.

«Я сбегаю, как вор, не оставив после себя глав, – писал он Максу в начале марта из Эллерсли. – Привести их в порядок – работы всего на неделю, но из-за гриппа и переезда я не могу этим заняться».

Планируя продолжить работу на борту и отправить рукопись из Генуи, он прислал своему редактору тысячу благодарностей за его терпение.

«Поверьте мне, Макс, еще несколько месяцев – и все, – умолял он. – Для меня это было такое же удручающее время, и я никогда не забуду ни вашей доброты, ни того, что от вас не поступило ни единого упрека в мой адрес». Перкинс и в самом деле волновался из-за автора больше, чем из-за его рукописи. Обеспокоенный тем, что Скотт «теряет самоконтроль», он написал Хемингуэю с надеждой, что, если Фицджеральд выдержит это, «его дела наладятся. И несмотря на его веру в юность, с возрастом он станет только лучше, если продержится вдали от неприятностей».

Все лето Перкинс провел в спорах на тему, стоит ли Фицджеральду сдаться или же отказ от этой книги отбросит назад его карьеру.

«Как вы думаете, стоит ли ему бросить этот роман и начать следующий?» – писал он Хемингуэю.

После нескольких «очень плохих новостей» от общих друзей и одного напряженного сообщения лично от Фицджеральда, в котором тот упомянул свою книгу так, словно не хочет о ней говорить, Перкинс написал Скотту: «Я не хочу, чтобы вы писали мне письма только потому, что вам есть что мне предложить».

Однако же у Фицджеральда были и другие причины писать Максу – он снова продвинулся в работе над романом. В том году он написал короткий рассказ, один из тех, что он готовил для «Saturday Evening Post», под названием «Бурный рейс». Речь шла об успешном драматурге и его жене, с которой он отправляется в путешествие в Европу, чтобы сбежать от бродвейской толпы. На борту корабля его внимание привлекает прекрасная брюнетка с кожей цвета слоновой кости – «курортная красавица». Это увлечение опрокидывает его брак так, как Атлантический океан опрокидывает круизный лайнер.

«Бурный рейс» направил сюжет будущего романа Фицджеральда в новом направлении. Он выстроил новый любовный треугольник, включающий юного режиссера, его жену Лью и Николь Келли. На борту корабля они встречают девушку по имени Розмари, жаждущую попасть на экран.

«День и ночь я работаю над романом под этим углом, и мне кажется, он решит все прошлые проблемы», – с надеждой писал он Перкинсу. Но эта новая версия с Келли все же не сработала, хотя и не исчезла бесследно. Много ее деталей сохранилось в воображении Фицджеральда, как в инкубаторе. Он вернулся к истории о Меларке и предпринял последнюю попытку, после чего решил ненадолго роман отложить.

Несмотря на ситуацию со Скоттом, Макс наблюдал неплохие результаты у многих его друзей, особенно у Ринга Ларднера, который отчаянно пытался улучшить свою репутацию, хотя карьера журналиста и мешала людям воспринимать его как серьезного писателя. Пока Макс собирал материал для его первого за два года сборника рассказов, до него добралась Литературная гильдия. Они хотели, чтобы Перкинс сделал из сборников Ларднера «омнибус»,[136] поместив в него «Как писать рассказы»,[137] «Любовное гнездышко»[138] и ту работу, которая на тот момент находилась в печати. Даже более важным, чем гонорар в тринадцать тысяч пятьсот долларов, который Скрайбнеры предлагали разделить с автором поровну, оказалось то, что, по словам Перкинса, это было очень выгодное предложение, «благодаря которому книга попадет в руки семидесяти тысячам человек, не говоря уже о тех экземплярах, которые мы продадим в ходе обычной торговли. Таким образом, ваша аудитория внушительно вырастет. Более того, это приведет к тому, что вас станут классифицировать как писателя малой прозы во всех рецензиях, что также очень выгодно». Перкинс даже уговорил Скрайбнеров вложить свою половину гонорара (шесть тысяч семьсот пятьдесят долларов), полученного от Литературной гильдии, в рекламу.

«Мы никогда не думали, что ваши книги будут хорошо продаваться, – писал Макс Рингу. – Но теперь мы надеемся на успех».

Перкинс сдал в печать новый сборник и стал думать над названием для «омнибуса» «нового, коллекционного вида, который подчеркнет специфический характер самого автора и, возможно, людей и событий, о которых он пишет».

Макс отправил список предложений в гильдию, в котором отдавал особое предпочтение названию «Объединение».[139]

«Это американское название, – пояснил Макс. – Оно подразумевает сбор чего-то вместе, хотя и кажется немного западным, но сейчас так называют любое собрание – даже собрание воров».

В конце зимы, придумывая название для сборника, Ларднер уехал на Карибы – намного раньше, чем предполагал Макс. Чтобы поспеть к сроку, Перкинс предложил гильдии назвать книгу «Объединение», не проконсультировавшись с автором. Когда новости достигли Ларднера, он телеграфировал Перкинсу, что хотел бы использовать свое название – «Ансамбль». Макс был огорчен, ведь титульные страницы, обложки и даже суперобложки уже были готовы.

«Мне жаль, что так вышло, – извинялся он. – Мы не хотели ставить заголовок, который вы бы полностью не одобрили, я сглупил из-за вашего отъезда в Нассау». Но Литературной гильдии понравилось название Макса, и Скрайбнеры напечатали двадцать тысяч копий. «Объединение» собрало аудиторию из почти ста тысяч читателей. Перкинс снова спросил Ринга, не хочет ли он написать какую-нибудь длинную историю хотя бы в сорок тысяч слов, о чем они говорили уже много лет.

«Сейчас самое подходящее время, – уговаривал его Макс. – Особенно на фоне огромного распространения “Объединения”». К сожалению Макса, Ларднер был «сценоцентричен» и целиком погрузился в написание пьес и водевилей, так что даже не планировал взяться за повесть.

«Но шоу-бизнес довольно медлителен в отношении финансовых выплат, – написал он редактору. – Поэтому, возможно, вскоре я обращусь к вам за советом». Еще один из авторов Перкинса, который также был другом Фицджеральда, переживал особенно трудные времена, но, несмотря на то что приближался к настоящему срыву, умудрялся издавать книги. Эдмунд Уилсон, измученный изменами и неприязнью, пытался решить, стоит ли ему разводиться с одной женой и заводить другую.

Чтобы избавиться от депрессии, он отправил рукопись романа «Я подумал о Дейзи»[140] Максу Перкинсу, но потом окончательно погрузился в меланхолию, которая сопровождала его все то время, пока он дописывал роман.

«Эта книга из разряда тех, которые проваливаются или полностью, или частично, – написал Перкинсу Уилсон. – Я имею в виду, что от начала и до конца я подчинил персонажей, события и ситуации идеям о жизни и литературе. И пока эти идеи нельзя назвать популярными, пока они не заинтересуют читателя настолько, чтобы компенсировать все то, чего ему недостает в отношении действий и эмоций, которые он обычно рассчитывает получить от романа, вся эта затея провальна».

Уилсон переписывался с Перкинсом с тех пор, как редактор впервые проявил интерес к его «Венку гробовщика» несколько лет назад. Среди прочих сомнений, которые Макс никак не мог помочь Уилсону разрешить, был и вопрос Эдмунда о том, на каком жанре сосредоточиться. Роман «Я подумал о Дейзи» стал его первой объемной художественной книгой, и Леон Идел, издавший впоследствии записи и дневники Уилсона, писал: «Он был очень удивлен, когда понял, как это отличается от всех остальных форм писательства».

В процессе создания рукописи Уилсон также начал параллельно работать над серией длинных критических статей, которым предстояло стать «Замком Акселя». Он написал Перкинсу, что «с ними было проще, после Дейзи это своего рода облегчение». Роман разошелся тиражом всего в тысячу экземпляров, но превосходные отзывы принесли автору уважение литературного сообщества. Несколько лет спустя дочь Макса, Зиппи, спросила у отца, почему романы Уилсона не получили широкого признания со стороны публики. Он ответил:

– Уилсон – один из самых интеллектуальных писателей Америки, но когда он создает художественный текст, то производит впечатление какого-то умника. Всякий раз, когда он пишет о чем-то, чего могут не знать другие, это выглядит так, словно он просто снисходит до аудитории.

В качестве другого, более показательного примера он привел следующий:

– Эдмунд Уилсон отдал бы свой передний зуб, чтобы у него была хотя бы половина той репутации, что есть у Скотта Фицджеральда.

Тем летом Макс на месяц укрылся в Виндзоре, где провел прекрасный и практически безоблачный отпуск. В августе он не раз поразился тому, как быстро повзрослели обе его старшие дочери. Когда-то Берта была серьезной маленькой девочкой в очках в роговой оправе, и Макс частенько хвастался ее умением «видеть справедливость, даже если ей самой того не хотелось». Зиппи была единственной из девочек Перкинсов, которая умела очаровать отца, чтобы заполучить желаемое, и теперь превращалась в сногсшибательную красавицу. Вместе девочки часто уезжали на танцы в Виндзор, Корниш и Вудсток и оставались там до двух ночи, и Макс считал ужасно оскорбительным сидеть и дожидаться их возвращения.

Раньше Перкинс частенько оставлял Виндзор и ездил в Нью-Йорк, чтобы взглянуть на результат выхода новой книги, к которой он приложил руку. В этом году он вернулся, как раз чтобы застать публикацию сразу двух романов – «Взгляни на дом свой, ангел» и «Прощай, оружие!», которые должны были выйти в сентябре 1929 года. Реакция читателей и критиков на каждую из них была потрясающе позитивной. Хемингуэй попросил Перкинса сохранить права на печать его романа – это был их общий «грандиозный выстрел». Благодаря эффекту, который произвела книга, Эрнест был уверен, что вскоре они перешагнут отметку в сто тысяч экземпляров. За несколько недель продажи романа «Прощай, оружие!» составили треть этого числа. Хемингуэй уже строил планы на гонорар, который ему предстоит. На сумму, которую ему должны были выплатить от продажи семидесяти тысяч копий, он собирался учредить трастовый фонд для своей семьи. А еще он хотел купить лодку.

Что касается Томаса Вулфа, детские мечты Юджина Ганта о славе воплотились в жизнь у его создателя. Вулф был провозглашен новым писателем номер один и наслаждался тем, что, по его мнению, было «лучшим отзывом на дебютный роман за много лет». Единственные негативные отзывы пришли с родины Вулфа – из Эшвилла, Северная Каролина. Когда обитатели городка поняли, что с них списаны персонажи жителей Алтамонта, явившие всей стране их недостатки, то готовы были схватиться за оружие. Один из них угрожал протащить «гигантскую тушу» Вулфа по площади Эшвилла. Но в то же время именно в Северной Каролине книга продавалась так хорошо, как нигде. Там Скрайбнеры очень быстро продали около пятнадцати тысяч экземпляров.

Это было счастливое время для Перкинса. Казалось, даже небо ему улыбается. В октябре Нью-Йорк купался в бабьем лете – в воздухе не чувствовалось ни намека на приближающуюся зиму. И в золоте этой поры не было ни намека на грядущую Депрессию и тяжелые годы, лежащие впереди.

Часть вторая

IX

Кризис веры

В четверг 24 октября 1929 года рухнул фондовый рынок.

«Никто не может сказать, какие у этого будут последствия, – писал Макс Перкинс Скотту Фицджеральду в конце месяца. – Это может оказать крайне негативный эффект на розничный бизнес, в том числе и продажу книг».

Когда биржа Уолл-стрит начала тонуть, Фицджеральд был во Франции и писал роман. В его рассказах чувствовался намек на то, что его дружба, карьера и брак балансируют на краю. Как-то раз Перкинс услышал о том, как Скотт впустую потратил время на матч по боксу между Морли Каллаганом и Хемингуэем, который закончился тяжелым ударом по челюсти Эрнеста, а также по гордости Скотта. Самооценка Фицджеральда упала еще ниже, когда Хемингуэй отказался сообщить Скотту свой адрес. Хемингуэй и Фицджеральд все так же обменивались письмами, но не всегда были дружелюбны по отношению друг к другу. В одном письме Эрнест назвал Скотта «чертовым дураком», а затем призвал его «идти и писать свой роман, ради Христа!». Он заклинал Перкинса никогда и ничего не доверять Скотту по секрету, потому что тот абсолютно не способен хранить тайны в трезвом состоянии, а в пьяном «становился не более ответственным, чем помешанный». Отношения Скотта с остальными друзьями тоже становились все более напряженными. Например, семейство Мерфи очень досаждало то, как писатель изучал их для своего романа. Джералд говорил:

«Он все спрашивал нас о том, например, сколько составляет наш доход и как я попал в Skull and Bones [клуб для старшекурсников в Йеле], и о том, жили ли мы с Сарой вместе до брака. Я просто не могу всерьез воспринимать идею, что он собирается написать о нас, как-то не получалось у меня верить, что из подобных вопросов может что-то выйти. Но я точно помню, как он, сжав губы, вглядывался в меня с каким-то надменным вниманием, как будто пытался понять, что заставит меня расколоться. Его вопросы страшно раздражали Сару. Обычно она отвечала ему какую-то чепуху, чтобы он только замолчал, но в конечном счете это все стало просто неприличным. Однажды на вечеринке, в середине ужина ее терпение лопнуло.

– Скотт, – сказала она. – Если вы думаете, что можно узнать что-то о людях, если задать им очень много вопросов, то это не так. На самом деле вы о людях не знаете ничего!

Скотт почти позеленел. Он поднялся из-за стола, ткнул в ее сторону пальцем и сказал, что никто и никогда не смел говорить ему такие вещи, после чего Сара заявила, что, если потребуется, она может и повторить. И повторила».

Однако наиболее тревожные рассказы о Фицджеральде касались его брака. Мадлен Бойд навестила Фицджеральдов в Париже и сказала Перкинсу, что Зельда просто на себя не похожа и что они со Скоттом готовы перегрызть друг другу глотки. Если раньше поведение Зельды глазировалось легким лоском сумасбродства, то теперь оно казалось людям попросту ненормальным. Самым отталкивающим его проявлением стало неожиданное изучение балета, в которое она ударилась с неистовым рвением. Часы практики буквально истощили ее, и она очень сильно похудела. Лицо вытянулось и стало восковым. Она стала настолько легковозбудимой, что в ее исполнении не всегда можно было отличить вспышку гнева от хохота. Как писал Хемингуэй в книге «Праздник, который всегда с тобой», ее сильно уязвляло, что муж всего себя посвящает писательству. Скотт, со своей стороны, чувствовал себя брошенным ради танцев. Для Фицджеральда, особенно после нескольких лет медленной гибели доверия, это стало последней каплей. В письме, которое Скотт позже написал Зельде, но так и не отправил, он вспоминал их последний совместный год:

«Теперь тебя нет – я с трудом припоминаю, была ли ты тем летом. Ты просто стала одной из тех людей, которые меня не любят или совершенно ко мне безразличны. А я не хочу думать о тебе. Ты сходишь с ума и называешь это гениальностью, но я собираюсь все испортить и называть так, как мне вздумается. И я думаю, все уже давным-давно догадались, что за нашей пылкой показушностью скрывается твоя одержимость самой собой и моя безумная любовь к выпивке. В конце мало что имеет значение. Ближе всего к тому, чтобы уйти от тебя, я был, когда ты заявила, что я похож на педика с улицы Палатин, но теперь, что бы ты ни сказала, это вызывает у меня лишь чувство жалости… Хотелось бы мне, чтобы “Прекрасные и проклятые” были более зрелой книгой, ведь все, о чем там говорится, – правда. Мы разрушили себя – мы разрушили друг друга, хотя об этом я никогда по-настоящему не задумывался».

В том году Фицджеральдам пришлось жестоко ранить себя экономностью, теперь они останавливались в более дешевых отелях, но налогово-бюджетная политика Скотта оставалась прежней. Меньше чем через две недели после начала нового десятилетия он попросил Перкинса перечислить ему пятьсот долларов, чтобы покрыть рождественские счета. Его короткие истории принесли ему двадцать семь тысяч долларов в прошлом году, но романы – всего лишь тридцать один доллар и семдесят семь центов. С момента публикации «Великого Гэтсби» прошло почти пять лет, но за следующую книгу Скотт запросил восемь тысяч долларов аванса. В ответ на осторожные вопросы Перкинса, когда же роман будет закончен, Скотт отвечал:

«Начнем с того, что я не упоминаю о новом романе не потому, что он не закончен или что я его бросил, а потому, что мне надоело назначать срок, когда я наконец положу его в почтовый ящик».

Профессиональная гордость была единственным, что у Скотта осталось.

«Когда я был моложе, много писал, но теперь нужно больше времени, чтобы “наполнить кувшин”, – говорил он Перкинсу. – Но этот роман, мой роман – это совсем другое дело, я не смог бы быстро закончить его даже полтора года назад».

«Единственное, что меня беспокоит, – это ваше здоровье, – писал ему Макс весной. – Я знаю, что все остальное у вас уже есть, но я часто волнуюсь из-за состояния вашего здоровья, возможно, потому что мало знаю о ночной жизни и обо всем, что она за собой влечет».

Ранней весной 1930 года болезнь Зельды стала очевидной. Ее сломали лихорадка балетомании и непосильный труд. В течение двадцати одного дня Фицджеральд не был способен написать даже письмо. Только несколько недель спустя, обращаясь за деньгами, он рассказал Максу об их проблемах.

«Зельда отчаянно больна и находится с нервным срывом в санатории в Швейцарии», – пояснил он. Это окончательно застопорило работу Скотта. Зельда была, по его словам, «чертовски больна», сам же он – «измотан и встревожен жизнью». Основными затратами стала оплата визитов к психотерапевту. Из писем Скотта Макс сделал вывод, что она находится на грани помешательства. Если уже не перешагнула ее. К лету ей поставили диагноз «шизофрения». И так как именно выпивка чаще всего преследовала Зельду в ее бреду, врачи настояли, чтобы Скотт воздержался от спиртного на целый год. А Зельда – навсегда. Они не утверждали, что его пристрастие к алкоголю привело к срыву жену, но у Перкинса было свое мнение на этот счет.

«Я знаю, что в каком-то смысле Скотта можно порицать за то, что случилось с Зельдой, – написал Макс Томасу Вулфу. – Но он достаточно смелый человек, чтобы посмотреть в лицо проблеме так же, как он делал всегда – прямо и без самообмана».

Когда же Скотт подвел итог того года в своем дневнике, написал:

«Крах! Зельда и Америка».

Но даже в состоянии отчаяния Фицджеральд писал письма Перкинсу, «моему самому верному и надежному другу и вдохновителю», и чаще всего это были литературные отчеты за месяц. И поскольку он не мог ничего написать о прогрессе с романом, наполнял письма предложениями по публикации новых авторов. Он отправил Максу несколько имен и работ – примеров «воистину нового поколения», на которых он наткнулся в «American Caravan».

Наиболее примечательным, по его словам, был Эрскин Колдуэлл, несмотря на его «обычные теперь подражания Хемингуэю и даже [Морли] Каллагану». И Перкинс написал ему.

Колдуэлл был двадцатишестилетним выходцем из Джорджии, который после недолгой учебы в колледже тяжело работал сборщиком хлопка, а также был книжным обозревателем, профессиональным футболистом, подрабатывал на лесопилке и очень хотел когда-нибудь стать писателем. Он жил в Маунт-Верноне, штат Мэн, когда Перкинс обратился к нему с просьбой прислать рукописи на рассмотрение. Это был первый подобный запрос в жизни Колдуэлла. Позже он вспоминал:

«Письмо положило начало трехмесячной писательской оргии, равной которой по напряжению не было ни до, ни после».

Вначале Колдуэлл отправлял Максу Перкинсу по одному короткому рассказу в день целую неделю. И каждый возвращался к нему с отказом. Но Колдуэлл был не в настроении мириться с поражением. Он ускорился и еженедельно присылал по два тщательно продуманных рассказа. Теперь он был полон решимости сломить сопротивление редакторов «Scribner’s Magazine», он считал Максвелла Перкинса главной силой компании, поэтому слал все рассказы через него. Как только один из них получал отказ (в основном за излишнюю «анекдотичность»), сразу же отправлялся в один из «маленьких журнальчиков», таких как «This Quarter», «Pagany», «Hound and Horn», «Clay» и так далее, где их принимали. Через месяц Колдуэлл обнаружил некоторое смягчение в письмах Перкинса с отказами. Весной Макс решил принять один из текстов автора, хотя и не мог выбрать, какой именно. Согласно схеме, по которой Колдуэлл отслеживал судьбу каждого своего рассказа, у Перкинса на руках было пять, из которых он мог бы выбрать.

«Мой главный страх, – писал Колдуэлл в мемуарах, – назовем его “опытом”, заключался в том, что он мог передумать, что уже пошатнувшаяся экономика страны могла окончательно рухнуть или что еще что-нибудь может случиться, прежде чем один из моих рассказов попадет в журнал».

В тот день Колдуэлл ушел на работу с наступлением сумерек, но, как только получил от Перкинса хорошие новости, тут же вознамерился снабдить редактора огромным количеством материала для рассмотрения. Тридцать шесть часов спустя были готовы три новые истории. Вместе с тремя дополнительными, которые он выбрал из пачки на столе, он собрал для редактора одиннадцать рассказов. Но вместо того, чтобы отправить их по почте, Колдуэлл решил лично доставить их в Нью-Йорк. Ведь, в конце концов, «поезд мог потерпеть крушение, и это вызвало бы задержку почты». Колдуэлл ехал на ночном автобусе из Портленда, штат Мэн, в Нью-Йорк, и предчувствия не давали ему спать. «Я никогда не видел Максвелла Перкинса, – писал он. – …и ближе к утру я уже стал представлять его неким устрашающим типом, разгневанным из-за моего вторжения и полным предубеждений по отношению к моей работе». С восьми до десяти утра Колдуэлл топтался перед зданием Scribners, пытаясь придумать сносное оправдание своему неожиданному появлению. Ничего убедительного на ум не приходило, а остатки и без того дырявой смелости стремительно таяли, поэтому он пересек улицу и вошел в здание, сжимая в руках пакет с рукописями. Лифт доставил его на редакторский этаж, но Эрскин был так взвинчен, что попросту оставил рассказы в приемной у секретаря. Кроме того, он сочинил Перкинсу записку, в которой говорил, что остановился в отеле «Мангер» на ближайшие два дня. Колдуэлл заперся в номере на весь день и выходил только ради сэндвичей или газет. Он лежал без сна до полуночи, пытаясь собраться с духом и набрать номер Scribners, если Перкинс не сделает этого сам до того, как Эрскин покинет город. В середине утра зазвонил телефон. Поначалу этот звук напугал писателя, но затем Колдуэлл понял, как ему приятно его слышать, и позволил телефону выдать еще одну трель, прежде чем поднял трубку.

– Я получил те рукописи, которые вы оставили в офисе вчера, – сказал Перкинс, после того как они с Колдуэллом представились друг другу.

Оставшуюся часть разговора Колдуэлл припоминал следующим образом.

ПЕРКИНС: Кстати, я прочитал все ваши рассказы, включая и те, что вы принесли вчера, и не думаю, что в ближайшее время мне будут нужны новые.

КОЛДУЭЛЛ: (Молчание.)

ПЕРКИНС: Кажется, я писал вам не так давно, что мы хотели бы опубликовать некоторые в «Scribner’s Magazine». КОЛДУЭЛЛ: Я получил письмо. Вы ведь не передумали, правда? Я имею в виду насчет публикации рассказов.

ПЕРКИНС: Передумал? Нет, вовсе нет. Дело в том, что здесь, в офисе, мы все действуем по общему соглашению. Мы пришли к тому, что опубликуем два рассказа вместо одного и запустим в журнале оба сразу. Мы хотели бы запланировать их на июнь. Один из них называется «Сватание Марджори»,[141] другой – «Поздней весной».[142] Они оба – пример хороших северных историй о Новой Англии. У меня неплохое предчувствие на их счет. В них есть что-то, что я всегда с удовольствием подмечаю в художественной литературе. Многие писатели демонстрируют в своих текстах мастерство формы и высокую технику, но при этом вкладывают в текст очень мало чувства. Но как по мне, чувства – это важно.

КОЛДУЭЛЛ: Я так рад, что они понравились вам – они оба.

ПЕРКИНС: Теперь по поводу этих двух рассказов. Как я и сказал, мы хотим купить оба. Сколько бы вы хотели за них? Рано или поздно нам всегда приходится поднимать финансовый вопрос. От этого не уйдешь, не так ли?

КОЛДУЭЛЛ: Что ж, на самом деле я не знаю точно. Я имею в виду насчет денег. Я об этом не думал.

ПЕРКИНС: Два пятьдесят подойдет? За оба.

КОЛДУЭЛЛ: Два пятьдесят? Я не знаю. Я думал, что смогу получить за них чуть больше.

ПЕРКИНС: В самом деле? Тогда что вы скажете насчет цены в три пятьдесят? Сейчас такое время, что журнал не расходится так же, как это было раньше, и нам нужно следить за расходами. Не думаю, что вскоре ситуация станет лучше, если не еще хуже. Экономика сейчас не очень-то здорова. Поэтому мы так скрупулезны по поводу выплат – в такое-то время.

КОЛДУЭЛЛ: Я думаю, все будет в порядке. Но все же полагал, что они оба стоят чуть больше, чем три с половиной доллара.

ПЕРКИНС: Три доллара и пятьдесят центов? О нет! Кажется, я произвел на вас ложное впечатление, Колдуэлл. Не три с половиной доллара, нет, я имел в виду три сотни и пятьдесят долларов.

КОЛДУЭЛЛ: В самом деле! Что ж, это совсем другое дело, совсем. Три с половиной сотни мне подходят.

Таким образом, в очень короткие сроки у Колдуэлла развились амбиции. И первой из них стало желание довести до печати сто коротких рассказов.

Девятнадцатого апреля 1930 года, в возрасте семидесяти шести лет, умер Чарльз Скрайбнер. Некоторые из авторов, которые находились в расцвете, когда Перкинс только начал карьеру в издательстве, публиковались по сию пору. Джон Фокс – младший, Ричард Хардинг Дэвис и Генри Джеймс были похоронены больше десяти лет назад. Джон Голсуорси и Эдит Уортон продолжали писать, но их последние произведения имели привкус девятнадцатого века. Однако присутствие старика Чарльза Скрайбнера все еще ощущалось в семейном деле. Его сын Чарльз сохранил название фирмы. Брат Артур стал управляющим фирмы. Максвелл Э. Перкинс был назначен служащим компании и вскоре должен был стать директором редакции.

«После смерти Скрайбнера, – вспоминал Вэлес Мейер, – Максу больше не перед кем было отстаивать свои решения».

В том году самым успешным автором, завоевавшим больший успех, чем тот, о каком когда-либо мог мечтать старик Чарльз, был Эрнест Хемингуэй. Несмотря на Депрессию, его роман «Прощай, оружие!» стал самым мощным бестселлером и вскоре занял первое место в списке. Макс писал Хемингуэю, что Депрессия, «скорее всего, может поразить лишь общую массу книг – и поразит, но точно не такую выдающуюся книгу, как “Прощай, оружие!”». Как новая знаменитость, Хемингуэй стал объектом многочисленных литературных слухов. Самые невероятные истории исходили от писателя Роберта Мак-Алмона, которого Эрнест рекомендовал Перкинсу. Однажды, это случилось за ужином, Макс был совершенно ошарашен тем, как Мак-Алмон посмел оклеветать человека, который их познакомил! Роберт начал с того, что отпустил несколько неприятных замечаний по поводу стиля Хемингуэя. А вскоре озвучил слух о том, что Фицджеральд и Хемингуэй – гомосексуалисты.

От Фицджеральда Хемингуэй узнал, что на слуху и другая история – будто Эрнест недоволен работой со своими издателями и подумывает найти других. Хемингуэй написал Максу, что понятия не имеет, как пресечь распространение этих сентенций, и заверил, что у него нет никаких намерений покидать издательство Scribners. Писатель надеялся, что, если его собственное везение и почки продержатся еще немного, Макс сможет в один прекрасный день опубликовать его собрание сочинений. Также Хемингуэй предложил написать несколько публичных писем, в которых выразил бы свою верность Перкинсу.

Макс высоко оценил эти слова. Он признался Хемингуэю, что эта история пошатнула его уверенность. «Однажды ночью, в особенно напряженный момент, когда эти слухи сгустились и носились вокруг меня, я написал вам письмо от руки, в котором спросил, не хотели бы и вы написать мне и сообщить, что все эти сплетни беспочвенны. Но в конце концов я порвал свое, потому что понял: все это – просто часть игры, и нам нужно найти средство исправить это», – сказал он.

После того как Макс помог Эрнесту привести в порядок авторскую налоговую декларацию (ежегодное дело, которое с легкостью давалось выпускнику экономического факультета) и создал трастовый фонд для семьи писателя, он предложил Скрайбнерам поднять процент авторских выплат за книгу «Прощай, оружие!» до нескольких сотен долларов, потому что «мы считаем, что ценность этого издания велика сама по себе». В конце концов Перкинс порекомендовал Хемингуэю подумать о договоренности, согласно которой Scribners будет выплачивать ему минимальную годовую сумму, на которую он сможет всецело рассчитывать.

Эрнест принял все предложения Перкинса, кроме последнего, так как был уверен, что не сможет работать по контракту с фиксированной зарплатой. Чтобы заключить сделку со Scribners, он попросил Перкинса получить от издательства Boni & Liveright права на сборник «В наше время», который они обещали продать Scribners, когда Хемингуэй уйдет от них. Макс запросил эти права, и Гораций Ливерайт страшно разозлился. Автор книги был национальным литературным героем, и издатель не собирался так просто выпускать из рук его произведение.

«Мы высоко ценим имя мистера Хемингуэя в нашем списке авторов, – написал он Перкинсу. – И кроме того, испытываем особо нежные чувства по поводу того, что именно нам посчастливилось издать его первую книгу». После нескольких месяцев препирательств и попытки решить проблему с помощью денег Scribners смогло вырвать книгу. По предложению Хемингуэя Перкинс попросил Эдмунда Уилсона написать вступление для нового издания в Scribners, так как Эрнест верил, что Уилсон – тот, «кто лучше всех понимает», о чем пишет Хемингуэй. Книжный бизнес переживал мрачный период той осенью, и несколько сезонных книг провалялось на полках до декабря. Но благодаря четырем или пяти романам Перкинса, в том числе книгам «Дело об убийстве епископа»[143] Стивена Ван Дайна и «Прощай, оружие!» Хемингуэя (продажи последней достигли отметки в семьдесят тысяч копий в последние дни двадцатых годов), Scribners переживало самый цветущий год из всех. Но Перкинс знал, что нельзя загадывать на будущее. Повсюду перспектива казалась довольно удручающей. И во время вялой недели между Рождеством и Новым годом Перкинс подбадривал себя мечтами об экскурсии по теплым водам Гольфстрима.

Возвращаясь из Парижа в конце января 1930 года, Хемингуэй проездом оказался в Нью-Йорке. Он встретился с Перкинсом, и Макс, который обещал встретиться с ним во Флориде в марте, подумал, что тот в хорошей форме. Дела в феврале шли так плохо, что Перкинсу казалась невозможной мысль о подобном побеге. Но, писал он Эрнесту, «я уже усвоил, что единственное, что можно сделать в таком случае, – просто уйти». Он прибыл в Ки-Уэст 17 марта и познакомился со «сбродом» – большой братской компанией, состоящей из друзей Эрнеста. Хемингуэй и его команда бесконечно закидывали блесны. Там же Перкинс выловил королевскую рыбу весом в пятьдесят восемь фунтов, на один фунт больше, чем весил мировой рекорд. Пока он втаскивал ее на борт, вся команда в изумлении смотрела на тень улыбки на его лице, которая практически опровергла данное ему прозвище Невозмутимый. Во время этой экспедиции у Перкинса снова была возможность восхититься наблюдательностью Эрнеста, которая поражала даже больше, чем физическая сила. Вспоминая Ки-Уэст несколько лет спустя, Макс сказал:

«Нужно обладать чутьем настоящего художника, чтобы так быстро изучить географию морского дна и движение рыб. Хемингуэю понадобился год, чтобы выучить то, на что остальным людям понадобилось бы десять лет или даже целая жизнь. Он как будто проецировал себя в сознание рыбы, знал, что чувствует или о чем думает тарпон либо королевская рыба и, таким образом, что бы она сделала».

Моряки отошли от Ки-Уэста на семьдесят миль и приблизились к группе других крошечных островов. На Тортуге[144] они и оставались на протяжении более чем двух недель вместо запланированных четырех дней. Только Божья воля могла удерживать Макса вдали от офиса в течение столь длительного времени: северный ветер вызвал на море такое волнение, что они могли вообще не вернуться на материк. Эрнест и «сброд» спали в лодочном домике и выживали в основном за счет алкоголя, консервов и лука, которые Хемингуэй загружал на борт перед каждым путешествием, а также за счет того, что удавалось поймать. Все, что они могли, – это ловить рыбу с пирса или выбираться в море на лодке для донной ловли в периоды затишья. Они рыбачили каждый день, не считая двух, когда удалось подстрелить пару птиц из большой стаи, которую загнал на остров ветер. Чтобы соответствовать членам заросшей банды Хэма, Перкинс отрастил бороду, которая, правда, была более короткой и привлекательной, чем у остальных. Наконец ветер утих и они смогли благополучно вернуться в порт. Макс взглянул на себя в зеркало.

«Если бы вы увидели меня с той жесткой седой бородой, точь-в-точь как у пирата, вы бы подумали, что единственное, на что я теперь гожусь, – это убийство. Они сказали, что я выгляжу как беглый капитан-кавалерист. Две недели я не мог бы без дрожи ужаса смотреть на самого себя. Я увидел себя таким совершенно новым, и для меня это был шок!» – писал Макс Элизабет Леммон.

А затем он поблагодарил Хемингуэя за один из самых счастливых периодов своей жизни.

Вскоре после визита Макса Эрнест уехал на ранчо в Монтане, чтобы приступить к работе над новой книгой – обширному исследованию испанской корриды, которое он упоминал в начале переписки с Перкинсом. Вскоре он сообщил редактору, что не получал почты и не заглядывал в газету несколько недель и что он находился в самой крепкой физической форме за много лет. Не считая легкого послабления в виде светлого пива, которое грозило прибавить несколько дюймов его талии и отбирало у него по нескольку часов каждый день, привычки Хемингуэя были спартанскими. Он работал шесть дней в неделю и за месяц написал около сорока тысяч слов. Более того, говорил он Максу, у него оставалось пива еще на шесть кружек, а значит, и на шесть новых глав. Когда Перкинс отправил ему утвержденную версию нового скрайбнеровского издания книги «В наше время» вместе с предложениями по улучшению и выборочному дополнению, Эрнест отбросил их и сказал, что слишком хорошо поработал, прорываясь вперед в новой книге, чтобы «свежевать дохлую лошадь».

Карьера Томаса Вулфа благополучно началась еще до катастрофы, но все же он чувствовал угрозу из-за национального бедствия, особенно потому, что, как он позже писал в романе «Домой возврата нет» о своем герое, «помимо всеобщего кризиса, он также переживал и личный. Это был конец романа, но не любви; начало узнавания, но не славы».

Вулф хотел разорвать удушающую связь с прошлым, но содрогался от одной только мысли об этом. Он стал изгоем в родном Эшвилле и стремился в конце концов завершить свои отношения с Элин Бернштайн.

Перкинс предложил Тому подать заявку на грант, который мог бы позволить ему оставить преподавание в университете Нью-Йорка и в течение года самостоятельно пожить и поработать за границей. Миссис Бернштайн представила последствия такой независимости и неверно истолковала намерения Перкинса. У нее возникло чувство, что он подстрекал Вулфа бросить ее. Перкинс написал рекомендательное письмо в Фонд Гуггенхайма,[145] и Том получил стипендию. Кроме того, Макс смог устроить для него выплату аванса от месячных поступлений его новой книги в размере в четыре тысячи пятьсот долларов. Вместе с гонораром за роман «Взгляни на дом свой, ангел» он смог собрать около десяти тысяч долларов и больше не нуждался в поддержке Элин Бернштайн.

Расстроенная, она всячески пыталась внушить Вулфу, как сильно его любит, и в течение нескольких месяцев писатель колебался. Но его любовь все же таяла.

В сочельник 1929 года, сидя за столом в Нью-Йоркском Гарвардском клубе, он написал письмо, в котором признался Максу Перкинсу:

«Год назад у меня теплилась едва ощутимая надежда по поводу моей работы, и тогда я еще не знал вас. Все, что случилось после, – честная заслуга многих людей; но для меня это необыкновенно и чудесно. Это воистину чудо!»

Он продолжал:

«Я уже не думаю о том времени, когда я писал [«Взгляни на дом свой, ангел»], но больше о том, когда вы впервые заговорили со мной о книге и когда вы начали работу над ней. Мой разум всегда видел людей более отчетливо, чем события или предметы, и теперь название Scribners наполняет мое сердце теплым светом. А вы для меня – глава Scribners: вы сделали для меня то, что, как я тогда считал, уже невозможно со стороны одного человека по отношению к другому – подарили мне свободу и надежду. Время от времени молодые люди верят в существование героев, более сильных и мудрых, чем они сами, тех, к кому они могут обратиться со всем своим горем и досадой… Для меня вы стали именно такой фигурой. Вы один из камней, за которые цепляется якорь моей жизни».

«Я очень рад, что вы чувствуете именно это. Плохо лишь, что вам кажется, будто вы всего этого не заслуживаете, – ответил ему Перкинс. – Я все же надеюсь, что между нами нет никаких серьезных обязательств, однако, во избежание неудобства в нашей беседе, я бы хотел подчеркнуть, что, даже если вы и обязаны мне чем-то, это окупается тем, что я обязан вам не меньше. Все время, начиная с момента получения рукописи, стало для меня невероятно счастливым, интересным и волнующим». Месяцы разногласий с Элин Бернштайн разрывали сердце Вулфа. Его страдания были вызваны и провинциальным антисемитизмом, который Вулф унаследовал от матери, маленькой прижимистой женщины со страстью к недвижимости. Как-то раз поздней ночью в конце марта он нацарапал на триста тридцать седьмой странице своей записной книги: «Сегодня ходил в Публичную библиотеку – евреи лезут со всех сторон».

Кое-какие признания остались и в отчетной книге:

«И вот я обнаружил себя на той же глубине бесплодности и полного истощения, где уже был два года назад. Я не способен творить, не способен сосредоточиться, я трясусь в лихорадке, я переполнен горечью и беспокойным гневом на весь мир – теперь же я начинаю чувствовать это и по отношению к Элин. Это, должно быть, конец! Конец! Конец!»

Он пришел к выводу, что единственный способ выжить – это навсегда оставить миссис Бернштайн. И для начала неплохо бы проложить между нею и собой океан. Десятого мая 1930 года он отплыл в Европу. Пока корабль S. S. Volendam был в море, Вулф пытался забросить спасательный трос на материк и писал Перкинсу:

«Я чувствую, что столкнулся с огромным испытанием, однако я уверен, что мне хватит сил его пройти, и все же я думаю о нем с бьющимся сердцем и различными сомнениями. Мне не терпится взяться за книгу. Я знаю, что она будет хороша, если моего умения хватит, чтобы перенести ее на бумагу в соответствии с моим представлением о ней».

Одинокий Волк, как называл Томаса Макс, начал свои скитания по Франции. Редактор чувствовал, что писатель напуган грядущим испытанием второй книги, и поэтому старался подбодрить его перед тем, как Вулф будет готов снова начать писать.

«Если когда-то и был в мире прирожденный писатель, то это вы, – заверял его Макс. – У вас нет причин переживать, будет ли новая книга так же хороша, как “…Ангел” и тому подобное. Если вы погрузитесь в нее так, как вы это умеете, все будет хорошо!»

Вскоре после получения этого письма Вулф уже работал по 6 – 10 часов в день.

По инициативе Макса Фицджеральд позвонил Вулфу в отель, когда они оба осели в Париже. Том сделал перерыв в своем графике и взял выходной. Он отправился в роскошные апартаменты Скотта на улице Буа на ланч, сопровождаемый неисчислимым количеством вина, коньяка и виски. После они пошли в бар при отеле Ritz. Скотт рассказал Вулфу о нервном срыве Зельды и о книге, которую он пытается закончить. Он показался Тому очень щедрым и дружелюбным, хотя они и не сошлись во взглядах на Америку. После Вулф написал Максу:

«Я сказал, что мы все тоскуем по дому и принадлежим той земле и стране, где родились, как никакой другой. Он сказал, что это не так, что мы не олицетворение своей страны и что у него нет никаких чувств по отношению к той, из которой он уехал».

Том оставил Скотта в баре отеля разглагольствовать перед толпой грубых пьяных парней из Принстона, которые отпускали всякие намеки насчет прошлого Вулфа.

«Мне он понравился, – написал Том Перкинсу. – Я думаю, у него огромный талант, и надеюсь, что вскоре он справится с этой своей книгой».

На Фицджеральда Вулф произвел еще большее впечатление. Когда Скотт приехал в Швейцарию и понял, что жена все еще не в состоянии видеть его, залпом за двенадцать часов прочитал «Взгляни на дом свой, ангел». После отправил Вулфу телеграмму со словами, что роман «неописуемо вдохновляющий и прекрасный, потрясающая находка с вашей стороны, его влияние просто неизмеримо». Вулф сообщил Перкинсу, что не знает, как долго будет бродить по Европе. Предполагал, что пока не закончит первую часть книги. Ему было даже страшно говорить Перкинсу, насколько это будет толстый том. Но все-таки он признал, что «нельзя написать книгу так, как я хочу ее написать, и уложиться в 200 страниц». У него был грандиозный замысел из четырех частей под названием «Октябрьская ярмарка». Книга раскрывала природу двух самых главных, по его мнению, человеческих импульсов – «жажду вечного странствия и возвращения домой». Под этим он подразумевал следующее.

«Вечная земля, дом – это место, куда стремится сердце. Ну и конечно же, любовь, смертная любовь к женщине, которая, как мне кажется, принадлежит этой земле и являет собой ту самую силу, которая рождает в мужчине любопытство и толкает на поиски, делает его одиноким и внушает им обоим ненависть и любовь к этому одиночеству. Я надеюсь, что смогу написать хорошую книгу – для вас, для себя и для всей моей чертовой семьи, – писал он Перкинсу и добавлял: – Пожалуйста, верьте в меня, держите за меня пальцы скрещенными и напишите мне, как только сможете».

Вулф отправился в Швейцарию, где собирался составить план книги, ожидая комментариев и одобрения Перкинса.

Все лето Том слал редактору поток каракуль, исчислявшийся дюжинами страниц, из которых можно было бы составить отдельную книгу, на которых он детально описывал тон, настроения, структуру и характер романа.

Путешествие по Швейцарии в конце концов привело его в Монтрё, где он снял тихий номер на берегу Женевского озера с видом на сад, полный великолепных цветов. Он сидел на террасе казино, когда вдруг увидел Скотта Фицджеральда. Скотт заказал им выпить, а после устроил Тому экскурсию по ночному Монтрё. Тем же вечером Скот настоял, чтобы Вулф познакомился с его друзьями, Дороти Паркер и Джералдом Мерфи. Том отказался, и Скотт предположил, что Вулф избегает встреч с людьми, вероятно, потому что боится их. И это была единственная фраза Фицджеральда из сказанного в ту ночь, с которой Вулф был согласен. Несмотря на суровый вид, Том был от природы очень застенчив и, несмотря на утонченность своих произведений, в жизни был очень неловким.

«Когда я нахожусь в компании кого-то наподобие Скотта, большую часть времени чувствую себя очень мрачным, угрюмым и резким – как в высказываниях, так и в движениях. И еще чувствую, что отталкиваю людей», – признался он Перкинсу.

Теперь уже Вулф испытывал к Фицджеральду жалость. Ему было любопытно, как долго Скотт протянет без бара при отеле Ritz и идолопоклонства мальчиков из Принстона. Том писал Генри Волкенингу, другу, который учился вместе с ним в Университете Нью-Йорка, что Фицджеральд – «чистейший импотент и алкоголик, неспособный завершить даже собственный роман, и теперь мне кажется, что он хочет травмировать и мою работу тоже». Уже тогда Вулф не считал Фицджеральда такой уж хорошей компанией.

«Было бы очень легко точно так же удариться в спиртное, – писал он Перкинсу, – но я не собираюсь этого делать. Я приехал, чтобы работать, и в следующие три месяца решится, кто я – мусор или мужчина. И я не собираюсь даже пытаться скрывать от вас, что время от времени испытываю трудности».

Тем летом Тома вдохновили две книги. Одной из них была «Война и мир», которую Перкинс часто присылал авторам как образец литературы. «Если и можно чему-то поклоняться, то этому», – написал ему Том в ответ. Том особенно отметил, как в эту внушительную историю вплетаются личные мотивы и сцены, определенно взятые из жизни самого Толстого.

«Вот как великий писатель использует свой материал, вот как каждая хорошая работа становится автобиографической, и я не постыжусь пойти той же дорогой в своей книге».

В основе вулфовской книги, которая «напоминает зернышко вначале и раскрывается лишь со временем», он увидел идею, высказанную Перкинсом еще год назад в Центральном парке, – о «стремлении человека к отцу». И Вулф заново открыл для себя Ветхий Завет. Его литературное содержание он оценил даже выше, чем духовное. Три дня он снова и снова перечитывал «Экклезиаст», любимую часть Перкинса, а потом написал редактору, что это «сильнейшая поэзия, когда-либо написанная человеком, потому что сюжетные ходы в Ветхом Завете, истории царя Давида, Руфи и Вооза, Эсфири и другие делают совершенно ничтожным сюжет любого современного романа». Для первой части «Октябрьской ярмарки», под названием «Бессмертные земли», он выбрал в качестве эпиграфа стих из «Экклезиаста»: «Поколения приходят и уходят, одна земля лишь вечна». Ему было жаль, что он пришел к тому же стихотворению, что и Хемингуэй для романа «И восходит солнце». Он предполагал, что его обвинят в подражании, но был уверен, что к этой точке их привели две разные дороги.

Вулф планировал отпраздновать свое возрождение – он сел на поезд до соседнего городка, Лозанны, чтобы разведать, есть ли там красивые женщины.

«Я переполнен желанием, – писал он Перкинсу. – Воздух, горы, тишина, скука и здоровая пища наполнили меня жизненной силой, которую я уже боялся, что потерял. Хотелось бы мне, чтобы вы были здесь и мы могли отправиться туда вместе».

Перкинс не обращался к теме желания в своем письме, но отозвался на описание работы Вулфа и высказался насчет более серьезной проблемы – литературной «слоновости».

«Книга, которую вы описали, напоминает Левиафана, лежащего в глубинах вашего сознания, – с некоторой тревогой писал Перкинс. – Я верю, что вы именно тот человек, который мог бы вытащить на свет такого Левиафана. Настолько, насколько я могу судить, опираясь на своего рода инстинкт, все ваши планы и намерения верны и правильны».

И все же Перкинс предостерегал его от чрезмерной строгости по отношению к себе:

«Я считаю, что вы обладаете огромным талантом, а такой талант нуждается в дисциплине и узде. Длина не так уж важна, когда речь идет о первой книге, хотя у каждого тома и имеются ограничения. Я думаю, вы сможете добиться необходимого объема, если будете все время об этом помнить».

Но внезапно все для Вулфа пошло наперекосяк. Фицджеральд рассказал одной знакомой в Париже, где сейчас находится Вулф, и та телеграммой сообщила об этом Элин Бернштайн в Америку.

Та в ответ принялась слать Вулфу письма и телеграммы, в которых говорила о смерти и агонии, и угрожала приплыть в Европу и разыскать. В это же время английский издатель Вулфа, который до этого присылал ему отличные отзывы на книгу «Взгляни на дом свой, ангел», внезапно сообщил ужасные новости, чем и положил начало катастрофе. То, о чем он говорил, Вулф, как ему казалось, уже никогда не сможет забыть. Фрэнк Свиннертон из «London Evening News» посчитал книгу «неприличной из-за присутствия в ней экстатических воззваний», переполненной «чрезмерно восторженным словоблудием». Джеральд Гулд из «Observer» пошел еще дальше, заявив:

«Так же, как я не вижу причин для кого бы то ни было писать так, как ему хочется, не вижу причин читать то, что из этого получается».

Вулфу эти замечания показались «грязным искажением истины и издевательством». Книга, тем не менее, успешно продавалась, но теперь Вулф считал английское издание настоящей катастрофой.

«В этом мире не найдется жизни, которой можно было бы жить, и воздуха, которым можно было бы дышать. Не осталось ничего, кроме агонии, потоков тошнотворного дыхания и работы, до тех пор, пока я не смогу извлечь лучшее из всего этого смятения и печали внутри меня». Разгневанный Вулф видел лишь ненависть, которую роман «Взгляни на дом свой, ангел» вызвал в его родном городке, злобу в кругах «литературных подстилок Нью-Йорка» и, ко всему прочему, издевательство и жестокую критику в Европе.

«Я надеялся, что эта книга, несмотря на все свои несовершенства, знаменует собой мое начало, – писал он Уилоку. – Но вместо этого она знаменовала конец. Жизнь не стоит тех ударов, которые мне последние два года наносит общественность и отдельные люди. Но если существует иная жизнь – а я уверен, что так и есть, – я намерен ее прожить».

И тогда Томас Клейтон Вулф, которому на тот момент не было и тридцати, объявил Скрайбнерам:

«Я собираюсь оставить писательство и больше никогда к нему не возвращаться».

После этого он стал составлять личное обращение к Максвеллу Перкинсу.

«Мы создали себе образ отца и создали образ врага», – написал он в письме, которое так никогда и не смог закончить. Не спрашивая напрямую, он молил его о поддержке в этом загадочном противостоянии или, по крайней мере, просил четко высказать свою позицию.

«Пришлите мне либо вашу дружбу, либо окончательное разочарование во мне», – написал Том, а затем спрятал письмо среди сотни бумаг, которые прочтут только после его смерти.

Вулф решил на какое-то время уединиться от мира. Вопреки самым сокровенным желаниям, он чувствовал, что должен прекратить отношения со своим редактором. Он послал Перкинсу из Женевы официальное прошение предоставить ему финансовый отчет и добавил:

«Я больше не буду писать книги и, так как теперь должен строить новые планы на будущее, хотел бы узнать, как много денег у меня есть. Хочу поблагодарить Вас и Scribners за доброе отношение ко мне и смею надеяться когда-нибудь возобновить и продолжить нашу дружбу, которая значит для меня невероятно много».

«Если бы я действительно верил, что вы откажетесь от задуманного, ваше письмо стало бы для меня огромным ударом, – ответил ему Перкинс 28 августа 1930 года. – Ведь если кому-то в этом мире и суждено стать писателем, то, определенно, вам».

Несмотря на это, Перкинс все же отправил запрошенный отчет о финансах. Он пытался представить негативную критику в перспективе, а после добавил:

«Ради всего святого, напишите мне снова».

Макс не желал мириться с решением Вулфа оставить писательство. Он просто не мог в это поверить. Однако время шло, а сердце Вулфа оставалось непреклонно, и Перкинс начал было опасаться, что тот говорил серьезно. Когда до осени оставалось всего десять дней, Макс вернулся из Вермонта, чтобы умерить беспокойство, вызванное молчанием Вулфа. До тех пор от писателя не было ни слова.

«Я до сих пор не могу толком понять, почему вы пришли к такому решению, – написал Перкинс во втором письме. – И вы, уж конечно, должны его изменить, ведь на самом деле в данный момент нет никого, кто мог бы произвести большее впечатление на самых строгих судей одной-единственной книгой, к тому же в таком юном возрасте. Вам определенно не стоит так близко принимать к сердцу несколько негативных отзывов – особенно на фоне ошеломляющего количества чрезвычайно восторженных».

Вулф все так же молчал, но Перкинс настаивал, надеясь, что хотя бы одно из его посланий вдохновит Тома.

«Вы знаете, – писал он, – говорят, мы всегда должны расплачиваться за то, что имеем, и я вижу среди множества ваших осечек и приступов отчаяния именно те, которые терпят все великие писатели, обладающие таким талантом».

И добавлял:

«Если вскоре я не получу от вас никаких хороших вестей, учрежу персональную шпионскую миссию».

И наконец, после четырех недель беспокойства, Перкинс получил радиограмму из Фрейбурга в Германии:

«СНОВА РАБОТАЮ. И ПИШУ ВАМ ПИСЬМО С ИЗВИНЕНИЯМИ».

Еще две недели прошли в тишине. В ожидании обещанного обнадеживающего письма Перкинс снова написал Вулфу. Ответа не последовало, и он снова начал беспокоиться.

«Ради бога, пришлите хотя бы слово», – умолял он. Больше всего редактор хотел, чтобы Том вернулся в Америку, но был бы рад и простой открытке. Он повторил свою просьбу телеграммой, но ответа так же не было. Четырнадцатого октября 1930 года, через два месяца после своего объявления об окончании карьеры писателя, Томас Вулф прислал Перкинсу телеграмму из Лондона:

«НАШЕЛ ЗДЕСЬ НЕБОЛЬШУЮ КВАРТИРКУ. ЖИВУ ОДИН, ЗА МНОЙ ПРИГЛЯДЫВАЕТ СТАРУШКА. НИ С КЕМ НЕ ВИЖУСЬ. КНИГА, КАЖЕТСЯ, ПОЛУЧАЕТСЯ ПРОСТО ПОТРЯСАЮЩАЯ. НО ГОВОРИТЬ ПОКА РАНО. СКОРО ПРИШЛЮ ПИСЬМО. ЧЕСТНО».

X

Ментор

Вымотанный двумя месяцами непрерывной работы над книгой, Томас Вулф в 1930 году покинул Англию и подал голос уже из Парижа. Он посвежел благодаря хорошему питанию. Несколько дней он провел в полном одиночестве, пытаясь наверстать упущенную переписку и сон. В неотправленном черновике послания к Перкинсу (облегченную версию он чуть позже все же отправил) Вулф описал ему поворот, который внезапно приняло его творчество. Он размышлял над тем, что до этого «никто и никогда не писал книги об Америке», и говорил, что хочет написать именно такую, включающую в себя все те вещи, которые чувствует каждый американец, но о которых никогда не говорит вслух.

«Конечно, с моей стороны, наверное, слишком самонадеянно и помпезно думать, что я способен [написать об этом], но, ради бога, позвольте мне попытаться!» – говорил Вулф.

Больше года Вулф вынашивал идею, предложенную Перкинсом. Он не хотел, чтобы Макс думал, будто он забросил то, что хотел сделать, но, как объяснял сам Вулф, «у меня была просто большая куча материала, но именно ваши слова начали придавать ей форму». И тут же Вулф вспоминал миф об Антее, огромном великане, который был непобедим, пока касался земли. В длинном письме, которое Том написал той ночью, когда вернулся в Лондон, и все-таки отправил Перкинсу, он объявил, что у книги появилось новое название, которое было одновременно «и подходящим, и прекрасным», – «Октябрьская ярмарка времени и реки: видение».

Вулф отправил Перкинсу книгу рекордной величины, демонстрирующей то, о чем сам редактор как-то раз сказал ему в Центральном парке: снежный ком, прокатившийся в голове автора из долины Эшвилла к самим вершинам Олимпа.

«Слава богу, я начал писать так, как хотел, – сообщил он Перкинсу. – Она более автобиографичная, чем все, о чем я когда-либо думал… и в то же время полностью вымышлена».

Вулф пояснял:

«Идея, которая тянется по всей книге от начала и до конца, заключается в том, что каждый человек пытается найти своего отца».

Книга была поистине колоссальной, какой и должна была стать, так как сознание Вулфа никогда не упускало возможности визуализировать воплощение вселенского смысла в повседневных явлениях.

«Я убежден, что в одном коренном жителе страны заключается сознание всего его народа, всей нации: то, что он знает о ней абсолютно все, каждый взгляд, каждый звук и каждое воспоминание этих людей, – говорил он Перкинсу. – Я знаю теперь: нельзя отворачиваться от прошлого, потому что именно в нем заключается смысл бытности американцем или вообще кем-либо. И я имею в виду не правительство, не революцию и не доктрину Монро; я говорю о десяти миллионах секунд, о мгновениях нашей жизни – тех предметах, которые мы видим; звуках, которые слышим; пище, которую едим; цвете и структуре земли, на которой живем; я заявляю, что они являются тем, чем являются, и именно это называется тоской по Родине, и милостью Божьей я стал авторитетом и чемпионом мирового масштаба в этом вопросе – на данный момент».

Одно из своих декабрьских писем Вулф до краев наполнил названиями и именами, которые сами по себе могли передать всю историю Америки: штатами, индейскими племенами, железными дорогами, миллионерами, бездомными, реками. Том чувствовал, что одновременно сказал Перкинсу и слишком много, и слишком мало. Но Максу не стоило беспокоиться. «Это не анархия, это огромная, единая схема, – говорил Том. – Я хочу вернуться домой с мыслью, что изучил эту тему до кости».

А пока Вулф просил Перкинса написать, нравится ли идея, и, кроме того, просил пока что никому о ней не рассказывать.

«Если уж я и несу чушь, – писал он, – то хотел бы, чтобы это осталось между нами».

Желая Перкинсу счастливого Рождества, Вулф уверял:

«Мое собственное не такое счастливое, как прошлом году, но, как мне кажется, милостью Божьей я успешно преодолеваю трудности и не буду бит, ибо не хочу быть бит – теперь самое подходящее время, чтобы узнать, что я из себя представляю».

Несмотря на то что письма Вулфа не были радостными, Перкинс был счастлив получать их. Там было много такого, чего он не понял, но, как он сказал Тому, «каждый раз, когда вы пишите о своей книге, я чувствую тот же прилив воодушевления, какой испытывал, когда только начал читать «Взгляни на дом свой, ангел». С нетерпением жду раската грома, возвещающего о вашем возвращении с рукописью».

К началу января 1931 года можно было сказать, что Вулф «буквально спит со своей книгой». Он был полон решимости оставаться за границей и работать, пока не поймет, что больше ничего не сможет написать, что, по его расчетам, составляло еще шесть недель. И только после этого он планировал вернуться в Америку.

«Когда я вернусь, хочу повидаться с вами и вернуться к нашим простым беседам, – писал он Максу. – Но больше я ни с кем видеться не хочу. Я серьезно. Более того, я покончил с вечеринками, выходами в свет и литературным сообществом – теперь для меня существует только безвестность и работа. Я больше никогда не буду чертовой мартышкой на литературных вечерах. Я всего лишь бедный, тупой и простой парень – но вас, тем не менее, не подведу!»

В своей квартирке по адресу Эбери-стрит, 15 Вулф часто думал о Перкинсе.

Когда ему становилось особенно одиноко, он вспоминал, как они с Максом ходили в Louis and Armand’s и пропускали несколько стаканчиков крепкого джина, а затем с жадностью набрасывались на толстые стейки. Позже они бродили по Нью-Йорку или катались на пароме до Стейтен-Айленд.

«Для меня это было радостью, – писал Том. – Да, вы старше и сдержаннее, но, как мне кажется, вы тоже неплохо проводили время».

Том чувствовал растущую необходимость вовлечь Перкинса не только в свою работу, но и в жизнь. Теперь эти двое не могли и не хотели жить порознь. Вулф все больше и больше становился редактору сыном, которого у того никогда не было.

Вулфа преследовали галлюцинации в течение нескольких месяцев, пока он не оказался на грани физического и психического расстройства.

«Я слышу странные шумы и звуки, идущие из моей юности и Америки. Я слышу движение миллиона странных и загадочных песчинок времени», – писал он Перкинсу. В конце концов Том осознал, что нуждается в помощи, и попросил о ней Макса. Вначале он хотел, чтобы тот подыскал для него тихое место рядом с Манхэттеном, где он мог бы жить и работать практически в полной изоляции хотя бы три месяца. В это же время он хотел бы беседовать с Перкинсом, когда у того будет на это время. В конце концов Вулф попросил Перкинса помочь ему разрешить одну из самых главных и мучительных проблем его жизни:

«Я не прошу вас вылечить меня от моей болезни, потому что этого вы сделать не можете. С этим я должен справиться сам, но я убедительно прошу вас сделать кое-что, что облегчит мой процесс выздоровления и сделает его менее болезненным».

Впервые он описал ему свои мучения, связанные с Элин Бернштайн, наполнив их почти медицинскими подробностями:

«Когда мне было двадцать четыре года, я встретил женщину, которой было почти сорок, и влюбился в нее. Я не смог бы пересказать здесь всю долгую и сложную историю моих взаимоотношений с ней: они растянулись на целых пять лет… Вначале я был просто молодым парнем, которому досталась в любовницы элегантная и стильная женщина, и это приносило мне удовольствие. Но потом – не знаю, как, когда или почему, – я обнаружил, что отчаянно влюблен в нее, хотя мысли о ней начали властвовать над каждым мигом моей жизни и превратились в одержимость. Я хотел владеть ею, обладать ею, поглотить ее. Я ревновал ее без конца. Я чувствовал себя ужасно больным, и это положило конец желанию и физическим проявлениям любви, но я все же любил ее. Я бы не вынес, если бы она полюбила кого-то другого или вступила с кем-то в физическую близость, и так моя ревность и мое безумие пожирали меня, как яд, как абсолютная, иссушающая пустота». Вулф сказал, что не хотел отправляться в это путешествие по Европе, но сдался, потому что ее друзья считали, что так будет лучше для Элин. Он писал ей с борта корабля, уносящего его все дальше, но с тех пор они ни разу не общались. В течение первых пяти месяцев разлуки Элин без конца писала ему. В отрывках значилось:

«МОЯ ДРАГОЦЕННАЯ ЛЮБОВЬ. ПОМОГИ МНЕ, ТОМ.

ПОЧЕМУ ТЫ ОСТАВИЛ СВОЕГО ДРУГА? БОЛЬ, КОТОРУЮ Я НОШУ В СЕБЕ, СЛИШКОМ ВЕЛИКА. Я НЕ МОГУ ЖИТЬ В РАЗЛУКЕ С ТОБОЙ.

НА СЕРДЦЕ ТЯЖЕСТЬ. ОТ ТЕБЯ ПО-ПРЕЖНЕМУ НИ СЛОВА.

ЛЮБЛЮ. ЭЛИН».

Ее письма терзали Вулфа, так как иногда она подписывала их собственной кровью. Затем Вулф получил телеграмму, в которой прочитал:

«Я НЕ МОГУ ЖИТЬ. ОТ ТЕБЯ НИ СЛОВА. ТЫ ГОТОВ К ПОСЛЕДСТВИЯМ? Я В ОТЧАЯНИИ».

В течение нескольких дней он думал, что сойдет с ума, но не писал ей и не слал телеграммы.

«Каждый день я ходил на почту в ужаснейшем нервном расстройстве и постоянно думал, нужно ли вообще видеть телеграмму, которая может принести какие-нибудь жуткие новости, – писал он Перкинсу. – Я надеялся не получить НИКАКИХ новостей и в то же время хотел узнать хоть что-то, но не было ничего, и это было даже хуже, чем обычно».

Он представлял, что она покончила с собой, а ее озлобленные, охваченные горем близкие ничего ему не говорят. Прочесывал некрологи в американских газетах, пока наконец не наткнулся на ее имя, но не среди некрологов, а на театральной странице. Вулф прочитал статью о больших актерских успехах Элин Бернштайн. Позже Том встретил человека, который спросил, не знакомы ли они, и сообщил, что видел ее совсем недавно – она блистала на одной из нью-йоркских вечеринок.

В последние недели 1930 года мольбы возобновились. После ее театрального триумфа последовало целых два месяца тишины, но, как только успех улетучился, вернулась боль, и Вулф был тому причиной. Она писала ему в отчаянии:

«Протяни мне руку в час моей нужды. Я не могу так встретить новый год. Я была рядом с тобой в трудные годы, зачем же ты меня уничтожил? Я люблю тебя, и я буду верна тебе до смерти, но боль, которую я ношу, слишком велика и нестерпима». Восемь или десять раз она извещала его о своем бедствии. Вулф послал ей ответную телеграмму и спросил, честно ли слать ему подобные сообщения, когда он один в чужой стране и пытается работать.

«Вас, наверное, удивляет, почему я обратился с этим к вам, – писал он Перкинсу. – Мой ответ таков: если я не могу обратиться с этим к вам, значит, не могу обратиться ни к кому в целом мире».

Он пытался избавиться от своей боли, детально расписывая ее в письме: как только он просыпался, в глубине его живота рождалась боль, днем его преследовали ощущения тошноты и ужаса, а ночью – рвало от физического недомогания.

Последние три месяца Том никуда не ездил и написал больше ста тысяч слов.

«Я храбрый человек и доволен собой за то, что сделал здесь, – написал он Перкинсу из Лондона. – И я надеюсь, вы тоже, так как я чту и уважаю вас и верю, что вы можете помочь мне спасти самого себя». Но на самом деле Том хотел спасти нечто большее: его «полная и абсолютная уверенность в любви и человеческом совершенстве» также была поставлена на карту.

«Не важно, в разрушении чего можно обвинить эту женщину – веры, истины или честности, я хочу выйти из этой ситуации с чувством любви и веры в нее… [потому что] в ней все еще так много невероятной красоты и прелести».

«Я не должен умирать. Но мне нужна помощь – такая, которую можно рассчитывать получить от друга, – писал он Перкинсу. – Я обращаюсь к вам, потому что чувствую в вас здравомыслие и силу духа… если вы понимаете мою беду. Просто скажите, что да и что вы попытаетесь мне помочь».

Однажды Макс отметил, насколько «безрадостными» были письма Вулфа из Европы. Вулф же надеялся, что по крайней мере сделал их причину понятной.

«Я сделаю все, о чем вы меня попросите, – ответил ему Перкинс. – Но если с моей стороны и последует какое-то нежелание, то только из-за недостатка уверенности в правильности этого поступка. Мне стоит радоваться, что вы захотели обратиться с этим именно ко мне».

Перкинс с нетерпением ожидал возвращения Вулфа и надеялся, что летом тот будет в Нью-Йорке, потому что, как он отмечал, «я совершенно и ужасно одинок. Здесь достаточно людей, но никого из тех, кого бы я действительно хотел видеть. В любом случае рассчитываю на вашу компанию…»

«Я догадывался, что дела плохи в определенной степени, но не думал, что плохи настолько, – продолжал он, подразумевая корень вулфовской проблемы. – Бог знает, как бы я сам поступил в такой ситуации, но надеюсь, у вас хватит сил выстоять… Хотелось бы мне пройти через подобное, чтобы я мог поучать других».

Но он был уверен, что Том избрал верный путь.

«Что касается меня, единственное, что я чувствую, – это гнев [в отношении Элин Бернштайн]. Она может быть очень милой, но женщинам свойственен такой эгоизм, которого не сыщешь ни в одном мужчине, и этим они меня раздражают. Я знаю, что предубежден против них. Но разве хотя бы одна из них хотя бы раз признала, что была в чем-то неправа? Я знаю, что вы побывали в аду. Я сам не очень-то хорошо справляюсь со всякого рода страданиями, поэтому мне трудно поддерживать других. Но я абсолютно уверен, что вы поступили правильно и должны стоять на своем во имя всего на свете, если только можете».

Единственное утешение, которое Перкинс мог предложить Вулфу, – это выслушать его горе, а единственная его помощь заключалась в банальном совете сосредоточиться на работе. Кроме того, едва ли что-то могло помочь ему больше, чем писательство.

«Я всецело надеюсь однажды увидеть, как вы заходите в комнату с рукописью толщиной в два или три фута в руках».

В конце февраля 1931 года Вулф прислал Перкинсу телеграмму:

«ОТПЛЫВАЮ НА EUROPA В ЧЕТВЕРГ. ПОМОЩЬ МНЕ НЕ НУЖНА, ТЕПЕРЬ Я САМ МОГУ СЕБЕ ПОМОЧЬ. НУЖНО РАБОТАТЬ. Я ПРОВЕЛ ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ В ОДИНОЧЕСТВЕ. С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ».

Элин Бернштайн заигрывала со смертью. Когда она узнала из газет, что Вулф возвращается на корабле S. S. Europa, приняла огромную дозу снотворного и была доставлена в больницу.

«Наверное, любить тебя так, как я люблю, – это безумие, – писала она Тому. – Во мне бушует страшная битва. Моя любовь к тебе не закончится никогда, но я знаю, что ты больше не захочешь видеть меня ни в своей жизни, ни просто рядом с собой».

Временно отступив, но не сдавшись окончательно, Элин сообщила, что у нее есть к нему одна просьба. Она хотела увидеть книгу Вулфа до публикации. Миссис Бернштайн хорошо знала его стиль и понимала, о чем он собирается написать еще в те годы, когда только появилась в его жизни. Ей хотелось, по крайней мере, выразить свое мнение касательно того, что будет напечатано. И если Вулф откажет ей, то она собиралась попросить мистера Перкинса выступить посредником в этом деле.

Вулф был занят переездом в квартиру по адресу Верандаплейс, 40 в Бруклине и готовил материал для Перкинса.

«Я ДОЛЖЕН СПРАВИТЬСЯ С ЭТИМ, ИЛИ ВСЕ ПРОПАЛО. ТЫ ПОМОЖЕШЬ МНЕ, ЕСЛИ БУДЕШЬ ЗДОРОВА И СЧАСТЛИВА И ОСТАНЕШЬСЯ МОИМ МИЛЫМ ДРУГОМ. С ЛЮБОВЬЮ», – телеграфировал он Элин.

Перкинс виделся с Вулфом всего несколько раз по возвращении, и во время этих встреч они говорили не столько о работе, сколько о личной жизни. Том был в отчаянии. Миссис Бернштайн делала все возможное, чтобы он вернулся к ней.

«Мы живем в безумном мире, и то, что я люблю тебя, – грех в глазах девяноста девяти людей из ста, – писала она ему. – А вот выбрасывание денег на ветер – не такой уж и грех».

Однажды, после того как она навестила Тома в его квартире, разбросала стодолларовые купюры по Бруклинскому мосту, думая так: «Если они не могут понять, как сильно я тебя люблю, вот кое-что, чтобы задобрить богов, которым поклоняется твой народ».

Макс, у которого никогда не было подобных проблем, сомневался, что приносит Тому такую уж пользу, но все же внимательно слушал. И только с Элизабет Леммон он мог косвенно обсудить это дело.

«Я больше не вынесу новых неприятностей, – писал он ей. – Такое чувство, что проблемы абсолютно у всех. Ничто и никто не выглядит здраво – ни физически, ни морально».

Вулф плыл домой три недели, в это время умер отец Фицджеральда. Скотта, как и Вулфа, весь год преследовали проблемы. Он пытался найти время закончить роман, который называл «Энциклопедией», и возможность выплатить свой «национальный долг» Скрайбнерам, который достиг уже десяти тысяч долларов. Весть о смерти настигла писателя в Гштаде, где он пытался оправиться после «шаткого» периода создания дорогостоящих историй для газеты «Post». Он бросился домой, взяв курс на Балтимор. Перкинс видел его в Нью-Йорке в течение всего лишь пятнадцати минут и после встречи был страшно угнетен.

«Он очень сильно изменился, – сообщил Перкинс Хемингуэю. – Он выглядит старше, и дело не только в его потере, по крайней мере пока что, на лицо все признаки огромного шага вперед. Возможно, это к лучшему, потому что теперь можно увидеть, что в душе он самый обычный человек».

Зельда все еще была в «очень плохом состоянии».

Две недели спустя Перкинс и Фицджеральд пообедали вдвоем, как раз перед тем, как Скотт снова отплыл в Европу. Он повидался со своей семьей и с семьей Зельды, и Макс догадывался, что именно ожидание этих встреч и причинило Скотту огромную боль. Но Перкинс увидел, насколько он перерос себя прежнего, и наслаждался обществом писателя.

«К тому же, – писал он Джону Пилу Бишопу, – это внушило мне мысль, что у него достанет сил выдержать практически все и в конце концов все одолеть».

«Век джаза кончился, – писал Фицджеральд Перкинсу в мае 1931 года из Лозанны. – Если Марк Салливан [чей пятый том социальной истории, изданный в Scribners под названием “Our Times”, перенес его с начала века в конец мировой войны] продолжает работу, скажите ему, что я хотел бы запатентовать это название и что эта эпоха растягивается на период с подавления майских беспорядков в 1919 году до краха фондового рынка в 1929 году – почти на целое десятилетие».

Перкинс знал, что Фицджеральд очень ценит эти слова, и считал, что все высказывания Скотта стоят большего, чем мимолетное упоминание в историческом сборнике. По его мнению, Скотту следовало написать хотя бы статью на эту тему, своего рода свежую реминисценцию или даже элегию, которая напомнила бы публике о его влиянии и в то же время задала в его сознании планку, с которой он мог бы проложить новый этап своей карьеры. Перкинс передал эту идею Фритцу Дашелю из журнала, и тот написал Фицджеральду: «Нет никого, кто мог бы лучше отпеть эту эпоху».

Скотт не мог заставить себя подписаться на это, но в то же время не мог выкинуть идею из головы.

Незадолго до окончания августа он снова написал Максу. К тому моменту Зельда пошла на поправку. Спустя почти год психотерапии и пребывания в санатории под Женевой, а также периодической разлуки со Скоттом ее спорадические приступы экземы и астмы, а также эпизодические всплески истерии и нелогичного поведения были побеждены. Ее случай рассматривали как «реакцию на чувство собственной неполноценности, в первую очередь по отношению к мужу». Несколько недель Скотт и Зельда прожили в мире и с жаром обсуждали возвращение домой. Она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы прекратить посещать своего швейцарского доктора, и Скотт сообщил Максу, что она сама написала «нечто потрясающее». Макс получил статью, которую сам же и предлагал, – «Отзвуки века джаза» – за четыре недели до того, как пришвартовалась Aquitania.

Статья Фицджеральда породила немало разговоров не только потому, что разворошила счастливые воспоминания, но еще и из-за откровенности автора. Это время казалось цветущим и романтичным тем, кто встретил его юным, говорил Фицджеральд, «потому что наше окружение уже никогда не внушит нам такого жаркого чувства».

Несколько месяцев Перкинса весьма устраивала работа Эрскина Колдуэлла, однако время от времени он чувствовал, что его лаконичные, вызывающие рассказы копируют кое-какие работы Хемингуэя. Но все же он списывал не полностью. Памятуя о том, как Перкинс впервые принял его рассказы, Колдуэлл продолжал писать небольшие произведения. Через Перкинса же он передавал их в «Scribner’s Magazine». Редакторы журнала считали, что ни один из его рассказов не подходит для их читательской аудитории, поэтому ни один из них не был принят, пока не проходил через другие маленькие журнальчики. Спустя несколько месяцев, без разрешения Scribners, Колдуэлл собрал в чемодан неопубликованную поэзию, рассказы и наброски, снял небольшой коттедж и перечитал. На следующее утро сжег все до последней страницы, включая целую коллекцию бланков отказа из издательств, многие из которых он получил от самого Перкинса. Через несколько недель после этого костра Колдуэлл получил от Макса необычное письмо. В нем редактор высказал ему идею, как донести рассказы до публики. Он предлагал писателю объединить самые сильные из его историй так, чтобы можно было заполнить триста страниц книги, посвященной наполовину Новой Англии, наполовину – югу, которую они могли бы вывести в свет в начале года.

Как только истории были готовы, Колдуэлл отправился в Нью-Йорк, чувствуя себя достаточно смелым, чтобы встретиться с Перкинсом. Он поднялся на пятый этаж на том же грохочущем лифте, но на сей раз не отступил – вошел в офис и передал Перкинсу сочинения, которые впоследствии и превратились в сборник новелл «Американская земля».[146] Колдуэлл вспоминал:

«В шляпе с загнутыми полями, которая казалась как минимум наполовину меньше нужного размера, он сидел за столом и примерно с четверть часа медленно листал страницы рукописи. Пока сидел – не произнес ни слова. Под конец встал, слабо улыбаясь, и, поблескивая коричневыми туфлями, неторопливо прошелся по кабинету, поглядывая из окна на шумную улицу и вспоминая коекакие случаи из своей юности в Вермонте.

Спустя примерно час после прочтения этих рассказов – иногда серьезных, но чаще забавных – Перкинс впервые вспомнил о принесенной Колдуэллом рукописи. Но все, что сказал, – это то, что он будет ее издавать».

«Американская земля» вышла в конце апреля 1931 года. Отзывы были смешанные: большинство нью-йоркских критиков подбирались к откровенным историям Колдуэлла так, словно от них исходил дурной запах. Книга распродалась тиражом меньше тысячи копий. Перкинс в третий раз попытался поднять с земли карьеру Колдуэлла, в то время как издатели едва ли могли позволить себе подобное, и спросил у автора, не хотел бы тот написать роман.

Втайне от Макса автор уже закончил черновик романа о жителях глубинки Джорджии «Табачная дорога». К лету он окончательно отредактировал его и отправил Перкинсу. Scribners опубликовало «Табачную дорогу» в феврале 1932 года, и она едва окупила мизерный аванс и гонорар Колдуэлла. Критики не проявили восторга, как и в случае с предыдущей книгой, но автор тут же погрузился в следующий роман. «Осенний склон»[147] рассказывал о семье, жившей на придорожной ферме в Мэне. Через месяц после того, как Колдуэлл ее отправил, Перкинс написал ему: «Мы приняли отрицательное решение касательно “Осеннего склона”, как бы печально это ни было». Тем не менее Перкинс не лил над письмом крокодильих слез и продолжал:

«Я поверил в него и хочу также сказать, что еще больше я поверил в вас. Книгу рассмотрели на всех уровнях. Ее прочитали шесть человек, включая тех, кто обычно занимается лишь деловой стороной вопроса и в нормальное время не стал бы ее читать. Против издания говорят продажи «Американской земли» и «Табачной дороги». Дело в том, что Депрессия вынуждает рассматривать рукописи с практической точки зрения, чего на самом деле раньше никогда не требовалось, и это очень тяжело, когда цифры вступают в бой с практическими аргументами. Не могу выразить, насколько мне жаль».

Перкинс чувствовал, что не имеет права предлагать что-то вроде материала для работы человеку, которому отказал, но такая практика уже вошла у него в привычку. В постскриптуме он намекнул, но с оттенком некой двойственности, на один или два момента в сюжете, которые Колдуэллу стоило переработать, прежде чем предлагать рукопись другому издателю, и все потому, что «я хочу увидеть, как вы неминуемо добьетесь успеха».

Литературным агентом Колдуэлла был Максим Лейбер. Они вместе навестили Перкинса в офисе, и между ними состоялся долгий дружеский разговор. Перкинс выразил надежду, что Колдуэлл не захочет искать нового издателя, а предложит новую книгу Scribners, хотя пункт, предполагающий такую возможность в его договоре, уже был аннулирован. У автора была возможность публиковаться в любом другом месте, но Эрскин был готов показать новую книгу Перкинсу. Прежде чем у писателя появилась возможность сказать об этом, Лейбер попросил автора выйти с ним из офиса. Лейбер заявил, что ему понравился роман, он также нравился самому Колдуэллу и Максу Перкинсу. Все это означает лишь то, что книга наверняка найдет издателя. И если Scribners не возьмет, они найдут других. И Колдуэлл согласился.

«Я знал Макса Перкинса так долго, – вспоминал Колдуэлл. – После этого было очень грустно думать, что это решение означает, что у меня больше не будет возможности связаться с ним ради помощи и совета». На следующий день, направляясь в офис агента по Пятой авеню, Эрскин остановился на углу Сорок восьмой улицы и взглянул на окна на пятом этаже.

«Вскоре мои глаза наполнились слезами, – признавался Колдуэлл. – И когда я наконец ушел, то размышлял о том, как скажу Максу Лейберу, что передумал и не хочу, чтобы он искал мне другого издателя». Как только он прибыл в офис, агент сообщил, что у них осталось всего несколько минут до встречи с Гарольдом Гинзбургом и Маршалом Бэстом из Viking Press. Колдуэлл хотел остаться и поведать о последних сердечных переменах, но Лейбер был слишком увлечен, обсуждая перспективы. Гинзбург и Бэст в течение часа расписывали все преимущества сотрудничества с Viking Press – за роскошным обедом, который в порыве заказал для них Колдуэлл, не оглядываясь на цену. И все же он никак не мог перестать мысленно сравнивать этот обед с тем первым и единственным случаем, когда Максвелл Перкинс купил ему еду. Это было в баре. Макс заказал им бутерброды с арахисовым маслом и желе и по стакану апельсинового сока. И единственное, что редактор сказал тогда, вспоминал Колдуэлл, было:

– В Вермонте лицо худого и голодного человека вызывало у всех страшное уважение.

Эрскин так и не смог понять, повлияло ли воспоминание о несчастном бутерброде с арахисовым маслом и желе на его согласие предоставить следующие три книги издательству Viking Press. «Осенний склон» оно отвергло, как и Scribners, но Колдуэлл начал работу над следующим романом, действие которого также разворачивалось на Юге, – «Божья делянка».[148] Согласно новому контракту Viking Press имело право первого прочтения. К тому моменту как «Божья делянка» была издана, «Табачную дорогу» адаптировали для сцены, и она била рекорды на Бродвее больше семи лет. Карьера Колдуэлла все шла и шла вверх, но Scribners больше никогда не издавало его книги.

Макс Перкинс верил – пока он в состоянии сохранять умы своих авторов работающими, они смогут поддерживать карьеру и преодолеют Великую депрессию. В письме к Хемингуэю Перкинс предложил продвигать собственный грубый индивидуализм: «Вероятно, нынешнее печальное положение можно исправить, если помочь тем, кто пытается из него выпутаться».

Хемингуэй жил в Монтане, где успешно работал над новой книгой, посвященной корриде, – до ноября 1930 года. Вечером 1 ноября он подвозил Джона Дос Пассоса в Биллингс после десятидневной охоты, когда внезапный свет фар встречного автомобиля швырнул машину Эрнеста в кювет. Дос Пассос выбрался из перевернутых обломков невредимым, а вот Хемингуэю не повезло: правая рука была сломана, причем так, что ее пришлось накрепко прибинтовать к телу, чтобы уберечь от новых возможных повреждений. Хемингуэй в шутку предложил Скрайбнерам на будущее застраховать его от несчастных случаев и болезней – могли бы заработать неплохие деньги, даже большие, чем от продажи его книг. С момента подписания контракта у него случилась язва, прокол глазного яблока, гиперемия почек, ранение указательного пальца, ранение лба, шип в щеке, ветка в бедре, а теперь еще и сломанная рука. С другой стороны, говорил Хемингуэй, за все это время он ни разу не страдал запором.

Стараясь исправить ситуацию с собственным бездействием, Эрнест подсказал Перкинсу нескольких потенциальных авторов, с которыми тот мог бы подписать контракт. Форд Мэдокс Форд, бывший соавтор Джозефа Конрада, несколько лет назад встретился с Хемингуэем в Париже, когда редактировал трансатлантический обзор. Он был недоволен работой с нынешним издателем и хотел бы, чтобы Хемингуэй сообщил Максу Перкинсу, что Форд хочет перемен.

– Конечно, я не прошу гарантировать издателям, что мои сочинения будут хорошо продаваться у них и так далее, – сказал Форд Хемингуэю, который был младше его на целое поколение. – Но ты мог бы упомянуть это вскользь.

Несмотря на талант и влияние Форда, двадцать пять книг, написанных им, так и не принесли коммерческого успеха. Вместе с письмом Перкинсу Хемингуэй прислал и анализ работ Форда – своеобразный цикл, в котором за хорошими работами периодически следовали «приступы мании величия» и «ускользающего, как моча, успеха». Хемингуэй настаивал, что Форд обязан сделать еще одну достойную книгу, и был уверен, что хороший издатель «будет держать его в руках».

Перкинс не знал, что делать с Фордом Мэдоксом Фордом. Ему понравился этот человек, похожий на толстого медведя, во время их случайной встречи несколько лет назад и особенно понравился его роман о войне «Конец парада».

«Первым делом осмелюсь сказать, что он человек с большими запросами, а это всегда сложно – нанимать бывалого писателя, который хорошо во всем этом разбирается, но стал очень требовательным и переменчивым и, возможно, переменится снова», – писал Макс Эрнесту.

Для Перкинса самый большой интерес в издательском бизнесе имела возможность «найти автора, стоящего в самом начале пути или где-то рядом с ним, и затем уже издавать, но не его книгу, а самого автора». Можно позволить себе потерять деньги с какой-то одной книгой ради заработка других.

Несмотря на свои опасения, Перкинс пригласил Форда и расспросил о последней идее – трехтомнике «История нашего времени»,[149] с 1880 года до наших дней. Перкинс думал, что они могли бы заключить взаимовыгодную сделку, но Форд постоянно пренебрегал историей ради других проектов. Все закончилось тем, что Scribners опубликовало в журнале одну главу из его мемуаров, называющуюся «Возвращаясь во вчерашний день».[150]

Чуть позже в этом же году с большим энтузиазмом Хемингуэй прислал Перкинсу еще одно предложение. Поэт Арчибальд Маклиш,[151] с которым он тоже познакомился в Париже, был недоволен своим нынешним издателем Houghton Mifflin. Как правило, Хемингуэй рекомендовал кого-то обычно просто из личного расположения, но поддержка Маклиша также основывалась и на огромном уважении к нему как к писателю. Эрнест сообщил, что Маклиш – лучший поэт, которого Перкинс может отыскать, потому что, в то время как другие поэты стоят на месте или деградируют, Арчибальд «стабильно двигается вперед». Перкинс был «чертовски добр» к Хемингуэю и предполагал, что Маклиш станет самой большой услугой, которую Эрнест окажет в ответ. Писатель говорил, что, если Макс не подпишет с ним контракт, это будет настоящая трагедия. После небольшой переписки с Перкинсом и кое-какой положительной информации одновременно со стороны Хемингуэя и Фицджеральда Маклиш подтвердил, что даст Scribners право первого прочтения его новой книги.

«Его стихотворения мне невероятно понравились», – написал Макс Эрнесту.

Спустя несколько месяцев Перкинс прочитал долгожданную книгу Маклиша «Конкистадор».[152] Это была длинная поэма об экспедиции Кортеса в Мексику. Внимание автора привлекла тема любви мужчин к приключениям. Перкинсу поэма показалась великолепной. Но он сомневался, что Scribners удастся отвоевать «Конкистадора», потому что Houghton Mifflin уже приняло вызов. Scribners предложило автору удовлетворительные условия, но Маклишу было трудно принять их, учитывая его взаимоотношения с Робертом Линскоттом, его старым редактором. Перкинс решил не навязываться и не ставить поэта в неловкое положение. Из-за преданности Маклиша своему редактору он запретил Хемингуэю вмешиваться в это дело от имени Scribners.

«Мне на самом деле ужасно жаль видеть, как поэма уходит от нас, – сетовал Перкинс, – так как это одна из тех вещей, благодаря которым понимаешь, что издание книг не зря существует». (Спустя несколько лет Перкинс занял такую же почтительную позицию в отношении Роберта Фроста, которого издавало Holt. Макс и Джек Уилок два или три раза завтракали с поэтом из Нью-Хэмпшира. Когда более-менее четко вырисовались даты контракта, вспоминал Уилок, «Фрост отступил из страха, что негоже поступает с Holt. И Макс почувствовал, что не может форсировать ситуацию».) В Пигготте, штат Арканзас, Хемингуэй получил кое-какие новости от Маклиша, которому было не по себе из-за того, как он себя повел. Хемингуэй понял, что в поиске авторов для Перкинса не преуспел. Учитывая написанное в книге о корриде «Смерть после полудня», он похвалился, что на самом деле «не было нужды плодить новых Хемингштейнов[153]». Эрнест вернулся на зиму во Флориду и стал ждать, пока срастутся кости его пишущей руки.

Выборы в конгресс в 1930 году прошли во всех отношениях в соответствии с ожиданиями Перкинса – особенно касательно сухого закона. Наконец-то пришла «мокрая» власть, и Макс надеялся, что она что-нибудь сделает и отменит Акт Волстеда.[154]

Среди сообществ, которые он упомянул в своем последнем выпускном гарвардском докладе, была Ассоциация против сухого закона, где он сам занимал должность руководителя. Но дела, писал он Эрнесту, «кажется, все ухудшаются и ухудшаются». Макс заметил, что «люди так отчаялись, что начали думать – или по крайней мере говорить, – что капиталистическая система тает. А старик Сталин считает, что в этот раз мы должны избавиться от нее, даже пусть не с первой попытки. И я надеюсь, что к тому времени мои дочери уже будут замужем за механиками и инженерами».

По истечении года Макс получил письмо от Элизабет Леммон. Время было не властно над их отношениями. Элизабет была слишком вовлечена в общественную жизнь Балтимора – у нее было много поклонников, – чтобы писать. У Макса была работа. Но они все равно часто думали друг о друге.

«Я писал вам несколько раз, – пояснял ей Макс. – В прошлом июле я проносил в кармане подписанное и заклеенное марками письмо целую неделю, но потом порвал его на куски».

На следующий день он отправил ей содержательное письмо, в котором речь шла в основном о его семье. Макс говорил, что совсем не расстроился, когда его старшая дочь Берта, отличница Смитсоновского колледжа, завалила первый полугодовой экзамен, потому что прекрасно понимал обстоятельства. У нее было для учебы целых два дня, но она не смогла посвятить ей ни минуты, потому что взяла с собой роман «Взгляни на дом свой, ангел» и не могла ничем заниматься, пока не закончила его. По словам Берты, все в Смите читали эту книгу, что показалось Максу замечательным, ведь «это больше, чем просто чья-то книга». В начале марта шурин Макса, Арчибальд Кокс, с которым они были очень близки, умер, оставив семерых детей. Его первенец, Арчибальд-младший, в это время изучал юриспруденцию в университете. Для последующего поколения он стал символом всех добродетелей янки: бесхитростной порядочности, естественной моральной чистоты, преданности, не искавшей выгоды, – всего того, что сам Макс символизировал для близких и друзей.

Позже в том же месяце Макс отправился на юг – в ежегодную поездку к теплым водам Гольфстрима. Там он встретил Эрнеста и состояние его нашел отличным, если не считать руки. Хемингуэй вел лодку левой, прорываясь сквозь волны, бьющие их судно по носу. Используя специальные снасти, он даже мог рыбачить, что было для Макса надежным знаком, что вскоре писатель будет как новенький. Он плавал с Хемингуэем и «сбродом» достаточно долго и наблюдал, как на камбузе постепенно растаяли запасы лука. Однако отплыл в Ки-Уэст на проходящей мимо лодке и уехал в Нью-Йорк до того, как их снова захватило в шторм. Вернувшись в порт, Хемингуэй вскоре вернулся и к работе, теперь уже владеющий обеими руками и охваченный стремлением переписать всех на свете. Хотя в действительности конкуренция с «живым товаром» казалась для него слишком легкой. Он написал Перкинсу, что хотел бы переплюнуть мертвых мастеров. Для него настоящими конкурентами были только они, хотя Эрнест и признавал, что Уильям Фолкнер «чертовски хорош, когда хорош, но чаще всего бесполезен». Перкинс был с ним согласен. В течение многих лет Фолкнер писал рассказы и старался, как сам говорил, с «неиссякаемым оптимизмом», но увы, небольшим успехом, пристроить их в «Scribner’s Magazine».

«Я совершенно уверен, что у меня нет желания и никогда не будет возможности писать короткие рассказы», – признался он сотрудникам журнала. Фолкнер казался «сумасшедшим» Перкинсу, который недавно прочитал его сенсационный роман «Святилище» и счел его «ужасной книгой, написанной талантливейшим автором». И так как ни одна из книг Фолкнера не обещала никаких продаж, Перкинс счел время подходящим для включения автора в свой список, но никак не решался. Джон Холл Уилок предполагал, что «Макс не хочет этого делать, потому что боится вызвать ревность у Хемингуэя». Хемингуэй же недавно выразил уверенность в том, что Томас Вулф еще в состоянии написать для Перкинса целую кучу «пухлых книжек», и все еще верил в глубокие корни фицджеральдовского романа. Но, как говорил Уилок, «про себя Хемингуэй считал, что в жизни Макса нет места для другой силы, более угрожающей, чем Уильям Фолкнер. У Хемингуэя было могучее эго, и Макс об этом знал».

В мае Эрнест отправился в Испанию, в новоиспеченную Испанскую Республику, сменившую монархическую власть карлистов. Однако он держался вдали от политической сцены и работал над последними главами своей книги о корриде.

В этом самом месяце Дуглас Саутхолл Фримен пригласил Перкинса в Ричмонд. Этот визит предполагал больше общения, чем предыдущая поездка Макса, потому что фрименовская биография Роберта Э. Ли стабильно развивалась. Он следовал стратегии, которую Макс разработал специально для него и которая вполне бы подошла для всякого, пишущего в этом жанре:

«Вы пишете не исследование о Роберте Э. Ли и не личную его интерпретацию, но первую полную и, возможно, определяющую его личность биографию. Ее особенность в том, что она содержит всю современную информацию, и в том, что все это совершенно ново. И именно этот факт – неоспоримый факт – должен оказывать влияние на персонажа вашей книги. Это удержит вас от соблазна проявлять свободу воображения и интерпретаций, которые позволяет себе, например, Стрейчи. Это будет управлять вашей рукой в процессе тщательного отбора, который должен касаться всей информации, а не только той, которая может показаться вам ценной лишь с художественной или литературной точки зрения».

Перкинс часто подкидывал Фримену темы для развития и различные аспекты жизни Ли, которые в пересказе помогут сберечь его работу от превращения в сухой архив. Чтобы сделать из книги нечто большее, чем безжизненный монумент, Перкинс напоминал Фримену, что события личной жизни генерала или смешные истории, демонстрирующие его в действии или в контрасте с окружающими, поясняют, почему его так высоко ценили и уважали. Эти истории облегчат общую тональность произведения. Методичная работа продолжалась еще два года, но затем, 19 января 1933 года, Фримен прислал Перкинсу телеграмму:

«ОСМЕЛЮСЬ ПРЕДПОЛОЖИТЬ, ЧТО ВЫ ПОРАДУЕТЕСЬ ВМЕСТЕ СО МНОЙ, КОГДА Я СООБЩУ ВАМ, ЧТО ВЧЕРА ЗАКОНЧИЛ ПИСАТЬ О ЛИ. ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО ОТРЕДАКТИРОВАТЬ».

И вот после двадцати лет работы четырехтомная биография Фримена была опубликована. Книга удостоилась многих почестей, была высоко оценена критиками и выиграла Пулитцеровскую премию как лучшая биография, а также стала бестселлером. Редактирование книги заняло два года, и в декабре 1934 года Фримен выразил свою благодарность Перкинсу:

«Эта книга никогда не была бы закончена, если бы не ваша огромная поддержка в этом деле. Много раз, когда работа стопорилась, именно ваши слова заставляли меня двигаться вперед».

Фримен уже рассматривал темы, которым мог бы посвятить следующие десять лет жизни. Перкинс думал, что тот мог бы создать замечательную биографию Вашингтона:

«В этом случае вы сможете так же широко описать военную жизнь и сделать все то, что сделали в биографии Ли, – перечислить все кампании и битвы, ибо я верю, что никто другой не преуспел в военной теме так, как вы. Я подумал об этом, еще когда читал рукопись, а теперь мы знаем, что так же думают и более авторитетные лица. Четкость и напряжение, с которыми вы описываете сражения, делают эту книгу невероятно увлекательной и познавательной. Конечно, в случае Вашингтона, военная стратегия будет менее сложной, но я не думаю, что революционные кампании могут быть так же понятны, как те, что велись в Гражданскую войну, но думаю, вы великолепно с ними справитесь, и к тому же ваше изучение войны для книги о Ли стало бы большим преимуществом».

Перкинс также обратил внимание автора и на Вэлеса Мейера, который сыграл важную роль в редактировании книги о Ли. Фримен хотел написать книгу «Лейтенанты Ли», перед тем как браться за семитомник о жизни Вашингтона, до создания последней части которого так и не дожил.

Географически от Тома Вулфа Макса отделяла только Ист-Ривер, но они общались преимущественно по почте и увиделись, только когда им позволило рабочее расписание Вулфа.

В августе 1931 года Перкинс сказал, что им нужно встретиться хотя бы для того, чтобы обсудить предположительную дату выхода его романа. Перкинс написал Тому в Бруклин:

«Вам нужно приложить все возможные усилия, чтобы закончить рукопись до конца сентября. Я хотел поговорить об этом, когда мы виделись в последний раз.

Надеюсь, вскоре вы приедете и расскажете, что, по вашему мнению, вы могли бы для этого сделать».

«Я знаю, что вы не шутите и имеете в виду этот сентябрь, а не тот, который наступит через четыре, пять или пятнадцать лет. Однако нет никакой возможности для меня закончить рукопись или что-то, напоминающее ее, в указанный срок. И что бы я ни захотел показать в этом сентябре или в любом другом в последующие 150 лет, это уже сейчас является причиной моего найострейшего и болезненнейшего сомнения», – ответил Вулф. Том сказал, что почти так же сильно сожалеет, что разрушил веру Перкинса в него, как и страшится разочаровать самого себя. Но еще Вулф говорил, что ему «плевать на проклятия забытых богом пьяных матросов или на то, что он может разочаровать мир писателей со “дна мусорки”, вонючего литературного сброда и ничтожных язвительных обезьян». Единственное, что волновало Вулфа, – хватит ли у него веры и сил, чтобы продолжить свой путь. Он писал Перкинсу, что «никто не может отнять у меня то, что я теперь так ценю, пусть они наслаждаются своей дешевой семидневной тошнотворной славой для дурачков, но я доволен тем, что вернулся в безвестность, в которой провел почти тридцать лет, и не испытываю в этом отношении никаких проблем». У него не было желания цепляться за «тухлые останки дохлой рыбы» рукописи, но, как он писал Перкинсу, если кто-нибудь все же захочет узнать, когда выйдет его новая книга, он ответит сразу же: «Когда я закончу ее и найду того, кто захочет ее издать». Мир слов был для Вулфа самым лучшим способом свободного самовыражения (когда он слишком входил в раж – начинал бормотать вслух). Таким образом, он написал длинное письмо, в котором изложил Перкинсу, что было у него на уме, но куда более интимно, чем смог бы при личной встрече. В заключение Вулф хотел признаться редактору, что книга вызывала у него сомнения, но не отчаяние.

«Я чувствовал, что мою силу и жизнь можно сохранить, если перенести их на страницы и довести до конца. Это была бы замечательная книга, но я сомневаюсь, что на нее хватит моей жизни; мне кажется, она могла бы поместиться ив десять томов и стала бы самым большим из всего, когда-либо написанного. Теперь вместо скудности я получил изобилие – такое, что руки болят, голова утомлена; и вдобавок по мере того, как я продолжаю работу, хочу написать и сказать обо всем, о чем только можно. Подавляющая тяжесть многих лет голода, мой дар читать, моя бескрайняя лавка воспоминаний, сотни блокнотов с записями – все это навалилось на меня и топит. Иногда я чувствую себя так, будто это я должен поглотить все это и в то же время позволить ему поглотить меня. Я создал огромную книгу и хочу высказать все сразу: это просто невозможно», – писал он.

Вулф собирал свою историю, как мозаику, фрагмент за фрагментом. Он надеялся, что каждый сможет стать законченной историей и влиться в общую схему. Последний фрагмент мог бы сам по себе превратиться в объемную книгу, и впервые он оформился в его сознании отчетливо, вплоть до последней детали. Том написал Перкинсу: «Это часть моей основной схемы: маленькая река впадает в большую». Занимаясь вопросом публикации, Вулф говорил, что понимает, что не связан со Scribners никаким контрактом. Ему ничего не предложили, и он сам не взял ни копейки из того, что ему не принадлежало. Единственной связью, которую чувствовал Вулф, было его дружеское и лояльное отношение к дому Макса Перкинса. Он хотел оставаться редактору и другом, и автором, но считал, что такие привилегии необходимо заслужить. Он все еще чувствовал себя очень обязанным Перкинсу за его вклад в развитие романа «Взгляни на дом свой, ангел» и не хотел ничего принимать от Макса, пока не вернет ему этот долг. И поэтому он считал, что лучший способ для них наладить дела – начать с «чистого листа», без старых счетов и запутанностей.

«Если я когда-нибудь напишу еще что-нибудь, что, по моему мнению, будет заслуживать опубликования или сможет заинтересовать ваше издательство, – писал он Перкинсу, – я принесу это вам, и вы сможете прочитать это, принять рукопись или отказать ей так же просто, как и в случае с первой книгой. Больше я никого ни о чем не стану просить».

Вулф видел, что произошло с множеством писателей двадцатых. Он не хотел иметь ничего общего с этими «противными, пьяными, исполненными зависти, псевдобогемными маленькими судьбишками». Он видел, как литературные сообщества выталкивают этих людей, после того как разрушат и развратят их, и создают новый набор так называемых «молодых авторов», среди которых Том уже видел и свое имя. Вулф не собирался выставляться, как какой-нибудь боксер. Он говорил:

«Единственный мой уровень теперь – тот, до которого я смогу дотянуться. Если не смогу – уйду».

«Я выхожу из игры – ибо это игра, жуткое сборище [писал Вулф Перкинсу]. Все, что я делаю теперь, должен делать для самого себя. Мне плевать, кто меня “обскачет”; эта игра не стоит свеч: теперь я боюсь разочаровать только вас, но тогда это в большей степени станет моими собственными похоронами».

Когда Вулф был ребенком, говорил, что всегда хотел равняться на какого-то «первоклассного джентльмена».

«Это именно то, что я чувствую по отношению к вам, – писал он Перкинсу. – Не думаю, что сам являюсь таким; я не такой, как вы, ни по рождению, ни с точки зрения своих манер, природной деликатности и доброты. Но я понял кое-что из того, что мне говорили; я верю, что вы считаете искусство самой живучей и прекрасной вещью на земле и что жизнь творца – самая лучшая и самая ценная. И еще я думаю: не знаю, могу ли я сам жить такой жизнью, но, если бы все же мог, я бы думал, что во мне все-таки есть что-то, что заслуживало бы вашей дружбы».

XI

Причитания

Последним в списке отчаявшихся друзей Макса Перкинса стал Ринг Ларднер. В начале 1931 года он оказался прикован к постели, как выяснилось, из-за чрезмерного переутомления, курения и пьянства. «Похоже, я расплачиваюсь за свое прошлое, – писал Ринг Максу в коротеньком письме, в котором не было его обычных шпилек. – И теперь я не способен на что-либо большее, чем четыре рассказа в год. Ни одним из последних я не мог бы похвастаться, и, боюсь, к осени не появятся такие, которые заслуживали бы печати». Перкинс считал, что Ларднер пошел на поводу у «блуждающих огней сцены», забросив свой настоящий писательский труд, хотя и никогда не винил его за это. Он говорил Ларднеру, что хотел бы, чтобы писатель взял перерыв от Бродвея на год для тихой жизни и работы над романом. «Весна уже не за горами, – писал ему Макс. – И как я обнаружил, она всегда оставляет на человеке много правильных засечек».

Весна пришла и ушла, а Ларднер был все так же слаб. Осенью Перкинс узнал, что рецидив туберкулеза – болезни, которая подкосила Ринга много лет назад, – подорвал его силы. Какое-то время ему удавалось зарабатывать кое-что написанием «ежедневных новостей» для нескольких газет, но этого было недостаточно. Его гонорары истощились – «Объединение» вышло тиражом в сто тысяч, но теперь продажи упали, как и общий доход автора. Жена Ларднера Элис, подытожив ситуацию, написала Перкинсу:

«Ринг в течение пяти месяцев не был способен ни на какую работу, поэтому нам сейчас нелегко». Будучи новым финансовым администратором семейства, она попросила Scribners выплатить им двести восемь долларов девяносто три цента гонорара, который должен был быть выплачен в декабре. Перкинс отправил им чек немедленно, хотя и знал, что это только подлечит их проблемы, но не решит их. На самом деле главным лекарством для Ларднера был отдых, но Макс знал, что Рингу трудно отдыхать, так как деньги стали для него причиной беспокойства. Выбитая из колеи отсутствием улучшения у Ринга и тем, что она слышала о Фицджеральдах последние несколько лет, Элис Ларднер спросила Перкинса: «Как вы думаете, в этом мире остался хоть кто-то здоровый физически, ментально и финансово?»

С момента публикации «Великого Гэтсби» прошло шесть лет. За последние два года Фицджеральд едва прикоснулся карандашом к бумаге. Конечно, больше всего на отсутствии прогресса с его стороны сказывалась болезнь жены. Осенью 1931 года они купили машину марки Stutz и переехали в непомерно большой дом в Монтгомери, штат Алабама, чтобы заново склеить кусочки их жизни. Скотт писал Перкинсу, что в Монтгомери даже разговоров о Великой депрессии не было слышно. Проезжая по городу, казалось, будто удар до него не докатился. Правда, со временем Фицджеральд пришел к выводу, что его убивает медленный пульс города. А мысль о том, что с каждым прожитым днем его слава медленно угасает, и вовсе не давала Скотту спать по ночам.

В ноябре писатель собрал чемоданы и резко подался в Голливуд. Он провел там восемь недель, работая над текстовыми вставками в фильмах студии «Метро-Голдвин-Майер». В его отсутствие Зельду затянуло писательство. Скотт вернулся в Алабаму к жене и ребенку с шестью тысячами долларов и материалом для творчества на ближайшие годы.

«Наконец-то, – писал он Перкинсу, – впервые за два с половиной года я собираюсь пять месяцев подряд работать над романом». Его новый план был следующим: взять из уже готового текста самое лучшее и дописать сорок одну тысячу слов.

«Не говорите Эрнесту или еще кому-нибудь, – попросил он редактора. – Позвольте им думать, что они хотят, вы единственный никогда не теряли веру в меня». Несколько месяцев Фицджеральд собирал хронологию, списки, планы и проводил исследования героев для книги, которая теперь называлась «Праздник пьяницы», заранее продумывая каждую деталь, чтобы не оступиться сразу, как только начнет писать. «Роман должен, – записал Фицджеральд в своем “генеральном плане”, – показать настоящего идеалиста, испорченного жизнью священника, который по различным причинам стремится к идеалам первосортных буржуа и по ходу своего путешествия на вершину социального мира теряет идеализм, талант и обращается к алкоголю и разгулу. На фоне этого показать ленивый первый класс во всем своем гламурном великолепии – как у Мерфи, например».

Герой по имени Дик – психиатр, который влюбляется в свою пациентку Николь, большая часть истории которой была извлечена из больничных папок Зельды. Фицджеральд держал в уме и поднимал духовные и психологические аспекты. Его молодой врач тратит свои жизненные силы, пока не оказывается в состоянии эмоционального банкротства, homme épuisé.[155] Таким образом, роман должен был отразить внутренние страдания, которые испытывал Фицджеральд большую часть минувшего десятилетия.

Вскоре по приезде в Монтгомери, когда Скотт начал финальную подготовку книги, у Зельды возобновились приступы астмы и экземы. В течение нескольких дней ее поведение скатилось до такого, каким оно было в Швейцарии. В феврале 1932 года Скотт отвез ее в психиатрическую клинику Генри Фиппса при университетском госпитале Джона Хопкинса в Балтиморе.

Ее настроение улучшилось, когда он вернулся в Алабаму – к точке, откуда ей удалось сделать важный шаг. С тех пор как ее балетная карьера завершилась, писательство стало хорошей терапией для Зельды. Каждый раз, когда она заканчивала очередную историю, по ее словам, ее саму охватывало чувство законченности. Макс знал об этом, но все же был удивлен, когда в марте получил от нее письмо, в котором значилось:

«Отправляю вам мой первый роман “в отдельном одеяле” – кажется, такова профессиональная поговорка». Это была полноценная книга под названием «Спаси меня, вальс».[156] Зельда написала ее за шесть недель, пока находилась в клинике.

«Скотт так поглощен своим романом, что и не видел моего, – написала она Перкинсу. – Поэтому я понятия не имею о его возможных достоинствах, но в ужасе оттого, понравится он вам или нет… Если он слишком дикий для вас, могу я попросить вас о совете? С самонадеянной уверенностью в вашу, как я обнаружила, совершенно неоправданно большую дружбу».

Перкинс был озадачен. Рукопись показалась ему слегка невменяемой, как будто автор не всегда мог отличить вымысел от реальности. Текст переполняли перегруженные сцены, иногда не связанные друг с другом. Сюжет, словно кривое зеркало, отражал и утрировал раннюю совместную жизнь Зельды и Скотта. В «Спаси меня, вальс» рассказывалась история Алабамы Беггз, дочери судьи Монтгомери, которая вышла замуж за привлекательного и многообещающего художника, с которым познакомилась во время войны.

Из-за его юношеских побед она почувствовала себя несчастной и неполноценной и начала заниматься балетом. Зельда назвала своего художника Амори Блейн – так же, как Скотт назвал своего главного героя в романе «По эту сторону рая».

Через неделю Зельда отправила Перкинсу телеграмму:

«ДЕЙСТВУЮ ПО СОВЕТУ СКОТТА. ВЕРНИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, РУКОПИСЬ. КЛИНИКА ФИППСА, ДЖОН ХОПКИНС. СПАСИБО. С СОЖАЛЕНИЕМ И НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ».

Фицджеральд наконец узнал о рукописи и захотел прочитать ее до того, как она попадет к Максу. Перкинс подчинился и написал:

«ПРОЧИТАЛ ОКОЛО 6 °CТРАНИЦ С ОГРОМНЫМ ИНТЕРЕСОМ. ОЧЕНЬ ЖИВОЕ И ВДОХНОВЛЯЮЩЕЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ. НАДЕЮСЬ, ВЫ ЕГО ВЕРНЕТЕ».

Перкинс написал Хемингуэю об этом романе:

«Казалось, что в нем есть что-то хорошее, но в то же время он каким-то образом уходит корнями в дни «Прекрасных и проклятых». И конечно, с Амори Блейном ничего бы не вышло. Это было бы довольно грубо по отношению к Скотту… Думаю, роман получится неплохим, когда она его закончит».

Скотт прервал работу над собственным произведением, чтобы обсудить все это с Зельдой, а потом написал Максу, что вся средняя часть книги должна быть «радикально переработана». Имя артиста, конечно, будет изменено. По правде говоря, его возражения выходили далеко за пределы качества самого текста. Он был страшно зол на Зельду. И дело было не только в том, что она послала рукопись Перкинсу прежде, чем показала ему, как если бы действовала за его спиной. Причина была и в том, что вскоре Скотт обнаружил, как много всего она взяла из событий их совместной жизни. Это был роскошный материал, который он сам не использовал, потому что был слишком занят написанием дешевеньких рассказов, которые оплачивали ее больничные счета.

Пытаясь хоть как-то утихомирить Скотта, Зельда бросилась к его ногам. В письме она била себя в грудь, говоря:

«Скотт, я люблю тебя больше всего на свете, и если тебя это оскорбило, то я чувствую себя просто ужасно». Она знала, что сделала: «Я… боялась, что мы, возможно, коснулись одной и той же темы». Но объясняла:

«Возможно, я не сделала этого [не отправила тебе книгу раньше, чем Максу], потому что знала, что ты работал над своей, и справедливо полагала, что не имею права тебе мешать и требовать какого-то серьезного мнения. Также я знала, что Макс мне откажет, и хотела внести правки после того, как узнаю, что он думает… Поэтому, дорогой мой, единственный, пойми, все это не потому, что я не хотела в первую очередь обращаться к тебе, а потому, что время и кое-какие причины, связанные с болезнью, сотворили во мне такое претенциозное представление о Максе».

Фицджеральд покинул Алабаму 30 марта, чтобы быть рядом с женой в Балтиморе. В мае он сообщил Максу:

«Теперь роман Зельды в порядке. Улучшен со всех точек зрения. Он обновился. Она убрала все, что касалось атмосферы баров-ночей-наших-поездок-в-Париж. Вам он понравится… Для меня он слишком личный, чтобы судить, но, вполне может быть, что он намного лучше, чем я сам думаю». В середине месяца, когда он отправил рукопись Перкинсу для повторного чтения, отметил, что у него есть все достоинства и недостатки любого дебютного романа.

Эта книга больше напоминала результат самовыражения сильной личности, как в случае с «Взгляни на дом свой, ангел», чем творение полноценного писателя, как Эрнест Хемингуэй. Он может заинтересовать тысячи тех, кто имеет отношение к танцам. Он рассказывает о чем-то совершенно новом и поэтому должен хорошо продаваться.

Скотт опасался, что безудержные поздравления могут разворошить зарождающийся эгоизм Зельды, замеченный врачами, поэтому написал Перкинсу:

«Если ее и ждет успех, то, ради него же, она должна помнить, что он был связан с тяжелой, “мужской” работой, часть которой она выполняла с трудом, без вдохновения, частично позабыв и самое первое, подтолкнувшее ее на эту работу, а именно – болезнь.

Ей не двадцать один, и она не так сильна, ей не нужно стремиться по моим стопам и моему пути, хотя он, конечно, уже ярко светится у нее в мыслях».

Теперь Фицджеральд чувствовал, что она заслужила все похвалы, которыми Макс ее наградил. Она вложила в работу все силы. Сначала она отказывалась перерабатывать книгу, но все же полностью ее переделала, «изменив то, что было слишком откровенным или крикливым, недостойным ни единой крохи этой честной работы». Перкинс спрятал рукопись в потертый портфель и забрал с собой на выходные.

«Я ПРОВЕЛ ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ЗА ЧТЕНИЕМ ВАШЕГО РОМАНА. ОН КАЖЕТСЯ МНЕ ОЧЕНЬ НЕОБЫЧНЫМ И ВРЕМЕНАМИ ГЛУБОКО МОТИВИРУЮЩИМ, ОСОБЕННОЕ УДОВОЛЬСТВИЕ ПОЛУЧИЛ ОТ ЧТЕНИЯ ТАНЦЕВАЛЬНЫХ МОМЕНТОВ», – телеграфировал он ей в понедельник.

Позже в этот же день он написал ей:

«Он дышит жизнью от начала и до конца». Макс очень надеялся, что Зельда примет во внимание некоторые осторожные предложения по улучшению, касающиеся в основном стилистики. Как это бывало и в ее коротких рассказах, иногда она теряла нить повествования в погоне за метафорами. «Многие из них прекрасны [писал ей Перкинс], но я почти уверен… что они были бы более эффективными, если бы их было немного меньше… Иногда они кажутся мне слишком откровенными и потому интересными, так как концентрируют все внимание на себе, а не на предметах, которые должны иллюстрировать».

Зельда была в восторге.

«Список моих самых разнообразных восторгов и радостей не будет для вас в новинку, – написала она Перкинсу. – Я в таком восторге от мысли, что вы собираетесь напечатать мою книгу, что чувствую необходимость все же предупредить вас: возможно, это довольно средненький роман, и вскоре он может устареть так же, как рекламный проспект для тенниса на лужайке от клуба Spalding. Бог мой, да чернила не успеют высохнуть, а вы уже, возможно, поймете, что это все не имеет смысла! Не может быть, чтобы я стала писателем!»

Она согласилась изменить «проблемные места», но Перкинс, как это ни странно, посчитал, что «Спаси меня, вальс» не нуждается в редактировании. Рукопись была пронизана таким цветущим языком, какого ему еще не доводилось встречать. Текучие сравнения автора не всегда можно было уловить, но при этом они местами сбивались по дюжине на страницу. Например, о толпах американцев, блуждающих по Франции в конце двадцатых, Зельда написала:

«Они заказывали итальянские сладости Веронезе, сидя на шелковых шторах лужаек Версаля, курицу и фундук возле дворца Фонтенбло, где лес стоит в напудренных париках. Диски зонтиков кружились на загородных террасах гладко и округло, под звуки вальса Шопена. Они сидели в отдалении, под мрачными мокрыми вязами, похожими на карту Европы, оперенными зеленой, похожей на нежную шерсть бахромой, тяжелыми и налитыми, точно кислые виноградины. Они заказывали себе погоду с континентальным аппетитом и слушали, как кентавр жалуется на цены на копыта».

Ни один персонаж, ни одна эмоция или сцена не остались без высокопарных украшений. Но это было то самое качество, которое отличало ее писательский стиль так же, как и оживляло речь. По большей части Перкинс благодушно закрывал глаза на эту проблему и решил предоставить книгу публике такой, как она есть, – либо пан, либо пропал. Под тщательным контролем мужа Зельда слегка откорректировала утвержденные страницы. Книга была сокращена, в основном благодаря отсеиванию большого количества сцен их супружеских дрязг.

В течение нескольких последующих месяцев эти страницы лихорадочно метались от Перкинса к автору, от автора – к наборщику, снова к Перкинсу и снова к автору, а затем опять к наборщику; казалось, под конец все, утомленные донельзя, готовы были уволиться, лишь бы только избежать очередной почты. Макс хотел было предупредить Фицджеральдов, что им придется платить за избыточную правку, но знал, что они стремились получить книгу именно такой, какой, по их мнению, она должна была быть, независимо от цены. В конце концов бесчисленные ошибки, неясно прописанные места и витиеватости «языка рококо» попали в печать. Будучи под впечатлением от полностью сшитой, увесистой книги, Зельда написала Максу: «Я надеюсь только, что вы довольны ею так же, как и я».

Брак Фицджеральдов напоминал качели. Весной 1932 года, в то время как Зельда питала большие надежды на собственную книгу, Скотт пребывал в упадке. Он был оторван от своего прошлого и не привязан к будущему.

«Я не знаю, что делать, – исповедовался он Перкинсу. – Пять лет скрылись прочь, и я не могу решить, кто я, если вообще кто-то». В неустанном поиске дома, который мог бы позволить им чувствовать себя частью стабильной, полноценной жизни, Фицджеральды поселились в Ля Пэ[157] – унылом викторианском доме на территории Мэриленда, принадлежащем семье по фамилии Тернбулл.

«Тени здесь очень мягкие. Это место напоминает бесцветный кукольный домик, брошенный выросшими детьми», – писала Зельда Перкинсу. Макс понадеялся, что мирное окружение побудит Фицджеральдов наконец зажить тихой жизнью. И он написал Хемингуэю: «Если у Зельды получится заработать денег, а она могла бы неплохо в этом преуспеть, они смогли бы обрести покой, при котором Скотт смог бы писать».

В том же году, пока Скотт был в неважном состоянии, произошла любопытная подмена ролей между автором и издателем, смена ведущего и ведомого в их переписке. Фицджеральд чувствовал, что Перкинс несколько не в себе, очень вял и страшно перегружен.

«Бога ради, возьмите этой зимой отпуск, – настаивал Скотт. – Никто не развалит издательство в ваше отсутствие и не посмеет предпринимать какие-то серьезные шаги. Дайте им шанс осознать, как сильно они от вас зависят, и, когда вы вернетесь, сможете снести парочку пустых голов».

Невежественный в отношении многих вещей, происходящих за пределами издательства, Макс был сильно обеспокоен загадочной болезнью одной из своих дочерей, Берты. Она попала в автомобильную аварию и выбралась из нее невредимой физически, но затем потеряла сознание на восемнадцать часов. Недиагностируемое состояние дочери, включавшее в себя периодические судороги, повергло Макса в отчаяние. Он раскрыл ситуацию Скотту, который не раз пытался его разговорить, так как занимал «одновременно научную и обывательскую позицию в подобных вопросах, и мог быть ему более полезен, чем кто-либо другой». Зельда была не менее внимательна. Она всегда жалела самых безнадежных пациентов психбольницы, в которой жила.

«Мне все еще нужно пройти несколько кругов чистилища, – писал Макс Зельде в том июне. – Но за месяц, начиная с этого момента, мне нужно выйти из самого дремучего леса, в котором я когда-либо бывал».

Томас Вулф также был наслышан о переменах в Перкинсе. Он был уверен, что его редактор «отдал бы жизнь, чтобы увеличить силу спасать то, что можно спасти; вырастить то, что можно растить; лечить то, что можно вылечить; и сохранить все хорошее. Но ему нет дела до того, что нельзя ни спасти, ни вырастить, ни вылечить». Если бы его дочь нельзя было бы вылечить, Перкинс бы не так переживал. Но обстоятельства были такими, какими были: Том видел, что у Макса измученные глаза и что он похудел, стараясь заработаться в офисе до того, чтобы не вспоминать о неприятностях дома. Сам Вулф сделал все возможное, чтобы разум Макса находился подальше от редакторских проблем.

Последние несколько месяцев Вулф занимался только своими делами. Он оставил квартиру на Веранда-плейс, где проделал колоссальный объем работы ради нового витка творчества, но уже по адресу Колумбия-Хайтс, 111, также в Бруклине. Инструменты его работы оставались прежними, где бы он ни работал: карандаши, бумага, пол и холодильник. Однажды Макс поделился со студентом, что творчество Вулфа включает четыре элемента: «…мистер Вулф, пишущий карандашом, который сжимает в своей большой руке. Как-то раз Том сказал, что мог бы создать самую лучшую рекламу для холодильников Frigidaire, так как считал их высоту идеальной, чтобы писать стоя, а ширину – вполне подходящей, чтобы разложить рукопись. Писал Вулф действительно стоя, а когда не мог подобрать слов – принимался расхаживать по комнате». Выполнив дневную норму, он собирал разбросанные по полу бумаги и занимался перепечатыванием. Очень редко он позволял кому-нибудь, кроме машинистки, взглянуть на текст. Зимой Перкинс признался Хемингуэю, что то немногое, что редактор видел из последней работы Вулфа, «настолько прекрасно, насколько это вообще возможно». К сожалению, у Тома снова начались приступы неуверенности, такие разрушительные, что он не мог писать.

«Он становится все печальнее и печальнее, как вот сейчас, – писал Макс Эрнесту в начале 1932 года. – Я собираюсь провести с ним вечер и убедить, что он достаточно хорош. Это ведь действительно так».

В конце унылого сезона, 26 января 1932 года, Том следовал за Максом на Центральный вокзал и, пока они садились на поезд до Коннектикута, все продолжал что-то бормотать. Вулфу требовалось еще немного уверенности в собственных способностях, и Макс предложил писателю переночевать у себя. Но как только вагоны сдвинулись с места, сердце Вулфа испытало внезапную перемену. Ему нужно было вернуться в Бруклин, остаться в одиночестве и писать. Он галопом промчался по проходу к двери и выпрыгнул на ускользающую платформу. Проводник дернул стоп-кран, а Перкинс бросился на помощь Тому, лежавшему на платформе с окровавленным левым локтем. Макс проводил его в госпиталь при Центральном вокзале и ждал, пока сделают рентген и наложат швы.

«Благодарю Бога за то, что это была левая рука, а не правая, – написал Том своей сестре Мейбел. – Ибо в данный момент вся моя жизнь в большей или меньшей степени зависит от моей правой руки».

В том же месяце Перкинс снова вынужден был служить нуждам Вулфа, на сей раз как миротворец. Пресс-релиз от немецких издателей «Взгляни на дом свой, ангел» показал, что Мадлен Бойд удержала гонорар Вулфа. Том был совершенно оправданно разгневан и требовал, чтобы его агент встретился с ним и Перкинсом в издательстве Scribners. Перед дневным рандеву Вулф и его редактор встретились за обедом и обсудили стратегию. Том настаивал на том, чтобы Макс присутствовал на встрече и был «безжалостен». Однако встреча пошла не по плану. Через несколько лет Макс отправил другу Тома, Джону Терри, описание этого вечера:

«Когда мы пришли в офис, миссис Бойд сидела в маленькой библиотеке и разбирала какие-то бумаги. Я тут же вошел, а Том по каким-то причинам задержался. Она сразу же расплакалась. Видно было, что все это поднимается со дна очень глубокой депрессии и что она увязла в ней слишком сильно, чтобы двигаться дальше. Мне было жаль ее, и я ничего не мог с этим поделать. И к несчастью, именно в тот момент, когда вошел Том, я как раз успокаивал ее и говорил:

– Не плачьте, Мадлен, сегодня у всех сплошные проблемы.

Внезапно я почувствовал присутствие Тома. Он возвышался над нами и смотрел на меня взглядом, исполненным презрения. После миссис Бойд пыталась объяснить нам, что задержка денег была связана с какой-то путаницей с банковскими счетами, которые оказались слишком сложными как для Тома, так и для нее самой. (После она пересказала мне эту историю, но уже в юмористической ретроспекции, и я предполагаю, что это все-таки была правда.)».

Том, так или иначе, считал, что между ними все кончено. Она признала свою вину (или даже подлость), а когда он сказал: «Разве ты не видишь, Мадлен, что это конец?» – она согласилась и с этим. Том распекал ее так жестко, что Макс почувствовал необходимость вмешаться и обуздать его. Все время, которое они провели вместе, Перкинс старался восстановить веру Вулфа в себя как в писателя, в то время как личные и творческие заботы Тома помогали Максу отвлечься от семейных проблем. В этот же период Вулф написал Элин Бернштайн, которая все еще пыталась восстановить с ним связь:

«Вернулась моя потерянная уверенность… Я думал, что утратил ее навсегда. Еще никогда в своей жизни я не работал так тяжело. Я близок к погибели, но все еще могу выжить».

После трех месяцев сосредоточенной, усиленной работы Том сказал Максу, что может передать ему книгу объемом от двухсот до трехсот тысяч слов, которую можно было бы опубликовать осенью.

«Но если я не закончу книгу в этом году, – писал он Элин, все еще удерживая ее на расстоянии вытянутой руки, – со мной все кончено, навсегда, я уже никогда не смогу вернуться к работе».

В наименее оптимистичные минуты Перкинс и сам начинал бояться, что с Вулфом может что-то случиться. Подразумевая все варианты исхода от публикации его новой книги осенью, Перкинс сказал Вулфу, что, если тому хватит смелости продолжить работу и оправдать ожидания, Перкинс на полгода покинет свой стол, возьмет творческий отпуск и они вместе отправятся в кросс-кантри на «форде».

Вулф вернулся к своему холодильнику с новой решимостью и стремлением закончить теперь не только для самого себя, но и для Перкинса.

«Он… ужасно устал, у него выдался плохой год, – писал Том Элин. – У его дочери периодически обмороки, сопровождающиеся судорогами, и никто не может понять почему. Макс – великий человек, лучший из всех, кого я знаю, самая полноценная личность из когда-либо живших». Лучшие врачи подбирали лечение для Берты, Перкинс же ужасно мучился и написал Хемингуэю по поводу его книги о бое быков:

«Как бы я хотел, чтобы рукопись поскорее пришла… Я надеюсь почерпнуть из нее много того, что могло бы выступить в качестве противовеса тому, что происходит вокруг». Предстоял еще один месяц труда.

Хемингуэй, по его собственному признанию, «никогда не работал лучше, чем в последнее время». Он вернулся из Испании осенью 1931 года с «раздутой последней главой» и переводом испанского регламента – правилами проведения корриды, которые необходимо было обработать. Это, говорил он, поставит точку в «одной чертовски хорошей книге». Они с Паулиной осели в Канзас-Сити, штат Миссури, где приготовились к появлению второго ребенка. В середине ноября он объявил о появлении на свет своего третьего сына, Грегори. Макс поздравил их очень коротко: «ЗАВИДУЮ».

Хемингуэй в ответ написал, что он бы раскрыл ему свой секрет «производства» сыновей, если Перкинс взамен расскажет, как ему удалось «засеять» дочерей.

Первого февраля 1932 года Макс получил рукопись «Смерти после полудня». Эрнест «пахал над ней не покладая рук» слишком долго и поэтому с особым нетерпением ожидал реакции Перкинса.

«Глупо просто писать вам, что это грандиозная книга, но для меня было огромным благом просто прочитать ее, – писал Макс Хемингуэю. – Я лег спать счастливым, несмотря на бесчисленные проблемы (я думаю, на самом деле все не так плохо). Книга приятно наваливается на тебя и становится чрезвычайно важной для того, кто всегда считал, что бой быков – это не очень-то важная вещь». Три дня спустя, обсуждая серийный выпуск в «Scribner’s Magazine», Макс отметил: «Кажется, что она получилась глубже, чем должна была – а это признак великой книги!» Все редакторские замечания, которые Перкинс предусмотрел заранее, касались в основном формата издания. Он хотел, чтобы книга была достаточно большой по размерам и сопровождалась иллюстрациями настоящего представления, но в то же время не хотел назначать для нее слишком высокую цену. Вторая проблема заключалась в том, чтобы принять решение, какие части рукописи следует отобрать для журнала.

«Скверно это – выщипывать куски из такой книги, – писал Перкинс Хемингуэю. – Но с коммерческой точки зрения, как мы говорим, это ей только поможет».

Хемингуэй подумал, что они могли бы легко решить все эти вопросы в море. Он пригласил Перкинса на Тортугу, заявив: «К черту подписание всех этих проклятых контрактов», пока он не вернется. Но в этом году ультиматум Хемингуэя не сработал. Перкинсу не хватало ни денег, ни времени, ни тем более присутствия духа.

«Теперь у меня проблем больше, чем оставшейся жизни», – объяснил он. Они отправили дочь в Бостон, где, как он слышал, можно найти «самых маститых и лучших неврологов». Ее состояние все еще оставалось очень сложным. И уже отразилось на Луизе. Она надорвалась, стараясь справиться с болезнью дочки, и сама попала в больницу на несколько недель.

«Я переживаю трудные времена, пытаюсь сбежать от наваждения, которым Бог лично меня наградил. Как вы могли заметить, у меня вообще слабость к различного рода наваждениям… Самое лучшее – собрать все свои неудачи в кучу, если вы понимаете, о чем я», – писал он Эрнесту.

И он целиком погрузился в работу, ненавидя саму мысль о том, что пропускает поездку в Ки-Уэст.

Той весной, когда Хемингуэй вернулся с Тортуги, Перкинс обсудил с ним вопрос сокращения иллюстраций с двухсот до шестидесяти четырех и снова развязал спор о том, что сам называл «словами-в-четыре-буквы». Эрнест согласился с большей частью установок и вычеркнул в этих словах по две буквы, что, по словам Макса, «определенно рождало аллюзии на тему шекспировского шута».[158] Эрнест слегка расстроился, что книга не станет роскошным фотоальбомом, как он себе представлял, но Джон Дос Пассос поднял ему настроение, когда поделился своим мнением о «Смерти после полудня». По его словам, это было лучшее из когда-либо написанного об Испании. По его же совету Хемингуэй вырезал несколько страниц философских размышлений. Перкинс же со своей стороны не предлагал никаких удалений. Хотя если бы решился на это, он, возможно, улучшил бы книгу, слегка разбавив некоторую претенциозность хемингуэевского стиля. Вместе с романом «Смерть после полудня» слова «cojones»[159] и «macho» вошли в словарь Хемингуэя, а культ гипермаскулинности обрел своего пастыря. Хемингуэй стал просто одержим самим собой и потерял контроль над творчеством. Перкинс видел его позерство насквозь, и ему хотелось верить, что под ним скрывается сердце по-настоящему храброго человека. Он восхищался его жизнью, исполненной мужества, так же, как и его прозой. Зиппи Перкинс вспоминала, как однажды отец сказал:

«Хемингуэю нравится писать для тех из нас, кто никогда не сталкивается с опасностью лицом к лицу». Перкинс относился к Хемингуэю, как дядюшка – к избалованному, но обожаемому племяннику. И в то же время в его отношении чувствовались и другие родственные нотки. Для Перкинса Хемингуэй был «младшим братом»-сорвиголовой, который опекает сорванца и дает советы, когда тот попадает в неприятности. В Хемингуэе ощущалось бравое отчаяние, которое напоминало Перкинсу о собственном счастливом детстве, а также подчеркнутая мужественность, которую Перкинс-джентльмен не всегда мог себе позволить и которой завидовал. И снова, как и в случае с Фицджеральдом, Перкинс впитывал стиль Хемингуэя, такой отличный от его собственного. Он облачался в мужественность Хемингуэя, но жить в ней не мог.

Неторопливо проверяя финальную версию рукописи, Хемингуэй снял солнечный номер в гостинице Ambos Mundos в Гаване. Снова он настаивал на том, чтобы Перкинс приехал к нему погостить; заодно он мог бы отвезти утвержденный экземпляр рукописи и фотографии с подписями, после того как они на пару обсудили бы все проблемы книги. Макс отвечал, что он бы с удовольствием приехал, но понимал, что до июля это будет невозможно.

«Сейчас я связан так, как никогда, но в то же время сейчас же наметилась и более явная перспектива окончательного освобождения», – написал он Хемингуэю.

За день до этого Эрнест выписался из Ambos Mundos и насквозь взмок на ловле марлинов, а затем попал под внезапный холодный дождь. Когда он отправился на корабле на Кубу, у него уже развивалась пневмония, о которой он сам еще не подозревал. Он пересекал Флоридский пролив с температурой тридцать восемь и восемь. Дома он забрался в постель, чтобы снова приступить к правке, но рукопись взбудоражила его. Вообще, стандартная процедура предусматривала помечать каждую утвержденную страницу фамилией автора и первым словом названия книги. Пометки выглядели так: 4 Gal 80… 3404 Hemingway’s Death 111/2-14 Scotch.[160] Хемингуэй спросил у Перкинса, неужели ему кажется смешным поместить наверху каждой страницы слова «смерть Хемингуэя»? Автор не видел в этом ничего забавного. Снова и снова натыкаясь взглядом на «Hemingway’s Death», он укреплялся в мысли, что Макс должен был знать о том, насколько Хемингуэй суеверен и что все это – «чертовски грязное дело».

Забавно, но Перкинс не видел этого обозначения на утвержденных гранках.

«Если бы видел, я бы знал, что с этим делать, – заверял он Хемингуэя. – И можете даже не говорить мне о приметах. Я вижу больше, чем любой другой на земле, и однажды, когда дела были неважными и я был один в машине, а улицу передо мной перебежала черная кошка, я сразу же завернул за угол. А когда в машине присутствует кто-то из членов моей семьи и происходит нечто подобное, я прошу их не валять дурака».

Несколько месяцев Перкинс пребывал в уверенности, что его кто-то проклял. Некоторые авторы и коллеги говорили, что весь последний год на работе он выглядел как лунатик, предполагая, что причиной тому болезнь дочери. Перкинс был слишком подавлен, даже чтобы писать Элизабет Леммон. В том же июне он объяснил, что бывали времена, когда он начинал писать ей письма, но так и не заканчивал:

«То, как обстояли мои дела в этом году, я могу описать только очень мрачно, но мне стыдно делать это: я не могу справиться с потоком неудач, не будучи мрачным и даже трусливым. Поэтому я всегда сдавался еще до того, как закончить письмо».

Проблема Макса заключалась в том, что болезнь Берты погрузила его в такую депрессию, что он целый год не мог ни о чем говорить с радостью.

«В другое время тоже происходили неприятности, и довольно много, но я всегда мог обратиться к чему-то, что мне удавалось, – писал он Элизабет. – Но в последнее время, куда бы я ни взглянул, все грозит разрухой». Макс верил, что если бы его дочь выздоровела, то это компенсировало бы все прочие неприятности. После более года немощи у нее наконец наблюдалось некоторое улучшение.

«Ее болезнь наполнила меня ледяным ужасом, – признавался он Элизабет. – А затем пугающим стало и состояние Луизы – не самым лучшим в любом случае. А если учесть бизнес и т. д. и т. п. во всей красе, можно сказать, что это был невероятно плохой год».

Тем летом Артур Г. Скрайбнер умер от сердечного приступа – через два года после того, как занял пост президента компании. Его кресло унаследовал его племянник Чарльз, а Максвелл Перкинс был назначен на пост главного редактора и вице-президента фирмы. Теперь управленческие обязанности главенствовали над его обычными редакторскими заботами – что Хемингуэй сделает что-то опасное, что Фицджеральд не допишет книгу, что Томас Вулф потратит слишком много энергии и эмоций и что туберкулез и бессонница Ринга Ларднера, вызванные беспокойством о собственной бедности, могут только ухудшиться.

«Что это? – спрашивал Макс Элизабет Леммон. – Что такое жизнь, как не бесконечная череда ударов?»

В другом письме он отмечал:

«Знаете, когда выходец из Новой Англии начинает подсчитывать свои блага, это не заканчивается добром. Для нас они являются ясным подтверждением того, что близятся трудные времена и вскоре справедливость потребует уравнять счеты. Через несколько дней после того, как умер мой отец, моя мать сказала: “Я знала, что что-то должно случиться”. И когда я спросил почему, она ответила: “Все было слишком хорошо”. Хоть мне тогда было всего семнадцать, я прекрасно ее понял».

Макс хотел верить, что мир станет лучшим местом для его девочек, если ему удастся избежать катастрофы.

«Но что можно сделать для них в такое время? – размышлял он. – Они будут жить среди всего того, что не сделали для них “бывшие люди”[161]».

Луиза навестила Элизабет в Вельбурне, чтобы передохнуть несколько дней, и спросила, не «присмотрит ли она за Максом», когда он приедет чуть позже летом для своих, ставших уже регулярными встреч с отиатром в клинике Джона Хопкинса. Он никого не знал в Балтиморе и часто в одиночестве бродил по парку Друид-хилл.

Макс Перкинс страдал от отосклероза, в частности от роста костной ткани вокруг основания стремени среднего уха. В его левом ухе часто раздавались звуки, похожие на птичий щебет. В наше время эта крошечная кость могла быть заменена синтетической, но тогда Макс вынужден был каждые три месяца расширять евстахиеву трубу с помощью лекарств, чтобы вибрации в его ухе были более отчетливыми.

В июле 1932 года Макс приехал на встречу с доктором Джеймсом Бродли. Погода оказалась для него слишком жаркой, чтобы предложить Элизабет встретиться с ним после этой встречи, но она просто приехала к отелю «Бельведер» в субботу. Тем вечером она отвезла его в Геттисберг.

«Это был самый жаркий день на моей памяти, – вспоминала Элизабет сорок лет спустя. – Но он обошел все монументы и осмотрел каждую каменную стену на поле боя. Я ждала его в машине. До города мы добрались с высохшими языками. Макс умирал от жажды, но найти выпивку было сложно, и он сказал: “Это самый сухой город, какой я только встречал”». Позже он написал ей: «Это были лучшие два дня в моей жизни… и я всегда буду вам за них благодарен. Уверен, что и месяц отпуска не принес бы мне большего удовольствия. Рядом с вами все кажется правильным и счастливым… Спасибо вам, Элизабет, за то, что были ко мне так добры. Я никогда этого не забуду». На следующий день Перкинс позвонил Скотту, и тот приехал за ним в Балтимор, а затем отвез в Ля Пэ. Максу этот дом показался «местом тонкой меланхолии», вдохновившим его на прогулку среди деревьев. Однако Скотт решил, что им лучше осесть где-нибудь с коктейлями gin rickey. Они вытащили кресла на маленькую веранду и слушали, как ветер посвистывает в роскошных кронах. Зельда вышла и составила им компанию. Она выглядела весьма неплохо – не так шикарно, как раньше, но куда спокойнее, чем тогда, когда Макс видел ее в последний раз. Максу показалось, что ее речь стала более «реальной». Тем не менее он беспокоился за них обоих. В белом свете летнего солнца лицо Скотта показалось ему утомленным и жестким, похожим на череп. Зельда вынесла показать ему несколько своих гротескных набросков. После обеда у Фицджеральдов Макс отправился в город вместе с Зельдой, которой пора было возвращаться в клинику Фиппса, а затем запрыгнул в самолет до Нью-Йорка.

«Бедный старина Скотт», – посетовал Хемингуэй, после того как Перкинс написал ему о разбитых, точно после сражения, людях, которых встретил в Ля Пэ. Эрнест все еще считал, что сложившаяся ситуация – вина Зельды. Он полагал, что Фицджеральду стоило избавиться от нее еще тогда, когда она «уже спятила, но все еще выглядела товарно», лет пять или шесть назад, до того, как ей поставили диагноз «шизик». Кроме того, он не думал, что ее карьера писательницы может как-то вернуть их к жизни. Хемингуэй предупредил Перкинса, что, если он опубликует книгу одной из его жен, «я, черт возьми, точно тебя пристрелю». Именно из-за Зельды, по его словам, Фрэнсис Скотт Фицджеральд стал «величайшей трагедией таланта всего нашего чертового поколения».

«Если бы мы только могли привести Скотта в порядок на ближайшие несколько месяцев, смогли бы превратить эту трагедию в нечто другое, – написал Макс Эрнесту. – Есть неплохой шанс, что Зельда может стать автором популярных книг. У ее стиля есть подводные камни, но она справляется и избавилась от большинства из них». На самом деле он надеялся, что Зельда окажется для Скотта тем самым тузом в рукаве, в котором он так отчаянно нуждался. Перкинс по секрету сказал Хемингуэю, что Scribners выплатило Скотту такой огромный аванс за книгу, что теперь он не представлял, как тот сможет выплатить свой долг, даже если его книга будет иметь огромный успех. Долг Скотта пришлось частично погасить половиной из суммы гонорара Зельды, но предстояло возместить еще пять тысяч долларов. Никогда еще Макс не был так обеспокоен состоянием Фицджеральдов, как после его недавнего визита.

«Если мужчина устал и у него есть для этого хорошее оправдание – а для Скотта им была Зельда, – то он вполне может принять поражение, – писал Макс Элизабет Леммон. – Они все потеряли веру в него, даже Эрнест. Как бы я хотел, чтобы это можно было исправить и чтобы он показал им всем!»

«Спаси меня, вальс» была опубликована в октябре 1932 года. Ее продажи не двигались с мертвой точки, горстка критиков высказала свои похвалы книге, и того меньшее число снизошло до критики конструктивной. В некотором отношении ответственность за тотальный провал книги лежала на Перкинсе. Из-за рассеянности, сопровождавшей его последний год, он не устроил для книги Зельды достаточно сильные «проводы».

«Дело даже не в том, что издатели не сочли нужным несколько умерить нелепую пышность языка, они даже не потрудились найти для книги достаточно компетентного корректора», – сказали по этому поводу в газете «New York Times».

В следующем году газета «Saturday Evening Post» превратилась в главного благодетеля для Фицджеральдов. Тем летом они опубликовали три рассказа Скотта, а в августе он отправил им четвертый. Эти истории немного содействовали его литературной репутации, но главное, что после нескольких месяцев бездействия с основной работой, у него снова были деньги, чтобы продолжить писать.

«Теперь у романа есть сюжет и план, – записал он в своем “отчете”. – И больше он не будет постоянно прерываться».

Зельда подтвердила это в письме к Перкинсу:

«Роман Скотта близится к завершению. Он работает как одержимый, и люди, которые уже прочитали коечто, говорят, что это просто великолепно».

Она не стала делиться мнением, несмотря на то что прочла рукопись первой, так как они старались уберечь свой материал от кражи. Она написала:

«Мы ждем, пока написанное каждым из нас будет защищено авторским правом, так как я стараюсь более или менее перенять его технику, да и спектр нашего опыта может совпадать».

В октябре 1933 года Скотт явился в Нью-Йорк и на три дня ушел в запой.

«Я собирался позвонить вам, когда был совершенно разбит и 24 часа кряду страдал в постели, – после написал он Перкинсу. – Без сомнения, парниша стал слишком стар для подобных выходок… Я пишу вам эту “исповедь Руссо”, чтобы вы понимали, почему я был в городе и не связался с вами, что уже стало для нас традицией за все эти годы». Вернувшись в Ля Пэ, он дал торжественную клятву перейти в трезвый режим с первого февраля до первого апреля. Он просил Перкинса не рассказывать об этом Хемингуэю, «потому что он уже давно уверился в том, что я неисправимый алкоголик, в основном из-за того, что мы часто бывали на одних и тех же вечеринках. В его глазах я такой же алкоголик, как Ринг – в моих, и я не хочу разрушать эту иллюзию, потому что даже для историй для “Post” мне нужна трезвая голова». Макс написал ему в ответ и тактично намекнул, что было бы неплохо, если бы Скотт все же звонил Хемингуэю. Из-за того, что Фицджеральд посвящал все свое время роману, его доход стал вдвое меньше, чем в первые годы Депрессии, и составил менее шестнадцати тысяч долларов. Даже после переезда из Ля Пэ в меньшее и не такое дорогое жилье Скотт внезапно обнаружил, что настало время экономить. Он спросил у Перкинса, не заработала ли Зельда сколько-нибудь денег на продаже книги.

«Сама она стесняется спрашивать, – написал Скотт Максу, – но она могла бы использовать их, чтобы приобрести зимний гардероб».

Увы, гонорар едва ли мог ей это обеспечить. «Спаси меня, вальс» разошелся тиражом всего в тысяча триста восемьдесят экземпляров, что составляло четыреста восемь долларов и тридцать центов. После вычитания стоимости корректуры по заложенному стандарту Перкинс прислал Зельде чек на сто двадцать долларов семьдесят три цента, приписав:

«Боюсь, результат не воодушевляющий, именно поэтому вопрос о том, не планируете ли вы написать еще что-то, не доставил бы мне радости, хотя я все же хотел бы отметить, что финальная часть книги была очень хороша. Если бы мы не погрязли в глубинах депрессии, результат, возможно, был бы совсем другим».

Единственные книги Scribners, которые произвели фурор в том году, были написаны авторами, которые уже достигли успеха («Через реку» Голсуорси и «Марш демократии»[162] Джеймса Траслоу Адамса[163]), или те книги, чьи авторы были знаменитостями, как Кларенс Дарроу, издавший автобиографию.

Перкинс написал Фицджеральду по поводу продаж «Спаси меня, вальс»:

«Она значительно превышает средний показатель для дебютного романа в такой плохой год, но вы привыкли к огромным цифрам, и эта кажется вам плохой». Фицджеральд воспринял новости с пониманием, особенно после того, как узнал, что последняя книга Джона Дос Пассоса, написанная в 1919 году, разошлась тиражом всего в девять тысяч копий. Скотт не представлял, как его собственная книга покроет его долг Scribners, так же, как трилогия «США» Дос Пассоса, которая поддерживала его на плаву американской литературы лучше, чем Фицджеральда – его рассказы для «Post». Макс написал Фицджеральду, что не считает книги Дос Пассоса такими уж увлекательными.

«Его теория заключается в том, что книги должны играть роль своего рода социальных архивов или чего-то в этом роде. Я ни разу не принимал их без чувства, что провел в агонии три или четыре часа, единственным облегчением которой становилось восхищение его способностями. Они потрясают и в то же время заставляют вас чертовски страдать, а люди могут и не захотеть этого».

«Если бы только ситуация в мире немного стабилизировалась на какой-то более-менее устойчивой основе, чтобы каждый мог заниматься своими делами, – писал Макс Фицджеральду. – Я думаю, что вскоре вы сможете работать спокойно и последовательно. Давайте возьмем за основу все, что только может быть основой – сравнительно стабильную точку, с которой можно взглянуть на вещи».

С момента выхода «Великого Гэтсби» прошло восемь лет. А Макс все еще писал Скотту:

«Не важно, насколько великолепен может быть любой из этих молодых писателей, я всегда буду помнить, что у вас больше таланта и умения, чем у любого из них. Но обстоятельства уже долгое время мешают вам по-настоящему сознать это».

Тем летом Макс разработал план, который мог бы помочь Фицджеральду разобраться со своим долгом Scribners: он хотел сериализировать его роман в журнале. В конце сентября 1933 года Фицджеральд пообещал прислать ему законченный черновик к концу октября.

«Я приду к вам лично – с рукописью в руках и шипованным шлемом на голове, – написал он Перкинсу. – Пожалуйста, не надо оркестра, я не люблю музыку».

Он появился точно в срок, и перепуганный Перкинс получил первую главу того, что впоследствии стало романом «Ночь нежна». Он немедленно объявил эту книгу «невероятно прекрасной и новой!». Макс спланировал следующий визит к доктору Бродли, чтобы всю неделю провести с Фицджеральдом, дочитывая остаток рукописи. Скотт отнял у него два полных дня. Макс старался вникнуть в роман, но тот казался ему незаконченным и хаотичным. Каждый раз, когда пора было браться за очередную главу, Скотт протягивал ему стакан коктейля Tom Collins, как если бы это могло облегчить процесс. А затем Скотт хватал охапку страниц и вслух читал их Максу. Впереди было много работы, но Перкинс услышал достаточно, чтобы сказать, что эта книга «выстрелит». После редактор вернулся в офис и перенес на бумагу условия их договора: он заключался в том, что «Scribner’s Magazine» согласен сериализировать роман в четырех номерах журнала, начиная с январского, который должен выйти где-то в двадцатых числах декабря, за десять тысяч долларов, шесть из которых пойдет на уплату долга и четыре будут выплачены наличными, в размере одной тысячи долларов в месяц по мере поступления каждой части.

В своем «отчете» Скотт обозначил это как самое счастливое событие года: «Макс принял эту книгу в первой же черновой версии». Ринг Ларднер был уже в состоянии работать по нескольку часов в день, но его бессонница усилилась, а доход все равно не был соизмерим с необходимыми расходами. В августе 1932 года Перкинс отправил ему гонорар, который он не должен был получить до самого декабря. Он составил всего двести двадцать два доллара семьдесят три цента, но Ринг сказал, что он «спасет ему жизнь, точнее страховку». Игра стоила свеч, потому что через несколько месяцев, благодаря этим деньгам, ему удалось взять залог. Чтобы помочь Ларднеру наскрести еще несколько долларов, Перкинс придумал для Ринга несколько простых и быстрых способов снова напечататься. Ринг написал о нескольких бейсбольных матчах в форме писем – отсылка к его произведению «Ты знаешь меня, Эл» – и, кроме того, в новую радиоколонку для «The New Yorker». Макс предложил объединить их в книгу. Той зимой врач Ларднера предложил ему съездить в пустыню, чтобы поправить здоровье, и Ларднеру пришлось попросить выплатить деньги, которые он еще не заработал.

«Возможно, когда-нибудь я пойму, что сейчас времена депрессии», – написал он Перкинсу. Макс отправил ему аванс в сто долларов, отметив, что Scribners готово выплачивать гонорар одновременно со сбытом книг, хотя их бизнес в значительной части велся благодаря сбыту крупных партий.

Ларднер отправился в Ла Куинта, штат Калифорния, оставив последний рассказ «Пудель» своим «бедным агентам», чтобы те торговали им вразнос. Это был первый рассказ, который не принял ни один из первых двух издателей, которым его предлагали. Через несколько месяцев он вернулся в Ист-Хэмптон настолько больной, что перестал принимать посетителей. Перкинс не мог даже осведомиться о нем.

Двадцать пятого сентября 1933 года Ринг Ларднер умер в возрасте сорока восьми лет, после семи лет туберкулеза, бессонницы, усталости и алкоголизма. Высказывание Марка Твена в «Письме десятом» о том, что, «смерть была лучшим другом человека – когда жизнь становилась невыносимой, приходила смерть и освобождала его»,[164] казалось в этом случае трагически уместным.

Перкинс написал Хемингуэю, который в юности очень уважал Ларднера:

«Строго говоря, Ринг не был великим писателем. Он всегда, в любом случае считал себя в первую очередь журналистом. Ему было присуще провинциальное презрение по отношению к людям из мира литературы. Возможно, если бы он больше писал, смог бы стать значительным писателем, но, что бы ни мешало ему писать больше, именно это помешало ему стать таким писателем. Однако же он был великим человеком, обладающим огромным, но скрытым талантом».

В качестве финальной эпитафии Перкинс захотел опубликовать в отдельном сборнике весь материал Ринга, отобранный кем-то достаточно квалифицированным, чтобы выбрать самые представительные примеры. Он обратился к Фицджеральду со слабой надеждой, что тот согласится сделать это. Скотт сказал, что это попросту невозможно для него – принять такое предложение сейчас, когда его собственный роман был так близок к завершению. Он предложил Гилберта Сэлдеса,[165] который был и журналистом, и критиком.

В течение двух недель Сэлдес занимался этим проектом. Он отчаянно стремился заполучить материал, мелькавший в беглых газетных публикациях, написанный Ларднером еще до его приезда в Нью-Йорк. И после шести недель копания в среднезападных газетных «моргах» Сэлдес наконец подготовил книгу. Он назвал ее «Первый и последний». Главным принципом Сэлдеса стало то, что «все в ней должно провозглашать “хорошего Ларднера”». Хотя в книге и не было первого, написанного Ларднером рассказа, был последний. Больше его поклонникам нечем было насладиться, так как, подчеркивал Сэлдес, Ларднер «был болен много лет и не оставил рукописи. Но с его славой – ему и не нужно было».

В феврале 1933 года Макс навестил Берту в Бостоне и, к огромному облегчению, обнаружил, что психиатрическое лечение принесло плоды. В то же время врачи посадили Луизу на диету с высоким содержанием протеина, которая чудесным образом восстановила ее здоровье, поставив точку в годовых переживаниях Макса. Вскоре он снова взялся за работу – с прежним рвением.

XII

Вопрос полов

«Не думаешь ли ты, если здраво рассудить, что именно женщины в ответе за три четверти всех мировых проблем?» – ехидно поинтересовался как-то раз Макс Перкинс у своего друга и автора Стразерса Берта.[166]

«Он не был шовинистом, – после сказал Берт. – Макс так высоко ценил потенциал женщин, что презирал их за то, что они творят с дарованным им талантом. Он думал, что, будучи слабым полом, они превратились в бедную прислугу, что свободе они сами предпочитают рабство, и, имея возможность сражаться на равных с помощью искренности и интеллекта, они выбирают дешевое оружие интриг, уверток и секса. Не то чтобы он ненавидел женщин, но он слишком любил и ценил свое представление о том, какими они могли бы быть».

Многие начинающие писательницы спрашивали его о том, правда ли, что ему не нравятся женщины. Макс поручал ответы на эти вопросы Ирме Викофф. «Да, мне они не нравятся, но я их люблю», – написала она как-то раз от его лица. Когда Макс прочитал это, сказал:

– Это настолько в моем стиле, что я бы и сам лучше не сказал!

В тридцатые годы многие женщины приходили к нему со своими книгами и идеями. Он всегда сохранял дистанцию.

– Я повидал сраженных чарами мужчин больше, чем кто бы то ни было, – сказал он однажды своей дочери Пэгги.

Больше всего его нервировали красавицы.

«Я всегда жутко пугаюсь, когда приходится спорить с очаровательной девушкой», – признался он однажды Джеймсу Бойду, одному из своих авторов.

Но какими бы ни были его опасения – он никогда не отталкивал женщин. Они находили его магнетически привлекательным, улавливали его чувствительность по отношению к своим историям. И то, что он был привлекательным, но не сексуально-агрессивным мужчиной, внушало им чувство спокойствия. Многие писали ему, просто чтобы угодить, в качестве выражения своей «безопасной» любви. Марсия Девенпорт, дочь оперной дивы Альмы Глюк, работала в то время в штате «The New Yorker». В 1930 году, в возрасте двадцати семи лет, она задумалась о том, чтобы написать биографию Моцарта. Побаиваясь мнения издателя, она описала идею книги Юджину Сакстону из издательства Harper & Brothers, которого можно было бы в определенной степени назвать соперником Макса Перкинса. Он сказал, что взглянет на рукопись, когда она будет издана, но не может гарантировать, что «Harper» ее опубликует. Миссис Девенпорт была разочарована – но ровно до того момента, пока ее друг, поэт Фелпс Патнем,[167] не сказал, что идея ему нравится.

«Годом ранее в Scribners вышел сборник стихотворений Патнема, – написала Марсия Девенпорт в своих мемуарах “Слишком сильная для фантазий”.[168] – И Пат стал одним из писателей-поклонников Максвелла Перкинса. Он попросил Макса встретиться со мной, и на следующий день я уже обнаружила себя в знаменитом захламленном, пыльном офисе, перед дубовым столом с шаткими грудами книг и затасканной пепельницей. За ним сидел сдержанный, лаконичный в высказываниях мужчина с чувственным лицом и невероятными глазами. Макс говорил очень мало. Немногословность всегда была одним из его основных качеств, но куда важнее была восприимчивость по отношению к авторам и книгам, которые они носили в себе и должны были высказать и перенести на бумагу». Ни одному редактору в Нью-Йорке Вольфганг Амадей Моцарт не был бы менее интересен, чем Максвеллу Перкинсу. Но он выслушал все высказанные миссис Девенпорт причины, побудившие ее взяться за эту книгу, молча наблюдая за ней, а затем сказал:

– Пишите. Мы опубликуем ее.

Перкинс предложил ей набросать несколько страниц для ознакомления. Несколько лет спустя он написал по этому поводу критику Элис Диксон Бонд:

«Просмотрев написанное, мы увидели… что у нее есть способности, а увидев ее, поняли, что она непобедима и добьется успеха во всем, за что взялась». Сама Марсия отметила в своей автобиографии, что это было «самое редакторское “мы”, которое когда-либо использовалось». Спустя полтора года работы миссис Девенпорт представила рукопись Перкинсу. Передав ему текст, она впервые столкнулась с его странной привычкой пролистывать рукопись до последней страницы.

«Уверена, вначале он не знал, что это значит для меня, – написала Марсия в своих мемуарах. – Но на самом деле, когда я чувствую, что уже готова написать книгу, всегда первым делом пишу последнюю страницу».

Это было следствием совета, который она получила в детстве от матери, когда училась игре на пианино: «Закончить с треском». Несколько дней спустя Перкинс послал за миссис Девенпорт. Два часа она слонялась по кварталу, прежде чем ей хватило мужества войти в здание. Она была уверена, что Перкинс с сочувственной улыбкой сообщит, что книга не годится для издания. Максу понадобилось всего несколько минут, чтобы убедить ее в своем огромном энтузиазме по поводу этой работы.

«Конечно, книга может провалиться и не продаваться, – написала она ему впоследствии. – Но ваше участие в ней оказалось именно таким, на какое я и надеялась (и не смела надеяться в то же время)».

«Моцарт» имел художественный и финансовый успех, и вскоре миссис Девенпорт уже писала новую книгу, на сей раз роман.

В 1928 году Макс Перкинс встретил Нэнси Хейл – блистательную красавицу-внучку Эдварда Эверетта Хейла, автора «Человека без страны». Ей было всего двадцать лет, и она писала статьи для журнала «Vogue». Ее друг и коллега спросил, не хочет ли она, чтобы ее представили Максу Перкинсу. Они встретились в мае 1931 года, и Макс увидел первую четверть ее книги.

К концу лета роман «Молодые хорошо умирают» был закончен. Перкинс предложил лишь самые незначительные изменения, и Scribners опубликовало его следующей весной. Книга прожила недолгую жизнь. Через несколько лет Нэнси Хейл выиграла премию О. Генри за один из своих коротких рассказов.

Следующий роман наделал не больше шума, чем первый.

«Я был уверен, что она может писать еще до того, как она начала, – признался Перкинс Элизабет Леммон, которая была с ней знакома. – Так же, как и вы, выходцы из Вирджинии, уверены, что жеребенок поскачет, когда он только-только встает на ноги. Так и я наблюдал за ней и опубликовал ее, когда она еще не могла продаваться. Теперь все журналы прославляют ее имя, а мы все так же не можем продать ее книги. Поэтому я хотел бы реабилитироваться. Я всегда занимаю такую позицию». Затем она написала третий роман. И когда редактор просмотрел всего две трети, уже почувствовал, что именно это произведение может реабилитировать автора.

А затем в горе сообщил Элизабет, что она «начала беременеть».

В нескольких письмах он пытался уберечь Нэнси Хейл, после – миссис Чарльз Вертенбейкер, от беспокойства по поводу работы:

«Написание романа – само по себе очень трудное дело, так как отнимает огромное количество времени, и, если вы сейчас чувствуете некоторый спад вдохновения, это вовсе не плохой знак, а, наоборот, хороший. Если вы думаете, что у вас получается не так хорошо, как должно было, значит, вы начинаете думать так, как думают все настоящие писатели. Никогда не знал ни одного из них, кто время от времени не чувствовал огромного разочарования по поводу своей работы, а временами и отчаяния, и я всегда считал это очень хорошим признаком».

Он понимал, что пройдет не меньше нескольких лет, прежде чем она сможет завершить свой роман, но готов был терпеливо ее дожидаться.

Среди всех писательниц Макс Перкинс более других уважал Кэролайн Гордон Тейт.[169] Она была женой Аллена Тейта, одного из «аграриев», занявших позицию в пользу возврата художественного наследия старого Юга.[170]

Издательство Minton, Balch, and Company, позже поглощенное фирмой Дж. П. Патнэма, уже опубликовало написанные Тейтом биографии Стоунволла Джексона и Джефферсона Дэвиса, а также его первый поэтический сборник «Мистер Поуп и другие поэмы». Но Тейт променял их на издательство Scribners в 1932 году, и уже они напечатали сборники его стихотворений и статей.

«С тех пор мы с Максом стали очень хорошими друзьями, – говорил Тейт. – И он был согласен издавать меня, несмотря на то что мои книги не приносили никакого дохода».

В 1931 году Scribners произвело на свет первый роман Кэролайн Гордон «Пенхолли».[171] Он охватывал жизнь трех поколений людей, выросших на плантации в Кентукки. Перкинс считал его примером прекрасной работы, «без единой ноты фальши во всем тексте». Однако ему все же требовалось немного внимания со стороны редактора.

«Ни один писатель не может считать себя достойным своей профессии, если не получал совета от Макса Перкинса», – позже сказала Кэролайн.

Мысль о том, что он издает такие прекрасные книги, как «Пенхолли», во времена, когда покупателей не заманишь в книжные магазины, разбивала Перкинсу сердце. Прибыль Scribners резко сократилась. В 1929 году, самом прибыльном для них, их доход составил двести восемьдесят девять тысяч триста девять долларов. А в 1932-м они смогли собрать только сорок тысяч шестьсот шестьдесят один доллар. Он был вынужден сообщить, причем не только Кэролайн, но и всем своим авторам, что им придется быть более скромными в своих финансовых запросах. Макс часто пускался в драматические монологи о катастрофической экономической ситуации в стране. Малкольм Коули рассказывал об одной писательнице, которая особенно настойчиво требовала выплатить ей аванс. Макс говорил с ней так печально, что у нее возникло странное видение: как будто они оба стоят в очереди за бесплатным хлебом. После он пригласил ее в бар в Ritz. Когда они проходили мимо портье в униформе, она тронула его за руку и спросила:

– Мистер Перкинс, а вы уверены, что можете себе это позволить?

Элис Лонгворт была старшей из шестерых детей Теодора Рузвельта. С шести лет она была окружена политиками и стала очень популярной среди них благодаря своей непредсказуемой и необычной реакции на рассказы о жизни Вашингтона. После того как ее отец был избран в Белый дом в 1901 году, остроумие и спонтанные шалости сделали ее любимицей американской публики. Когда стало известно, что ее любимый цвет – определенный оттенок серо-голубого, цвет «Элис блю» стал последним писком моды. В 1905 году, когда красавица-дочь президента, с ее задорным носиком и широкой улыбкой, сопровождала военного министра отца Уильяма Говарда Тафта во время его поездки на Восток, ее принимали, как особу королевских кровей. В этом же путешествии принимал участие и Николас Лонгворт, республиканец-конгрессмен из Огайо. Ей было всего пятнадцать, но американские газетчики тут же предположили, что между ними вспыхнул «тропический роман». В следующем году Теодор Рузвельт выдал ее замуж, и свадьбу сыграли в Восточном зале Белого дома. Будучи одновременно дочерью президента и, в начале 1915 года, женой спикера Палаты представителей, миссис Лонгворт очень скоро стала лидером социальной жизни Вашингтона. Ее переполненный людьми салон на Массачусетс-авеню, в конце улицы Эмбасси Роу, был средоточием вашингтонских сплетен и слухов. На одном из ее диванов лежала подушка с вышитым девизом: «Если вы не можете сказать ни о ком ничего хорошего – сядьте рядом со мной».

После смерти мужа в 1931 году Элис погрязла в долгах. Журнал «The Ladies’ Home Journal» предложил миссис Лонгворт деньги за возможную сериализацию ее мемуаров, если бы она согласилась их написать.

«Вначале это предложение показалось мне не более чем кошмаром, – вспоминала она. – Я в жизни не писала ничего длиннее открытки». В Scribners услышали о потенциальной книге и предложили опубликовать ее тайно, в основном из-за связей Теодора Рузвельта со Scribners, которые они завязали еще в 1880-х годах, когда напечатали его рассказы о Диком Западе и времени, проведенном на африканском сафари.

Миссис Лонгворт и Перкинс впервые встретились в НьюЙорке, в старом отеле Ritz-Carlton.

«Я сразу почувствовала, что он был мужчиной, которого очень любят женщины, – вспоминала она. – И за все время работы я обратила внимание, что уникальный Максвелл Перкинс ни разу не посмотрел прямо на меня. Вместо этого он разговаривал со мной уголком рта, вот так, – говорила она, смещая губы на левую сторону лица, – как если посмотреть в глаза еще хотя бы одной женщине будет слишком больно».

Перкинс считал миссис Лонгворт прекрасным собеседником, но на бумаге она была слишком сдержана.

«Мне было очень жаль беднягу Макса, – говорила она. – Он пытался вытянуть из меня хоть что-то. Я не упрямилась. Просто эта книга казалась мне ужасным “вторжением”, разоблачением слишком многих вещей». Перкинс считал, что она могла бы стать настоящей золотой жилой для Scribners, если бы ему удалось уговорить ее писать откровенно и честно. Во время их первой встречи он сделал немало предложений, стараясь вовлечь ее в работу.

– Пишите так, как будто вы просто говорите об этом с кем-то, – настаивал он.

За несколько дней Элис Лонгворт невероятно погрузилась в воспоминания, набирая их на пишущей машинке. Провозгласив саму себя «тружеником бобром», она вскоре написала несколько сотен страниц воспоминаний, которые назвала «Многолюдные часы», и легко уложилась в установленные «Ladies’ Home Journal» сроки. На бумаге твердые намерения миссис Лонгворт звучать литературно очень часто сбивались в бессмысленную болтовню и обратно в литературу – иногда в одном и том же абзаце. Она не чувствовала, какие наблюдения были уместными и проницательными, а какие нет. После прочтения нескольких отрывков в «Journal» Макс написал Элизабет Леммон:

«Я похолодел от паники».

Перкинс встречался с миссис Лонгворт еще несколько раз в надежде, что застанет ее в более расслабленном и спокойном состоянии.

«Снова и снова он говорил мне: “Вы не можете сказать что-нибудь более интересное, чем “Мистер Тафт был здесь?”» – вспоминала она.

Перкинс проверял каждое предложение и давал советы по поводу практически каждой сцены в первой главе «Многолюдных часов». Он предостерегал ее, повторял, что нужно слегка замедлиться и стараться избегать банальностей.

«Каждая личность должна быть героем истории, а каждое действие – событием», – твердил он.

Иногда миссис Лонгворт сталкивалась с тем, что не очень много помнит о каком-то значительном эпизоде. Перкинс советовал ей не извиняться за плохую память:

– Не говорите, что вы не знаете, говорите, что знаете. Спустя какое-то время он снова обратился к ней с просьбой описывать людей и свое отношение к ним с более личных позиций. И пока она писала, все время представляла, как Перкинс стоит у нее за плечом и задает вопросы.

За пять или шесть месяцев стиль миссис Лонгворт улучшился.

«Наконец-то впитала этот “Максимум”», – говорила она. То, что начиналось как бескровная работа, полная бессвязных воспоминаний, обрело четкие очертания и форму и даже легкую терпкость. Она писала о Кулидже:[172] «Хотелось бы мне, чтобы он не выглядел таким кислым».

По поводу нескольких страниц, посвященных Хардингу и окружавшим его скандалам, говорила: «Хардинг[173] был неплохим человеком. Просто очень неприятным».

В конце октября Перкинс смог честно признаться Элизабет Леммон по поводу книги Элис Лонгворт: им удалось «сшить шелковый кошелек из свиного уха. Теперь это очень хорошая книга. Может быть, даже замечательная. Но строить ее пришлось из больше чем ничего». Несколько недель «Многолюдные часы» были самой продаваемой книгой в жанре нехудожественной литературы – причем повсюду. Как только успех стал более-менее стабильным, Макс наконец отметил, что работа с его автором была очень интересной, хотя и «невероятно тяжелой».

Марджори Киннан Ролингс была симпатичной луноликой журналисткой с темными бровями-арками и пронзительными голубыми глазами. Она жила с мужем Чарльзом в Рочестере, Нью-Йорк, где они оба вели активную журналистскую деятельность. Она описывала свой опыт работы «сестрой милосердия» Рэндольфа Херста[174] так: «Это жесткая школа, по которой я буду скучать… Ты узнаешь очень много, когда приходится описывать слова и поступки людей во время величайшего кризиса их жизни. Это учит объективности». И в то же время она называла такую работу «рваной» и говорила, что «всегда приходилось куда-то спешить, а я терпеть не могу спешить». Ее брак был не более удовлетворительным, чем ее карьера. В 1928 году они с мужем покинули журналистику и решили спасти отношения, начав более простую и спокойную жизнь. Купили семьдесят два акра земли в Кросс-Крик под Хауторном, штат Флорида, в самом сердце кустарного захолустья, и, пока жили там, посадили около четырех тысяч деревьев.

«Когда я приехала в Крик и увидела старую рощу и фермерский дом, сразу почувствовала себя как дома, – написала она спустя несколько лет в книге “Кросс-Крик”. – И в то же время присутствовал какой-то ужас сродни первому признанию в любви, вызванный тем чувством, когда человек срастается с каким-то местом, все равно что с другим человеком, и возникает чувство преданности, желание разделить все радости и горести».

В течение первых нескольких лет она пыталась совместить писательство и фермерские дела. В 1931 году отправила в «Scribner’s Magazine» несколько зарисовок о «гамаке Флориды»[175] и дала себе слово, что, если их не примут, она больше никогда не будет писать. Перкинс прочитал их и по его рекомендации «Scribner’s Magazine» опубликовали их под названием «Cracker Chidlins». В течение нескольких месяцев она написала еще несколько историй, а затем Макс предложил ей заняться более серьезной работой. Той осенью миссис Ролингс жила в глуши и несколько недель провела в доме старушки и ее сына, перевозящего контрабандный алкоголь. Она вернулась с пикантными историями о дикой жизни за пределами цивилизации.

«У меня уже несколько томов записей такого интимного характера, что с ними не справится даже самое богатое воображение», – написала она Перкинсу по возвращении. Ее разум был обмотан тысячами сцен, которые она успела впитать. Сортируя их, она пришла к выводу, что контрабанда алкоголя должна стать ведущей нитью повествования. Позже она написала:

«Эти люди просто аномально беззаконны. Они живут такой естественной и в то же время трудной жизнью и никому не мешают. Цивилизация также не вмешивается в их жизнь, если не считать закупок восхитительного кукурузного ликера и сезона охоты, которая изредка опасно затрагивала эти места. Почти все, что они делали, было незаконным, но в то же время необходимым для поддержания жизни в таком месте. Старые участки были отданы на откуп и уже не принесут хорошего урожая. Большая часть лесоматериалов также ушла. Ловушки приносят очень мало добычи. Они “гонят” выпивку, потому что это единственный бизнес, который, они знают, пользуется спросом в деревне и который они не хотят бросать».

В следующем году Марджори Ролингс уже представила своему издателю рукопись романа о «жизни-как-онаесть», названного «Южная Луна в надире». Заголовок представлял собой местное выражение для времени года, когда людям кажется, что луна «уплыла» под землю.

«Сердце Марджори было таким же огромным, как Великая Глушь, о которой она пишет, – сказала Марсия Девенпорт в книге “Слишком сильная для фантазий”. – В ней были невероятно мощные американские корни, я никогда не питала таких чувств к какой-то определенной земле, на какие была способна она. Марджори любила громко смеяться, испытывала страстную нежность к животным, была безгранично гостеприимна, обожала готовить, пить и есть».

Максу было очень легко в ее обществе, и он очень любил ее насыщенные, категоричные письма, написанные от руки. Как и Хемингуэй, миссис Ролингс приправляла свой текст крепкими словечками. Она сказала Перкинсу, что ее муж прочитал рукопись «Южная луна в надире» и предложил вырезать все слова-в-четыре-буквы, чтобы книга была не только мужской, но и хорошо продаваемой. Перкинс был с этим согласен:

«Вне всякого сомнения, Хемингуэй поплатился тысячами непроданных экземпляров именно потому, что использовал эти так называемые слова-в-четыре-буквы, и я до сих пор не думаю, что в них была такая необходимость. Суть в том, что на читателей слова производят совсем не такое впечатление, как на того, кто их использует. Именно поэтому они не художественны. Эти слова хороши, должны иметь то же значение и смысл, что и при произнесении вслух. Но производят совершенно иной эффект, когда поражают непривычные к ним уши и глаза». В начале 1933 года миссис Ролингс отдала «Южную луну в надире», хотя в книге все еще осталось несколько смягченных ругательств. Макс Перкинс представил книгу «Клубу книги месяца», и они согласились на весну.

«Я всерьез считаю, что вы проявляете по отношению ко мне самую прекрасную заботу, – писала Марджори Перкинсу. – Я так много переживала, что теперь умываю руки. “Южная луна в надире” мне совершенно не подходит, но на данный момент я сделала все, что было в моих силах, и теперь мне кажется, что это уже ваша беда, а не моя».

Когда Перкинс снова написал ей и попытался уговорить на новый роман, она ответила:

«Я, грешным делом, думала, что, если Scribners потеряет все до последнего цента из того, что было вложено в мою первую книгу, вы уже никогда не захотите снова меня увидеть, не говоря уже о новом романе». Предсказание миссис Ролингс касательно ее успеха было близко к истине. По иронии судьбы, задержка «Южной луны в надире» больно ударила по продажам. Выход переносился в расписании книжного клуба снова и снова, вплоть до того дня в 1933 году, когда президент Рузвельт приказал всем банкам закрыться на праздники. Компания продала всего десять тысяч экземпляров книги, которая, по ощущению Макса, должна была разойтись тиражом в сто тысяч. В последующие недели Перкинс и Ролингс постоянно переписывались, обмениваясь идеями для новых книг. На самом деле она уже обдумывала сюжет, в центре которого была история англичанина, который приезжает в деревушку «белой рвани». Перкинс не был в восторге от этой идеи. Он думал о мальчике по имени Лант из «Южной луны в надире» и написал ей:

«Я бы просто хотел предложить вам написать книгу о ребенке из глуши, которую мы оформим так, чтобы она привлекла, что называется, “более юную публику”. Вспомните, ваш муж тоже говорил о том, как прекрасно получились сцены о мальчиках в “Южной луне в надире”. Это правда. Если вы напишете о жизни ребенка – и не важно, девочка это будет, или мальчик, или сразу оба, – это будет очень хорошее произведение».

Миссис Ролингс понравилась идея, но она уже приступила к роману об англичанине и очень не хотела его бросать. К тому же она боялась, что у нее не получится сделать что-то лучше, чем «Южная луна в надире».

«Вы на самом деле должны писать о том, о чем вам хочется, – заверял ее Перкинс. – Но вы могли бы отложить роман на какое-то время (позволив ему пока что созреть в ваших мыслях) и заняться новым, я думаю, это было бы правильное решение».

Он предложил ей вычитывать любые фрагменты из ее новой работы по мере их завершения и прибавил:

«Никогда не позволяйте моей типичной для янки сдержанности внушить вам чувство, что меня нужно заинтересовать какой-либо другой книгой».

Он и в самом деле был куда больше заинтересован в книге о детях, но, кроме того, отмечал, что она могла бы законсервироваться в ее сознании так же, как и книга об англичанине. В течение нескольких лет он в письмах периодически выдвигал разные предложения по поводу книг, по мере того как ее тема все больше и больше прояснялась в его сознании, так что он часто уговаривал ее приступить к работе:

«Книга о мальчике из глуши – это как раз то, что нам сейчас нужно… Все эти прекрасные речные прогулки, охота, ружья, собаки и общение простых людей, которые заботятся о тех же вещах, которые вы уже упоминали в “Южной луне в надире”, – вот о чем мы думаем. Это совсем просто, совсем не сложно – не позволяйте ничему усложнить все это для вас».

Миссис Ролингс прочитала его письмо несколько раз, особенно то место, где он говорит, что уже ассоциирует неначатую работу с такими книгами, как «Гекльберри Финн», «Ким» Киплинга, с мемуарами Дэвида Крокетта, «Островом сокровищ» и «Новичком» Эдварда Эгглестона:[176]

«Все эти книги написаны преимущественно для мальчиков, но читают их мужчины, и для некоторых из них они становятся любимыми. Суть в том, что лучшее в каждом мужчине, – это мальчик, которым он был когда-то».

«Вы представляете себе, что, спокойно сидя в своем офисе, предлагаете мне написать классику?» – спрашивала Ролингс своего издателя.

Прошла лучшая половина года, и Перкинс получил рукопись романа под названием «Золотые яблоки» – книги, от которой она так и не смогла заставить себя отказаться. Перкинса она не впечатлила, но он понимал, что ей нужно было закончить ее, чтобы должным образом заняться новой. Поэтому он сделал все, чтобы помочь завершить ее и без осложнений появиться на свет. А Марджори Ролингс все так же сопротивлялась счастливой судьбе и колоссальному успеху, к которому ее настойчиво подталкивал Макс.

Хемингуэй предостерегал Перкинса, чтобы тот не слишком увлекался работой с писательницами и не утратил способности замечать разницу между их книгами и книгами самого Эрнеста. Он сказал, что «Смерть после полудня» наверняка будет хорошо продаваться, если ее «чертовски» разрекламировать, но если она «отпугнула» Перкинса, то в такие-то времена, скорее всего, провалится. Однако состояние книжного бизнеса было даже хуже, чем предполагал Хемингуэй. Множество книжных магазинов, включая тройку самых крупных в Нью-Йорке, находилось на грани закрытия. Никто из них не заказывал ни единой книжки, если не был точно уверен, что сможет ее продать.

«Смерть после полудня» вышла в сентябре 1932 года, и продажи начались неплохо. С издательской точки зрения отзывы были прекрасными, но Макс знал, что в них было несколько примечаний, которые Эрнесту страшно не понравятся. Критику Эдварду Уиксу пришлась по душе сама книга, но при этом он написал в «Atlantic Bookshelf»:

«Мне не нравится нарочитая многословность его стиля. Сексуальная распущенность утомляет настолько же, насколько и шокирует, к тому же я терпеть не могу, когда он начинает строить из себя “крепкого парня” литературы».

Рецензент из «Times Literary Supplement» провозглашал, что «его стиль раздражает, он перегружен маскулинностью, брутальностью и злостью».

Лишь несколько критиков принижали его в своих отзывах. Большинство же так и вовсе отнеслись к книге небрежно, посчитав ее незначительной. Перкинс объяснил это Эрнесту тем, что из соображений экономии газеты поручали рецензии своим же сотрудникам, вместо того чтобы нанять квалифицированных литературных критиков.

Хемингуэй отправился в путешествие из Вайоминга в Ки-Уэст, а затем вернулся к Паулине и троим сыновьям в Арканзас. К тому моменту продажи «Смерти после полудня» застряли на отметке в пятнадцать тысяч копий. Падение началось во второй половине октября – на целый месяц раньше обычного сезонного спада. Перкинс считал, что их ближайшее будущее зависит от того, что произойдет после Дня благодарения. Приближались президентские выборы. Победа Франклина Д. Рузвельта казалась неизбежной.

«Вы знаете, мое мнение таково: если выберут Рузвельта, у нас будет первая женщина-президент, – написал Макс в письме к В. Ф. Калвертон, либеральному редактору из «Modern Monthly», а также автору нескольких книг, издававшихся Scribners. – Я встречался с мистером Рузвельтом. Похоже, бедного добродушного Франклина оседлали и пришпорили».

Перкинс голосовал против Гувера.

В середине декабря 1932 года Хемингуэй пригласил Перкинса на неделю в Арканзас – жить на арендованной яхте и стрелять в уток. Все, что требовалось от Макса, – прихватить больше теплых вещей. Эрнест догадывался, что стоит Перкинсу уехать, как все эти максовские ледиавторы и целый выводок дочерей во главе с женой тут же запищат, но все же писатель считал, что его редактору необходимо вырваться. Хемингуэй обещал Максу устроить охоту в духе их прадедов, и если она не станет лучшим временем в жизни Макса, то Эрнест сам лично отвезет его в Нью-Йорк на тележке.

Макс встретил Эрнеста в Мемфисе как раз тогда, когда наступило похолодание, а затем они вместе отправились в путь, одну половину проделав на поезде, другую – на машине. В первую ночь на лодке Макс разделся до кальсон и забрался под одеяло. Рано утром, когда еще было совсем темно, Эрнест разбудил его, и они вслепую направились на скованную льдом реку. Они провели это бессолнечное утро и пять последующих в снегу, заряжая ружья, стреляя и глядя, как падают птицы. По вечерам они бродили по лесам, серебрящимся льдом, и посетили несколько соседних лодок – покупали у владельцев кукурузный виски и беседовали с мужчинами, которые так же, как и они, жили на этой реке. Однажды вечером, когда стемнело, Макс и Эрнест услышали за поворотом реки жуткий грохот. Бешено перемалывая воду, на них надвигался пироскаф – один из тех неуклюжих пароходов, что ходили по Миссисипи в старые времена – с двумя гребными колесами и трубами, извергавшими черный древесный дым.

«Для Хемингуэя это было обычным делом. Но для янки из Вермонта – все равно что вернуться на восемьдесят или девяносто лет назад и попасть в мир Марка Твена», – написал Макс несколько лет спустя автору Энн Чайдестер.

Вместе Макс и Эрнест подстрелили несколько дюжин уток – по словам Хемингуэя, даже приблизительно не так много, как должны были. Но Максу само участие было куда интереснее игры. Они много говорили о том, над чем Эрнест мог бы начать работать в будущем. Макс не таил, что с нетерпением ждет дня, когда Эрнест напишет книгу о Ки-Уэсте, о местной рыбалке – книгу, «полную всяких событий о разных людях, описаний погоды, окружающего мира и т. д.». По вечерам после ужина они согревались стаканчиком виски и Макс слушал, как Эрнест рассуждает о других авторах.

Хемингуэй честно признался, что в «бешеном восторге» от книги Томаса Вулфа, и сказал, что хотел бы увидеть человека, которого называл «мировым гением» Перкинса, хотя и боялся, что конфликт их характеров приведет к ссоре, едва они познакомятся. Кроме того, Макс и Эрнест долго обсуждали все, связанное с Фицджеральдами. Эрнест видел роман Зельды, но тот показался ему «совершенно и абсолютно нечитабельным». Хемингуэй был уверен, что Скотт просто идет на поводу дешевенькой «ирландской страстишки ощущать себя неудачником, тем самым совершая предательство по отношению к себе». По мнению Эрнеста, только две вещи могут снова сделать из Скотта Фицджеральда писателя: или смерть Зельды, «что привело бы его мысли в порядок», или его собственные проблемы с желудком, из-за которых он больше никогда не сможет пить. Но, несмотря на грубость Хемингуэя, эти ночные часы у огня в компании писателя стали для Макса лучшей частью путешествия.

И все же как только Макс стал получать от происходящего удовольствие, ему сразу же страшно захотелось домой. Несколько лет спустя Эрнест объяснил это Чарльзу Скрайбнеру тем, что Максу просто было свойственно это «жуткое пуританство», которое заставляло его бросать все, чем бы он ни занимался, как только это начинало приносить удовольствие.

Через несколько недель после того как Перкинс покинул Арканзас, Хемингуэй объявил, что едет в Нью-Йорк. Томас Вулф в это время жил в районе Бруклин-Хайтс, и Макс предложил Scribners организовать встречу двух своих сильнейших писателей. Он знал, что трудно найти двух авторов, столь различающихся по стилю и методу, но полагал, что для Вулфа такая неформальная беседа с Хемингуэем могла бы оказаться полезной.

«Я затеял все это, потому что понадеялся, что Хэм может повлиять на Тома и помочь ему избавиться от некоторых недостатков в работе, даже несмотря на то, что они были следствием его личных качеств – таких, как склонность к повторениям и излишней экспрессии», – позже сказал Перкинс другу Вулфа, Джону Терри. Макс повел писателей обедать в Cherio’s на Пятьдесят третьей улице. Он сидел между ними за большим круглым столом и в основном молчал. По большей части он позволял Хемингуэю разглагольствовать на тему писательства, а Том напряженно внимал. Одним из лучших советов, которые дал ему Хемингуэй, было «прерывать работу, когда она идет гладко – тогда можно отдохнуть с легкой душой, а на следующий день продолжить».

«[Хемингуэй] может быть слишком резким в высказываниях, но в то же время и самым обходительным из всех, кого я знаю. Он хотел помочь Тому, и все шло хорошо, за исключением того, что, как мне кажется, Том совершенно не проникся его словами», – писал Перкинс Джону Терри.

Хемингуэй продолжал восхищаться Вулфом в основном из уважения к Перкинсу, но на самом деле у него не хватало терпения для таких «буквальных писателей». Когда ему рассказали об авторе, который не может писать, потому что не может отыскать подходящее место для акта творения, Хемингуэй заявил, что есть только одно место, где человек может писать, – в своей собственной голове. Том в его представлении напоминал прирожденного, но недисциплинированного борца. Он считал его «Примо Карнерой[177] среди писателей». Эрнест сказал Перкинсу, что Вулфу присуще качество, свойственное всем гениям, – он как большой ребенок. И такие люди, как Томас, – «чертовски большая ответственность», – писал он. Хемингуэй верил, что Вулф обладает потрясающим талантом и тонкой душой, но также знал, что Перкинс слишком часто думает за своего автора. И ради блага этого автора он предостерегал Перкинса от этого, чтобы не пошатнуть уверенность Тома в самом себе.

В июне 1933 года вышел номер «New Republic» с запоздалым отзывом на «Смерть после полудня», написанным Максом Истменом,[178] бывшим другом Хемингуэя и автором нескольких книг, вышедших в Scribners, среди которых и «Радость поэзии». Это превратилось в настоящую атаку под названием «Бык после полудня». В отзыве он язвил, мол, Хемингуэй «фонтанирует юношеской романтичностью и сентиментальностью в отношении самых простых вещей».

«Хемингуэй – зрелый мужчина, но ему не хватает спокойствия и уверенности в этом. Большинство из нас – воспитанные с нежностью дети, ставшие художниками, вынуждены страдать от малейшего сомнения. Но под постоянной необходимостью Хемингуэя подчеркивать свою полнокровную маскулинность явно скрываются некие особые обстоятельства. И это очевидно не только благодаря широкому развороту плеч или одежде, в которую он облачает свой текст, но и его поступи, эмоциям, которые он выплескивает», – писал Истмен. Он обвинял Хемингуэя в том, что, впрыснув в творчество «немыслимое количество агрессии», он породил литературный стиль, который был сравним разве что с «накладными волосами для груди».

Взбешенный Хемингуэй расценил этот отзыв как попытку поставить под сомнение его мужскую силу. Он написал в «New Republic» гневное письмо, в котором предложил редакции журнала «посоветовать мистеру Максу Истмену разобраться с его ностальгическими размышлениями по поводу моей сексуальной недееспособности». После он выпустил еще немного пара, написав письмо Перкинсу. В нем он заявлял, что если Истмен когда-нибудь и найдет издателя с деньгами в кармане, готового впихнуть в обложку все его «пасквили», то это влетит тому издателю в копеечку, а Истмену придется отбывать срок за решеткой. Восстановление юридической и финансовой справедливости законным образом было для Хемингуэя делом десятым. Он написал Максу, что если еще хоть раз увидит Макса Истмена, то восстановит справедливость по-своему.

Все еще чувствуя себя уязвленным, Хемингуэй добавил, что у него возникло огромное искушение больше не публиковать «ни одной чертовой книги», потому что толпы «свиней-критиков» просто не стоят его труда. По его мнению, каждая фраза «всей этой чуши» была омерзительна, как блевотина. Он настаивал, что каждое слово, написанное им об испанской корриде, – чистая правда, результат тщательного исследования. Писатель был уверен, что кто-то, совершенно ничего не знающий об этом деле, просто заплатил Истмену, чтобы тот сказал, что Хемингуэй выдал сентиментальный бред, так как сам критик и понятия не имел, как выглядят быки. Эрнест заверял Перкинса, что им просто не дает покоя мысль, что Хемингуэй – человек, который в состоянии «выбить все дерьмо» из каждого из них и, что самое страшное, при этом способный писать.

Перкинс внушал Хемингуэю, что статья Истмена не может ему навредить.

– Реальность такова, – говорил он, – что качество написанного вами просто невозможно испортить – никем, ни на секунду.

Перед отъездом Хемингуэя в Испанию, где писатель совместно с тореадором Сидни Франклином занимался экранизацией «Смерти после полудня», Макс Истмен прислал Хемингуэю письмо, которое тот называл «поцелуем в задницу». В нем Истмен извинялся за недопонимание, которое возникло между ними. Он отрицал, что его отзыв имел какие-то личные мотивы. Но Хемингуэй был непреклонен. Возможно, именно конфликт с критиком вдохновил Эрнеста на выбор названия для нового сборника рассказов – «Победитель не получает ничего». Хемингуэй отправил его Перкинсу, дополнив короткой притчей, суть которой сводилась к тому, что «никогда нельзя терять веру в своего старика». Если под конец первого часа борьбы его убивает рыба, то в конце второго он непременно убьет рыбу.

«ПО-МОЕМУ, ЗАГОЛОВОК ПРЕВОСХОДНЫЙ, – телеграфировал ему Перкинс. – ТЫ СОВЕРШЕННО НЕУЯЗВИМ ДЛЯ ИСТМЕНА И ОСТАЛЬНЫХ».

«Остальные» появились тем же летом. В «Atlantic Monthly» сериализовали мемуары Гертруды Стайн, «замаскированные» под «Автобиографию Элис Б. Токлес». В них она вскользь упомянула некоторых из своих бывших друзей. Как и в статье Макса Истмена, ее критика сплавила воедино Хемингуэя-мужчину и Хемингуэя-писателя. Стайн настаивала на том, что фактически это они с Шервудом Андерсоном создали писателя и теперь «оба испытывали смесь гордости и стыда за результат работы своих мыслей». Кроме того, она подняла вопрос силы и выносливости Эрнеста. Хемингуэй разозлился из-за ее публичного предательства и выразил сожаление по поводу оценки, которую дала ему «бедная старушка Гертруда Стайн». Он сказал Перкинсу, что всегда с добром относился к ней, пока она практически не вышвырнула его из своего дома. Затем у Гертруды наступила менопауза, она совсем чокнулась и спуталась с компанией «низкопробных педиков», так что ее чувство стиля и вкус скатились до состояния, которое можно передать звуком «пффф-фт». Эта ее потасканность позволила Эрнесту смириться с некоторыми «милыми выдумками», которые она о нем распускала. Теперь, говорил Эрнест, он испытывал по отношению к ней только жалость, потому что и книжку она написала чертовски «жалкую». Он решил, что когда напишет мемуары, то они будут хорошими, потому что он сам никому не завидовал и память у него как стальной капкан.

Перкинс тоже прочитал мемуары Гертруды Стайн и подумал: сколь печально, что она вообще написала эту книгу. Он отметил, что эти мемуары ее «уничтожили». Она предстала в них верховной жрицей с «мелочным характером, а мелочный характер невысоко ценится». «У нее была прекрасная репутация, а она сама разрушила ее. Более того, в ее словах о вас явно присутствовало мелкое человеческое ехидство и огромное женское, самое худшее из всех. Вся эта игра кажется мне очень жалкой», – писал Макс Эрнесту.

Хемингуэй делал вид, что ему наплевать, но писанина «бедной старушки Стайн» и уколы Макса Истмена испортили ему настроение и разворошили гнев. Хемингуэи собирались в путешествие, первым пунктом которого был Ки-Уэст. Вычитанные страницы сборника «Победитель не получает ничего» так и не прибыли – в отличие от нескольких предложений от Макса. Хемингуэй был очень зол. Он сказал, что сейчас не помешало бы от Scribners какое-либо проявление преданности, но если Перкинс чувствует, что издательство уже жалеет о тех нескольких тысячах долларов, которые были выплачены ему в качестве аванса, то он может вернуть их и отозвать соглашение о публикации. Однако Хемингуэй заявил редактору, что это было бы очень недальновидно, так как, несмотря на разглагольствования Истмена, он еще «полон сил». У него была готова добрая треть романа, и она уже даже сейчас была лучше, чем все, на что способен любой из «ничтожных людишек», которых печатает Перкинс, пусть даже они и потеют над своей работой «в сто раз больше».

Перкинс извинился, что корректура не пришла вовремя, но по поводу остальных замечаний Хемингуэя все же возразил. Две недели спустя за свое злое письмо извинился и Хемингуэй. В знак примирения писатель согласился не использовать в сборнике «Победитель не получает ничего» непечатные слова, даже несмотря на то, что все еще вел борьбу с благородными традициями.

После целого года смятения, включившего в себя и фальстарт романа об океане и Гольфстриме, Хемингуэй ринулся в путешествия на месяцы. Он отправился в Испанию и на Кубу – и там, и там царил политический хаос. А затем он вернулся в Париж, где получил от Перкинса первый рапорт об успехах книги «Победитель не получает ничего». Первые продажи сборника составили девять тысяч экземпляров, и Scribners получало дополнительные заказы по телеграфу – впервые за два года. Но, по словам Перкинса, отзывы на «Победителя…» «приводили в совершенную ярость».

На Хемингуэя открыли сезон охоты. Несмотря на то что в книгу вошли ювелирно обработанные рассказы, как, например, «После шторма», «Там, где светло и чисто» и «Какими вы не будете», многие критики осудили автора за выдумку, а некоторые – за чрезмерную репортажность. В ноябре 1933 года Хемингуэй оставил все это за бортом: путешествие, о котором писатель мечтал много лет и которое Перкинс настойчиво просил выбросить из головы ввиду опасности, вот-вот могло осуществиться. Хемингуэй отправился к зеленым холмам Африки. К январю 1934 года он добрался до озера Танганьика. После лет, проведенных в Европе, на островах в теплых объятиях Гольфстрима и в забытых богом уголках Америки, Эрнест был уверен, что уже повидал мир, но это, как он написал Перкинсу сразу после приезда, была самая невероятная земля из всех, на которые ступала его нога. Африка была полна таких чудес, что он начал поговаривать о том, чтобы осесть там. Во время охотничьей вылазки Хемингуэй заразился амебной дизентерией. Однако он не позволил болезни помешать его участию в большой игре и две недели жил с ней, охотясь через два дня на третий. Затем, потеряв несколько пинт крови, он был на носилках доставлен в «кукурузник» и отправлен в Найроби. Это была трудная поездка длиной в семьсот миль, но покрытая снегом вершина Килиманджаро, величественно возвышающаяся в отдалении и подпирающая, казалось, широкими плечами самый рай, стала для писателя незабываемым зрелищем. Через несколько дней Эрнест вернулся на сафари в кратере Нгоро-нгоро. Он охотился на носорогов, черных антилоп и неуловимых куду. Еще через несколько недель он пересек Африку и, будучи в совершенном восторге, размышлял над тем, как бы перенести впечатления на бумагу.

В январе 1933 года, когда Хемингуэй покинул Перкинса и Вулфа после их достопамятного совместного обеда, Макс предложил Тому составить ему компанию в поездке в Балтимор, куда редактор планировал отправиться к оториноларингологу. Вулф согласился. На обратном пути он рассказал Перкинсу об истории, которую написал. Это позволило Перкинсу понять, что у Вулфа дома целая гора рукописей и дюжины их неиспользованных частей. И тогда Макс сказал:

– Ради всего святого, привезите это и позвольте нам напечатать.

Последовала череда периодов прокрастинации, ставшая для Вулфа обычным делом, но в конце концов Том появился, прихватив нечто в шестьдесят тысяч слов – образец своего самого лучшего текста. Он оказался полон «дифирамбов», а диалогов и четкого повествования явно не хватало, но в целом текст был определенно цельным. А затем Перкинса настигло понимание, даже более поразительное, чем все, что было ранее. Он вспомнил об отрывках из собрания рукописей Вулфа, которые уже успел прочитать, и увидел, как они связаны: редактор осознал, что они могли бы стать частью одной гигантской рукописи, над которой и работал Вулф. После того как он соединил все воедино, позвонил Вулфу и сказал:

– Все, что тебе теперь нужно сделать, – это сжать кулак. Тогда ты и получишь свой роман.

Они говорили о книге часами. Том постоянно отклонялся от главной идеи, но Перкинс заставил его пообещать, что писатель соберет книгу, опираясь на те линии, которые Макс ему предложил. Вулф доставил ему страницы точно в срок, и Перкинс даже не стал ждать выходных.

– Мне всегда в радость не только читать то, что ты создал, но и работать с этим, – сказал он Вулфу перед тем, как погрузиться в изучение материала. – А такое с издателями случается нечасто.

Перкинс твердо решил опубликовать книгу Томаса Вулфа этой осенью. Он знал, что предстоит адский труд, который нужно проделать в первой половине лета, но эвартсовская часть его личности гордилась этим.

Начиналась работа тяжело. В середине апреля 1933 года Вулф появился в офисе и уронил на редакторский стол рукопись из трехсот тысяч слов, включающую некоторые важные отрывки, с которыми Макс уже успел ознакомиться. У издателя уже было на руках около ста пятидесяти тысяч слов, но Перкинс принял новые сотни тысяч с распростертыми объятиями, потому что все еще верил, что финальная версия рукописи практически готова. Он с радостью обнаружил, что в этой новой книге полдюжины глав, что разительно отличало ее от романа «Взгляни на дом свой, ангел».

Рукопись росла и близилась к завершению, а Перкинс написал Элизабет Леммон:

«Я подумываю над тем, чтобы хитростью заманить его на месяц в деревню. Хотя это будет очень трудный месяц».

Но этого так и не случилось.

Макс знал, что написанное Вулфом должно попасть к нему. Вначале он попытался убедить Тома, нуждавшегося в тот момент в деньгах, что роман можно сериализовать в журнале, но Вулф воспротивился. Отправка частей рукописи в печать подразумевала ее завершенность. С помощью Джона Холла Уилока Максу все же удалось внушить Вулфу мысль, что у писателя есть только одна возможность стать заслуженным автором – показать свою работу людям. В феврале 1933 года, когда у Тома осталось «всего семь долларов в целом мире», он согласился вырезать из сырой рукописи главу «Нет выхода», и она появилась в июльском номере журнала «Scribner’s Magazine» в качестве ловко оформленного рассказа.

Кроме того, у Перкинса нашелся еще один убедительный аргумент. Он сказал, что не сможет проделать полноценную работу над книгой до того, как увидит самые крупные части. У Вулфа уже была готова главная из них – «Холмы у Пентленда». Макс спрашивал его:

– Почему ты не хочешь отдать мне готовую часть, чтобы я смог поближе с ней познакомиться? Ты наверняка захочешь, чтобы я знал ее от и до, когда мы начнем готовить ее к печати! А эта книга большая, и понять ее не так просто. Я бы хотел, чтобы ты передал мне готовую часть. Если позволишь, я прочитаю и пока ничего не буду говорить.

Под давлением редактора Вулф начал сдаваться. Ему еще предстояло проделать немало работы, но несколько дней спустя он привез «Холмы у Пентленда» в офис Макса. Издательство Александра Стюарта Фрере-Ривза и Уильяма Хайнеманна в Лондоне, британского издателя Вулфа, регулярно атаковало Перкинса по почте по поводу новой книги. Они напоминали Максу: «У нас все так хорошо сложилось с романом “Взгляни на дом свой, ангел”, но время поджимает, а у публики очень короткая память». Шесть месяцев спустя из Лондона издатель добавил:

«Я действительно очень хотел бы сохранить местные права на Томаса и предложил собрать в отдельную книгу рассказы Вулфа, особенно те, которые уже появились в “Scribner’s Magazine”». Было напечатано пять из них, что в целом составляло около ста тысяч слов (за один из рассказов, «Портрет Баскома Хока», журнал «Scribner’s Magazine» получил награду в размере двух тысяч пятисот долларов как один из победителей в конкурсе малой прозы в 1932 году). Макс считал, что другой его рассказ, «Паутина земли», является примером «совершенства формы благодаря своей замысловатости», несмотря на расхожее мнение, что Вулф был неспособен облечь свои произведения в четкую форму. Перкинс сказал писателю: «Не меняй ни слова».

Перкинс сожалел, что у него нет возможности издать сборник рассказов Тома пораньше, но против этого выступали и сам автор, и отдел продаж Scribners. По различным причинам Перкинс считал, что на тот момент его нельзя было считать готовым. Не оставалось ничего другого, кроме как дождаться, когда автор закончит книгу.

«Главная проблема Тома не в том, что он не работает, потому что он работает – пашет как вол. Но дело в том, что в его руках все только растет, и растет, и растет, и кажется, что он не в состоянии контролировать этот процесс», – объяснял Макс Фрере-Ривзу.

Перкинс признался Элизабет Леммон, что на борьбу с Томом его вдохновили новости об окончании книги Скотта Фицджеральда и успех Элис Лонгворт. Последнее время Перкинс вынужден был постоянно ждать, когда появятся готовые страницы рукописи Вулфа и сам автор. Перкинс знал, что Том напивается, только когда глубоко опечален. Элин Бернштайн преследовала его, как и раньше, и неудачные попытки отделаться от нее толкали Вулфа к бутылке джина. И если прежде Макс хотел, чтобы писатель был более пунктуален, то теперь он хотел, чтобы Том не напивался перед встречами и не забывал показываться… Но если это было невозможно, то чтобы Вулф хотя бы был достаточно трезв, чтобы связно говорить о написанном.

В свой день рождения, 3 октября 1933 года, Вулф сделал гневную запись в дневнике: «Мне 33 года, и я не оставил после себя ничего, но я еще вполне могу попробовать». И в этой новой жизни, как Том неожиданно понял, для миссис Бернштайн больше нет места.

«Элин, то время, когда вы могли помочь мне, в прошлом, – говорил он в неотправленном письме. – Больше в вас нет ничего, что было бы мне желанно».

Но, даже не видя письма, в котором Вулф признавал это, она знала, что ее место в мыслях Тома занято человеком, который вызывал в ней растущее возмущение последние пять лет. Вулф написал:

«Во всем мире сегодня есть только один человек, который верит, что я когда-нибудь все же смогу чего-то добиться. Этот человек – Максвелл Перкинс, и вера этого человека значит для меня больше, чем что бы то ни было в целом мире, а также знание о том, что эта вера перевешивает недоверие всех других».

Вулф не хотел больше быть одержимым Элин, не хотел позволять себе такую одержимость. Теперь – решительнее, чем когда-либо, – он стремился заполучить власть над другим человеком, а именно над Максвеллом Перкинсом.

В начале лета 1933 года Берта Перкинс, которая на тот момент окончила третий курс в колледже Смит,[179] сказала отцу, что приедет с женихом, второкурсником медицинского факультета Гарварда Джоном Фротингхемом. Макс был счастлив за дочь, но мрачнел всякий раз, когда речь заходила о ее помолвке.

«И это Берта, которая так хорошо разбиралась в философии и истории!» – писал он Элизабет Леммон.

В день свадьбы Макс вошел в комнату дочери и сказал ей:

– Тебе не обязательно проходить через все это, Утенок. Еще не слишком поздно.

А несколько часов спустя он выдал ее замуж в гостиной их собственного дома в Нью-Кейнане.

Вскоре в его жизни наступил новый переворот. Луиза, которая всегда жаждала веселой городской жизни, стала убеждать Макса, что им стоит переехать в бывший дом ее отца в Тертл-Бей, 246 на востоке Сорок девятой улицы. Макс согласился в основном ради образования дочерей, потому что понимал, что в школах Нью-Кейнана они не получат первоклассных знаний. В конце концов, писал он Элизабет, «мы хотим дать девочкам достаточно хорошее образование, чтобы потом они могли стряпать для мужей-студентов медицинского и все такое». Макс предполагал, что они не переедут на Манхэттен до зимы, но Луиза начала собираться уже через несколько недель. От его нового дома до Scribners было всего несколько минут ходьбы. Больше Максу не нужно было осуществлять долгий переезд из Нью-Кейнана в две минуты девятого (на который он всегда успевал с точностью до секунды), но время его прибытия в офис все равно осталось неизменным – как была, так и осталась половина десятого.

Рабочий день Макса начинался с того, что он снимал пальто (но не шляпу), садился за стол, читал почту и диктовал письма мисс Викофф, а также принимал посетителей. Устраиваясь в кресле, он всегда инстинктивно нырял правой рукой в карман, рылся в нем, а затем вынимал сигарету из пачки Lucky Strike (с годами он перешел на Camel и в итоге курил по две пачки в день). Утро проходило в неформальных издательских совещаниях, наиболее значимые из которых он проводил с Чарльзом Скрайбнером.

Тот был сверстником Макса, сдержанным мужчиной с разделенными на пробор светлыми волосами, который, впрочем, становился куда более агрессивным, когда бродил не по офису, а по Фар-Хиллс, Нью-Джерси, в красном охотничьем жакете и в сопровождении нескольких псов. Он вел дела с учтивой доброжелательностью и в тесном сотрудничестве с главным редактором. Главный секретарь Scribners сделал такое наблюдение:

«Между ним и мистером Перкинсом присутствовала загадочная телепатическая связь. Понимание, царящее между ними, лежало за пределами бизнеса или дружбы. Им не требовалось говорить много, чтобы полностью понимать друг друга». В какой-то момент по утрам один из них входил в кабинет другого, и Перкинс тут же начинал рассказывать о какой-то книге, которую как раз рассматривало издательство.

«Скрайбнер не был особо литературным человеком, но у него было чутье на то, что будет хорошо продаваться, – говорил Джон Холл Уилок. – Он всегда сидел, уперев локти в колени и опустив голову, когда слушал, с таким видом, словно ему было скучно. Не важно, о чем говорил Макс – Скрайбнер всегда кивал. И если доклад выглядел привлекательно, Скрайбнер говорил: “Давайте, сделайте эту книгу”».

После половины первого и ближе к часу Перкинс покидал офис для прогулки. Двигался на север четыре с половиной квартала к Пятьдесят третьей улице, а затем сворачивал на восток, пока не доходил до любимого ресторана Cherio’s, здание номер 46. Очутившись внутри, он приветствовал владельца, Ромоло Черио, маленького темноволосого итальянца, а затем спускался на один пролет вниз, в обеденную комнату под лестницей, где сразу же слева находился круглый стол на шестерых. Этот стол никогда не покидала табличка «Зарезервировано», здесь неизменно появлялось специальное блюдо с кайенским перцем. Никто не садился за этот стол без приглашения Макса Перкинса. Редко все шесть стульев были заняты, но за обедом к Максу всегда присоединялись или писатели, или агенты, или дочери. Стразерс Берт, который был одним из авторов Макса, писал:

«Он никогда не вдавался в объяснения. Одна из самых любопытных вещей, которые он делал при мне (а я видел много таких), случилась в тот день, когда он, как всегда, отправился в Cherio’s на обед. К моему удивлению, когда мы спустились в обеденную комнату, я увидел, что за запретным столом сидят две миловидные девушки. Не сказав им ни слова, Макс прошмыгнул мимо и направился прямиком в бар, где мы заказали коктейли, которыми всегда празднуем наши встречи. “Там люди за моим столом”, – шепнул Макс уголком рта. А затем он повел меня обратно к столу и представил двух нарушительниц. Это были его первая и вторая по старшинству дочери, двое из пятерых мисс Перкинс».

Макс частенько потягивал за обедом порцию, иногда две, мартини. Его меню было почти неизменным. Когда ему приходилось по вкусу какое-то блюдо, он заказывал его ежедневно, пока официанты не начинали приносить его без предварительного заказа. Обычная курица в сливочном соусе была самым долгим фаворитом, пока он не попробовал жареную грудинку цесарки. Перкинс отказывался от нее только в тех случаях, когда Черио лично преподносил ему какое-то другое блюдо. И если Макс не приступал к новому блюду до того, как официант закончит свой обход, это блюдо тут же уносилось и заменялось цесаркой.

После выхода из Cherio’s Макс обычно покупал газету и просматривал заголовки, а затем, сунув ее под мышку, спускался по Мэдисон-авеню. В половине третьего он уже был в офисе – читал рукописи или принимал посетителей, пока где-то между половиной пятого и пятью не уходил на самое долгое совещание дня – «чай» в баре отеля Ritz по пути на Центральный вокзал. Его местоположение позволяло Максу успеть на поезд, отходящий в Нью-Кейнан в две минуты седьмого вечера, и снова – без секундной задержки. Другие пассажиры, возможно, считали, что поезд задерживают специально ради Перкинса, но это было не так. Проводник привык осматривать платформу на тот случай, если Перкинс не успевал вовремя покинуть совещание, и часто выжидал критические полминуты, прежде чем захлопнуть двери.

Роберт Райан, служивший газетчиком до того, как стать успешным автором, часто ездил тем же поездом. Он вспоминал:

«Через несколько недель я заинтересовался этим типом. Кажется, он всегда занимал одно и то же место в углу и, знаете, никогда не снимал эту свою шляпу. Это прозвучит странно, но однажды вечером я проехал всю дорогу до Коннектикута, не сводя с него глаз. Он шлепнулся на сиденье, не взглянув ни на кого, а затем полез в портфель. Несколько часов он просто читал. Я заметил, как он шевелит губами во время чтения. Он всегда выглядел немного отстраненно. Наверное, просто проживал жизнь, описанную в очередной рукописи. И то же самое делал и я, просто наблюдая за ним. Я никогда не подходил к нему. Боже, я бы никогда не осмелился с ним заговорить. Никто бы не осмелился. Его замечали все, хотя он не замечал нас. Но никто не хотел его тревожить. Просто боялись, что можем случайно обрушить карьеру какого-нибудь бедного писателя».

После двадцати с лишним лет брака Луиза вдруг поняла, что если жизнь в Нью-Йорке не способна растормошить Макса, то город, по крайней мере, может подарить ей самой множество культурных развлечений. Луиза оказалась ближе к театру. Она все еще была увлечена игрой – репетировала и ходила на прослушивания. Однажды к ним домой пришел продюсер, чтобы обсудить роль для женщины настолько молодой, насколько молодой выглядела Луиза. Когда же он увидел несколько почти что взрослых девушек, снующих вокруг, она сказала ему:

– О, это дети моего мужа от первого брака.

Элизабет Леммон вспоминала, как другой продюсер, увидев Луизу в любительской постановке, задержал запуск «Дождя»,[180] надеясь, что эта актриса сможет исполнить роль мисс Сэди Томпсон. Луиза, отказывая, могла бы ссылаться на то, что муж не одобряет ее актерство, но сообщила, что причина в ее дочери.

– Нэнси любит, когда я читаю ей перед сном, – сказала она, а после взвыла в письме к Элизабет:

«Ох, если бы только Господь дал мне еще один дюйм позвоночника, я бы смогла принять это предложение!» Это заявление свидетельствовало, что недостаток уверенности в себе, а вовсе не Макс, помешали ей начать актерскую карьеру.

«Боже, она могла бы принять участие в фильме, если действительно хотела этого. За это Макс бы с ней не развелся», – сказала Элизабет Леммон много лет спустя.

Однажды вечером Макс, уже смирившийся с жизнью в Нью-Йорке, но все еще не слишком ею обрадованный, сидел во главе стола и смотрел на статую, которую они с Луизой купили сразу после свадьбы.

– Старушка Венера весьма неплохо выглядит, – проронил он.

– Спасибо, Макс! – сказала Луиза, вернувшаяся в комнату как раз в этот момент.

Они часто ссорились. Оба были слишком сильными и независимыми. Она могла по нескольку раз в неделю оспаривать что-то из сказанного им. Это могло продолжаться и продолжаться, пока Макс не падал в свое кресло, отказываясь что-либо слушать, и приступал к вечернему чтению.

Иногда Луиза днем приходила в его офис. Однажды застала его за кафедрой – он читал, не сняв шляпы.

– Почему ты носишь шляпу в офисе, Макс? – спросила она, зная, что ей он не ответит того, что всем нежеланным гостям: мол, что собирается уходить.

– Просто ради удовольствия, – смущенно пробормотал он.

– Если старый фетр – самое большое удовольствие здесь, – сказала она, – то мне тебя жаль.

Макс по-прежнему уважал мнение Луизы в художественных вопросах. Он редко демонстрировал рукописи кому-либо за пределами офиса, зато охотно показывал их Луизе.

«Иногда Луиза может быть поразительно мудрой, – писал Макс Элизабет Леммон. – Но она совершенно не знает, как устроен мир».

Элизабет встречалась с Луизой и поверила его словам. Она отмечала:

«Луиза для меня – самый непонятный человек в мире. Когда дело касается денег, она демонстрирует невежество. Однажды у нее в кошельке не было ни цента, зато был чек на 1500 долларов».

В другой раз они были в переполненном поезде и она сказала:

– Элизабет, вы не ненавидите облигации? Папа оставил мне бумаги, которые могли бы приносить доход в четыре тысячи долларов. Макс так расточителен – взял и потратил все на облигации. Облигации! Просто кусочки бумаги. Отец Луизы умер в 1931 году на Канарских островах.

И хотя он оставил Луизе и ее сестре внушительное наследство, Перкинсы продолжали жить на зарплату Макса. Любые деньги, которые он не заработал, он не мог считать своими. Макс говорил, что в будущем они будут принадлежать его детям. Управлять имуществом Сандерсов – с души воротило, но все же он тяжело трудился над этим. Герман Шейинг, управляющий делами Сандерсов-Перкинсов, думал, что философия Макса в вопросах инвестирования напоминала философию захудалого фермера, предполагающего, что будет холодная зима:

«Макс верил, что если не отложить что-то про запас, то в итоге он останется ни с чем. Он предпринял несколько попыток. И был очень проницателен. Он не верил во “вклады ради обогащения”».

«Я считаю это просто аморально, – однажды написал он Элизабет по поводу такой практики. – Я думаю, что с этим делом вы просто обречены на провал». Он никогда не обращался к принципалу,[181] быстро избавлялся от убыточных акций и вкладывал две трети выручки, вместо того чтобы тратить их. К большому изумлению работников Уолл-стрит, Максу Перкинсу удалось добиться значительной прибыли на бирже в самые худшие месяцы Великой депрессии. Макс не спал по ночам, думая о наследстве Луизы: оно составляло больше денег, чем он мог бы потратить. Но была по крайней мере одна история, которая показывала, что финансовый вопрос не так уж безнадежно испортил ему настроение.

«Однажды мистеру и миссис Перкинс нужно было отправиться в город – в банк по делам, связанным с состоянием ее отца. Когда он вернулся в офис, как-то мечтательно взглянул на меня и сказал: “Мисс Викофф, вы бы видели Луизу сегодня. В бетонных джунглях Уолл-стрит она выглядела как цветущая роза”», – вспоминала Ирма Викофф.

Но Луиза была не единственным цветком, который привлекал Макса. Ему нравилось смотреть на красивых женщин. У Перкинсов была очень красивая горничная, и ему нравилось наблюдать за ней, пока она накрывала на стол. Он смотрел прямо на нее, когда она оказывалась рядом – просто чтобы затем спародировать ее реакцию и развлечь дочек.

Сам Макс, в свою очередь, также привлекал женщин.

«Мадемуазель», гувернантка, постоянно заигрывала с ним, вызывая жуткую неприязнь со стороны его девочек, и в Scribners частенько приходили женщины, пытавшиеся подобраться к нему поближе ради собственной выгоды. Одна секретарша даже как-то предложила ему бесплатно работать на него, чтобы просто быть рядом. Стразерс Берт также подтверждал, что Макс очень нравился женщинам, «хотя и вел себя так, словно не подозревал об этом, и не давал им никакой свободы».

Не связанное с литературой искусство мало интересовало Макса. Он находил его образчики слишком женственными, слишком утонченными и несочетаемыми с его эвартсовским воспитанием. Однако он ценил классическую скульптуру и считал, что у каждого юноши должна быть фотография «Мыслителя» Микеланджело, центральной фигуры надгробия Лоренцо II в капелле Медичи. (И хотя у него были только дочери, он проследил, чтобы она была и в доме Перкинсов тоже.) Вне всякого сомнения, из-за проблем со слухом и звона в ушах, он почти не проявлял интереса к музыке. В тех редких случаях, когда он вынужден был присутствовать на концерте, всегда говорил дочкам «аплодировать не слишком долго, потому что они могут продолжить играть». Его любимыми мелодиями были старые, такие как «Sweet Afton»[182] и «There Are Eyes of Blue».

Он видел оперетту Виктора Герберта «Малыши в Стране игрушек»[183] несколько раз. Джон Холл Уилок вспоминал о том, как смущен был Макс, когда его затащили в ночной клуб, где выступал мужской кордебалет. Танцоры были в двух шагах от него, и редактор закрывал глаза ладонью. Ни одно выступление не доставляло ему большего удовольствия, чем когда какая-нибудь из его дочерей садилась за расстроенное пианино и пела, аккомпанируя себе:

«Я бесполезен для женщин,

Для всех местных девиц и леди,

Ведь мужчина им нужен для денег,

И насмешек в лицо потом».[184]

Таков был Макс в глазах окружающих. Элизабет Леммон, которой он позволил заглянуть себе в душу, Перкинс признавался в своих глубоких неожиданных чувствах в вопросе полов.

«Куда ни глянь, у девочек во всем мире нет шанса быть наравне с мужчинами, – написал он ей в ответ на вопрос о воспитании дочерей. – Если бы нами правил справедливый Бог, всем мужчинам пришлось бы однажды стать женщинами и смириться с этим, потому что иначе женщинами придется быть кому-то другому. И вот об этом я и молюсь».

XIII

Триумф над временем

Осенью 1933 года Скотт Фицджеральд, так и не закончив свой роман, развернул его рекламную кампанию. Перед тем как отправить первую партию для сериализации в журнал, о которой они договорились с Перкинсом, он написал своему редактору:

«Должен признаться, что мне стоит быть осторожным, заявляя, что это моя первая книга за семь лет, так как в ней может не оказаться того, что должна иметь семилетняя работа. Люди будут ждать от нее слишком многого, слишком большого объема и размаха… Это мой четвертый роман – история моих трудных лет. Важно отметить, что она не осталась неподвластна депрессии. Или невозможно не отметить того, что она связана с выехавшими за границу американцами… Не нужно восклицаний вроде: “Наконец-то, долгожданный и т. д.”».

Впечатление от книги можно выразить словами: «О да».

Название «Ночь нежна» Фицджеральд взял из «Оды к соловью» Джона Китса. Перкинс поведал Джеймсу Грею из «St. Paul Dispatch», что история описывает «блестящую жизнь богатых, но бестолковых людей на Ривьере глазами простой, “зеленой” и очень юной особы». Особа – молодая актриса Розмэри Хойт, очарованная привлекательным психиатром Ричардом Дайвером. Фицджеральд начинает произведение с воспоминания о начале отношений доктора Дайвера с его женой и бывшей пациенткой Николь, а затем продвигается к конфликту середины книги.

«В целом книга очень хороша. Сюжет очень плотный… Это та история, которую мог бы написать Генри Джеймс, но, конечно, она написана в стиле Фицджеральда, а не Джеймса», – написал Перкинс Хемингуэю.

Макс отметил, что эта книга поднялась с куда большей глубины, чем предыдущие работы писателя, и что «Скотт никогда не написал бы ее, если бы не пришлось столкнуться с санаториями, психиатрами и т. д. и т. п. в связи с заболеванием Зельды». Роман был сложный, и Перкинс считал, что не стоит резать его на куски и публиковать их в журнале. Но «авторам надо есть, а журналам – жить». Редактору казалось, что именно его предложение сериализовать произведение и побудило Фицджеральда довести его до конца: «Ему пришлось сделать это, как только был заключен договор».

Скотт ускорился, чтобы вовремя предоставить отрывки для журнала. Максу не терпелось заполучить полную рукопись и издать в форме книги. Он предложил Фицджеральду отправлять в издательство страницы пачками по мере окончания «полировки», а Перкинс будет отправлять их в печать, пока автор работает над остальным. В предложении был смысл, так как Скотт продвигался очень медленно. Он по-прежнему был своим самым строгим редактором. Он проверял каждое предложение не только на предмет литературного совершенства, но и доводил фразы до почти хирургической точности. Когда стало ясно, что потребуется немало недель, прежде чем автор будет удовлетворен текстом, Скотт написал своему редактору: «В конце концов, Макс, я трудяга».

И к весне 1934 года он полностью переписал весь роман. Перкинс получил законченную рукопись и немедленно приступил к сквозному чтению. Ему казалось, что в книге присутствует некое отставание, в основном из-за эпизода на вокзале, который находился на периферии основной истории. Он предложил Фицджеральду рассмотреть вариант сокращения, потому что, «как только люди доберутся до Дика Дайвера, их заинтересованность в книге и восприятие возрастут с тридцати до сорока процентов». Фицджеральд оценил совет Перкинса, но не понимал, как удалить эпизод с поездом. Он утверждал:

«Мне нравится медленный накал; кажется, он имеет важное психологическое значение, затрагивающее не только мою работу, но и карьеру в целом. Это чертовски эгоистичная ассоциация, не так ли?»

Даже когда книга пошла в набор, Фицджеральд не переставал ковыряться в ней, да так яростно, что вычитанные им гранки становились черны от правки. Scribners пришлось запустить еще один комплект, а затем еще один.

«Ужасный беспорядок», заключил Фицджеральд, возвращая комплект, но все равно не смог остановиться. Он прислал Максу инструкции по передаче копий отзывов нужным людям, копию рекламы и выразил недовольство по поводу того, что красный и желтый цвета на суперобложке больше годятся для итальянской Ривьеры и не вызывают ассоциаций с белыми и голубыми искрами Лазурного Берега.

«Боже, мне чертовски неудобно надоедать вам со всем этим, – сказал Скотт. – Но в книге, понятное дело, заключена вся моя жизнь, и я не могу не быть перфекционистом».

Позже он сказал:

«Я так долго варился в этой книге и с этими персонажами, что мне теперь часто кажется, будто реального мира не существует, а есть только эти персонажи, и, как бы претенциозно это ни звучало (и, ради бога, я должен говорить о своей работе претенциозно), это неоспоримый факт – их радости и беды так же значимы для меня, как все, что происходит в реальной жизни». Естественно, Фицджеральду нужны были деньги, но остатки авансов от гонорара за книгу уже истощились. Перкинс нашел способ: он выписал ему кредит на две тысячи долларов под залог в пять процентов и при условии, что он будет погашен, когда они продадут права на экранизацию. Тиражи «Scribner’s Magazine» росли с каждой новой партией книги «Ночь нежна». Это воодушевляло. Но отдача была маленькой. Единственные комплименты Фицджеральд получал только от писателей и деятелей кино.

«Увы, похоже, я снова написал книгу для писателей, неспособную заполнить чьи-либо карманы золотом», – написал он Перкинсу.

Макс надеялся на большее:

«Если по какой-то причине книга и оказалась выше интересов широкой публики – по причине, которой я не вижу, так как мне она невероятно понравилась, – это значит даже больше, чем просто succеs d’estime[185]». Фицджеральд в конце концов решил посвятить свой роман Джералду и Саре Мерфи, которые отчасти послужили прототипами для Дика и Николь Дайвер. Он написал Перкинсу: «Единственное, о чем я жалею, – это что я не могу посвятить книгу вам, как следовало бы, потому что один только Бог знает, как долго вы проторчали со мной в этом деле в болезни и здравии, а ведь оно и было больным довольно долгое время».

К середине марта первая печатная версия романа «Ночь нежна» была сшита и склеена.

Теперь Зельда проводила по нескольку часов в день, рисуя картины и читая книгу Скотта. К своему ужасу, она обнаружила там почти дословный пересказ ее собственных писем и описание собственной болезни. И как результат, ее морщины углубились, а губы стали дрожать. Зельда дала согласие арт-дилеру Кэри Росу выставить ее картины в галерее, но никак не могла справиться с подготовкой.

В итоге она сорвалась и вернулась в клинику Фиппса. И после того как провела там месяц без каких-либо улучшений, Скотт поместил ее в роскошный дом отдыха Крейг Хаус, что в двух часах езды от Нью-Йорка вверх по Гудзону. Скотт с дочерью приехали в Нью-Йорк в конце марта – к открытию шоу Зельды. Скотти осталась у Перкинсов. Зельду отпустили на день ради выставки и обеда с Максом и Скоттом. Редактору она не показалась здоровой. Ее запавшие глаза лихорадочно блестели; волосы, некогда золотые на фоне бронзовой после солнца Ривьеры кожи, казались мышиными. Выставка имела умеренный успех. Скотт, как ни странно, выглядел лучше, чем когда бы то ни было за последние годы. И Перкинс написал Хемингуэю:

«Я верю, что Скотт сможет полностью восстановиться с помощью книги “Ночь нежна”. Он значительно улучшил ее после пересмотра: когда я читал ее раньше, это был хаос, а он превратил его в невероятную, экстраординарную работу… Обстановка у него дома все еще неважная, но сам он, как я увидел, выглядит обновленным. У него много планов на дальнейшее творчество – он хочет немедленно приступить к новому роману».

На этой же неделе Луиза устроила званый ужин в честь Фицджеральда. На нем присутствовали Аллан Кэмпбелл и Дороти Паркер, поженившиеся после года совместной жизни, а также Элизабет Леммон. Это было странное общество. Скотт напился и начал буйствовать. Дороти Паркер была чересчур едкой и жалила всех присутствующих за столом резкими словами. Луиза отчаянно пыталась найти во всем этом хоть что-то веселое. Макс весь вечер просидел неподвижно, словно доска. Элизабет прелестно выглядела в бледно-сером платье с огромной бархатной розой спереди. И это единственное, что радовало редактора. В остальном он не находил ничего приятного.

«Ему было некомфортно в компании Аллана Кэмпбелла, – призналась Элизабет. – Потому что он думал, что они все еще живут во грехе». Под конец вечера Кэри Росс, который пытался перепить Скотта, сдался и стонал на софе.

– Я уверена, если бы мы познакомились при других обстоятельствах, он бы нам понравился, – великодушно заявила Луиза.

– О Луиза, – вмешалась Дороти Паркер. – Вы всегда говорите так, словно думаете, будто Бог вечно вас слушает. Фицджеральд уезжал из Нью-Йорка в такой суматохе, что забыл оплатить счет за номер в отеле Algonquin. Макс позаботился и об этом.

В середине апреля роман «Ночь нежна» был опубликован. Фицджеральд беспокоился о продажах.

«Против “Великого Гэтсби” сыграли его объем и ориентация на мужскую аудиторию, – написал он Перкинсу, – в то время как эта книга… это женская книга. Я думаю, если дать ей шанс, она сможет проложить себе дорожку, так как художественная литература неплохо продается в нынешних условиях».

Отзывов было много, некоторые – весьма благоприятные. Добрые личные письма от Джеймса Бранча Кейбелла, Карла Ван Вехтена, Шона Лесли, Джона О’Хара и прочих разных из толпы «The New Yorker» падали на Фицджеральда, как цветочные лепестки. Морли Каллаган, которому Перкинс отправил копию, написал своему редактору: «Это потрясающая книга, безжалостная книга! Похоже, Скотт – единственный американец (по крайней мере, из тех, кого я знаю), владеющий французским стилем письма, вполне способный точечно отметить какого-либо персонажа, а затем выдать общее впечатление о нем, сдобренное хорошей долей остроумия, и при этом не вырвать этот кусок из общей ткани повествования».

Скотту были приятны теплые слова, но он с огромным нетерпением ждал мнения Хемингуэя, который еще не вынес своего вердикта. Спустя несколько месяцев пребывания за границей, треть которых он провел в Африке, Эрнест вернулся в Ки-Уэст. Он написал Перкинсу, что надеется на неплохие отзывы на роман «Ночь нежна». Но после прочтения у него сформировалось собственное мнение. Он считал, что роман обладает и блеском, и недостатками, присущими всем работам Фицджеральда. Каскады его фраз великолепны, все было скрыто под поверхностью, за «потрепанными рождественскими украшениями, в которых и заключается видение литературы Скоттом».

Эрнест считал, что персонажи страдают от собственной юности, что даже глупые романтические представления Скотта о них и о самом себе позволяют понять, что создатель эмоционально ничего не знает о своих героях. Хемингуэй заметил, что Фицджеральд, перенеся на бумагу образы Джералда и Сары Мерфи, например, сделал акцент на «их голосах, их доме и том, как прекрасно они выглядят». А затем просто превратил их в какие-то романтические фигурки, так и не поняв их до конца. Он сделал Сару психопаткой, затем Зельдой, затем снова Сарой и «в конце концов никем». Аналогично и Дик Дайвер делал вещи, которые происходили со Скоттом, но до которых никогда бы не опустился Джералд Мерфи.

Перкинс был согласен с замечанием Хемингуэя по поводу фицджеральдовской попытки удержаться за юношеские мечты, но также верил, что «великолепная работа, которую он проделал, – продукт юношеского романтизма». Макс виделся со Скоттом в Балтиморе и обсудил с ним этот вопрос. Он объяснил Хемингуэю:

«Есть несколько фундаментальных вопросов, по поводу которых у него немало очень странных и невероятных идей. Это всегда было в его духе. Но кое-что я, кажется, понял. Да, он 35 – 36-летний мужчина, с огромным талантом к писательству, и он пребывает в состоянии полной безысходности. Но бесполезно говорить с ним об этом прямо. Единственный способ достучаться – пройти окольным путем, который сможет отыскать кто-то поумнее меня».

«Ночь нежна» стала бестселлером в Нью-Йорке за очень короткий срок, но национальные продажи едва дотянули до отметки в десять тысяч экземпляров, что и близко не было сравнимо с результатом нескольких других романов. Например, книга «Энтони несчастный»[186] Херви Аллена разошлась тиражом около миллиона экземпляров с 1933 по 1934 год. Фицджеральда смог обогнать даже менее известный писатель Перкинса. Старк Янг после череды неудачных книг создал под покровительством Макса роман о старом Юге, который назывался «Так красна роза».[187] Она стала одной из самых обсуждаемых книг года. Фицджеральд все глубже проваливался в долги. Он забрал Зельду из «ломбарда этой непомерно дорогой клиники» в Нью-Йорке и отправил в госпиталь Шеппарда и Еноха Пратта на окраине Балтимора. Она пребывала практически в ступоре. Чтобы покрыть срочные нужды Фицджеральда, Перкинс выжал из Scribners еще шестьсот долларов в качестве аванса за следующий сборник рассказов. Подготовка этой книги к печати оказалась труднее, чем того ожидали Перкинс и Фицджеральд. Многие из рассказов сборника создавались как раз в период финальной подготовки романа, и Скотт «обнажил и изранил» самые сильные их места, чтобы заполнить слабые места «Ночь нежна». Оттого что роман претерпел так много изменений, Фицджеральд не мог вспомнить, что в итоге сохранилось, а что нет. Нужно было пролистать роман, чтобы понять, какие фразы из сборника уже использовались в нем. Перкинс сказал, что не видит причины, по которой автор не может время от времени повторяться, как делал Хемингуэй, и Скотт обвинил его в «лицемерии»:

«У каждого из нас есть свои достоинства, моим является обостренное чувство точности в работе. Он может позволить себе провисание сюжетной линии, которого я допустить не могу, и в конце концов я должен быть окончательным судьей того, что приемлемо в подобных ситуациях. Макс, повторяю в третий раз, это ни в коем случае не вопрос лени. Это всецело вопрос самосохранения».

Четыре месяца спустя, когда Фицджеральд все еще прочесывал роман в поисках предложений, которые мог стащить у самого себя, Скотт написал Перкинсу:

«Я знаю, что несколько человек уже прочитали мою книгу пару раз, и думаю, что нет ничего, что раздражало или разочаровало бы читателя больше, чем автор, который использует одну и ту же фразу снова и снова, как будто его воображение истощилось».

Чтобы справиться с долгами, Фицджеральд вернулся к созданию коротеньких историй для «Saturday Evening Post», но после нескольких недель надорвался и слег. В своем «Отчете» он отметил: «Для меня начинаются трудные времена». Пока он приходил в себя, Томас Вулф отправил ему теплое письмо по поводу «Ночь нежна».

«Чертовски благодарен вам за ваше письмо, оно пришло в тяжелый момент и от этого стало еще приятнее. Я был рад услышать от нашего общего отца, Макса, что вы вскоре собираетесь издать новую книгу», – ответил Фицджеральд.

Но, как и в случае со сборником, осуществить это на словах было куда проще, чем на деле.

Элизабет Новелл, новый агент Вулфа, сказала:

«В издательском мире роман неизвестного писателя – это вещь, которую крайне сложно продать. Единственное, что может быть еще сложнее, – это издать автора, у которого уже был небольшой успех, но который, из-за недостатка работы, стал для читателей “бывшим”». Со времен романа «Взгляни на дом свой, ангел» главной заботой Перкинса стала карьера Вулфа. Перкинс был бессилен ускорить ее развитие, пока вторая книга не попадет в печать. Несколько месяцев Том вкручивал в книгу события своей жизни с таким фанатизмом, что Перкинс начал беспокоиться, как бы писатель не довел себя до истощения. Он также боялся, что, если Вулф продолжит работу, его книга не поместится между крышками переплета. Рукопись уже была в четыре раза больше сырой версии «Взгляни на дом свой, ангел» и в десять раз превышала любой другой роман. А Вулф к тому же добавлял по пятьдесят тысяч слов каждый месяц. И ради блага самого автора Перкинс задумался о радикальных мерах. К концу 1933 года напряжение Тома, растущее, точно гора, привело к бессоннице и ночным кошмарам, в которых писатель мучился чувством вины.

– Дальше так продолжаться не может! – повторял Макс Джону Холлу Уилоку.

Позже он сказал об этом в статье для «The Carolina Magazine»:

«Его душило все: время, его старый враг, объем и сложность материала, постоянные и не всегда приятные расспросы людей о том, как продвигается работа над новой книгой, плюс финансовое давление».

Перкинс был убежден, что Вулф на грани, и опасался, что тот может сойти с ума. Однажды, стоя в общем зале редакции, Макс, качая головой, объявил коллегам:

– Я думаю, мне нужно забрать у него эту книгу. Вулф точно помнил действия Перкинса.

«В середине декабря того года, – писал он в эссе «Истории одного романа», – издатель, который в течение всего этого жуткого периода молча наблюдал за мной, пригласил меня к себе домой и спокойно сообщил, что моя книга закончена».

Вулф также вспоминал и свою реакцию:

«Сначала я мог только ошеломленно смотреть на него, а затем с глубоким отчаянием ответил, что он ошибается, что книга все еще не закончена, что она никогда не будет закончена и что я больше не могу писать. Он ответил с той же тихой непреклонностью, что книга закончена, знаю я это или нет, а затем сказал мне отправиться в комнату и привести в порядок накопившиеся за два года материалы рукописи».

Том подчинился. Шесть дней он провел на коленях в своей квартире, окруженный горами бумаги. В ночь на четырнадцатое декабря, примерно в половине двенадцатого, Вулф приехал на встречу с Перкинсом. Он, как обычно, опоздал. Вошел в офис и водрузил на стол тяжелый пакет. Завернутый в коричневую бумагу и перетянутый бечевкой, сверток был в два фута высотой. Перкинс открыл его и обнаружил машинописный текст, около трех тысяч черновых страниц – первую часть романа. Листы различных видов бумаги не были как следует пронумерованы, так как главы писались не по порядку.

«Видит бог, все это еще было ужасно обрывочным и разрозненным, но в любом случае теперь он мог взглянуть на это и высказать свое мнение», – объяснил позже Том в письме к матери.

«Ты часто повторял, что если я дам тебе что-то, что ты сможешь взять в руки и оценить, то подключишься к работе и поможешь мне выбраться из чащи. Что ж, вот твой шанс. Я думаю, нас обоих ждет отчаянная работа, но, если ты скажешь, что эта работа стоит того и велишь мне продолжать трудиться, я думаю, не будет буквально ничего, с чем я не смог бы справиться… Но я не завидую тебе по поводу той работы, которая нам предстоит», – написал Вулф Перкинсу на следующий день. Несмотря на все рифмы и песнопения, которые Перкинс называл «дифирамбами» и которые мраморными прожилками пронзали всю рукопись, Том отмечал:

«Когда я разберусь с этим, ты увидишь множество переплетений сюжета этой книги, или, лучше сказать, когда ты разберешься с этим, так как я вынужден, к своему стыду, признать, что сейчас мне как никогда нужна твоя помощь».

Вулф говорил буквально, и Перкинс об этом знал. Несколько лет спустя в своей статье для «The Carolina Magazine» Перкинс рассказал, что лежало в корне этого задания:

«Я – человек, считавший Тома гением, а также любивший его, – был не в силах выносить его неудачи и находился почти в таком же отчаянии, как и Вулф, оттого, сколько всего предстояло сделать. Но суть в том, что если уж я и сослужил ему добрую службу – а так и было, – то она заключалась в том, что я пытался уберечь его от утраты веры в себя, потому что верил в него. Что ему действительно было нужно – это командная работа и понимание его длительного кризиса – все то, что я мог ему дать». Еще через несколько лет Макс написал Джону Терри:

«Я поклялся себе, что сделаю это, даже если это меня убьет, как и сказал Ван Вик Брукс однажды, когда я рано ушел с обеда и отправился в офис на встречу с Томом». За два дня до Рождества 1933 года Вулф привез оставшиеся страницы. Большинство из них Макс уже читал в виде небольших отрывков в течение прошедших лет. И впервые он, наконец, мог ознакомиться с ними в должной последовательности. Вулф впоследствии отметил в «Истории одного романа», что в который раз интуиция не подвела его издателя:

«Он был прав, когда сказал, что я закончил книгу. Она не была готова в том виде, который можно было бы опубликовать или прочитать. Это была даже не книга, а скелет книги, но впервые за четыре года этот скелет был наконец собран. Я был похож на тонущего человека, который на последнем издыхании и в смертельной борьбе внезапно снова чувствует землю под ногами. Мой дух воспарил с величайшим триумфом, который я когдалибо ощущал».

Читая рукопись, которая состояла из миллиона слов, Перкинс обнаружил, что она включает два различных цикла – хронологических и тематических. Первый, как позже отметил и сформулировал Вулф, «был движением, описывающим период скитаний и голода человеческой юности».

Это была история, выросшая из идеи о том, что «каждый человек ищет своего отца». Ее героем вновь был Юджин Гант, пытающийся найти самого себя. Этот цикл назывался «О времени и о реке». Другой «описывал период большей уверенности, и в нем доминировало единство страсти». Это была история Джорджа Уэббера, которая все еще называлась «Октябрьская ярмарка». Вторая часть была сравнительно законченной, но автор был согласен с издателем, что вначале следует опубликовать другой материал, тем самым продолжив одиссею Юджина Ганта.

Предполагая, что книга может быть издана летом 1934 года, Перкинс и Вулф начали работать в Scribners по два часа ежедневно, с понедельника по субботу. Макс исследовал материал и понял, что хотел бы видеть его в двух вариантах. Половина «О времени и о реке» была закончена, но нуждалась в сокращении. Другую половину нужно было дописать. Они спорили каждый день. Перкинс настаивал, что авторский долг – быть избирательным в процессе написания. А Вулф заявлял, что главная задача автора – осветить для читателя всю жизнь так, как она есть. Как только первые сотни пазлов рукописи были собраны воедино, Перкинс понял, что понадобится еще несколько месяцев, прежде чем рукопись будет готова к печати. Они решили работать в офисе по ночам, шесть дней в неделю.

Иногда Перкинс писал короткие указания прямо на страницах: «Вставить отрывок в поезде» или «Закончить с Леопольдом». Другие инструкции были более подробными.

СПИСОК ТОГО, ЧТО НУЖНО СДЕЛАТЬ СРОЧНО, В ПЕРВОЙ ЖЕ РЕДАКЦИИ:

1. Сделать богача из вступления старше, среднего возраста.

2. Вырезать ссылки на предыдущие книги и успех.

3. Полностью прописать все диалоги из тюремной сцены и сцены ареста.

4. Использовать материал из Человека на колесе и Авраама Джонса[188] для первого года в городе и всех сцен из университета.

5. Рассказать историю любовного притяжения от начала и до конца, начиная со встречи с женщиной, и т. д.

6. Разнообразить сцены ревности и безумия большим количеством диалогов с женщиной.

7. Использовать описание путешествия домой и шумных городских сцен из Человека на колесе. Вы также можете использовать эти сцены, чтобы привязать их к сцене на вокзале. Поиграйте с его желанием вернуться домой, чувством тоски по родине и беспокойства, а затем можно развить идею, что его родной городок стал незнакомым и странным и что он пришел к мысли, будто больше не может жить там.

8. Возможной концовкой книги может стать возвращение в город, сцена с мужчиной в окне и идея того, что «некоторые вещи никогда не меняются».

9. Касательно «ночной сцены», которая предшествует вокзалу, выпишите как следует все ночные диалоги и события, включая сцену смерти в метро.

10. Вырезать отсылку к дочери.

11. Дополнить все возможные сцены диалогами.

12. Дополнить сцены воспоминаний о детстве дополнительными историями и диалогами.

Вулф и Перкинс почти все время проводили вдвоем, и слухи об их работе поползли по Нью-Йорку. Они стали предметом насмешек почти на каждом литературном собрании.

«Максвелл Перкинс, редактор Scribners, – человек, обладающий законным правом выражать свое недовольство, – писал критик Джон Чемберлен в «Книге всех времен».[189] – Поговаривают, что мистер Перкинс и Томас Вулф три дня почти врукопашную сражались, прикладывая все усилия, за фразу, которую нужно было обрезать. И что грузовики у всех на глазах привозят рукописи Вулфа прямо к дверям Scribners».

Большинство этих историй обросли фантазиями, некоторые были совершенной ложью.

Весной 1934 года Вулф решил: пусть его новая машинистка, которая могла разобрать даже то, что сам Том называл «моим запутанным китайским», перепечатает все, что осталось в рукописи, чтобы Макс «увидел всю работу настолько полно, насколько это возможно». Это был необходимый шаг. Том признался своему другу, писателю Роберту Рейнольдсу: «Похоже, я уже не могу сказать, что из этого мое».

По поводу Перкинса он написал далее:

«Одному богу известно, что бы я без него делал. Однажды я сказал ему, что, когда книга выйдет, он сможет утверждать, что это – единственная книга, которую он когда-либо написал сам. Я думаю, он вытащил меня из моего болота с помощью одной только силы и спокойной решимости».

Перкинс и Вулф бились над романом в течение всей весны.

«Я жестоко обрезаю и сокращаю ее, – писал Макс в издательство Фрере-Ривза в Лондоне. – Но потом, конечно же, обсужу все с Томом».

Глава за главой – Макс часто помечал их окончания – они проверяли каждый абзац и каждое предложение.

«Для меня обрезка всегда была самой сложной и неприятной частью писательской работы», – отмечал Вулф в «Истории одного романа». Перкинс привносил в работу объективность и чувство перспективы, которых Вулфу так не хватало.

Макс начал со сцены, которая венчала стопку страниц Тома. Сцена начиналась с момента, на котором прервался роман «Взгляни на дом свой, ангел». Юджин Гант, который собрался отправиться за гарвардские холмы, стоял на платформе железнодорожной станции Алтамонта и прощался со своей семьей. Эта сцена включала больше тридцати тысяч слов.

Перкинс сказал Вулфу, что ее необходимо сжать до десяти тысяч. В «Harvard Library Bulletin» он вспоминал, как сказал Тому:

«Когда ждешь поезда, в этом есть некое беспокойство. Что-то должно произойти. Я думаю, нужно выдержать именно это чувство и не растягивать его на тридцать тысяч слов».

Перкинс отметил материал, который может подойти, показал Вулфу, и тот понял, что имеет в виду редактор. Позже Том написал Роберту Рейнольдсу:

«Эта обрезка причиняет мне страдания, но я понимаю, что это необходимо сделать. Когда приходится выкидывать что-то хорошее, это ужасно, но, как вы, возможно, знаете, даже самому хорошему иногда просто нет места в общей схеме книги».

Как и в случае с романом «Взгляни на дом свой, ангел», Перкинс сказал в своей статье для Гарварда:

«Не было ни единого вырезанного места, с которым Том бы не согласился. Он знал, что обрезка необходима. Весь его порыв заключался в желании выразить свое чувство, и у него не было времени переделывать что-то и сжимать».

Но не только большое количество законченных сцен мешало сократить книгу. Другой проблемой было то, что сам автор описывал как попытки «воспроизвести в сцене течение жизненного полотна во всей его необъятности». В одной части книги, например, четыре человека разговаривают между собой четыре часа кряду. Без перерыва.

«Все были хорошими рассказчиками; чаще всего они или говорили, или одновременно пытались заговорить», – писал Вулф. Выражение всех их мыслей отняло у автора восемьдесят тысяч слов – двести печатных страниц для крошечной сцены в поистине гигантской книге. Перкинс заставил Тома понять, что, «как бы хороша ни была эта сцена, она неправильна и должна уйти». Том, как всегда, спорил, но в итоге соглашался.

Хемингуэй пригласил Перкинса в Ки-Уэст, но Макс не хотел покидать Нью-Йорк.

«Я все еще вовлечен в битву не на жизнь, а на смерть с мистером Томасом Вулфом, – пояснял он. – И она, скорее всего, продлится до самого лета».

Также Макс написал во Флориду другому своему автору, Марджори Киннан Ролингс:

«Если ближайшие шесть недель мы проработаем в этом же темпе, книга будет практически готова. По крайней мере, я буду точно знать, можно ли отправить в печать хотя бы треть. Но Том все грозится вернуться в начало, к первой части, и, если он это сделает, я не знаю, что будет в результате. Возможно, мы начнем всю борьбу заново. Это стало для меня навязчивой идеей, когда вы знаете, что нужно сделать что-то, пусть даже и ценой собственной жизни».

Теперь Том и Макс работали даже по вечерам воскресенья. Иногда Вулф подвигал кресло к углу стола Макса и лихорадочно записывал все линии, необходимые для связи отрывков. Редактор сидел за столом со своей стороны, лицом к Тому, и медленно читал основной текст рукописи. Пометки делал в собственном, сильно потрепанном блокноте. Каждый раз, когда Перкинс перечеркивал целую страницу из угла в угол, замечал, как Том взглядом следит за его рукой. Вулф морщился так, словно Макс перечеркивал не бумагу, а его собственную кожу. Перкинс обычно заглядывал в свои записи, кашлял, а затем говорил:

– Думаю, эту часть можно вычеркнуть.

После долгой угрюмой паузы Вулф отвечал:

– А по-моему, она хороша.

– Я тоже думаю, что она хороша, но ведь ты уже выразил эту мысль раньше.

– Это не та же самая мысль.

В одну из летних ночей Том после спора по поводу одной большой сцены, которую нужно было удалить, пристально взглянул на кожу гремучей змеи, свисающую из-под шляпы и плаща Макса на вешалке, и сказал:

– Ага, вот он – портрет издателя!

Посмеявшись над этим, Том и Макс прервались на ночь и отправились в Chatham Walk, летнюю площадку бара в отеле Chatham, и около часа беседовали под звездами. Убедить Тома в необходимости сокращений было лишь одним из заданий Перкинса. Вулф выделил пустые места, оставшиеся после удаления отрывков, и теперь пытался компенсировать эти ранние потери, затыкая их многословием. Например, когда они подошли к эпизоду, где умирает отец главного героя, Макс сказал, что об этом надо написать. Так как Юджин был в Гарварде все это время, говорил редактор, Тому достаточно упомянуть только шок от полученных новостей, а затем описать возвращение героя домой на похороны. Перкинс решил, что все это можно уместить в пять тысяч слов. Том с ним согласился.

На следующий вечер Вулф принес еще несколько тысяч слов, описывающих жизнь доктора, навещавшего старого Ганта.

– Это весьма неплохо, Том, – сказал Перкинс. – Но какое отношение это имеет к книге? Ты описываешь историю Юджина, то, что он увидел, его опыт. Мы не можем тратить время на все, что лежит за пределами этой истории. Том снова согласился, а на следующий вечер принес еще один длинный отрывок о сестре Юджина, Хелен, повествующий о мыслях девушки, когда она ходила за покупками по магазинам Алтамонта, а затем о том, как она, лежа вечером в постели, услышала гудок поезда.

– Как, во имя господа, ты планируешь закончить книгу, если будешь продолжать в том же духе, Том? – спросил его Макс. – Ты потратил целых два дня – и не на сокращение, что жизненно необходимо, а на расширение и дополнение, да еще и тем, что здесь совершенно не нужно!

Том раскаялся и не стал спорить. Он пообещал впредь писать лишь о том, о чем нужно писать, и на следующий вечер принес тысячи слов о болезни Ганта, совершенно не имевшей отношения к тому, чего, как он думал, хотел Макс. Сам Макс посмеялся над всем этим и сказал:

– Правда, мне не кажется, что это жизненно необходимо для книги, нам следует двигаться дальше.

Но Перкинс тоже чувствовал, что эти страницы слишком хороши, чтобы их выкинуть. Сцена смерти Ганта осталась в книге. Это была одна из лучших сцен, когда-либо написанных Вулфом. Тот подсчитал, что в течение года написал больше полумиллиона слов дополнительной рукописи, из которых использовал лишь малую часть.

«Пару вечеров назад я сказал Тому, что весь тот прекрасный материал, который он насобирал, должен выбыть, потому что приводит к стиранию очень важного эффекта. Мы буквально час просидели там, не говоря ни слова. Том сердито смотрел перед собой, думал и ерзал в кресле. А затем спросил: “Тогда ты возьмешь на себя всю ответственность?” А я ответил: “Мне придется взять на себя ответственность, более того, именно меня будут обвинять в любом случае”», – написал Макс Хемингуэю в июне 1934 года.

Иногда и Макс был виноват в удлинении рукописи. Он вспомнил о той замечательной сцене, которую пять лет назад пришлось удалить из вступления к роману «Взгляни на дом свой, ангел» и о чем он очень жалел, – о сцене, в которой юный Гант и его брат смотрят на конфедератов, марширующих на Геттисберг.

Теперь он видел, как ее можно втиснуть в эту книгу в качестве воспоминаний старого умирающего Ганта, и так они и поступили.

Однажды вечером Макс отложил красный карандаш и вытащил Вулфа в ресторан Lüchow’s. Спустя несколько часов Том захотел пройтись и растрясти сытные блюда немецкой кухни. Он настаивал, чтобы Перкинс составил ему компанию и прошелся с ним до Бруклин-Хайтс, чтобы взглянуть на ту квартирку, где он и написал большую часть своей рукописи. Том рассеянно вел Макса к особняку, который оставил несколько недель назад. Когда он увидел, что дверь заперта, принялся искать ключи, а затем пробормотал, мол, потерял их. Он провел Макса по пожарной лестнице в большую, хорошо обставленную квартиру на верхнем этаже. Писатель указал на холодильник, на котором создавал книгу, а затем предложил Максу присесть и налил виски из бутылки, сидя на столе в гостиной. Спустя некоторое время и после нескольких стаканов в квартиру вернулась пара, которая теперь здесь жила. Когда Макс осознал ситуацию, то лишь глубже вжался в кресло. После того как женщина побежала в полицию, Вулф налил ее мужу его же виски и вскоре уже изливал на него весь мед своего очарования.

«Похоже, что этот человек за последние двадцать лет не читал ничего, кроме бейсбольных сводок “Dodgers”, – вспоминал Перкинс несколько лет спустя. – Но Том говорил с ним так, словно он был редактором из “Atlantic Monthly”. Он спрашивал у него совет, как писать рассказы, и умолял его помочь ему с его новой книгой».

Когда приехала полиция, мужчина уже выпивал с Перкинсом и Вулфом, развлекая их историями из собственной жизни, так что Макс и Том остались там еще на час.

Несколько дней спустя Том принес тридцать пять тысяч слов, которые он хотел включить в книгу «О времени и о реке». Отрывок описывал их недавнюю ночь в Бруклине, но они так и не использовали его.

Работа над романом затянулась на июль, и теперь они пытались пробиться к финалу. Максу казалось, что они никогда ее не закончат, потому что оставалась самая сложная часть – те страницы, где описывались отношения Юджина Ганта с Эстер Джек, прототипом которой стала Элин Бернштайн.

Макс и Элин были заочно знакомы уже пять лет, но Перкинс не встречался с ней, пока они работали над книгой «О времени и о реке». И однажды их лично представили друг другу в ресторане Cherio’s. Макс так перепугался, что почти ничего не говорил. Вскоре после этого миссис Бернштайн явилась к нему в офис. Там она сообщила, что сделает все возможное, чтобы не допустить выхода книги, в которой присутствует в качестве персонажа.

Перкинс представлял Тома, поэтому не мог пойти ни на какие уступки, но все равно оставался сердечным и открытым. Когда она собралась уходить, он протянул ей руку, но Элин убрала свою за спину, сказав:

– Я считаю вас врагом.

Все, что Вулф написал в книге об Элин Бернштайн, не казалось Перкинсу правдивым. Он думал, что события «все еще были слишком свежи, чтобы писать о них объективно», и побаивался начинать борьбу за этот кусок, потому что знал, чем она закончится. А затем ему пришло в голову, что они могли бы закрыть этот огромный том первой встречей Юджина с Эстер Джек на пути из Европы в Америку – и больше ничего. Перекладывая историю в следующую книгу, Перкинс понимал, что если не может решить проблему сейчас, то по крайней мере может ее отложить. Так роман «О времени и о реке» получил свой драматичный финал.

К этому моменту офисная и домашняя жизнь Перкинса превратилась в две четко очерченные зоны. Он и Луиза общались с некоторыми из его авторов, но она понимала, что бизнес редко связан с удовольствием. Томас Вулф был единственным писателем, которому удавалось свободно перемещаться между этими зонами. После того как Перкинсы переехали в Нью-Йорк, Вулф получил право пользоваться гостеприимством своего издателя. Даже девочки Перкинсов, которые поначалу побаивались Тома, поняли, что по своей натуре он очень мягкий человек, хотя и способный в любой момент начать разглагольствовать во всю мощь своих легких. Первое время им всем было страшно сидеть рядом с ним за столом. Но в конце концов младшая из дочерей продемонстрировала свою доблесть. Нэнси вспоминала, что однажды вечером «сидела слева от папы за ужином, а Вулф сидел справа. Том был в самом устрашающем настроении, ругался и бранился на папу, как если бы кроме них в комнате никого не было». Его слова так ранили ее, что она разрыдалась и закричала на Вулфа, чтобы он не смел так разговаривать с ее папой. Макс мягко улыбнулся и тихо успокоил ее.

– Все в порядке, Утенок, – сказал он. – Не обращай внимания. Честное слово, все в порядке.

Перкинс не извинился за Вулфа, но по крайней мере попытался объяснить его поведение, как однажды попытался объяснить это самому Вулфу.

– Том, – сказал он. – В тебе живут десять тысяч чертей и один архангел.

Погода в Нью-Йорке становилась все более жаркой, но Перкинс и Вулф продолжали работать. Седьмого июля Том обедал вместе с Максом и Скоттом, который приехал из Балтимора. Фицджеральд пытался утешить Вулфа по поводу сокращения рукописи, сказав:

– Ты не вырежешь из книги ничего такого, о чем впоследствии будешь жалеть.

На следующий день Том написал Роберту Рейнольдсу:

«Мне интересно, правда ли это. В любом случае я должен сделать все, что от меня зависит, во время, отведенное мне, а затем отдать дело на суд богов и Максвелла Перкинса». Через три дня после этого их спор достиг такого накала, что Перкинс не выдержал, упаковал часть рукописи и отправил в печать без дальнейших обсуждений. Том запаниковал и запротестовал. Когда дело касалось чувств, он писал своей подруге Кэтрин Бретт:

«Я привязался к этой рукописи, как к какому-то чудовищному детенышу, и был немного напуган, когда пришлось отдать его. Произошедшее означает, что через несколько недель начнут приходить утвержденные станицы, а также это значит, что все, что я предполагал, хотел или надеялся сделать, должно быть осуществлено менее чем за два месяца. После этого жребий будет брошен. Я думаю, что мистер Перкинс прав в своем чувстве, что я должен подчиниться этой необходимости и что такая длинная книга, отнявшая так много времени, может превратиться в одержимость и заставить автора работать над ней вечно, стремясь сделать ее совершенной и включить все, что ему нужно; но я верю, что куда более важно закончить все-таки эту книгу и двигаться дальше – с другой работой».

Еще никогда Перкинс не обделял свою семью вниманием так, как в тот год. Летом его женщины разбежались. Луиза отправилась в круиз, Берта теперь была замужем и жила в Бостоне, Зиппи и Пэгги уехали на ранчо Стразерса Берта в Вайоминг, а младшие девочки, Джейн и Нэнси, отправились в Нью-Кейнан. Вернувшись с Запада, Зиппи и Пэгги объявили, что никогда не выйдут замуж, и Макс написал Элизабет Леммон:

«Потому что ковбои их не прокормят, а все мужчины с Востока рядом с ними просто ничто».

Макс прекрасно понимал их реакцию:

«Я никогда не был настолько польщен, как в тот день, когда какой-то мужчина принял меня за Уилла Джеймса. Сам Уилл лишь вяло улыбнулся, когда я сообщил ему об этом. Это одна из причин войн, которые у нас гремят: мужчина, который живет, спрятав колени под стол, – мужчина всего лишь наполовину, и это всем известно. Доктор Джонсон сказал, что, когда они осматривали военных, “им всем стало бы очень стыдно, если бы в комнату в тот момент вошел какой-нибудь генерал”. И если бы в зал заседания директоров вдруг вошел добрый работяга, какой-нибудь механик, директорам тоже стало бы стыдно. И если бы старик Циммерман, начальник нашего типографского цеха, или такой парень, как Адам Бид,[190] в полосатом фартуке вошел в наш зал заседаний, нам бы тоже стало стыдно. Такова истина, и она должна значить что-то, но что – я не знаю».

Восьмого сентября 1934 года у Берты и ее мужа родился первенец, внук Макса, Эдвард Перкинс-Фротингхем. Перкинс называл малыша «она» много месяцев, настаивая, что это было привычкой.

Каким-то образом последние несколько месяцев, особенно когда Том опаздывал на встречи, Макс находил время отсылать Элизабет отчеты о проделанной совместно с Вулфом работе. За несколько дней до того, как редактору нужно было снова отправляться в Балтимор к доктору Бродли, он написал мисс Леммон и сообщил, что едет, а также выразил надежду, что сможет встретиться с ней.

«Я попытаюсь убедить себя, что вы не сможете со мной встретиться, чтобы избежать разочарования», – признался он. Накануне отъезда Перкинса Элизабет пришло в голову устроить из этого путешествия небольшой праздник, и она попросила Томаса Вулфа сопровождать своего редактора. Она угадала, где Макс с Томом будут в тот вечер, и прислала Вулфу сообщение прямо в Chatham Walk. Она пригласила их обоих в Велбурн. Том извинился: ему предстояло еще немало работы с рукописью, а время уходило. Вместо этого он предложил Элизабет ненадолго заманить Макса в Вирджинию.

«Я думаю, он очень устал, и совершенно уверен, что отпуск пойдет ему на пользу, – написал Том на следующий день и добавил: – Он работает в поте лица, проявляя неописуемую заботу и терпение в отношении моей рукописи. Я не вижу ни одного адекватного способа выразить свою благодарность, но надеюсь, что в книге найдется нечто такое, что сможет хоть в какой-то степени компенсировать его терпение и заботу».

После терапии в клинике Джона Хопкинса Перкинс навестил в Балтиморе Скотта, и они вдвоем отправились на поезде в Вашингтон.

Элизабет встретила их на машине в Джорджтауне и отвезла в Миддлбург. Макс знал Элизабет больше десяти лет, но это был его первый визит в Велбурн. На первый взгляд, город показался редактору таким, каким он его и представлял, но он пробыл там всего несколько минут. Перкинс не хотел исследовать это место – боялся, что реальность может разрушить его идеализированный образ. («Гламурная дымка тает под солнечным светом истины», – написал он десять лет спустя.) Он чувствовал себя так, словно вторгся на чужую территорию, поэтому предложил всем отправиться к мемориалам Гражданской войны. Элизабет согласилась отвезти их в Аппоматтокс. После осмотра окрестностей Макс настоял на том, чтобы вернуться в Нью-Йорк. Элизабет была несколько удивлена тем, что он так быстро уезжает, но все же отвезла его на станцию в Вашингтон. Перед тем как редактор сел в холодный вагон, она предложила ему, Фицджеральду и Вулфу заехать к ней и все же задержаться на некоторое время.

«Я просто хотел поблагодарить вас за вашу огромную доброту и за то, что вы отвезли нас в Велбурн, – написал он Элизабет на следующей неделе. – Я все равно что выпил райского молока и увидел зачарованное место».

Томас Вулф написал Элизабет, что Макс «говорил об этом месте сотню раз с тех пор, как побывал там. Он твердит, что это самое лучшее место из всех, какие он только видел. Я думаю, вам почти удалось сделать из него конфедерата, я не предполагал, что это возможно». Фицджеральд же поблагодарил Перкинса за то, что тот взял его с собой и он смог погрузиться в эту «вдохновляющую, литературную атмосферу», потому что до этого он жил «в аду рутины». И все же Макс был уверен, что его авторам не следует злоупотреблять красотами Велбурна. Но вовсе не ревность была причиной. Он пытался объяснить Элизабет, что дело исключительно в профессиональном интересе, но понял, что ему очень трудно донести свою точку зрения «из-за древней как мир проблемы женщин, которые не понимают мужчин».

«Вы хотите, чтобы Том Вулф и Скотт развлекались, а я хочу, чтобы они работали, – упрекнул он Элизабет. – И то, чего я хочу от них, несоразмерно выгоднее для них самих, нежели для Scribners. Если учесть время, которое я потратил на это, и вещи, которые принес в жертву ради работы, трудно себе представить, что Scribners может окупиться за счет книги Тома. Но ради его же блага он должен ее закончить. Это отчаянно важное для него дело. Как и для Скотта. Он очень легко путает работу с пьянством. Никого другого мне бы не хотелось так расстраивать, как вас. Но, Элизабет, вы должны простить меня за Скотта и Тома. Я в самом деле знаю о вас больше, чем вы сама».

Кроме того, Том как-то сказал ей, что если она продолжит и дальше приглашать их в гости, то рано или поздно обнаружит себя в одной из их книг.

«Скотт наверняка вас как-то замаскирует, но Том напишет все как есть», – признался он.

Фицджеральд был очень разочарован, что продажи романа «Ночь нежна» остановились на отметке в пятнадцать тысяч экземпляров. Рассказы продавались хорошо, но сердце его было не с ними. Каждый раз, когда его вдохновение улетучивалось, он отправлялся на юг, в Вирджинию. В Миддлбурге он надеялся затеряться среди богачей и устроить состязание с господами писателями. Но Элизабет знала, что кувшин с водой, который Фицджеральд осушил за вечер, был заполнен вовсе не водой, а джином. Скотт привез с собой вычитанный образец сборника рассказов «Сигналы побудки», но даже не смотрел на него. Когда Элизабет заметила, что он дал одному персонажу два разных имени, он швырнул ей книгу и предложил:

– Вот, исправьте.

В свой следующий визит в Балтимор Перкинс снова встретился со Скоттом и Элизабет. Фицджеральд все еще переживал период отчаяния, и они с редактором обсудили его душевное состояние.

– Мне страшно стыдно, – признался он Перкинсу. – Но нет смысла отрицать, что это настроение накатывает, как волна.

Больше всего на Макса давила невозможность хоть как-то помочь ему. Он писал Элизабет:

«Похоже, что я не могу. Возможно, потому что у меня никогда не было таких проблем, как у него. И я не в состоянии почувствовать то, что чувствует он. Мы с ним действительно друзья, но он не считает, что я знаю о нем очень много».

Годы спустя Элизабет написала Луизе, что «Скотт протрезвел и попытался закатить вечеринку, когда Макс приехал в Балтимор, и я до сих пор не знаю, действительно ли Макс видел его насквозь, но все эти усилия заставляли Скотта двигаться дальше, и Макс принимал их за истину, что, возможно, и было истиной, потому что Макс видит истину в нем так же, как и в остальных».

Позже она поняла, насколько Макс мудр по отношению к Скотту. Перкинс знал, каким надоедливым может быть Фицджеральд, но предпочитал просто игнорировать это. Однажды ночью, в пульмановском вагоне на «Washington’s Union Station», Скотт пьяным бросился на кровать, раскинув руки, и крикнул:

– Луиза, иди ко мне!

Макс посмотрел в другую сторону.

В другой раз во время чая в отеле Plaza Скотт, снова будучи пьяным, ущипнул Зиппи Перкинс за руку и заявил:

– Мы с тобой можем подняться наверх в любое время. Она вспоминала об этом:

«Папа бросил на меня такой взгляд, что стало ясно – все мы должны пожалеть Фицджеральда, но он при этом сделал вид, что не услышал, что сказал Скотт».

Элизабет Леммон вспоминала и другой случай, при котором сам Перкинс не присутствовал:

«Скотт представил меня Арчибальду Маклишу и сказал: “А вот она раньше была подружкой Макса Перкинса”, намекая, что теперь я его подружка. Но, бога ради, кто, зная Макса Перкинса, может согласиться стать любовницей Скотта!» Фицджеральд считал Бет Леммон просто «очаровательной» и задавался вопросом, «почему, черт подери, она никогда не была замужем». Перкинс был доволен, что Скотту нравится Элизабет. («Не зови ее Бет, – сказал он как-то Фицджеральду. – Это имя ей совершенно не идет, и я всегда был против его использования».) В поезде по пути домой Макс написал ей письмо, но тут же уничтожил, потому что, как ему казалось, в нем почти не было смысла. Позже он это объяснил:

«Беда в том, что после встречи с вами я на несколько дней впадаю в задумчивость китсовского рыцаря».

В ноябре 1934 года рассказ Фицджеральда «Последний пациент» появился в журнале «Post». Без трех тысяч долларов, которые выплатил журнал, Скотт с трудом бы выдержал этот год, потому что в Charles Scribner’s Sons дела шли не так, как обычно. Теперь у издательства было двенадцать различных отделов, и глава каждого имел голос в политике фирмы. Перкинс сочувствовал финансовой ситуации Фицджеральда больше, чем когда-либо. Но, как писал он, «невозможно внушить это таким людям, как, например, глава образовательного отдела (который, к слову, справляется с депрессией лучше, чем мы). Он подумает, что мы просто спятили, если, разобравшись с твоей задолженностью с помощью книги “Ночь нежна”, позволим скопиться новой. Я молю небеса (и уверен, ты тоже), чтобы нам удалось придумать какой-нибудь способ справиться с этим. У тебя был тяжелый период, ты боролся с ним весьма отважно, и это до сих пор так, ведь, как говорит один мой приятель, единственное, что можно наверняка сказать об удаче, так это то, что она изменчива».

В октябре 1934 года Томас Вулф так устал от слов, что решил ненадолго уехать из города и посетить Всемирную выставку ЭКСПО в Чикаго. Это был его первый большой отпуск после года работы. Пока он был в отъезде, Макс отправил рукопись в набор: четыреста пятьдесят тысяч слов на двухстах пятидесяти гранках вылились в девятисотстраничную книгу. Когда Вулф вернулся в Нью-Йорк, узнал, что в его отсутствие его издатель принял еще одно самовольное решение – отправил гранки к наборщикам, не дожидаясь, когда на них взглянет автор. Но Перкинс видел, как Вулф несколько недель корпел над утвержденными страницами первой части книги, сидя в библиотеке Scribners, но так ничего и не исправил. Без этого ультимативного решения он бы застрял с ними навсегда. Перкинс сказал Тому, что собирается отправлять в печать по двенадцать утвержденных Джоном Уилоком гранок.

– Ты не можешь этого сделать! – протестовал Том. – Книга еще не закончена. Мне нужно еще полгода!

Перкинс отвечал, что книга готова. Более того, если Вулф сейчас возьмет для работы шесть месяцев, потом он попросит еще шесть месяцев, а после еще шесть месяцев. Он станет настолько одержим ею, что до печати она так никогда и не доберется. Последний аргумент Вулф вспоминал в «Истории одного романа»:

«По его словам, я не был флоберовским писателем. Я не был перфекционистом. Я носил в себе двадцать, тридцать, да сколько угодно книг, и важнее было произвести на свет их все, а не провести жизнь, совершенствуя только одну из них».

В своей статье для «Harvard Library Bulletin» Перкинс написал:

«Говорят, что Толстой никак не хотел расставаться с книгой “Война и мир”. Можно себе представить, как он работает над ней всю свою жизнь».

То же самое происходило с Вулфом и с его «О времени и о реке».

«Мне кажется, я забавным образом проклят, потому что всегда четко знаю, что надо сделать, – писал Макс Элизабет Леммон. – Если вы не знаете, что делать, это в какой-то степени правильно, но, если вы знаете и не делаете, это уже плохо».

Он признался ей:

«Я ужасно рискую с этой книгой, но я должен сделать это. Она должна быть издана ввиду особых обстоятельств дела, к тому же я почти уверен, что никто другой не справится с этим и не доведет до конца. Возможно, когда-нибудь вы услышите, как меня проклинают за это, но я изначально учитываю и такой исход. Морально я готов к этому, но готов ли эмоционально – не знаю».

Позже той осенью Вулф уже не мог больше отвергать приглашения Элизабет Леммон. После того как Макс столько рассказал им друг о друге, они наконец встретились в Миддлбурге. Элизабет просто обожала Тома. Она сказала, что «он был куда более естественным, чем Фицджеральд. Комплекс неполноценности Скотта всегда заставлял его действовать напоказ. У Тома было более основательное чувство собственного достоинства. И он был абсолютно честным». Именно благодаря его теплой искренности и заинтересованности во всех окружающих людях, она пропускала мимо ушей и закрывала глаза на проскакивавшую у него ругань. Однажды она показывала ему окрестности Миддлбурга, и одна женщина, с которой они разговорились о литературе, бездумно обронила, что никогда не могла запомнить имя ни одного писателя. Элизабет вспоминала, как «Том дулся все оставшееся время, которое мы провели там». Но когда ушли, он тут же взорвался.

– П-п-почему она позвала меня, если х-х-хотела оскорбить?! – кричал он.

После отъезда из Велбурна он написал Элизабет:

«Ваша Америка не похожа на мою, поэтому я всегда любил очень сильно. В Вирджинии чувствуется непостижимая древность и печаль – и особая, великая смерть… Мне нужно каким-то образом отыскать мою Америку здесь, в Бруклине и Манхэттене, в знойном тумане города, в подземных переходах и железнодорожных станциях, поездах и чикагских мануфактурных районах. Но я так рад, что вы позволили мне увидеть это замечательное место и немного познакомиться с деревней и тем образом жизни, который вы ведете». В том октябре, как гром среди ясного неба, появилась Элин Бернштайн и связалась с Перкинсом. Время и необходимость принятия истины немного сгладили ее неприязнь к редактору, но сильно измотали ее саму. Она знала, что «О времени и о реке» готовится к публикации и что роль персонажа Эстер Джек сведена до минимума в последней сцене. Она заявила Перкинсу, что несколько лет назад, когда Том ездил за границу по стипендии Гуггенхайма, он подарил ей рукопись «Взгляни на дом свой, ангел». Недавно, продолжала она, ее госпитализировали и она была неспособна работать. Она собиралась отдохнуть в Калифорнии и была готова оставить свой дом в Армонке, штат Нью-Йорк. И перед отъездом она, как и автор, хотела, чтобы эта рукопись ушла из ее жизни.

«Я хочу отдать вам рукопись, если вы не против владеть ею, – написала она Перкинсу. – Но только если вы никогда, ни при каких условиях, не вернете ее Тому. Если вам она не нужна, я уничтожу ее до отъезда, потому как мне не хочется, чтобы она попала в чужие руки». Перкинс предложил сохранить рукопись в Scribners, но добавил:

«Я всегда буду относиться к ней как к вашей и только вашей, так как знаю обстоятельства, при которых она попала к вам».

Элин оценила щедрость Перкинса по отношению и к себе, и к Тому. Позже она написала Максу:

«Моя рана так же свежа сегодня, как и в тот день, когда [Том] счел правильным отвернуться от меня».

Но добавляла:

«Я всегда верила, что Том – величайший писатель современности, и, по-моему, это прекрасно, что все это время вы были на его стороне».

Она приняла предложение Макса, но настояла, чтобы рукопись в итоге перешла к нему, редактору, «за все то хорошее, что вы сделали для Тома и чего не смогла сделать я».

На самом деле было еще очень много такого, чего Перкинс хотел бы сделать для новой рукописи Вулфа, но в конце концов понял, что рано или поздно редактор тоже должен отпустить книгу. Он написал Элизабет Новелл:

«В книге будет очень много прилагательных, повторений и даже слишком много выпячивания, но это недостатки, без которых Том пока что не может обойтись». И все же, утверждал он, она произведет огромное впечатление и будет иметь успех, а критика этих проблемных мест сможет крепче дисциплинировать Вулфа.

Хемингуэй не сомневался, что в течение этого года внимание Перкинса будет в основном сосредоточено на Томасе Вулфе. В октябре 1934 года он прямо заявил Максу, что, по его мнению, рассказы Вулфа становятся «довольно претенциозными» и что подзаголовок романа – «Легенда о голоде, снедающем человека в юности» – так и вовсе простенький и плохой. Хемингуэй полагал, что «мировые гении» Перкинса застывают на долгий срок, ибо боятся, что их работы посчитают «фальшивками», а вовсе не «мировыми шедеврами». Эрнест считал, что лучше писать книги одну за другой и позволять критикам скакать вокруг, потрясая тем, что им не понравилось, и получать от этого удовольствие, потому что сам автор и без них знает, что в его работе хорошо.

Хемингуэй признавал, что вел себя несколько «задиристо». Но все потому, что самостоятельно завершил проект, над которым начал работать два сезона назад, и что ему не понадобилась ничья помощь, чтобы сократить его или закончить. Он с самодовольством думал, что лучше не говорить о «переоцененных безмозглых современниках», но, как он сообщил Максу, ему не кажется, что он производит на свет «старье», даже если и становился «временами просто невыносимым для своего издателя».

Хемингуэй закончил свою «долгую, как сучка», работу об Африке утром тринадцатого ноября. Рукопись в семьдесят тысяч слов начиналась как рассказ, а затем расширялась. Произведение получило условное название «Зеленые холмы Африки». Эрнест настаивал, что по форме это не роман, а больше похоже на короткий рассказ «На Биг-Ривер», чем на что-либо еще. У «Холмов…» были четкие начало и конец, а между ними – «до черта» событий. До этой книги, говорил Хемингуэй, еще не было такой, которая могла бы заставить его так увидеть и прочувствовать Африку. Он уверял, что написал книгу совершенно искренне, без какой-либо фальши и что только последний «ублюдок» лицемерил бы. Хемингуэй чувствовал, что после выхода романа «Прощай, оружие!» потерял значительную часть своей аудитории, и хотел вновь завоевать читателей, дав им то, что называют литературой без вычурности, а еще он хотел заставить всех «напыщенных мальчиков» Перкинса дуться, как воздушные шарики, пока не лопнут. Эрнест предполагал, что семьдесят тысяч слов – многовато для публицистического произведения, но хотел опубликовать повесть вместе с чем-то еще в книге, которая станет для людей «сверхценной». Он предложил запустить «Холмы…» вместе с недавней статьей из «Esquire». Перкинс был против. Расценивал Хемингуэй свое творение как повесть или роман или нет, но, как указывал Перкинс, это было цельное и значительное произведение. Оно даже больше, чем необходимо для издания полноценной книги. Максу казалось, что соединение под одной обложкой этой истории с другими лишь отвлечет критиков от главной работы.

– Надеюсь, что ты решишь опубликовать только ее, – сказал он.

Во вторую неделю января, накануне отъезда Перкинса в Ки-Уэст, оставалось согласовать только два момента по поводу вулфовской книги. Первый – предисловие, которое написал Вулф. Макс убеждал автора выбросить его. Он пояснял решение тем, что «читателю хочется погрузиться в книгу, как в реальность, а предисловие только разрушает эту иллюзию и заставляет смотреть на нее с литературной точки зрения». Вторым таким моментом была страница с посвящением, о которой Вулф подспудно размышлял еще с тех пор, как начал работу над рукописью. Последние несколько недель поэт Джон Холл Уилок помогал ему привести посвящение в порядок. Макс о нем почти ничего не знал, но у редактора были подозрения. И теперь, перед отъездом во Флориду, он решил высказать свое мнение по этому поводу.

«Ничто не доставит мне, как издателю, большего удовольствия и не подарит возможности гордиться, чем то, что книга автора, которым я восхищаюсь, посвящена мне, если только посвящение искреннее, – написал он Тому. – Но ты не можешь и не должен пытаться изменить свое убеждение в том, что я изменил твою книгу или, по крайней мере, помешал ей достичь совершенства. Следовательно, ты не можешь посвятить ее мне со всей искренностью, а значит и не должен. Я знаю, что мы настоящие друзья и вместе прошли через многое, но это, как мне кажется, не имеет к посвящению никакого отношения и никогда не будет иметь. Это совсем другое. Я бы сказал раньше, если бы не боялся, что ты можешь меня неправильно понять. Но истина в том, что работа с твоим текстом, независимо от того, чем она обернется, добром или худом, была для меня величайшим удовольствием, несмотря на всю боль, и это также стало самым интересным эпизодом всей моей издательской жизни. То, как мы представим книгу, должно доказать нашу (и мою лично) веру в нее. Но то, что сделал я, разрушило твою веру в нее, и ты не должен закрывать на это глаза».

На этот раз Луиза поехала в Ки-Уэст вместе с Максом. И в один из восьми дней на рыбалке в водах Гольфстрима Макс поймал огромную рыбу-парусник. В открытке Фицджеральду он написал:

«КНИГА ХЭМА – О ЕГО ОХОТЕ В АФРИКЕ, НО ОНА НЕ ПОХОЖА НИ НА ОДНУ КНИГУ ОБ ОХОТЕ. ПОСЛЕДНЯЯ ТРЕТЬ ПРОСТО ВОЛШЕБНА. ЛУИЗА ОКАЗАЛАСЬ ПРЕКРАСНЫМ РЫБОЛОВОМ. МОЕ ЛИЦО ЗАГОРЕЛО ДО ЧЕРНОТЫ. ВЕРНУСЬ В ПОНЕДЕЛЬНИК».

Перкинс вернулся из отпуска и обнаружил, что ему удалось отговорить Вулфа от длинного посвящения, но не от самого посвящения в принципе. Вулф посвятил роман Максу. «О времени и о реке» ушел в печать весь, включая и посвящение.

«Я боролся с Томом за то, чтобы сделать посвящение максимально коротким, – позже вспоминал Уилок, – свести до приличного минимума, который не будет смущать Макса».

И таким образом, в посвящении значилось:

«МАКСВЕЛЛУ ЭВАРТСУ ПЕРКИНСУ

Великому издателю, храброму и честному человеку, который поддерживал автора в период сомнений и горького отчаяния, не позволяя ему поддаваться. Работа, известная как “О времени и о реке”, посвящается ему в надежде, что она, возможно, достойна его преданности и заботы, которую он, мой бесстрашный и непоколебимый друг, подарил каждому слову этой работы и без которого она никогда не была бы написана».

Когда Перкинс увидел посвящение, написал Вулфу:

«Независимо от степени справедливости сказанного, не думаю, что есть что-то, что могло бы сделать меня более счастливым. Не буду углубляться и говорить, что я чувствую по этому поводу, ведь я янки, а мы не раскрываем своих сильных чувств, но я все-таки хотел бы сказать, что все это – щедрые и благородные слова. И для того, кто сказал их, я просто обязан был сделать все то, о чем он говорит».

Роман «О времени и о реке» – это сплав двух творческих сил – страсти Вулфа и разума Перкинса. У автора и редактора часто случались разногласия, но именно совместная работа помогла им создать лучшее творение в их карьере.

Восьмого февраля 1935 года Макс написал Тому:

«Клянусь, я абсолютно убежден, что все это время было для меня самым счастливым. И мне нравится думать, что нам с вами еще как-нибудь предстоит пройти одно такое же сражение».

А на вырванной странице из дневника Вулфа, которую он так никогда и не отправил Перкинсу, значилось:

«За всю мою жизнь, до того как я встретил тебя, у меня никогда не было друга».

Часть третья

XIV

Снова домой

Вернувшись из Ки-Уэста в начале февраля 1935 года, Максвелл Перкинс принялся уговаривать Чарльза Скрайбнера и Фритца Дашеля из журнала «Scribner’s Magazine» сериализовать новую книгу Хемингуэя, которая теперь называлась «Зеленые холмы Африки». Эта повесть – своего рода экспедиция в современную литературу, подобно экспедиции на равнины Серенгети. Вел ее сам Хемингуэй, который, как и в случае с романом «Прощай, оружие!», вел повествование от первого лица. Возле удобных источников воды он делал привал и обсуждал писателей и их творчество. Он задумался о Томасе Вулфе:

«Несправедливость выковывает писателя, точно меч. Но мне интересно, стал бы он писателем, получил бы необходимое потрясение, которое помогло бы ему избавиться от многословия и обрести чувство меры, если бы его отправили в Сибирь или на Тортугу. Может быть, да, а может, и нет».

Перкинс прислал Хемингуэю телеграмму, в которой сообщил об энтузиазме «Scribner’s Magazine» по поводу его новой книги, но также сказал, что им необходимо изучить рукопись перед тем, как подтвердить пять тысяч долларов, которые Макс предложил ему во время их морской рыбалки. Речь шла о количестве материала, а не о качестве. Через неделю Перкинс послал еще одну телеграмму:

«ПИШУ ПО ПОВОДУ ЦЕНЫ. МЫ БЫ ХОТЕЛИ ПРЕДЛОЖИТЬ 4500 ДОЛЛАРОВ. БУДЕТ В НАЧАЛЕ МАЙСКОГО НОМЕРА ЖУРНАЛА. КНИГУ ОПУБЛИКУЕМ В ОКТЯБРЕ…»

В письме Перкинс немного приписал к телеграмме, выразив сожаление по поводу цены. Он знал, что Хемингуэй мог получить минимум в два раза больше от любого более крупного журнала.

«Дело вовсе не в том, что “Зеленые холмы” не стоят этого, – объяснял он. – Но в том, сколько мы можем позволить себе заплатить за них, при этом запустив журнал в соответствии с нынешней экономической ситуацией и тем, что она позволяет».

Когда Хемингуэй наконец получил это предложение, он уже успел «обидеться до чертиков». Он беспокоился о приеме «Зеленых холмов Африки» больше, чем о любой из предыдущих работ, потому что в ней выплеснул свою агрессию не только в отношении других писателей, но и критиков, которые все эти годы пытались растоптать его работу.

Хемингуэй был весьма прямолинеен, когда дело касалось карьеры. И он сгоряча истолковал неловкость Перкинса по поводу денег как намек на отказ от предложения, что тем самым освобождало «Scribner’s Magazine» от необходимости покупать книгу. Насколько Хемингуэю было известно, о чем он и заявил Перкинсу, журнал никогда не имел прочной экономической основы, как, впрочем, и сам Хемингуэй. Эрнест утверждал, что никогда и нигде не стоил издательству денег, если не считать Горация Ливерайта и того, когда он… ушел. Перкинс избежал ссоры, вынудив «Scribner’s Magazine» заплатить пять тысяч.

Этой весной Эрнест впервые отправился в круиз на остров Бимини – рыбацкий рай в ста семидесяти пяти милях на север от Ки-Уэста. Перкинс решил отложить свои замечания по поводу «Зеленых холмов Африки» до момента выхода утвержденных образцов, надеясь, что несколько месяцев на Бимини смогут немного остудить Хемингуэя.

Примерно в это же время Фицджеральд отправился в отель в Хендерсонвилле, штат Северная Каролина, чтобы отдохнуть четыре недели. Прошло пятнадцать лет его писательской карьеры, а он был уверен в себе не больше, чем в первый день. Он был на мели и начал осознавать, что свои физические ресурсы растратил не меньше, чем финансовые.

«Я не думаю, что он действительно болен, – писал Перкинс Хемингуэю. – Скорее просто истощен работой и пьянством».

Вернувшись домой в Балтимор, Фицджеральд написал Максу, что он «не пил целый месяц, даже пиво и вино, и чувствует себя хорошо».

Эти новости порадовали Перкинса, но он считал, что Фицджеральд станет страдать абстинентным синдромом – сначала начнется упадок, а затем «ломка». Редактор знал, что автору понадобится вся возможная поддержка друзей, но в тот момент Скотту было крайне сложно найти их. Его отношения с тремя писателями Перкинса ухудшились почти одновременно.

Несколькими месяцами ранее Фицджеральд открыто признался Хемингуэю в собственной литературной неполноценности и в безусловном уважении к творческой жизни Эрнеста. Он говорил, что, «не считая парочки мертвых или уже умирающих стариков, вы единственный в Америке автор художественной литературы, которого я очень высоко ценю». Однако их отношения все же стали более прохладными, но не столько из-за зависти Фицджеральда, сколько из-за высокомерия Хемингуэя. Когда Перкинс предложил Эрнесту найти время и причину написать Фицджеральду, чтобы поддержать того в «момент кризиса, который вот-вот наступит», так как он отказался от спиртного, Хемингуэй заявил, что не представляет, о чем писать Скотту, чтобы не ранить его чувства.

Правда, через несколько месяцев после этого Хемингуэй попросил Перкинса передать Скотту, что, как ни странно, «Ночь нежна» кажется ему все лучше каждый раз, когда он берется ее читать. Добрые слова Хемингуэя подбодрили Фицджеральда. Книга провалилась, но автор, не смотря ни на что, хранил глубокую веру в нее.

«Что-то происходит постоянно, что внушает мысль о том, что мне, возможно, не суждено умереть так легко, как пророчествовали глашатаи», – написал он Максу. С другой стороны, его дружба с Хемингуэем была одним из самых «ярких» моментов жизни, но, как Скотт писал Перкинсу, «я все еще верю, что даже это смертно – возможно, такова реакция на их чрезмерную жизнь и то, что мы никогда более не увидим друг в друге так уж много». Фицджеральд также старался избегать Томаса Вулфа, после того как прочитал сигнальный экземпляр «О времени и о реке», который прислал ему Перкинс. Он высоко оценил роскошное посвящение и написал Максу:

«Я уверен, что ничего из того, что Том сказал в посвящении, не может покрыть его долг перед тобой. И это касается всех нас – всех тех, кому посчастливилось быть в числе твоих авторов».

Фицджеральд был уверен, что книга не будет иметь успех, но просил ни в коем случае не говорить об этом Тому:

«Учитывая, как он реагирует на критику, я знаю, что это сделает нас врагами на всю жизнь и мы можем причинить друг другу огромный и бессмысленный ущерб». Роман «О времени и о реке» помог Фицджеральду понять, что «структура длинной книги, детальное осознание ее в процессе финальной обработки – все это не совместимо со спиртным». Фицджеральд считал, что короткий рассказ может быть написан «за одну бутылку», но «для романа нужна скорость ума, которая позволит сохранить в голове полную картину и безжалостно пожертвовать всеми отвлекающими моментами, как это сделал Эрнест в “Прощай, оружие!”. Если же ум замедляется хоть немного, то может проработать лишь какую-то часть книги, а не всю в целом – память просто притупляется».

«Все еще трезв и полон сожалений, – писал он Перкинсу. – Я бы отдал что угодно, чтобы написать третью часть “Ночь нежна”, не используя стимуляторов. Если бы я удержался в той ледяной трезвости, думаю, разница была бы огромной».

Старая дружба между Фицджеральдом и Эдмундом Уилсоном также пошла под откос. Теперь они двигались в противоположных направлениях. Первая причина их неприязни, которая приходила в голову, – сложившаяся репутация обоих: у одного – ученого, у другого – прожигателя жизни.

«Ссору начал Кролик [прозвище Уилсона], а не Скотт, – написал Перкинс Хемингуэю несколько лет спустя. – И Кролик вел себя, я бы сказал, по-детски».

Перкинс считал Уилсона «замечательным парнем, от природы цельным человеком», который к тому же проделал потрясающую работу в недавно изданной в Scribners книге «Дрожь Америки: год кризиса (1932)». Но в течение нескольких последующих лет его неприязнь по отношению к Фицджеральду распространилась и на Перкинса. Несколько раз он приходил к Максу за деньгами в счет заработка от будущих книг. Однажды попросил умеренную сумму в семьдесят пять долларов. В другой раз попросил издательство помочь ему получить ссуду в банке.

«Мне вы помочь не можете ни в какой ситуации, в то время как швыряете деньги Скотту Фицджеральду, как пьяный матрос, а тот тратит их, как пьяный матрос, – написал Уилсон Перкинсу много лет спустя. – Естественно, вы предполагаете, что он может написать для вас роман, который заработает куда больше, чем мои книги. Но даже в таком случае слишком уж велико противоречие!»

Но сам Уилсон не считал это проявлением злобы.

«Вы единственный человек, с которым я когда-либо виделся в издательстве, и я всегда очень хорошо относился к вам», – писал Уилсон Перкинсу. Он приписывал свое последнее послание к «общей апатии и агонии, в которой, кажется, утонуло Scribners. С тех пор как умер старик Скрайбнер, вы, народ, не показываете никаких признаков жизни, не считая редких припадков, связанных с отдельными авторами, как правило ненадежными, такими как Скотт или Том Вулф, на которых вы тратите деньги и внимание, как одержимый французский король на новую фаворитку». Годы спустя он признался: «Я… никогда не был одним из его фаворитов», что и объясняло, почему он ушел из Scribners в другое издательство в середине тридцатых. В это же время у него начался глубокий интеллектуальный роман с марксизмом, который сделал для него более очевидной социальную и историческую мелочность Фицджеральда. После этого прошло еще несколько лет, прежде чем Фицджеральд и человек, которого он называл своей «интеллектуальной совестью», смогли сесть и вновь поговорить, как друзья.

Несколько раз Скотт видел Элизабет Леммон на небольших вечеринках в Балтиморе. (Макс ему в этом завидовал. Он не видел Элизабет много месяцев. «Я знаю, что моя судьба – видеть вас так редко, – писал он ей. – И я могу вынести даже годы разлуки, если буду знать, что это того стоит».) Макс чувствовал, что во время этих коротких встреч Элизабет сделала для Фицджеральда много хорошего.

«Скотту еще нет сорока, и если бы он покончил с алкоголем, мог бы сделать вещи куда более великие, чем сам может представить. Я знаю, что прямо вы на него не влияли, но, пусть даже и бессознательно, вы стали для него открытием», – писал он ей.

Перкинс верил, что если Скотт и мог навсегда бросить пить, то по большей части из-за Элизабет Леммон.

Будучи трезвым дольше, чем когда-либо прежде в течение многих лет, Скотт внезапно понял, как «скучно» его существование, хотя именно эти годы должны были бы стать наиболее продуктивными.

«Мне просто необходимо придумать что-нибудь на это лето, чтобы снова вернуться к жизни, – написал он Перкинсу. – Но что это будет, я пока не представляю». В отсутствие лучшего варианта Макс призвал Скотта продолжить работу над романом, который тот уже начал и события которого разворачивались в средневековой Европе, далеко от Уэст-Эгга. Фицджеральд ответил, что новая книга в девяносто тысяч слов будет называться «Филипп, граф Тьмы». Героем был крепкий франк в доспехах.

«Такую историю должен был написать Эрнест», – отметил Фицджеральд в блокноте. Затем он обозначил части, которые мог бы раздельно продать в несколько журналов. Он пообещал, что к Перкинсу они попадут в конце весны 1936 года.

«Хотел бы я хранить все эти горы записей в безопасности, как Вулф или Хемингуэй, но я боюсь, что этого гуська уже как следует ощипали», – написал он редактору. В мае 1935 года Фицджеральд навестил Перкинса в НьюЙорке. Яркий период улучшения в состоянии Зельды оказался всего лишь вспышкой, и настроение Скотта в вечер встречи с Максом хорошо отражало это. Писатель был очень задирист и то и дело ставил Макса в неудобное положение, рассуждая о книгах, напечатанных в Scribners. Он выразил свое величайшее недовольство Томасом Вулфом. Недавно Скотт прочитал рассказ Вулфа «Дом его отца», вышедший в последнем выпуске «Modern Monthly», который издавал В. Ф. Кэлвертон. Он нес на себе отпечаток всех достоинств и недостатков Вулфа, делая его в глазах Фицджеральда человеком, с которым неплохо было бы обсудить вопросы творчества.

«Я не знаю, как ему удается творить такой беспорядок, смешивая бессмысленную фразу “Пальмово-сладкие птицы вспорхнули на крыльях шутливого щебета” с отличным выражением “Сладкая, гладкая ясность, дрожащая на кончике языка”. Такой человек, как он, обладающий такой силой и вкусом, просто не имеет права набивать людей всей этой “икрой”».

Непривычная угрюмость Фицджеральда во время той встречи с Перкинсом была спровоцирована в основном его собственными проблемами со здоровьем. Всего за несколько дней до этого болезнь, которую он часто проклинал, привела к появлению пятна на его легких. Было известно, что воздух в деревне Вулфа способствовал лечению туберкулеза, поэтому Скотт снял номер в отеле Grove Park Inn в Эшвилле. Переезд в Северную Каролину был попыткой смягчить «смертельный приговор», который выдал ему доктор и который мог осуществиться, стоит только Скотту вернуться к прежнему образу жизни. И в ближайшие несколько месяцев обратный адрес Фицджеральда выглядел как «могила Ганта, Эшвилл».

«Я был ужасно встревожен и, вероятно, ревновал, поэтому прошу вас забыть то, что я наговорил вам той ночью, – писал он Перкинсу по возвращении в Балтимор. – Вы же знаете, я всегда считал, что в Америке места больше, чем для одного хорошего писателя. Признайте, что это было не в моем духе».

Перкинс думал, что все, что Фицджеральд наговорил о Вулфе, было правдой как она есть, но никто, даже сам Перкинс, не мог что-либо с этим поделать.

«Если бы только кто-то полностью развязал ему руки, вместо того чтобы делать предметом насмешек за злоупотребление проклятым гарвардским диалектом, пресмыкание перед Генри Джеймсом и так далее, – объяснил Перкинс Фицджеральду, – то редактировать пришлось бы сами предложения, а это уже дело опасное». Макс думал, что критика и возраст могут произвести нужное действие и тогда стиль Вулфа созреет самостоятельно. Но в настоящий момент, сказал Перкинс, «он вовсе не думает, что он лучше других. Он просто не думает о других людях. Совсем. Когда он читает им, немного увлекается их обществом (но они все равно не кажутся ему важными), а вот его работа кажется ему грандиозной».

Выход романа «О времени и о реке» был самым ожидаемым литературным событием весеннего сезона 1935 года. О книге говорили несколько месяцев до ее выхода восьмого марта. Макс отправил первые экземпляры большинству своих друзей и авторов, хотя и был уверен, что кое-кто наверняка не осилит том в девятьсот двенадцать страниц. Ван Вик Брукс буквально видел пот, капающий со лба Перкинса на каждую страницу. Он не был способен забыть сотни часов, которые Макс провел за работой «темными, как в джунглях, ночами середины лета», помнил, как тот медленно шел на дно, потому что пытался «вытянуть за плавник кита».

Эрнест Хемингуэй сказал, что книга – «дерьмо примерно на шестьдесят процентов».

Вулф считал, что единственный способ избежать публичной истерии и собственного смятения, которые сопровождали первую книгу, – уехать из Америки. Позже он дал выход и этим мыслям, вложив их в уста персонажа следующей книги «Домой возврата нет» Джорджа Уэббера:

«Когда вышла в свет его первая книга, бешеные кони и те не могли бы умчать его из Нью-Йорка, он хотел быть тут же и ни в коем случае ничего не упустить. Он был начеку, читал все обзоры, дневал и ночевал в кабинете Лиса и каждый день ждал – вот-вот случится что-то необыкновенное, но надежда эта не сбылась».[191] И он с таким ужасом ожидал дня публикации, что на этот раз заставил себя отвлечься – настолько, насколько было возможно. Хотя он и не верил, что предыдущий сценарий может повториться, все равно был готов к худшему и хотел быть как можно дальше отсюда, когда он осуществится. Вулф купил билеты до Иль-де-Франс и отнес в камеру хранения все, чем владел. Его маршрут был таким же размытым, как и планы на возвращение. В ночь на первое марта, накануне отъезда, к дому по адресу Сорок девятая улица, 246 подъехало такси. Из него выскочил человек и забарабанил в дверь дома Перкинсов. Макс спустился, но не сильно удивился, обнаружив Вулфа – больше его удивил огромный деревянный сейф размерами пять на два с половиной фута. Внутри были все до единой страницы его рукописи, включая тот ворох бумаг, над которыми они работали в течение последних пяти лет. Том, Макс и водитель выволокли его из такси и втащили в дом. А затем Том спросил у таксиста, как того зовут.

– Лаки,[192] – ответил тот.

– Вот как! – воскликнул Том, встряхивая его руку. Это показалось ему хорошим знаком.

Они втроем только что перетащили страшную тяжесть и теперь стояли, переглядывались и обменивались улыбками, пожимая друг другу руки.

Лаки уехал, а огромный деревянный ящик занял прихожую Перкинсов на много дней.

После того как Вулф уплыл, в Scribners пришло письмо от Элин Бернштайн. Перкинс ответил ей, что все, что он может, – сохранить конверт, потому что Том категорически запретил слать ему какую-либо почту. Вулф уехал с идеей взять полноценный отпуск на два месяца, чтобы его не тревожили ни личными письмами, ни даже отзывами. Но еще до отплытия в Иль-де-Франс Том написал Элин Бернштайн двадцатистраничное письмо, которое отправил из Сэнди-Хук. В нем он рассказал Элин о копии книги, которую оставил для нее на попечении Перкинса. Затем он написал ей, «каким прекрасным и великим человеком» является Макс. И Элин поняла, что взращивание любой вражды против Макса убьет всякую надежду для них с Томом снова быть вместе. По иронии судьбы именно Перкинс стал ее последней надеждой. Теперь уже в очень дружественном тоне она написала редактору длинное письмо, на сей раз из Голливуда, где работала на RKO Pictures. Она чувствовала себя не вполне нормально, чтобы как следует справляться с работой, потому что, как она писала, «все эти годы боли и страданий по Тому в конце концов сильно ее потрепали», но она хотела помочь своей семье, которая, в свою очередь, пыталась помочь ей залечить сердечную рану последних лет. Миссис Бернштайн попросила Макса прислать копию книги Тома ей в Калифорнию.

«Я не могу прочесть ее сейчас, – поясняла она, – так как я глубоко переживаю все, что касается Тома, даже его имя в газете больно ранит меня. Я все еще не могу понять причины его предательства, но я нашла такое место в этом мире, где все является загадкой. Простите, что я пишу вам об этом так, но… я рада, что именно мы с вами оказались ближе к Тому, чем остальные люди. Вся моя жизнь по-прежнему обращена к нему одному, как и было в течение многих лет, пока мы с ним были вместе, и теперь я не желаю жизни, в которой не было бы его дружбы». По просьбе миссис Бернштайн Макс вернул ей те ее письма, которые до сих пор хранились в Scribners, и отправил ей копию книги Тома. Все дело было в ее семье, как Элин еще раз написала Перкинсу. Она знала о заключении книги «О времени и о реке», в котором Юджин Гант возвращается домой из путешествия по Европе и встречает розовощекую еврейку, которая значительно превосходит его по возрасту. Элин понимала, что вскоре Вулф напишет об их отношениях. Она очень боялась, что следующая книга выставит на всеобщее обозрение их роман. Она написала Перкинсу:

«Я уже прожила большую часть моей жизни. Но некоторое время назад он прочитал мне кое-какие отрывки, которые написал о моей сестре и детях, которые ни в коем случае нельзя публиковать… Именно они были рядом со мной, когда Том чуть не разбил мою светлую душу и любящее сердце. Я не позволю злословить на их счет, и не важно, на что мне придется пойти, чтобы помешать этому. Это касается не только меня, но и вас, коль скоро в ваших руках издательская сила. Том часто говорил мне, что вы ненавидите женщин, и, вне всякого сомнения, вы считаете, что я веду себя как одна из них. Пожалуй, так и есть. Быть женщиной – проклятие, а быть женщиной-творцом – проклятие вдвойне, но я не могу изменить это, как не могу изменить цвет глаз. Когда мы с Томом только стали любовниками, я говорила ему, что впервые рада быть женщиной и чувствовать, что дополняю его. И я до сих пор горжусь нашими отношениями со всеми их ужасами и красотой».

Вулф поклялся, что покажет Элин Бернштайн «Октябрьскую ярмарку» до того, как любая ее часть попадет к Перкинсу в редактирование.

Но до второй книги оставалось еще очень много времени.

«Он так часто нарушал слова чести, данные мне, что и в этот раз я не могу ему доверять, – написала она Перкинсу. – Поэтому я обращаюсь к вам». Она умоляла его понять: «Он не может, не должен, я просто не позволю ему снова меня предать».

И Перкинс отвечал:

«Судя по вашему более раннему письму, вы предполагаете, что Том внушил мне мысль о вас как о некоем “монстре” – и это полная противоположность истины, но теперь я начинаю думать, что он внушил вам такую же мысль обо мне. Вы достаточно хороший психолог, чтобы понимать, что мужчины, которых подозревают в ненависти к женщинам, сами очень уязвимы, поэтому вынуждены запускать “защитный механизм”. Я думаю, женщины невероятно надоедливы, но это все потому, что мужчины всегда смотрят на них объективно. Во всяком случае, никто не смог бы полностью понять, о чем говорится в той части вашего письма, где вы обращаетесь ко мне как к издателю, но “Октябрьская ярмарка” в любом случае не будет опубликована в течение года или, возможно, даже в течение более длительного времени, поэтому я не могу вам сказать об этом достаточно много, пока не вернется Том».

В день публикации «О времени и о реке» Перкинсу пришлось нарушить данный обет молчания, но не по поводу Элин Бернштайн. Он отправил телеграмму с новостями о книге в парижский офис American Express:

«ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ ОТЗЫВЫ, НЕСКОЛЬКО КРИТИЧЕСКИЕ, КАК И ОЖИДАЛОСЬ, НО В ЦЕЛОМ ПЕРЕПОЛНЕННЫЕ ВЕЛИЧАЙШИМИ ПОХВАЛАМИ».

Вулф не ждал писем, но все равно проверял почту и, когда обнаружил телеграмму, отправился в задумчивости бродить по парижским бульварам. После он не мог вспомнить почти ничего о следующих шести днях. Но слова Перкинса стали лишь раздразнившим его кусочком славы, по которой он так голодал.

Вулф отправил ему ответную телеграмму:

«ВЫ МОЙ САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ. ГОРЬКУЮ ПРАВДУ Я ПРИМУ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ПРОКЛЯТУЮ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ. СКАЖИТЕ МНЕ ЧИСТУЮ ПРАВДУ».

Вторая телеграмма Перкинса раздавила его еще больше, чем первая:

«ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ, ВОСТОРЖЕННЫЙ ПРИЕМ. О НЕЙ ГОВОРЯТ ПОВСЮДУ КАК О ПОИСТИНЕ ВЕЛИКОЙ КНИГЕ. СРАВНИВАЮТ С ВЕЛИЧАЙШИМИ АВТОРАМИ. НАСЛАЖДАЙТЕСЬ С ЛЕГКИМ СЕРДЦЕМ».

В тот же день Перкинс написал больше в письме:

«Все за пределами этого дома и нашего бизнеса были поражены тем, как приняли “О времени и о реке”. В большинстве отзывов проводят параллели с самыми почитаемыми авторами – от Достоевского до Синклера Льюиса. Честно говоря, надеюсь, вы не рассчитывали на полное отсутствие негативной критики, потому что она все же была, но касалась только длины и того, о чем мы с вами говорили, – писал ему Перкинс. – Не представляю, что может препятствовать твоему счастью в отпуске. Если кто и может позволить себе недолго почивать на лаврах, то это, несомненно, ты».

Весной 1935 года экономика продолжала падение, а вместе с ней и книжный бизнес. Однако вскоре книга Вулфа выдержала пять переизданий в Scribners, а суммарный тираж составил тридцать тысяч экземпляров. Они продали большую часть за несколько недель, поместив «О времени и о реке» в список бестселлеров. К концу года было напечатано еще десять тысяч экземпляров.

Такие издания, как «Times», «Tribune» и «Saturday Review», отвели Вулфу первые страницы, его фото были повсюду. Те, кто, как Луиза, ходил по воскресеньям на чаепития, отмечали, что восторженные разговоры о книге шли даже там, где не собирались издатели. Книгу прочитала даже семидесятисемилетняя мать Перкинса, которая всегда говорила о литературе как о «конфете для ума», хотя ее реакция была необычной. Она просидела с ней около пяти или шести дней, неподвижная, как деревянный истукан, пока кто-то наконец не спросил, как она. С таким видом, словно всю неделю ждала этого вопроса, она уронила закрытую книгу на колени, подняла голову и провозгласила:

– В жизни не видела такого языка! А затем крикнула одной из внучек:

– Молли! Иди и принеси мне книгу Джейн Остин, мне нужно очистить голову!

Несколько недель Вулф путешествовал, не поддерживая никакой связи с внешним миром. К моменту высадки в Европе он был слишком измучен и потрепан переживаниями о романе и не способен был даже на письмо. Он отрешился от книги, которая вызвала это состояние.

«Макс, Макс, возможно, вы думаете, что я ненавижу критику в любой форме, но печальная правда именно в том, насколько я сам критичнее, чем большинство этих критиков», – писал Вулф своему редактору.

Большая часть письма, которое Вулф послал домой, была посвящена его собственной реакции на роман «О времени и о реке». Он повсюду носил книгу, но читать ее было для него мукой, он мог осилить лишь одну-две страницы. И даже в этом случае он обнаруживал, что «со всех точек зрения недостатки моего исполнения, в сравнении с моей общей задумкой, смотрят мне прямо в лицо». Ошибки в виде формулировок, нестыковок в тексте и последствий вычитки жалили его, точно крапива. И он впитывал вину за них. В течение первых двух месяцев после публикации в Scribners обнаружили в книге около двухсот ошибок, включая загадочное повторное появление мистера Вонга. Вонг был круглолицым китайским студентом, которому Юджин Гант дает в долг пятьдесят долларов во время его полуночной поездки к смертному ложу отца. Юджин собирается отправить ему деньги по почте. Вулф написал об этом: «И больше мальчик никогда не видел его». Тем не менее шестьдесят пять страниц спустя он стучит в дверь комнаты Вонга и спрашивает китайца, может ли переночевать на его диване.

«Я провалился, – признавал Том. – Книга дописывалась, перепечатывалась и доставлялась к тебе в такой спешке день за днем, что я пропустил все ошибки, которые допустил наборщик, в попытке разобрать мой почерк – и таких ошибок тысячи».

Он перечислил некоторые из них: «ложа Баттерси» должна была быть «мостом Баттерси», «характер моего мозга» – «размером моего мозга», «африканские создания» – «африканскими королями», «тряся бородой» – «тряся головой».

«Макс, Макс, я просто не могу продолжать, – писал Том после того, как перечислил все правки, которые необходимо было сделать, и добавлял: – Нам нужно было подождать еще шесть месяцев, но мы слишком рано вырезали эту книгу, точно Цезаря из чрева матери, как короля Ричарда, который явился в этот мир “наполовину негодным”».

Целую неделю Вулф работал над четырехстраничным письмом для Перкинса. После перечисления своих замечаний он рассмотрел замечания критиков, и каждое казалось ему нападением лично на него. В ответ на слова Марка Ван Дорена, сказанные год назад, что «публика вправе спросить мистера Вулфа, может ли он воздержаться от того, чтобы влезать в картину будущих книг», Том напомнил Перкинсу:

«Ты сам говорил, как, прогуливаясь с одной из дочерей по Центральному вокзалу, указал ей на двенадцать людей, которые могли сойти со страниц Диккенса, – реальных, как сама жизнь, и все же достойных того, чтобы стать частью вымышленной истории». Из-за того, что Бертон Раско заявил, будто у Вулфа нет чувства юмора, Том перечислил сцены, которые считал смешными. А его реакция на слова Клифтона Фэдимана, который задался вопросом, «правда ли, что Вулф мастерски владеет языком или все же язык – Вулфом?» – растянулась на несколько абзацев.

Он завершил первую часть своего письма, выразив надежду, что «мы обрели подлинный и великий успех и что, когда я вернусь, моя позиция значительно упрочнится. Если это правда и мы действительно преодолели этот ужасный, сотрясающий душу и сердце барьер проклятой “второй книги”, тогда я действительно верю, что могу вернуться к работе, будучи спокойным, сосредоточенным и полным сил и потенциала, чего я не мог достичь в эти неистовые, мучительные, полные душевных сомнений пять лет».

Той весной Луиза Перкинс решила совершить тур по Европе вместе со своими дочерями Зиппи и Пэгги. Вулф узнал об этих планах еще при их зарождении и попросил ее уговорить Макса тоже взять короткий отпуск.

«Единственное, что я заметил в Максе за последние несколько лет и что встревожило меня и показалось неправильным, – это растущее упорство, с которым он все глубже погрязает в бизнесе, проявляя временами, как мне кажется, чрезмерную заботу и зацикленность на делах, которые можно было бы поручить кому-то или решить менее утомительным способом», – писал он Луизе.

Он думал, что даже такой честный человек, как Макс, не чужд тщеславия, которое и заставляло его думать, что бизнес просто не протянет, если он исчезнет на несколько недель. Том верил, что Макс находился «на пике своих возможностей» и что лучшая работа все еще ждет его впереди.

«Будет трагедия, если окажется, что он притуплял и специально ослаблял свои огромные способности просто потому, что боялся воспользоваться шансом и дать себе возможность восстановить и пополнить свои силы», – писал Вулф Луизе.

Перкинс и намеком не показывал, что рассматривает вариант покинуть свой кабинет хотя бы на день. В тот же месяц он написал Элизабет Леммон:

«Я остаюсь здесь в полном одиночестве этим ужасным летом, но есть причины, почему я буду с нетерпением ждать этого события. Я не намерен делать очень много, но в то же время мне не придется делать ничего, чего я не хочу. Хотя, возможно, я пытаюсь сам себя одурачить». Но ему, несомненно, не пришлось бы ходить на вечеринки, которые они с Луизой очень часто посещали с тех пор, как переехали в Нью-Йорк.

Перед поездкой у Луизы Перкинс случился приступ генеральной уборки. Чтобы сжечь немного энергии, она решила перебрать книжные полки. Она заполнила книгами несколько бочек, а потом заплатила торговцу пять долларов, чтобы он увез их. Несколько недель спустя Дэвид Рэнделл, специалист Scribners по редким книгам, шел по Второй авеню, разглядывая витрины букинистических магазинов, и тут одна из них буквально заставила его подпрыгнуть. На витрине лежали дюжины книг, подаренных Максвеллу Перкинсу Голсуорси и другими именитыми авторами. Когда Макс узнал об этом, а Рэнделл вернулся, чтобы выкупить их, ему сообщили, что коллекция стоит пятьсот долларов.

«Мы договорились на двадцати пяти, – вспоминал Рэнделл годы спустя, – когда я сказал, что их продала не миссис Перкинс, а просто какая-то чокнутая горничная. Еще я сказал, что, если он не сбавит цену, мы с ним будем беседовать в суде».

Рэнделл вспоминал, как Макс тихо посмеивался над этим, качая головой, как если бы понимал, что на такое была способна только его супруга.

Лето Перкинса оказалось таким ужасным, как он и ожидал.

«Вы не представляете, как здесь одиноко по вечерам, – писал он Элизабет Леммон 28 июня 1935 года. – Днем я об этом забываю, но, когда люди просят меня сделать что-то по вечерам, я говорю, что не могу, а после жалею об этом. Но я жалел бы и в случае, если бы не смог выполнить много работы. Здесь так же плохо, как и в Балтиморе, когда вас там нет. И это хуже всего, потому что там я всегда мог надеяться, что случится чудо и вы появитесь».

Однажды вечером спартанский дух Макса возобладал и редактор сказал горничной, которая должна была за ним присматривать, что все, что он хочет на ужин, – это хлеб с плавленым сыром.

Женщина уставилась на него, а затем закатила глаза, будто решила, что он окончательно спятил, однако тем самым она и побудила Перкинса заказывать ей то же блюдо ежедневно.

Каждый вечер она топталась рядом, в изумлении глядя, как он ест свой скудный ужин. А Макс упрямо просил у нее хлеб с плавленым сыром.

«Итак, хлеб на века», – писал он Элизабет. На самом деле он частенько сбегал в обеденный зал отеля Barclay, где ужинал в полном одиночестве, но зато качественными блюдами.

Его одиночество было внезапно разрушено появлением старого друга. Ван Вик Брукс явился к нему внезапно и без предупреждения. Он выглядел так же хорошо, как и всегда. До недавнего времени Брукс пребывал в длительной депрессии. Перкинс был убежден, что друг никогда бы не пришел в себя, если бы не жена Элеанор, которая всегда была рядом, поддерживала семью и дом, ожидая, когда супруг снова встанет на ноги.

«Это один из самых лучших поступков, которые кто-либо когда-либо делал на моей памяти! И я не думаю, что найдется человек, достойный этого», – писал Макс Элизабет Леммон.

Достижением Брукса за последние пять лет была его удачная карьера – результат работы Перкинса. Долгие годы Макс считал его книгу «Жизнь Эмерсона» бревном, которое придавливало его карьеру. С его поддержкой Брукс смог закончить биографию уже к 1931 году, но это не избавило его от душевных мук.

Брукс все еще считал, что безнадежен как писатель и что нисколько не достоин печати. Перкинс и Джек Уилок читали рукопись, и оба постоянно повторяли автору, что она была «достаточно хороша» и что они уже с нетерпением ждут, когда Scribners ее напечатает. Когда Брукс поведал о своих обязательствах в отношении издательства E. P. Dutton and Company, Макс настоял, чтобы Ван Вик расстался с рукописью, а затем лично принес ее Джону Макре – издателю из Dutton. В это же время Перкинс связался с Карлом Ван Дореном из Литературной гильдии и уговорил попросить гильдию принять книгу как одну из выбранных ими. И Dutton, и гильдия согласились принять «Жизнь Эмерсона», но Брукс отказался пускать ее в набор. Макс попросил Уилока, которого считал самым близким другом Вана Вика, отправиться в «Четыре ветра», маленький частный санаторий в Катоне, Нью-Йорк, и попытаться вразумить Брукса.

– Мальчики ушли собирать ягоды, – сказал дежурный из «Четырех ветров», когда приехал гость.

Уилок отправился в лес и обнаружил Вана Вика с пустым ведром в руках. Брукс был молчалив и отстранен и смотрел сквозь Уилока, но все равно точно знал, зачем тот пришел.

Какое-то время они молча прогуливались среди репейников, пока Уилок не взмолился:

– Позволь гильдии напечатать книгу.

– Нет, – прорычал Брукс.

Уилок заверил, что они не захотели бы ее брать, если бы не были уверены в том, что она первоклассна.

– Она плохая, плохая, плохая! – крикнул Брукс, и Уилок ушел.

Перкинс виделся с Бруксом в течение нескольких месяцев и уговаривал его принять предложение. Очень медленно Ван Вик все же пришел в себя и в конце концов попросил Макса быть его издателем – только если «это возможно осуществить, не задев чувства мистера Макре, который был ко мне очень добр». Перкинс не представлял, как можно это сделать.

В 1932 году Dutton издало книгу. Она имела успех у критиков и решила финансовые проблемы Брукса. Ван Вик понял, что может зарабатывать на жизнь как писатель, и пришел в себя; его состояние наконец позволило ему стабильно писать в течение последующих тридцати лет. Когда он навестил Макса летом 1935 года, то был как раз на середине создания своего шедевра под названием «Расцвет Новой Англии». Два года спустя он получил за нее Пулитцеровскую премию и посвятил ее Максвеллу Эвартсу Перкинсу.

Несмотря на огромный успех «О времени и о реке», Том Вулф испытывал тревогу, которая охватила его после выхода в свет первой книги. Когда отчаяние стало невыносимым, он вдруг подумал о Германии и почувствовал огромное желание посетить эту страну. Как и для Джорджа Уэббера, героя книги «Домой возврата нет», Германия была второй любимой для Вулфа страной после Америки. Там он чувствовал себя почти как дома, общаясь с людьми, к которым испытывал естественную, постоянную, почти инстинктивную симпатию и понимание. И теперь, после нескольких лет труда и усталости, одна только мысль о Германии установила в его душе мир, облегчение и счастье – подействовала старая магия.

Не только Вулф страстно любил Германию, но и она его. Роман «Взгляни на дом свой, ангел» был переведен на немецкий и опубликован в Германии в 1933 году, и, хотя Том не знал об этом, в Германии его появления ждали с огромным нетерпением.

«Говорят, что однажды утром лорд Байрон проснулся знаменитым, когда ему было всего двадцать четыре, – написал Томас Вулф Максу Перкинсу 23 мая 1935 года. – Что ж, я приехал в Берлин однажды ночью, и мне было тридцать четыре, я проснулся на следующее утро и отправился в American Express – и теперь я знаменит в Берлине вот уже две недели».

Ему писали, звонили и слали телеграммы самые разные люди: немецкие журналисты, издатели и дипломаты. Две недели Вулф встречался с толпами поклонников, посещал вечеринки и давал интервью.

Но, как он сказал Максу, есть несколько «неприятных вещей» в Германии, которыми он хотел бы поделиться. За песнями, танцами и смехом мирных деревень он слышал топот армейских сапог и грохот военных грузовиков. Этот диссонанс пугал его, националистический пыл заставил его задуматься об Америке. Все это обновило в Томе чувство гордости и веры в собственную страну и себя самого. Он снова написал Перкинсу из Берлина:

«Чувствую, как жизнь и энергия кипят во мне; и действительно дома у меня были удача и успех; теперь я знаю, что могу вернуться и одолеть все, а также справиться со всем, за что когда-либо брался, и определенно могу удивить критиков и публику, у которых к этому времени уже сложилось какое-то мнение обо мне. И я думаю, у меня есть парочка сюрпризов и для вас».

Вулф умолял Перкинса не торопиться с книгой рассказов, которую редактор хотел выпустить и для которой попросил придумать название.

«Я могу сделать кое-что, чтобы значительно улучшить ее, – заверял он Макса. – И если бы вы только могли дождаться меня, я сделаю все, и мы получим прекрасный сборник рассказов, непохожий ни на какой другой».

Но, как это бывало и раньше, Вулф отвлекся и жил уже другой книгой и другими персонажами. Она собиралась и разрасталась в нем, как гроза, и он признался Перкинсу:

«Я чувствую, что, если у меня и есть шанс сделать что-то хорошее до сорока, этим точно должна стать новая книга».

Том замкнулся еще больше, чем прежде. По мере погружения в новую работу он хотел улучшить и свои отношения с Максом.

«На этот раз я уйду в себя глубже, чем когда бы то ни было», – клялся он Перкинсу, настаивая, что «и вы должны попытаться помочь мне в этом всеми доступными способами».

В середине этого планирования Вулф получил письмо от некоего Генри Вейнбергера, адвоката-консультанта. Он представлял интересы Мадлен Бойд, которая требовала свои агентские комиссионные за роман «О времени и о реке» – так же, как и за все последующие книги Вулфа. Это был гром среди ясного неба.

«Это было как раз то, чего, как ты говорил, “никогда не случится”, то, “на что она никогда не осмелится”, потому что знала, что была раздавлена своей непорядочностью, – писал Том Перкинсу, вспоминая о сцене в офисе Перкинса пару лет назад. – И вот – она сделала это, как я тебе и говорил, потому что мы позволили себя одурачить, были слишком добросердечны и слабы, называй как угодно».

Вулф считал, что они должны были вынудить «вора подписать признание о краже, пока он рыдал, страдал и всхлипывал в презренном страхе перед возможным открытием и последствиями его преступления».

Все официальные дела зависли в ожидании возвращения Вулфа, но Перкинс переслал ему приглашение стать особым гостем на писательской конференции в Колорадо в июле. Организаторы обещали заплатить Вулфу двести пятьдесят долларов за десять дней дискуссий и обсуждений за круглым столом в компании молодых писателей-студентов. В надежде, что это заманит Вулфа домой и заставит его закончить сборник рассказов, Макс попросил Тома отправить телеграмму с ответом и предположительной датой его возвращения. Три дня спустя Вулф телеграфировал:

«ПРИГЛАШЕНИЕ ОТ КОЛОРАДО ПРИНИМАЮ. ВЕРНУСЬ В НАЧАЛЕ ИЮНЯ. ЗАГОЛОВКА ДЛЯ РАССКАЗОВ ПОКА НЕТ… ЖДИТЕ МЕНЯ».

Макс не мог больше ждать. Прошло полгода с тех пор, как Элин Бернштайн высказала свои страхи относительно того, что Вулф может написать о ней. Теперь они превратились в одержимость, а она снова стала истеричной. Однажды она внезапно явилась к Максу, требуя справедливости, и ее крики были слышны далеко за пределами его кабинета. На следующий день она уже лучше контролировала себя, но ее чувства еще бурлили.

«Хотелось бы мне показать вам мою лучшую сторону – ту, которую так любят мои друзья, – написала миссис Бернштайн Перкинсу. – Мне нелегко быть такой жесткой, и мне пришлось заставить себя, чтобы высказать все, что у меня на уме».

Как она объясняла, это не было игрой в месть.

«Я все еще люблю Тома и не желаю ему зла, я требую все это исключительно ради моей семьи. И я искренне верю, что моя любовь к Тому и его любовь ко мне, пока она длилась, – это не то, что следует выносить на всеобщее обозрение. Также я не думаю, что он имеет право использовать в качестве материала то, что я дала ему, с тех пор как он решил порвать между нами все связи. Я ничего не знаю об издательском бизнесе, – писала она Перкинсу. – И я не знаю, сами ли вы принимаете все решения в вашей компании. Если нет, я хотела бы знать, есть ли какой-нибудь комитет или просто кто-то, кто согласился бы разделить с вами эту ответственность. Я хочу заявить о своем деле, хотя у меня почти нет надежды, что кто-то поможет мне посреди этой юдоли слез и примет решение, которое будет противоречить его собственным интересам.

Наступил момент, когда нужно буквально выбрать между добром и злом. Я знаю, как сложно переплетение долга и дружбы, которое и привязывает нас к жизни, как сложно отношение человека к самому себе. Не важно, кто издаст эту книгу – вы или кто-то другой, но именно вам предстоит принять решение – уничтожить семью и человечность или не уничтожать».

Теперь Элин как никогда была уверена в том, что именно Перкинс сломал ей жизнь и что именно он убедил Тома порвать с ней. Несколько дней спустя она написала ему еще раз:

«Я надеюсь, что вы больше никогда не будете брать на себя роль Провидения».

Перкинс сделал все возможное, чтобы хоть как-то оздоровить ситуацию. Он не позволил миссис Бернштайн думать, что как-то вмешивается в ее жизнь, и написал ей:

«Я не вмешиваюсь в личные дела. Да и никто, кто прожил хоть сколько-нибудь, ни за что не рискнет вмешиваться в ситуацию такого рода. Я, безусловно, хотел бы сделать что-нибудь, что могло бы помочь вам, – настолько, насколько я могу, учитывая различные обязательства, которые также обязан исполнять, даже если они доставляют мне неудобства».

Миссис Бернштайн решила воспользоваться советом Перкинса и попыталась обратиться к Вулфу в письме, которое отправила с помощью Макса.

Насколько Перкинс мог предполагать, Вулф должен был вернуться в Америку ко Дню независимости. Всю ту неделю, что Вулф провел на борту корабля, Макс переживал насчет его недавней переписки с миссис Бернштайн. Не так давно она упоминала пистолет, хотя редактор и не знал, на кого она собирается его направить – на него самого, на Тома или на себя.

«Я бы предпочел, чтобы на меня, – писал Макс Элизабет Леммон. – Потому что мне ужасно надоело спорить и сражаться с иррациональными людьми».

Сначала Макс думал, что надо бы подготовить Вулфа к возможным проблемам, но потом решил заняться своими делами и поехать в Виндзор.

Вулф прибыл на раскаленном под солнцем корабле Fourth. К тому моменту все протесты миссис Бернштайн о публикации следующей книги Тома стали откровенно нелогичными. Макс боялся, что эффект от ее внезапной тирады может разрушить будущее Вулфа, поэтому остался в Нью-Йорке и отправился на пирс, чтобы осторожно сообщить обо всем Тому.

Там он обнаружил, что багаж Тома уже выгрузили, и решил подождать хозяина рядом. Когда же Том наконец сошел на землю – увидел, что Перкинс сидит на одном из чемоданов, опустив голову.

Макс размышлял о проблеме с Элин Бернштайн, когда услышал низкий голос с южным акцентом:

– Макс, ты такой грустный. Что случилось?

Перкинс не стал сразу же рассказывать об истерике Элин Бернштайн. Мужчины поместили багаж Тома в хранилище и отправились в яхт-клуб Mayfair. Там, на реке Ист-Ривер, в окружении снующих вверх-вниз лодок, Том попросил рассказать ему все касающиеся его новости. Макс сообщил о миссис Бернштайн. Вулф, однако, не воспринял это слишком серьезно. Он спросил, все ли это. Когда Макс сказал, что все, Вулф заявил:

– Ну что же, теперь мы можем и развлечься.

Они ехали в отель Lafayette, когда Том вдруг остановился на Восьмой улице и указал на какой-то дом.

– Вот, Макс, место, где я жил в мансарде и где написал «Взгляни на дом свой, ангел», – сказал он. – Давай поднимемся и узнаем, можно ли пробраться внутрь.

Они поднялись по лестнице и постучали, но ответа не последовало. Том все еще пробовал достучаться, а Макс выглянул из окна и обнаружил пожарную лестницу, которая как раз вела к открытому окну квартиры Вулфа.

– Что ж, Том, – сказал Макс. – Если ты на самом деле хочешь увидеть гнездо, в котором орленок пищал со славу своей могучей юности, это можно осуществить!

Так главный редактор издательства Charles Scribner’s Sons, в фетровой шляпе и костюме, возглавил вторую экспедицию по взлому и проникновению. Он выбрался на пожарную лестницу, вскарабкался по ней к окну и влез в помещение. Вулф последовал за ним.

«Это место можно было назвать чердаком, – написал Перкинс Джону Терри много лет спустя, пытаясь восстановить ту сцену, – так как оно располагалось на самом верху здания и одна из стен находилась под значительным наклоном по отношению к полу, но все же оно было великолепным – совсем не похожим на тот чердак, в котором должны творить поэты. На самом деле, я бы сказал, это лучшее из всех мест, где Том когда-либо жил».

Перед тем как уйти, Вулф разыскал карандаш и написал на стене в вестибюле:

«ЗДЕСЬ ЖИЛ ТОМАС ВУЛФ».

Выпив в Lafayette, они пересекли Ист-Ривер и углубились в Бруклин. Солнце клонилось к закату. Макс и Том отправились в отель Saint George, с крыши которого смотрели на город. Все это было похоже на начало спектакля.

Солнечный свет угасал, сменяясь тьмой, и Манхэттен вспыхнул миллионами мерцающих огоньков.

После они ушли из Бруклина и вернулись в Lafayette, чтобы пропустить еще по стаканчику, а затем отправились гулять по жаркому городу, набросив плащи на плечи. Они говорили не умолкая. Около трех часов утра они расстались в баре в Ист-Сайде, рядом с Сорок девятой улицей. А в девять часов Перкинс – с красными глазами и сильным головокружением – уже был в пульмановском вагоне экспресса White Mountain, уносящим его на север, в Виндзор.

XV

Трудные времена

В Вермонте Перкинс провел всего несколько дней. Вулф вернулся в город, а это означало, что, помимо издательских проблем, мужчин ждут еще юридические и романтические. Макс чувствовал, что его присутствие в Нью-Йорке необходимо.

С момента возвращения Вулфа прошло больше недели, а он так и не ответил на последнее письмо Элин Бернштайн. Она, проглотив гордость, вновь попросила Перкинса о помощи.

«Я в отчаянии, – написала она Максу, – и буду очень благодарна, если вы попросите его мне ответить. Он, должно быть, в ярости». А затем она отправила для Тома еще одно письмо, но на сей раз без конверта, чтобы и Макс мог его прочесть.

«Я хочу, чтобы ты, а также мистер Перкинс знали, что я не собираюсь призывать к ответу ни тебя, ни твоих издателей в связи с тем, что вы хотите написать обо мне или использовать сведения обо мне. Принесет ли это вам облегчение – мне безразлично. Если я не могу добиться человеческого соглашения, я тоже отступлю… Когда мы были вместе, я верила, что если ты напишешь книгу о нас, то будешь рядом, как часто и обещал. “Стойкость” – это было про тебя. Я достаточно много знаю, чтобы понять и то, что не могу управлять любовью, раз уж не смогла ее удержать.

Возможно, глупо с моей стороны ожидать почтительного отношения, но я верила в тебя, Том».

Том был в таком замешательстве, не представляя, как поступить, поэтому не мог заниматься ничем, в том числе и работой. Чтобы заставить его снова подумать о творчестве, Макс рассказал ему о мешках писем, которые ждали его в издательстве. Перкинс повидал множество писем от поклонников, адресованных различным авторам, но никто не получал их так много, как Вулф. Читатели поклонялись ему и поголовно хотели выразить благодарность. Том стал приходить в Scribners каждый день и, сидя в библиотеке на пятом этаже, писал душевные ответы своим почитателям. Перкинс чувствовал, что Вулф по возвращении хорошо освоился, хотя до сих пор не приступил к работе над утвержденными образцами сборника рассказов. Он просто убивал время до писательской конференции в Колорадо. Макс хорошо знал Тома и волновался, что тот будет стараться растянуть хлопоты с разъездами и оставит сборник в подвешенном состоянии. Поэтому почти каждый день за обедом или выпивкой он умолял Вулфа заняться наконец писательством. А однажды вечером, когда они пили «чай» в баре Chatham, появилась и миссис Бернштайн. Элин сидела одна за маленьким столиком у стены, с опущенной головой и лицом, частично скрытым от глаз полями шляпы. Перкинс узнал ее и указал Вулфу. Том бросился к ней, но бар был слишком публичным местом для подобного воссоединения, поэтому он, миссис Бернштайн и Перкинс вернулись к Максу в офис.

Вулф довольно бестактно предложил Элин денежную компенсацию за помощь, которую она ему оказала. После он пригласил Макса перемолвиться с ним словом наедине, и в его кабинете они обговорили вопрос о том, можно ли выплатить ей некоторую сумму из его гонорара за роман «О времени и о реке», который уже разошелся тиражом в сорок тысяч экземпляров. Миссис Бернштайн тем временем ждала его у портье возле лифта. И когда Том подходил к лифту, заметил, как она поднесла к губам пузырек таблеток. Том бросился к ней и выбил пузырек из рук. Элин потеряла сознание и упала Вулфу на руки. Перкинс предположил, что она успела выпить критическую дозу барбитуратов, и принялся звонить в звонок у лифта, вызывая сторожа. Тот отправил троицу к дерматологу, который находился там же, в здании Scribners, и который, к счастью, задержался допоздна.

Доктор пересчитал таблетки, позвонил в аптеку и убедился, что все они в пузырьке. Так началось своего рода примирение между Томасом Вулфом и Элин Бернштайн. Через несколько дней Элин извинилась перед Перкинсом:

«Я пребывала в муках долгое время и теперь принимаю наказание за две вещи, которые могу изменить не больше чем цвет собственных глаз: я была рождена слишком рано и люблю слишком крепко. Как бы я хотела показать вам, что происходит в моем сердце; как хорошо я понимаю, что вы сделали для Тома, и вижу ваши выдающиеся качества. Я говорила вам то, что не должна была, так как знала, какой путь вы прошли вместе с ним».

То, что она не могла объяснить Тому, попыталась объяснить издателю. Хоть Том и хотел погасить свой долг перед ней с помощью денег, она бы все равно никогда не приняла никакой компенсации.

«Все, что я делала ради него в ранние годы его творчества, было сделано из полноты нашей любви и моей веры в него. Позвольте мне сохранить хотя бы это как одну из самых лучших вещей в моей жизни. С моей стороны никогда не будет никаких претензий – так же, как не будет и вопроса о денежном вознаграждении».

Элин Бернштайн проводила дни и ночи в театре, она очень уставала и не высыпалась. Время от времени она виделась с Вулфом, но эти встречи не приносили удовлетворения: разум писателя занимали другие вещи, и им было довольно некомфортно вдвоем. В последнюю неделю июля здоровье Элин надорвалось, и она не приходила в сознание в течение трех дней. У нее обнаружили плеврит.

«Это ужасно. Я задыхаюсь в кислородной палате, и боль кошмарна, – написала она Вулфу, когда пришла в себя. – Я еще никогда не была настолько больна, но уже собираюсь выздороветь, мне ведь еще многое нужно закончить. Надеюсь, ты никогда не заболеешь плевритом».

Двадцать седьмого июля Вулф отправился на писательскую конференцию в университет Колорадо в Боулдере, и в середине августа Макс получил от него первое письмо.

«Это было и будет просто необыкновенное путешествие», – написал он Максу перед тем, как покинуть Денвер и устремиться на юг. Он был слишком утомлен дискуссиями, лекциями, чтениями и вечеринками.

Больше всего Перкинса волновал сборник Тома, который теперь назывался «От смерти до утра». Все еще огорченный большим количеством ошибок в романе «О времени и о реке», Вулф написал Перкинсу:

«Не переделывай рукопись в сборник рассказов, пока я не вернусь в Нью-Йорк. Если это значит, что выход книги придется отложить до весны, то отложим до весны, но на этот раз я не позволю забрать у меня книгу, напечатать и выпустить, пока не найду время проверить утвержденный образец и не обсужу с тобой все изменения, удаления или добавления, которые необходимо сделать. Я совершенно серьезен, Макс».

И добавлял:

«Вместо подготовки моей книги я бы хотел как-нибудь встретиться, обсудить и опровергнуть некоторые серьезные замечания, которые были сделаны в последней книге».

Макс еще раз проверил утвержденные образцы. Он был впечатлен.

«Они показывают, насколько объективным ты можешь быть и насколько разным, – написал он Тому. – Таким образом, вся книга может быть действенным опровержением суровой критики».

Вулф путешествовал по Западу и проводил время в числе прочих с Эдной Фербер, а будучи в Голливуде – с Дороти Паркер. Перкинс же слал ему напоминания о невычитанной корректуре книги. Вулф в ответ слал открытки, в которых разглагольствовал о сценических чудесах или травил анекдоты.

И вот, наконец, 1 сентября Вулф решил, что его отпуск, растянувшийся на шесть месяцев, чего было бы достаточно для кого угодно, закончился. Он чувствовал себя почти виноватым – чего достаточно, как он сказал Максу, чтобы вернуться к работе.

В дороге Вулф размышлял о будущих проектах. И в Боулдере, и в других местах он часто говорил о «книге ночи», которая постепенно захватывала его. Он объяснил это Перкинсу:

«Я говорил о том, что большая часть моей жизни протекает ночью; говорил о воздействии темноты, странном и волшебном эффекте, который она оказывает на наши жизни; о ночной Америке, равнинах, горах, реках при свете луны и во мраке».

Идея Вулфа о том, что американцы были «публикой ночи» стала одной из самых ценных его идей, и ей он хотел посвятить отдельную книгу.

В конце концов, он хотел писать, глядя «извне», хотел создать вселенную, в которой не был бы абсолютным центром. Он писал Перкинсу:

«Хочу раз и навсегда защитить мое Богом данное право быть Всемогущим Создателем в своей книге, быть одновременно духом внутренним, который двигает ее, и духом внешним, который не проявляет себя, чтобы раз и навсегда уничтожить все обвинения в “автобиографичности”, позволив моей книге быть автобиографичной, но безлично».

«Над чем мы будем работать?» – спрашивал он Макса, как только устремился на восток.

Его ждали «Октябрьская ярмарка», книга о Пентландах, книга ночи и короткие рассказы… или лучше ответить на многочисленные предложения о лекциях?

У Макса было достаточно времени, чтобы ответить Вулфу, все еще праздно шатающемуся по стране. Например, в середине сентября он остановился в Рино и был ослеплен этим городком, его казино, барами и танцевальными залами в вечном свете неоновых огней.

Перкинс все еще считал, что вначале должен выйти сборник рассказов. Он выправил текст, насколько смел, и отправил в печать, чтобы затем получить гранки.

«Когда Том вернется, я постараюсь заставить его прочитать эти страницы, – написал Перкинс Фрере-Ривзу в Лондон. – Если же нет, мне придется поместить рассказы невычитанными».

Книга теперь включала девяносто пять тысяч слов, вполне нормальное количество, и единственное, чего опасался Перкинс, – что Вулф захочет добавить новые, еще не написанные рассказы.

«С этим я буду жестко бороться, – написал он Фрере-Ривзу. – Похоже, что ему стыдно позволить книге быть разумного размера».

В пятницу 25 июля Перкинс отправился в Балтимор на встречу с доктором Бродли.

Когда он в последний раз был в Балтиморе, дал Элизабет Леммон обещание, которое теперь сам считал опрометчивым, – провести ночь в Миддлбурге. Она встретила его в субботу вечером, и вот всего лишь во второй раз за время их тринадцатилетней дружбы Макс отправился в Велбурн. В тот же день она прокатила его в сияющем «форде» купе по недавно проложенной дороге Скайлайн-драйв, лентой вившейся среди вершин Голубого хребта. Миля за милей перед жадным немигающим взором Макса проносились прекрасные пейзажи. Элизабет он казался утомленным. Она никогда не обсуждала с ним его работу, но в тот день осторожно заметила, что почти не знает, чем занимается Макс. Перкинс пообещал, что расскажет об этом позже, в письме.

Макс переночевал в Велбурне, но уже на следующее утро собрался и был готов отправляться. Элизабет уговорила его остаться и познакомиться с некоторыми из ее друзей и родственников. Затем он уехал в Нью-Йорк. И там, будучи на достаточно безопасном расстоянии от чар мисс Леммон, он написал ей:

«Вы живете потрясающе счастливой и хорошей жизнью, свободной от всяческой грязи; воплощением такой жизни вы всегда и были для меня… Элизабет, вы всегда выглядите очень грустной, когда задумываетесь о чем-то. Возможно, вы не были счастливы в приземленном смысле слова – да и не были бы, – но вы все сделали правильно. Если я выживу в следующей жизни, обязательно вспомню ваши визиты в Балтимор, несмотря на жару, и отблагодарю вас за них».

Перкинс не любил оставаться в долгу перед кем бы то ни было, «но только не перед вами», писал он ей, «к счастью для меня, потому что мой долг перед вами невозможно когда-либо оплатить. После наших с вами встреч я всегда чувствую, что те вещи, которые всегда казались мне иллюзией, существуют на самом деле… Что касается последнего уикенда, я всегда буду помнить его, буду думать обо всем и обо всех, кого встретил там, с благодарностью и удовольствием».

Макс никогда больше не был в Велбурне, и совершенство этого места никогда для него не померкло.

Верный своему слову, Перкинс описал мисс Леммон свой типичный рабочий день.

Вторник, 29 июля 1935 года.

Как и всегда, писал Макс, он начал с горы писем на столе.

«Одно письмо было от агента, просившего нас принять молодого истсайдского… автора [по имени Генри Рот], который написал “Зовите это сном”[193]», – сообщал он Элизабет.

Перкинс пролистал роман и, по его словам, хотел бы дать шанс автору опубликовать его. Прочитав его выразительное вступление, описывающее толпу людей на Эллис-Айленд, Макс восхитился тем, как проницательно Рот смог воссоздать фрагмент американской жизни у «Авеню D» в Нью-Йорке.

Перкинс сказал Элизабет, что «как писатель он устроит мне нескончаемые проблемы, потому что презирает сдержанность куда больше, чем любой из тех, кого мы печатали раньше. И все же я написал ему ободряющее письмо и попросил [следующую] книгу. В конце концов, мы же издатели».

Затем он написал Элизабет, как позже в тот же день обсудил с Чарльзом Скрайбнером книгу о дрессировке собак для охоты на птиц, которую они решили принять. Позже они со Скрайбнером говорили об ограниченном издании работ Уильяма Батлера Йейтса. Скрайбнер скептически относился к поэзии, но Перкинс считал, что Йейтс – один из ведущих поэтов двадцатого века, пишущих на английском языке, и утверждал, что им нужна эта книга. Он напомнил Скрайбнеру, что настолько же бесперспективный сборник пьес О’Нилла принес им неплохую прибыль. Скрайбнер сдался и велел ему согласовать с Макмилланом вопрос прав на издание. Затем, писал ей Макс, Стивен Ван Дайн позвонил им, чтобы «уведомить» о новой рукописи («Дело о похищении и убийстве»[194]), которую может привезти к 1 августа.

– Это хорошо, – сказал ему Перкинс. – Но к чему этот ультиматум?

– К тому, – ответил Ван Дайн, – что вы сказали, что с тех пор, как я женился, ничего не делаю в срок.

Перкинс частенько поддразнивал людей, которые женились после сорока, как и Райт.

– И вы еще переживаете об этом? – спросил его он. Остаток утра Макс диктовал письма. Они со Скрайбнером отправились на обед в соседний ресторан Longchamps, в котором был кондиционированный воздух. За трапезой Перкинс рассказал собеседнику о чудесной дороге, вьющейся среди вершин Голубого хребта.

Вернувшись в офис, Макс успел продиктовать оставшиеся письма аккурат перед тем, как вошла Хелен Уиллз-Муди, чемпионка по теннису. Scribners издало ее книгу, инструкцию по теннису. Теперь она собиралась подготовить поударное описание своего недавнего матча с Хелен Джейкобс.

«Она определенно по-своему красива, сильна, здорова и естественна, что называется, по-американски», – написал Макс Элизабет. И он признавал, что ее первая книга была успешной.

Но в то же время, говорил он мисс Леммон, «Хелен Уиллз писать не может». Он хотел предложить ей «завести пару детишек, пока еще не поздно, и забросить писательство». Но вместо этого посмотрел на цифры продаж, стоящие рядом с ее книгой, и заказал новое издание.

«Я не очень хорош в этих делах, – сказал Макс, подразумевая нелитературные обязанности, – потому что мне это все скучно».

Затем последовало еще несколько встреч. До конца дня Макс также получил известия от адвоката Томаса Вулфа. Его клиент, сообщал тот, заглянул в бумаги и обнаружил переписку с Мадлен Бойд, своим агентом, подавшей на него в суд. Максу казалось, что это положит конец их проблемам с Мадлен. Позже Вулф попросил Макса помочь ему любым возможным способом избавиться от этого «позорного, разрушительного нападения» в будущем. На Перкинса можно было рассчитывать, он сделает все возможное. Но Макс написал Тому, что тем не менее такие атаки были частью жизни: «Как говорил один парень, от них пользы, как собаке от блох».

В тот день Перкинсу не с кем было выпить вечером, поэтому он остался в офисе и читал, прерываясь только ради мелких вопросов с копиями для рекламы. В целом, говорил он мисс Леммон, это был «хороший день». Для вечернего чтения он выбрал и сунул в портфель рассказ старого охотника с Юго-Запада, воевавшего против апачей.

«У меня в работе куда больше разнообразия, чем у большинства людей», – однажды написал Макс мисс Леммон, объясняя, почему его так утомляют разговоры об отпуске. В самом деле, говорил он, эта работа так ему подходит, что он не видит причин не заниматься ею семь дней в неделю.

«Никто не считает Сотворение хорошей работой, – сказал он Элизабет. – Возможно, Он поспешил, сделав седьмой день выходным. Вот почему мы в этот день не работаем и почему я так ненавижу его, а также все остальные праздники и ночи тоже».

В сентябре 1935 года Луиза с двумя девочками вернулась из Европы. Пэгги оставила там некоего гонщика, который предложил ей выйти замуж меньше чем через неделю после знакомства, а когда она отказала ему, предпринял попытку самоубийства.

В конце сентября состоялось еще одно важное возвращение. Вулф вернулся в Нью-Йорк. Макс уже приготовился к схватке с ним за печать сборника рассказов. К его удивлению, Том мгновенно согласился на все исправления, без шума и возражений. Похоже, аргументы Перкинса по поводу того, что книгу нужно выпустить как можно скорее, были достаточно убедительными. В течение месяца книга попала в магазины.

Вулф переехал в новую квартиру по адресу Первая авеню, 865, всего в двух кварталах от Ист-Ривер и дома Перкинсов. Вскоре они с Максом вновь прекрасно проводили время. Вулф неплохо обосновался у Перкинсов, но на этот раз, как замечала его агент Элизабет Новелл, он жил там почти как член семьи или как сын Макса, которым фактически и являлся. Казалось, Перкинсу он не надоест никогда, а миссис Перкинс кормила его, заботилась о нем, выслушивала его проблемы и развлекала его друзей, демонстрируя просто ангельское терпение.

Осенью 1935 года Скотт Фицджеральд провалился в самые сложные за последнее время проблемы. Все началось с того, что Эдвин Балмер из журнала «Redbook» потерял интерес к «Филиппу, князю тьмы» после того, как напечатал третью часть. Скотт крепко увяз в долгах, а затем еще и заболел, так что заниматься работой совершенно не мог. Он тосковал в течение нескольких недель. Перкинс получал от него только телеграммы и краткие просьбы прислать денег.

«Я знаю, что он болен и нуждается, – писал Перкинс Хемингуэю. – Но, возможно, эта болезнь – следствие его старой ипохондрии».

Той зимой Фицджеральд выплеснул свою тоску в длинной статье под названием «Крушение».[195] Она вышла тремя частями в ежемесячных выпусках «Esquire».

«У меня возникло внезапное инстинктивное чувство, что мне нужно остаться одному… Я вдруг увидел, что даже моя любовь к тем, кто был ко мне ближе всего, превратилась в попытку любить и что мои привычные отношения – с редактором, продавцом сигарет, ребенком – были всего лишь тем, что я помнил, что должен делать, потому что делал раньше».

Перкинс не знал, что делать со статьей Фицджеральда. У него была запланирована встреча с доктором в Балтиморе, и он решил нанести визит Скотту – как раз, чтобы увидеть его в постели с гриппом, хрипящего и хватающего ртом воздух.

«Я увиделся со Скоттом, но это не принесло ничего хорошего, скорее наоборот, – написал Перкинс Хемингуэю после визита. – С ним невозможно было разговаривать, и в конце концов я позволил ему заснуть. Если это можно назвать сном».

Странно, но депрессивная статья Фицджеральда в «Esquire» доказала Перкинсу, что его случай не безнадежен. Он объяснил это Хемингуэю:

«Никто не стал бы писать такую статью, если бы она была чистой правдой. Я сомневаюсь, что ее мог бы написать безнадежный человек или человек, уверенный, что потерпел окончательное поражение. Как мне кажется, человек в такой ситуации вообще не стал бы ничего говорить, как и тот, кто решил совершить самоубийство, никогда и никому об этом не скажет. Поэтому я и подумал, что, когда Скотт писал статью, в глубине души верил, что все для него может измениться. Он, возможно, потерял ту страсть к писательству, что была у него раньше, но он настолько прекрасный мастер своего дела, что определенно мог бы исправиться, если бы был способен контролировать себя и примириться со своей жизнью».

Перкинс был согласен с предположением епископа Джона Пила, что Скотта может спасти только возврат в лоно католической церкви.

«Я знаю и всегда знал с ранних его произведений, что в нем присутствует сильное исконное влечение к этому», – писал Макс Эрнесту. Публичное признание Фицджеральда в духовном кризисе заставило Перкинса предположить, что в будущем их ждет именно это заявление.

Отчаянно нуждаясь в деньгах, Фицджеральд провел весну за набросками для «Esquire» и некоторым количеством мимолетных рассказов для «Post».

В этом году его доход упал до десяти тысяч долларов – самой низкой отметки со времен публикации «По эту сторону рая».

По мнению Хемингуэя, отрывки из «Крушения» были жалкими. Он сказал, что люди часто проваливаются в пустоту и что они должны выходить из этого состояния с боем, а не ныть на публику. Он писал Скотту несколько раз, пытаясь его поддержать, но вскоре понял, что тот испытывает определенную гордость от своего «бесстыдства поражения». С первой встречи с Френсисом Скоттом Фицджеральдом, говорил Хемингуэй, он не переставал думать, что мужчину, ушедшего на войну и тоскующего по дому, могут расстрелять за трусость.

Хемингуэй был убежден, что все проблемы Скотт создает сам. Фицджеральда сгубила страстная любовь к юности и то, что он прыгнул из детства в старость, так и не пережив мужество.

В это же время Хемингуэй совершил один из своих нечастых визитов в Нью-Йорк. Он беспокоился о том, как примут «Зеленые холмы Африки», и на это были причины. По мере того как разрастался фашизм в Европе в тридцатые годы, левые «публицисты», как предпочитали называть себя многие американские критики, стали утверждать, что главная роль литературы – исправление социальных проблем в мире. И они были недовольны, что Хемингуэй, чей голос был одним из самых узнаваемых в Америке, не присоединился к ним в этом. Он не примыкал ни к одной из групп и был предан только своему творчеству. Репутация у него была прекрасная, говорил он Перкинсу; Андре Жид, Ромен Роллан и Андре Мальро, отмечал он, недавно пригласили его на международный писательский конгресс, но Хемингуэя не проведешь – критики уже наточили ножи. Хотя писатель и сомневался, что с ним покончат в ближайшее время.

– Старик довольно крепок, – заверил он Перкинса. Перкинс получил от Эрнеста подписанные гранки «Зеленых холмов Африки» в конце августа 1935 года. Редактор полагал, что они в полном порядке, если не считать небольшого выпада в сторону Гертруды Стайн, который вставил Эрнест.

«Я думаю, не стоит называть старушку сукой», – написал Перкинс Хемингуэю, косвенно намекая, что это Гертруда. Хемингуэй указал, что не называл мисс Стайн по имени и что нет никаких доказательств, что речь о ней. Кроме того, он спросил Макса, чем заменить слово «сука»? Определенно не «шлюхой». Хемингуэй предложил заменить его существительным «дрянь» или «лесбиянка», но если кого и называть сукой, то точно Гертруду Стайн. Он не понимал, почему Перкинс так хлопочет, разве что слово просто даст критикам еще одну возможность «проблеваться на этот счет».

В «Зеленых холмах Африки» Хемингуэй подчеркивал, что писатели, которые читают мнения критиков, уничтожают сами себя. Если уж они верят критикам, когда те называют их великими, значит должны верить и тогда, когда те считают, что они отбросы и теряют уверенность. В настоящий момент у нас есть два прекрасных писателя, которые просто не могут писать, потому что потеряли уверенность, читая критиков. Если они просто пишут, то написанное ими иногда может оказаться хорошим, а иногда и довольно плохим, но хорошее все равно восторжествует. Если же они читают критиков, то просто обязаны создать шедевр. Потому что критики считают, что они пишут шедевры. Хотя это, конечно же, вовсе не шедевры. Это просто неплохие книги. И в итоге они теряют всякую способность писать.

Обсуждая с Перкинсом ситуацию со Скоттом Фицджеральдом и Томасом Вулфом, Хемингуэй использовал почти те же выражения.

В конце концов Эрнест совершил то, что, по его словам, было жестом примирения, и изменил свой отзыв о Гертруде Стайн, назвав ее просто женщиной. Он был уверен, что ее это взбесит сильнее всего, зато порадует Перкинса. Макс ожидал, что критики воспримут «Зеленые холмы Африки» прохладно, но не устроят вендетту, которую предсказывал Хемингуэй.

Редактор повидал немало писателей и наблюдал за развитием множества карьер, чтобы убедиться в неизменной природе их приливов и отливов. И он знал, что, если у критиков нет причины призвать Хемингуэя к ответу, они ее придумают.

«Похоже, каждому писателю рано или поздно приходится пережить период, когда волна с силой откатывает в обратную сторону, – писал Перкинс Фицджеральду. – И этот период лучше бы пройти, когда Эрнест писал книги, которые в целом можно назвать мелкими». И в самом деле, отзывы на «Зеленые холмы Африки» были чуть теплыми. Чарльз Пур из «New York Times» написал, что это пример «самой лучшей истории о большой охоте, ведущейся где бы то ни было», и что написанное Эрнестом «даже лучше, чем всегда, полнее, богаче, глубже и нуждалось в чем-то, что могло бы лучше раскрыть потенциал».

Эдмунд Уилсон из «New Republic» высказался в стиле, который Макс называл «марксистским разломом», назвав «Зеленые холмы…» самой слабой книгой Хемингуэя. Уилсон был одним из первых поклонников Хемингуэя, но за последние годы превратился в одного из самых ярых критиков.

Эрнест воспринял критику очень тяжело. С момента успеха романа «Прощай, оружие!» прошло около шести лет. Он верил, что его новое произведение испортили две детали и что обоих этих недостатков можно было бы избежать. Первый, как утверждал автор, заключался в том, что он обидел критиков из ежедневных газет, назвав ньюйоркскую толпу «червями в банке», а критиков – вшами, скачущими по литературе. За это они на него ополчились. Но Перкинс сомневался, что с этим можно хоть что-то сделать. И объяснял так:

«Я знал и никогда не строил иллюзий насчет того, что ты не знаешь, что говоришь критикам “Зеленых холмов” чистую правду. Я мог бы предупредить тебя на этот счет, но не думал, что ты этого хочешь, и не думаю, что ты захотел бы это хоть на секунду. Так же, как не думаю, что это могло бы тебе понадобиться… Ты сказал правду насчет них, и это не будет играть против тебя слишком долго… всего лишь мгновение». Вторым недостатком Хемингуэй считал рекламу. Бывший автор бестселлеров Scribners Джон Фокс – младший однажды написал старику Чарльзу Скрайбнеру:

«Издатель – это человек, которого винят в провале книги и о котором забывают, когда она обретает успех».

Теперь Хемингуэй жаловался, что Scribners недостаточно хорошо раскрутило «Зеленые холмы».

– Реклама, – говорил Перкинс, – это дело, о котором никто не отзывается положительно, и глупо заявлять, что издательство не могло напортачить.

Однако у «Зеленых холмов» было такое же рекламное сопровождение, как и у других книг Перкинса в этом сезоне, включая последний тираж книги «Наше время» Марка Салливана, «Дело об убийстве в саду»[196] Стивена Ван Дайна и сомнительный бестселлер Роберта Бриффолта «Европа».[197]

После стольких лет Макс понял, что «нельзя отвечать на отрицательные рецензии два или три дня спустя… глупо, но это так и есть, и мы в этом уже убедились». После двух месяцев продажи оставались очень слабыми, и Перкинс объяснил автору провал книги следующим образом:

«Подобное часто встречается в издательском деле и во многом обусловлено тем, что публика получает поверхностное впечатление о книге. Они могли узнать, что она представляет собой некий отчет о короткой охотничьей экспедиции в Африку, и поэтому книга показалась им незначительной».

«Я должен был предвидеть это, – писал Макс. – Публика привыкла видеть в тебе автора романов». И снова, уже который раз в этом году, повторил, что Эрнест должен написать роман.

Хемингуэй начал писать нечто такое, чего публика и ждала от него. Он написал Перкинсу, что это будет либо короткий роман, либо «до черта длинный рассказ», события которого разворачиваются в океане. Макс хотел бы ненадолго съездить к нему в Ки-Уэст, где они могли бы обсудить это, однако ему помешала внезапная потеря его «правой руки»: Джон Холл Уилок решил взять небольшой отдых, но никто не мог точно сказать, на сколько он затянется.

«Один из этих загадочных нервных срывов», – признался Макс Хемингуэю.

Давление последних лет и экономическая депрессия не прошли для Уилока даром. Приступы страха заставляли его чувствовать себя неудачником, неспособным не только редактировать, но даже закончить собственный поэтический сборник. Макс разговаривал с ним перед уходом и предположил, что «его мнение, будто люди в издательстве думают, что ему нужно взять себя в руки и все такое, было в своем роде частью его болезни». На самом деле никто в Scribners так не думал. Уилок поехал отдохнуть в Стокбридж, штат Массачусетс. Макс заверил, что на период отпуска у него нет причин переживать о делах в Scribners:

«С точки зрения работы вы ушли в самое подходящее время года. Поэтому ни о чем не переживайте. Я говорю правду».

На самом деле это была ложь во спасение. Через несколько дней Макс написал Элизабет Леммон:

«Не представляю, как я справлюсь без него, но должен попытаться».

По сравнению с прошлым годом произошла полная подмена ролей: теперь уже Ван Вик Брукс навестил Уилока в Стокбридже в январе 1936 года. Как и прежде, Макс оставался единственным, с кем могли поговорить все. И Бруксу показалось, что состояние их друга куда более серьезное, чем все предполагали.

«Его болезнь незаметна, – писал он Максу. – Я думаю, Джеку кажется, что он уже производит впечатление овоща».

Ван Вик предположил, что Scribners нужно немедленно отправить сборник стихотворений Уилока в печать:

«Это пробудит в нем мощный интерес и заставит почувствовать, как много он сделал».

Перкинс моментально принял его идею и начал действовать.

В феврале Уилок чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вернуться к работе. Врачи говорили, что он еще не до конца выздоровел и что его возвращение носит скорее пробный характер.

«Ему будет трудно удержаться и не провалиться сразу же в работу, – писал Макс Вану Вику, – а предотвратить это невозможно, так как он отказывается работать лишь в выделенные часы. Но ему нужно это принять, и я надеюсь, он это примет». Перкинс усадил Уилока за стол и работал вместе с ним по определенному графику. Уилок обвыкся и, когда вышел его сборник, был практически как новенький. Тем более что именно эта книга помогла ему впоследствии получить премию Боллингена.[198]

Книга «От смерти до утра» стала первым сборником рассказов Томаса Вулфа, и он уже столкнулся с таким же наплывом негативных отзывов, что и Хемингуэй. Критики высказывались о его вялой эмоциональности и недостатке лоска. Глубинные противоречия, всплывшие на поверхность, повлияли на его отношение к Перкинсу. Однажды, 29 ноября 1935 года, Макс и Луиза составили ему компанию за ужином в ресторане Louis and Armand’s. Это закончилось плохо, потому что Тому было мало одной рюмки, а после двух или трех он принялся ругаться. Той ночью он разглагольствовал о капиталистической несправедливости, провозгласил Макса «королем капиталистов» и говорил в его адрес обидные вещи. На следующий день он пришел в офис, исполненный раскаяния и любви, и повторял, что ему нужно снова вернуться к работе, а Перкинс должен помочь ему выставить приоритеты. Макс согласился встретиться следующим вечером и все обсудить, но не у него дома и не в кафе, а прямо на середине моста через Ист-Ривер, в полумиле от ближайшего стакана виски.

Несколько недель спустя Вулф снова повздорил с Перкинсом. Спор был вызван очередным неуклюжим планом Тома заплатить миссис Бернштайн за ее прошлые услуги. Вечером в четверг он уже требовал, чтобы Макс выдал ему тысячу пятьсот долларов наличными, последний срок – одиннадцать часов утра. Макс заявил, что это невозможно. Том выпалил, что это должно быть сделано. Перкинс принес деньги к назначенному сроку, а когда увиделся с Вулфом в семь часов, узнал, что Том проспал весь день. Пачка банкнот перекочевала в карман писателя. Макс заставил его пообещать, что он отправится прямиком в отель Gotham, не останавливаясь ни в одном из баров, и запрет деньги в сейфе до тех пор, пока не доберется до своего банка в понедельник. После Перкинс даже посмеялся над этим эпизодом.

А затем наступил жуткий вечер, когда Вулф продемонстрировал себя с худшей стороны. Графиня Элеанор Палфи, друг Луизы и Макса, недавно потеряла глаз вследствие опухоли, возникшей, когда ревнивый муж ударил ее прикладом револьвера. Выйдя из больницы, графиня сразу же позвонила Максу и спросила, может ли поужинать с ними. Элеанор всегда нравились писатели, и Луиза предложила пригласить также и Тома. Макс предполагал, что такая встреча будет сравнима с реакцией глицерина с азотной кислотой. Он был против, зная о социальной позиции этой дамы, памятуя о ее титуле и космополитических взглядах, которые наверняка здорово разозлят Тома. Луиза же была уверена, что вечер пройдет весело. Вулф по случаю решил разогреться выпивкой и, как и опасался Макс, приехал уже крепко пьяным. С трудом войдя в дверь, он тут же набросился на Элеанор. Суть его тирады сводилась к тому, что она не лучше других, а он так же хорош, как и любой другой человек. Том был настолько уверен, что перед ним сноб, да к тому же и антисемит, что решил сообщить графине, что его отец-каменотес был раввином. Однако это лишь восхитило Элеанор Палфи. В отчаянии Том выскочил из-за стола во время ужина, сбросил пиджак и продемонстрировал этикетку, заявив:

– Я сшил это у лучшего портного в Лондоне!

Макс пытался как-то сгладить вульгарное поведение Тома и шутил как мог, но вскоре понял, что единственное, что может положить этому конец, – спровадить Тома, да поскорее. Вулф почти в слезах поднялся из-за стола и потопал в сторону выхода. Перкинс перехватил его в холле, уговорил вернуться и вести себя цивилизованно. Это было ошибкой. Том вернулся не только в свое кресло, но и к своей теме. Он цеплялся к каждому слову Элеанор, все более озлобляясь, пока очередной комментарий не привел его в совершенную ярость. Он замахал своим длинным указательным пальцем прямо перед ее лицом, утверждая:

– Это все фальшивка – такая же, как и этот глаз!

Элеанор сообщила, что ей пора возвращаться в больницу. Том вызвался проводить ее, но Макс настоял, что сделает это сам. После они оба зашли выпить в Manny Wolf’s и Том снова начал браниться. В конце концов терпение Перкинса лопнуло.

«Впервые в жизни я сорвался и велел ему убираться, – вспоминал он десять лет спустя. – А когда со мной такое случается, я обычно начинаю кричать и это привлекает внимание».

Макс отчитал его так яростно, что даже бармен выказал свое скромное одобрение. А несколько недель спустя Элеанор снова должна была ужинать с Перкинсами. Макс пригласил Тома посетить их раньше – только чтобы загладить свою вину.

«Он пришел – с большим букетом роз – и вел себя очень скромно», – вспоминал Перкинс.

Том попытался извиниться и пролепетал что-то стандартное, но позже стало ясно, что он навсегда обиделся на Макса за то, что тот «вызвал его на ковер».

Весь год Макс наблюдал, как Том испытывает его: его дружбу, его терпение и веру в его работу. Однажды он даже сказал Перкинсу, что некий издатель из Viking Press прочитал наброски его последней рукописи и предупредил, что такое определенно нельзя печатать. Вулф был в восторге, когда Перкинс яростно отреагировал на эту лживую провокацию.

– Мне не стоило в это верить, – говорил Перкинс. – Но Том всегда мог провести меня такими заявлениями. Макс обнаружил, что «Тому было присуще странное недоверие к самому себе и временами у него возникала очевидная мысль, что с ним не захочет работать никакой другой издатель, вследствие чего он частенько делал вид, что собирается уйти от нас; но, скорее всего, делалось это, чтобы просто проверить мою реакцию… во всяком случае, до конца весны 1936 года».

Перкинс понимал, что Том просто ищет повод для спора.

«Я не имею в виду, что Том намеренно и сознательно искал причины бросить нас, – написал Макс несколько лет спустя. – Но глубинные мотивы в нем были так сильны и не до конца осознанны, что даже любой предлог казался ему достойной причиной».

Теперь Вулф работал над книгой, которая должна была включать оригинальное предисловие из романа «О времени и о реке» и записи, оставшиеся после его лекций и семинаров в Боулдере. Это была не художественная, а, скорее, документальная работа под названием «История одного романа».

На самом деле «История одного романа» проросла из мысли, которую Перкинс взрастил в сознании Вулфа, как автор сам признавался во вступлении к книге:

«Мой издатель, который к тому же является моим добрым другом, примерно год назад признался, что сожалеет, что не сохранил дневников с записями о нашей совместной работе [над романом «О времени и о реке»], включающими в себя полный ход этой работы, идеи, течение, остановки и окончания, десять тысяч деталей, изменений, побед и поражений, которые и привели к созданию этой книги. Издатель отмечал, что многое было поистине фантастическим, невероятным и удивительным, и, кроме того, любезно добавлял, что вся эта работа была самым интересным опытом за все двадцать пять лет его участия в издательском бизнесе».

Вулф рассказал всю историю в короткой книжке, которую тут же захотел сериализовать еженедельный журнал «Saturday Review of Literature». Перкинс был обеспокоен тем, что Том захочет приукрасить все это посвящением из романа «О времени и о реке». Он чувствовал, что с него хватит публичности и огласки. Однако, хотя Вулф и расписывал работу своего редактора детально, ни разу не упомянул имя Перкинса. Единственным вкладом Макса в редактирование «Истории…» было настойчивое предложение удалить два или три абзаца, которые были излишне политизированными и, более того, «чуждыми цели книги, которая должна показать, как его сердце сжималось от нищеты и несправедливости, с которыми он повстречался». Но, как Макс и боялся, свою преданность, которую Том не смог выразить в посвящении романа, он выплеснул здесь. Это выглядело так, словно Вулф, отдавая дань Перкинсу, пытался откупиться и отделаться от него и тем самым успокоить свою совесть – так же, как это было с Элин Бернштайн, когда он пытался заставить ее принять деньги.

Теперь частью рутины Вулфа стали ежедневные визиты в Scribners в половине пятого, чтобы забрать почту. Это был хороший повод отдохнуть и повидаться с сотрудниками издательства, которые стали частью его жизни за последние шесть лет. Хотя тогда издатели еще не знали, что он рассматривает их одновременно и как бизнес-партнеров, и как будущий литературный материал.

Вулф внезапно понял, что, хотя и был одинок большую часть жизни, никогда не был независим. У него начался период осмысления того, что он должен навести в своей жизни порядок, выметя из нее все лишнее, всех и вся. И это решение в первую очередь касалось Элин Бернштайн и Макса Перкинса. Так он обратился к книге, в создании которой они оба сыграли важную роль, – «Взгляни на дом свой, ангел». Том подсчитал, что продажа рукописи навсегда покроет его долг перед миссис Бернштайн. В течение следующих месяцев он настойчиво пытался решить этот вопрос с Элин, стараясь вовлечь в переговоры и Перкинса. Ранее он подарил рукопись Элин, но теперь хотел, чтобы она написала Максу, что рукопись была отдана ей в счет тех денег, которые прошли мимо нее к автору. Элин знала, что это ложь.

«Я поняла, что ты отдал ее мне в знак любви, дружбы и воплощения чувств, которые питал ко мне в то время. Я не могу рассматривать ее иначе», – написала она Тому. Однако через неделю Вулф все-таки вынудил ее сообщить Перкинсу то, что он требовал. Элин понимала, что поступила глупо, позволив ему уговорить себя, но, как она объяснила Вулфу в другом письме, «все это потому, что я очень сильно люблю тебя».

Встречи и общение Вулфа с Перкинсом стали безрадостными и язвительными. Луиза пыталась залечить эту рану, приглашая Вулфа домой, но он продолжал свои нападки и на Тертл-Бей. Однажды вечером спор достиг такого накала, что мужчины едва не подрались. Однако Макс быстро вернул самообладание и на остаток вечера удалился к себе, а Том ушел, хлопнув дверью. Тем же вечером Луиза написала Вулфу записку.

«Послушай, Том, если бы кто-то другой повел себя так, как ты, вечером, драки бы не миновать! Ты знаешь, что он твой друг, твой настоящий друг, и что он достойный человек. Неужели этого мало? Пожалуйста, не веди себя так. Отчасти потому, что я сама была ужасна и так разочаровала его, что прошу, хотя бы ты не делай этого», – говорилось в ней.

Время, которое Макс провел вместе с Вулфом в последние годы, не способствовало сближению Макса и Луизы. В глубине души она возмущалась тому, как много внимания муж уделяет Тому. И чтобы как-то заполнить часы одиночества, Луиза снова обратилась к театру. Она придерживалась классических ролей и могла по памяти зачитывать монологи и поэмы. Драматург Эдвард Шелдон, один из друзей Макса по Гарварду, говорил, что у Луизы «изобилие сценического таланта». Однажды вечером во время скромного ужина, на котором присутствовали и Макс, и Том, мужчины пустились в оживленную дискуссию о литературе. Отчаянно желая вступить в беседу, но не видя шанса вмешаться, Луиза подтолкнула своего соседа по столу и зашептала:

– Попроси меня почитать вслух, попроси меня почитать!

Элизабет Леммон отмечала, что «Луиза ревновала Макса. Она всегда хотела быть в центре внимания». Будет точнее сказать, что Луиза тянулась к людям, в то время как Макс предпочитал держаться в стороне и тем больше привлекал внимание. Все негативные мысли о людях он держал при себе.

Однажды кто-то назвал какого-то автора «сукиным сыном», и Макс сказал:

– Да, возможно, он такой, но неосознанно.

Луиза же выплескивала эмоции и редко могла сдержаться и промолчать. В конце одной небольшой вечеринки, в течение которой она беспрерывно язвила в адрес Вулфа, Луиза просто сидела и смотрела на своего противника. А затем она сказала своей подруге:

– Господи, как же он ненавидит меня, и как я ненавижу его.

Она произнесла это едва слышно, но Том тут же оживился.

– Нет, Луиза, – протянул он своим низким голосом. – Я тобой восхищаюсь.

Слух Макса был слишком слаб, чтобы уловить оба комментария. Порой Том и Луиза допоздна и наперебой говорили о своей взаимной любви и уважении.

Чтобы порадовать Макса и дать выход собственным творческим амбициям, в середине тридцатых годов Луиза снова начала писать. Максу доставляло удовольствие видеть, как она регулярно навещает студию, которую он снял на Второй авеню. Она продала несколько рассказов и поэм. До этого она писала пьесы для детей (сборник этих пьес «Волшебные фонари» продавался с тех пор, как был впервые опубликован в 1923 году), но в 1936 году Луиза увлеклась более интересной работой. Ее вдохновило соседство Кэтрин Хепберн. Луиза написала для мисс Хепберн пьесу из девяти сцен, посвященную Полине Бонапарт. Это была богатая костюмированная драма с плоскими диалогами. Лишь малая часть затрагиваемых в ней проблем могла своей тяжестью перевесить драгоценности и платья персонажей. Вне всякого сомнения, именно одержимость Макса темой Наполеона увлекла Луизу, но ее собственное исследование было посвящено лишь упоительной Полине и взаимоотношениям между самой блистательной женщиной при дворе и ее старшим братом, Наполеоном, и во многом напомнили ей собственные чувства по отношению к Максу. Как и Луиза, Полина Бонапарт «впадала в ярость быстро, как котенок». Она была так же по-детски не осведомлена в области политики и страстно увлечена театром. И так же жила под властью мужчины, которого боготворила, хотя он и мешал ее личностному развитию. В пятой сцене, когда Наполеон прогоняет возлюбленного Полины, де Канувилля, она говорит:

«Я так устала от разочарований и несчастий. Я могу лишь тащиться за колесницей Наполеона, израненная и побитая камнями. Вся та сила, которую я вложила в свою жизнь, ушла в никуда».

И все же, как и Луиза для Макса, Полина была самой ярой защитницей Наполеона.

«Если люди ненавидят меня, – говорила она, – мне становится грустно, и я стараюсь заставить их снова полюбить меня. Но если они ненавидят Наполеона, я сама начинаю ненавидеть их всем сердцем и могу даже убить их».

Комментарий Полины по поводу самопожертвования ее брата во благо страны в какой-то степени отражал и чувства Луизы, которая видела, как ее муж в течение долгих лет подвергался нападкам авторов и приносил себя в жертву.

«Его душа – это вспышка молнии… Не важно, что они делают, но все равно никогда не смогут убить его свет. Я люблю его больше всех на свете и буду верна ему до конца моих дней».

«Она была прелестным существом, пребывающим в поисках чего-то личного, чего она никогда не могла достичь, так как, по моим ощущениям, жила в тени необыкновенного человека» – так сказала о Луизе Перкинс Кэтрин Хепберн. Актриса считала пьесу о Полине «очаровательной», с небольшими исправимыми недостатками. Но увлеченность Луизы была непостоянной, и автор так и не смогла исправить недостатки.

«Мама была женщиной с огромной энергией, – вспоминала Пэгги Перкинс. – Но она ненавидела рутину и была просто неспособна заставить себя сделать все это, и поэтому она перестала писать».

Эти две женщины, Луиза и Кэтрин Хепберн, смогли подружиться, но мисс Хепберн так никогда и не узнала Макса Перкинса.

«Иногда он прогуливался вверх-вниз по Сорок девятой улице, беседуя или сохраняя приятное молчание с моим водителем… который был также известен как “мэр Сорок девятой улицы”», – вспоминала она. «Я всегда надеялась, что однажды он заговорит со мной», – писала мисс Хепберн о Максе Перкинсе.

Но этого так и не произошло.

Прежде чем «История одного романа» отправилась в печать и была опубликована 29 апреля, Перкинс и Вулф в последний раз обсудили все детали сделки, касающейся этой книги. Из-за того что книга была меньше стандартного продаваемого размера, не говоря уже об обычных для Вулфа размерах книг, за нее была назначена меньшая цена, а значит, Scribners было бы труднее окупить ее. Поэтому Перкинс предложил Вулфу снизить цену за первый тираж. Том согласился урезать свои обычные пятнадцать процентов до десяти за первые три тысячи экземпляров. Тем не менее перед самой печатью Том узнал, что книга будет продаваться по цене доллар пятьдесят центов, а не доллар двадцать пять, как ожидалось. Он пришел в ярость. Scribners платило ему урезанный гонорар, в то время как книгу продавали по высокой цене. Том и Перкинс встретились тем же вечером, чтобы обсудить ситуацию. Это произошло незадолго до того, как Том выдал тираду, полную обличений и обвинений в напыщенности. На следующее утро он прислал записку с извинениями.

«Словам, которые я сказал, нет никаких оправданий, и я хочу, чтобы ты знал, что я это понимаю, – написал он своему издателю. – И прошу тебя забыть их».

Не менее решительно Вулф и повел себя. Он не хотел ворошить пепел прошлого вечера и принял более низкую цену, потому что, по словам Макса, хоть Scribners вряд ли удастся получить выгоду от продажи такой маленькой книги, ее издание было ценно само по себе. Но чтобы доказать, что редактор не ищет от этого выгоды, Перкинс, по мнению Вулфа, должен был вернуть прежнюю сумму гонорара.

«Ты был моим другом последние семь лет, ты один из самых близких друзей, которые у меня когда-либо были. Я не хочу видеть, как ты делаешь это, хоть это и правильно с юридической и технической точки зрения, но, по-моему, довольно жестоко», – написал Том Максу. Вулф, однако, допускал мысль, что Макс не сам поменял цену на книгу и сумму гонорара. Но он добавлял: «Я знаю, как хотел бы, чтобы ты поступил, будь ты моим другом».

Вулф возмущался все сильнее, и наконец его тон стал безапелляционным.

«Если твой отказ по этому делу окончательный и ты настаиваешь на том, чтобы я придерживался обозначенных рамок контракта, который подписал на “Историю одного романа”, – говорил Вулф, – не думаешь ли ты, что я или кто-либо другой может быть доволен такой ситуацией, учитывая, что мои отношения с тобой и издательством Scribners носили в первую очередь деловой и коммерческий характер? И если ты собираешься извлечь из этого выгоду, не думаешь ли ты, что будет честно, если я попытаюсь сделать то же самое, если представится такая возможность? Или ты думаешь, что это возможно только с твоей стороны? Я так не думаю и уверен, со мной согласится каждый честный человек в этом мире… Ты не можешь одной рукой дарить лояльность и преданность человеку, а другой извлекать коммерческую выгоду из его дел».

На следующий день Перкинс приказал, чтобы гонорар Вулфа за «Историю одного романа» вернулся к первоначальным пятнадцати процентам. Разница, которую должен был получить Вулф, составляла двести двадцать пять долларов.

«Мы, конечно, не станем удерживать такую сумму, раз это может обрушить на нас столько недовольства и беспокойства и отнимет у нас столько времени», – написал он Тому. Перкинс считал, что автор имеет право защищать собственные интересы, но был уверен, что Том раздул из мухи слона.

«Я определенно не хотел бы, чтобы ты, как уже успел подумать, приносил жертву в мою пользу, – написал он Вулфу. – И я знаю, что ты считаешь правильным любой свой поступок – то же касается и заявленного тобой в моей адрес в предыдущем письме. Я никогда не сомневался и не буду сомневаться в твоей искренности. И хотел, чтобы и ты относился к нам так же».

Сразу после того как Перкинс восстановил его прежний гонорар, Вулф заявил, что хотел бы остаться в рамках прежнего контракта.

«Это касается и всех остальных моих обязательств», – написал он Максу. Вулф внезапно понял, что «жизнь слишком коротка, чтобы ссориться с другом из-за таких мелочей». Он сказал, что образумился за день до того, как получил новости от Макса. Он даже позвонил ему и захотел встретиться, просто чтобы сказать, что «все чертовы контракты в мире не значат для меня столько, сколько дружба с тобой». Вулф хотел произвести на свет новую книгу. И поэтому, как он сказал Перкинсу, «я нуждаюсь в твоей дружбе и поддержке больше, чем когда бы то ни было». Однажды Том догнал его, когда Макс неторопливо возвращался с работы домой, и сказал, что хотел бы поговорить. Это прозвучало необычайно настойчиво, и они свернули на Сорок девятую улицу и направились в отель Waldorf вместо обычного Manny Wolf’s. Едва очутившись за барной стойкой, Вулф заговорил о недавней критике в свой адрес. А затем снова сказал, что хочет написать совершенно объективную, неавтобиографическую книгу.

«Том был в отчаянии, – написал Макс много лет спустя, вспоминая об этом вечере. – И дело не только в том, что слова критика заставили его пожелать издать более объективную книгу. Он также знал, что то, о чем он уже написал, принесло очень много боли даже тем, кого он любил больше всего».

Речь шла о семье Вулфа из Эшвилла.

Вулф рассказал ему о проекте, и Перкинс им загорелся. Том сомневался, что способен создать такую книгу, но Перкинс сказал ему, что «нет никаких сомнений в том, что Вулф должен сделать это, потому что он много лет знал, что когда-нибудь ему придется написать такую книгу, и что Том – единственный человек во всей Америке, кто был бы на это способен».

Вулф называл эту книгу «Видение Спанглера Пола».[199] Он взялся за дело и вскоре уже работал над практически полностью вымышленной историей. У многих персонажей не было прототипов в реальной жизни. Стиль целых глав был осознанно бедным, настолько лишенным всякого рода украшений, что совершенно не был похож ни на один текст, написанный им прежде. Он потерял лирическое и поэтическое богатство, но зато стал компактнее и объективнее.

По словам Тома, «он снова помчался, как паровоз». Однажды, когда Вулф жил рядом с Перкинсами, другая соседка Макса и одна из его писательниц, Нэнси Хейл, в три часа утра услышала монотонную песню, которая постепенно становилась все громче. Она выбралась из кровати и выглянула из окна, выходившего на восток Сорок девятой улицы и Третьей авеню. Она обнаружила Томаса Вулфа в черной фетровой шляпе и черном пальто. Он шагал широко, как альпинист, и скандировал:

– Я сегодня написал десять тысяч слов! Я сегодня написал десять тысяч слов!

«Один бог знает, что из этого выйдет, – написал Перкинс Элизабет Леммон. – Но я предполагаю, что для меня это конец. Нас ждет борьба хуже, чем за книгу “О времени и о реке”, если до этого он не успеет поменять издателей».

Сначала главного героя книги Вулфа звали Пол Спанглер, затем Джо Докс, а после Джордж Спанглер. Позже он взял семейную фамилию Джойнер, а потом изменил ее на Уэббер. С каждой новой заменой Вулф все больше соскальзывал в знакомый ему жанр автобиографии. Не считая некоторых внешних характеристик, Джордж Уэббер был по факту практически тем же человеком, что и Юджин Гант, герой романа «Взгляни на дом свой, ангел» и «О времени и о реке».

Но, по крайней мере, Вулф был счастлив и увлечен новой книгой, и Макс, хотя и не мог избавиться от глубинного фатализма янки, который всплывал, когда дела шли слишком хорошо, начал было верить, будто проблемы позади. И вот несколько дней спустя, 25 апреля 1936 года, в «Saturday Review» вышла статья «Быть гением – недостаточно», оправдывающая тревоги Перкинса. Ее автором был Бернард Де Вото,[200] впоследствии заклятый враг Томаса Вулфа.

Иллюстрировала статью фотография самого Де Вото с улыбкой Чеширского Кота и взведенным револьвером. Стрелял автор в Вулфа. После нескольких абзацев, в которых Де Вото отмечал, что писательский рост Вулфа покрыт мраком, он написал:

«Что же, “История одного романа” может положить конец толкам о появлении неожиданного, но очень желанного света. Самым наглядным свидетельством его неполноценности является тот факт, что все это время творец, как неотъемлемая часть сущности, жил не в мистере Вулфе, а в Максвелле Перкинсе. Организационные способности и критический ум, которые необходимы при работе над книгой, не являются в данном случае гранями писательского таланта, его чувства формы и эстетической ценности, а исходят прямиком из офиса Charles Scribner’s Sons. В течение пяти лет автор извергал слова, как вулкан извергает лаву, не имея понятия ни об их цели, ни о том, какой книге они принадлежат, как соотносятся друг с другом ее части, что в ней органично, а что незначительно или как нужно расставить акценты и оттенки в законченном произведении. А затем мистер Перкинс просто решил эти вопросы, применив к ним то, что, по слухам, успели окрестить “сборкой”. Но произведение нельзя просто взять и собрать, как карбюратор, – оно должно вырасти, как дерево или, используя любимое сравнение мистера Вулфа, как эмбрион. Автор описывает поезд десятью тысячами слов, но мистер Перкинс решает, что поезд достоин только пяти. Но такое решение не в компетенции мистера Перкинса, его должны принять совесть и самокритичность писателя по отношению к пульсу самой книги. Хуже того, писатель пишет и пишет, пока мистер Перкинс не скажет ему, что его роман уже закончен…

Мистер Вулф может писать художественную прозу – он уже написал несколько образцов самой лучшей литературы нашего времени. Но большую часть того, что он написал, едва ли можно назвать художественной: это всего лишь описание событий, с которыми писатель сражался и которые в итоге победили его… И мистер Перкинс, и все издательство Scribners не могут ему в этом помочь…

Единственное, за что можно уважать мистера Вулфа, так это за его решительное стремление реализовать себя на самом высоком уровне и быть довольным тем, что не имеет никакого отношения к величию. Но каким бы успешным ни был гений в создании романа, самой по себе гениальности недостаточно – этого никогда не было достаточно в любом виде искусства и никогда не будет. Это, по крайней мере, должно быть подкреплено способностью придать форму написанному, просто компетентностью в использовании своих материалов. И пока мистер Вулф не разовьет нужного мастерства, он никогда не станет серьезным писателем, коим его теперь все считают. И кроме того, чтобы стать серьезным писателем, ему также необходима большая эмоциональная зрелость, которая позволит глубже, чем сейчас, заглядывать в персонажа, и умение затягивать свой текст в корсет. И еще раз: его собственная кузница – единственное место, где он может выковать все необходимое, это не найдешь в офисе или у издателя, с которым он когда-либо познакомится». Одним ударом Де Вото уничтожил все удовольствие Вулфа от выполненной работы. Одно дело, когда Вулф сам отдает Перкинсу должное. И совсем другое, когда критик обращает это против него же и превращает его книгу в некое фабричное изделие. Вулф резко оспаривал слова Де Вото перед всеми, кто готов был его слушать, но в глубине души писателя бурлил гнев на Макса. Тот факт, что Макс весьма далек от поисков публичного признания и всеми силами жаждал его избежать, ничего не значил для Тома, когда у него закипали эмоции.

Макс проповедовал, что работа редактора подразумевает пребывание в тени. А теперь он, благодаря Де Вото, навсегда вышел вперед. Это Том не станет терпеть вечно, и никто не знал об этом лучше, чем сам Макс.

XVI

Письмо

«“История одного романа” просто невыносима… – написала Максу Марджори Киннан Ролингс. Честность, жесткость и красота выражения писательской тоски сделали текст почти болезненным для восприятия. – Когда его муки сойдут на нет, он станет величайшим писателем, которого когда-либо рождала Америка».

В этом же письме Перкинсу она высказала и другое мнение, в котором была так же уверена: «Когда нас всех не станет, есть шанс, что история литературы посчитает вас величайшим и, несомненно, мудрейшим из всех нас». Ее последний роман «Золотые яблоки» был давно позабыт, и Марджори наконец почувствовала, что созрела для книги о мальчишках, которую Перкинс предложил ей написать несколько лет назад и к которой с тех пор мягко подталкивал. В марте 1936 года она сняла заброшенный домик, чтобы написать там книгу для детей о мальчике из трущоб, который выращивал детеныша какого-то животного. Она спросила, нравится ли Максу название «Фавн»?

«Я рад, что вы хорошо продумали книгу, – ответил Перкинс. – Я думаю, “Фавн” – это хорошее название, но не уверен, мудро ли выбирать именно его, коль скоро оно так поэтично и даже сентиментально». Марджори согласилась пересмотреть его.

Поначалу работать над книгой было трудно, и миссис Ролингс часто обращалась к Перкинсу за советом. Кроме того, она постоянно возвращалась к письмам, которые он написал ей в 1933 году, особенному к тому месту, где он отмечал:

«Книга о мальчике и о жизни в трущобах – это как раз то, что нам нужно: все эти речные путешествия, охота, собаки, ружья и сборище простых людей, которые заботятся о тех же простых вещах, что вы упоминали в книге “Южная Луна в надире”». Спустя какое-то время она прониклась тремя моментами из перечисленных редактором. В первую очередь она поняла, что книга должна быть не столько для мальчиков, сколько о мальчиках. К ней пришло осознание, что лучше всего у нее получалось не придумывать сложный сюжет, а нанизывать маленькие эпизоды один за другим. А также она поняла, что материал, с которым она справляется лучше всего, – это те грубоватые местные истории, которые она выкопала из болотистой земли флоридских трущоб, а не те, которые вылавливала в полете собственного воображения. Она писала об аллигаторах, гремучих змеях, стаях волков, танцах американских журавлей и сильном ветре, который прилетел с северо-востока в 1871 году и вызвал наводнения.

Марджори Ролингс хотела вплести в свою историю охоту, поэтому подолгу бродила по сельской местности в поисках кого-нибудь с подходящим опытом. В конце концов она встретила старого первопроходца с вересковой трубкой в зубах, жившего на реке Сент-Джонс, известного в этих местах «злодея». Она жила с ним и его женой до тех пор, пока не собрала достаточного количества анекдотов, охотничьих баек и разнообразных деталей из жизни «диких» людей, которые могли бы расширить компанию ее персонажей и добавить основных драматических ситуаций. Когда она вернулась домой, разработала концепцию книги и написала об этом Перкинсу:

«Повествование будет целиком вестись от лица мальчика. Ему лет двенадцать, а история займет небольшой отрезок времени – примерно два года. Я хочу увидеть всю историю его глазами до того, как наступит подростковый возраст и различные факторы смогут замутить простоту его восприятия. Эту книгу полюбят мальчики, и, если получится сделать ее достаточно хорошо, она придется по душе и тем, кому нравилась “Южная Луна в надире”. Только после “Золотых яблок” я смогла понять, что же людям нравится в моем творчестве. Я не имею в виду, что пишу для кого-то, но теперь я чувствую, что могу насладиться тем, что мне интересно и, к моему изумлению, интересно также другим людям – возможно, в силу искренности, появившейся благодаря моей заинтересованности и симпатии… И пожалуйста, не пишите мне письмо вроде тех, в которых вы говорили, что я “должна писать так, как мне самой кажется правильным”. Скажите, о чем вы действительно думаете».

Перкинс ответил ей:

«Я говорю “пишите так, как вам кажется правильным”, потому что таково мое убеждение – и я не представляю, как можно оспорить правоту того, что книга должна быть написана в соответствии с представлением писателя о ней, настолько, насколько это возможно, и что только после этого начинаются издательские проблемы. То есть издатель не должен пытаться заставить автора втиснуть свою книгу в нормы и требования продаж и так далее. Все должно быть наоборот».

Перкинс советовал Марджори опираться на собственные средства, но все же подкинул парочку идей. Он призвал ее написать о спуске по реке, «потому что реки – это прекрасно, а элемент путешествия в сюжете всегда хорошо сочетается с юностью». Макс уверял, что книга «выстрелит», если у автора получится сделать ее простой и незатейливой.

«Я не буду сильно удивлен, если она окажется вашей лучшей книгой, – сказал он. – И также самой успешной». Как и многие из авторов Перкинса, миссис Ролингс была подвержена сомнениям и депрессии. Она попросила его помочь ей преодолеть их:

«Я одна из ваших подопечных, вы знаете, Макс, вам действительно стоит писать мне хотя бы раз в две недели. Иногда ваше письмо – это единственное, что может вернуть меня в строй. Когда остальное пойдет прахом, я буду знать, что для вас это еще имеет значение, независимо от того, выполнила ли я часть своей работы и достаточно ли хорошо».

И он никогда не пренебрегал ею.

Марджори Ролингс писала уже шесть месяцев, но все еще не смогла подобрать подходящее название. Она прислала Перкинсу список вариантов и спросила его мнение. Ему не очень понравилось название «Взмах крыла мельницы». По поводу «Острова Джунипер» он написал: «Не думаю, что это хорошая идея – топоним в качестве названия. Такие книги не пользуются спросом».

Насчет третьего заголовка он отметил: «Я думаю, название, в котором есть слово “годовалый”,[201] можно считать верным». Чем больше он говорил об этом, тем лучше это название звучало для него самого. Весной 1937 года он написал ей: «В нем больше смысла, чем кажется, название подходит книге».

И они оставили его.

Спустя почти год работы миссис Ролингс решила, что все написанное – слишком слабо, и выбросила рукопись. Перкинс был в шоке, когда она ему призналась. Ему не оставалось ничего другого, как убедить ее двигаться дальше. Он продолжал слать ей сердечные письма, и вскоре она вернулась к творчеству, но работала медленнее и с меньшей уверенностью.

В декабре 1937 года она отправила рукопись Перкинсу. Ему понадобилось несколько дней, чтобы прочитать ее, но, по его словам, это был хороший знак.

«Чем лучше книга, тем медленнее я читаю, – объяснил он. – Я думаю, вторая половина лучше первой и сама книга становится чрезвычайно хорошей. Самое начало кажется мне превосходным; отец, мать, все об их жизни, Джоди на острове – все настолько хорошо, насколько это возможно». Он чувствовал привкус театральности и романтизма в некоторых частях и предложил принести их в жертву, чтобы сохранить естественность и натурализм, честный облик мира, который временами может быть жестоким и пугающим. Повесть наводняли суровые, жесткие персонажи, напомнил он миссис Ролингс, «и эта жесткость должна быть более очевидной».

У предыдущей книги Марджори была тяжелая судьба, но с этой все сложилось удачно. The Book of the Month Club[202] сделал повесть выбором апреля в 1938 году. В целом продажи книг в том году составляли лишь треть от уровня, который был до Депрессии, но «Годовалый» в одночасье стал бестселлером. И кроме того, выиграл Пулитцеровскую премию.

За два года до этого успеха, в июне 1936 года, Марджори Ролингс со своим другом отправилась на спортивную рыбалку на Бимини. Там она узнала, что Эрнест Хемингуэй является главным героем местных легенд. Последняя история, связанная с ним, рассказывала о том, что он побил человека, назвавшего его «большим жирным неряхой».

– Можешь назвать меня неряхой, – сказал тогда Хемингуэй, – но не большим и жирным.

А потом Эрнест его ударил.

Жители Бимини превратили этот случай в представление и всякий раз, когда они были уверены, что Хемингуэй не слышит, принимались петь в ритме калипсо: «В гавань вошел большой жирный неряха».

Когда Хемингуэй узнал, что одна из писательниц Макса Перкинса осела на местных водах, тут же разыскал ее.

«Принимая во внимание вашу привязанность к нему, я должна была догадаться, что он вовсе не огнедышащий людоед. Но я наслушалась здесь, на Бимини, историй о том, как он бродит повсюду, размахивая кулаками, и уже ожидала, как он во всеуслышание заявит, что не потерпит знакомств с писательницами. Вместо этого я встретила привлекательного, немного взволнованного и чувствительного мужчину, который пожал мне руку большой мягкой лапой и сказал, что является большим поклонником моих книг», – написала Марджори Перкинсу.

За день до ее отъезда Хемингуэй провел шесть часов и пятьдесят минут, сражаясь с пятисотчетырнадцатифунтовым[203] тунцом. Когда его лодка Pilar вошла в гавань в половине десятого вечера, все население острова стеклось туда, чтобы взглянуть на рыбу и услышать его рассказ.

«Незадолго до этого прибыл глупый старик с молодой невестой на своей новой яхте и объявил, что вытащить тунца, с которым было столько проблем, оказалось довольно легко, – написала миссис Ролингс Перкинсу. – Хемингуэй быстро пришвартовал Pilar, проплыл, будучи просто восхитительно пьяным, и проревел: “Где этот сукин сын, который считает, что это было легко?!” Когда его видели в ту ночь в последний раз, он в одиночестве стоял на причале рядом с подвешенным тунцом и использовал его в качестве боксерской груши».

Во время недолгого пребывания на Бимини миссис Ролингс заметила, что в Хемингуэе ширится какой-то внутренний конфликт.

«Он настолько велик как писатель, что ему даже незачем обороняться. Он настолько силен и могуч, что ему некого и незачем побеждать, – написала Перкинсу миссис Ролингс. – И все же он как будто постоянно защищал нечто такое, что сам, должно быть, считал очень уязвимым».

Она думала, что конфликт мог возникнуть из-за компании, которой он держался, состоящей преимущественно из спортсменов.

«Пребывание Хемингуэя среди этих людей значило очень много, они любили и ценили писателя – его личность, его спортивную силу и литературный престиж. Мне кажется, что подсознательно он, должно быть, ценил их мнение. Но, наверное, он боялся, что в какой-то момент они увидят его обнаженным, в агонии, которая так часто преследует творческих людей. Боялся, что взметнется занавес и они увидят красоту, предназначенную лишь для любящих глаз. Так же, как и в “Смерти после полудня”, он мог писать очень красиво, а затем отпустить грубое замечание или выругаться. Вряд ли его друзья-спортсмены понимают настоящую красоту. Но вот грубость может заставить их реветь от восторга».

В 1936 году Хемингуэй переживал то, что сам называл «belle е́poque».[204] Он написал два коротких рассказа, действие которых разворачивалось в Африке, и был ими очень доволен. После возвращения с Бимини он отправился в Вайоминг и вернулся к работе над новым романом. Все, что Перкинс знал о нем, так это то, что события разворачиваются на архипелаге Флорида-Кис, в Гаване и водах между ними и что Гарри Морган, герой двух рассказов Хемингуэя для «Esquire» станет его главным героем.

«У меня нет ни малейшей идеи, о чем сюжет книги», – написал Перкинс английскому издателю Джонатану Кейпу. Но он представлял себе, что «кто-то из персонажей будет лодочником, живущим за счет рыбной ловли и контрабанды, участвовавшим в кубинских революциях и все такое, и что одним из самых главных моментов станет ураган. Как по мне, это звучит весьма неплохо, и я жду ее с большим нетерпением».

Зеленые холмы Вайоминга стали хорошей заменой африканским. Там Хемингуэй смог шлепнуть двух антилоп, трех медведей гризли и пятьдесят пять тысяч слов. Он планировал закончить первый черновик, спрятать его в сейф и только после этого ехать в Испанию. Перкинс начинал волноваться всякий раз, когда Хемингуэй подвергал себя опасности – редактор даже однажды сказал ему оставить гризли в покое, пока Эрнест не закончит книгу. Но он также знал, что ничто не удержит Хемингуэя от Гражданской войны в Испании.

Даже на основании прочитанного в газетах Макс понимал, какую великолепную историю можно написать о недавней обороне испанской крепости Алькасар, о чем и сказал Хемингуэю:

«Если вы были там и смогли выбраться оттуда целым и невредимым, какой мог бы получиться рассказ! Но я бы все же хотел, чтобы вы больше не ездили в Испанию… В любом случае я надеюсь, вы не позволите чему бы то ни было помешать выходу романа весной. И как можно раньше».

Хемингуэй был решительно настроен пойти на фронт, но не очень с этим спешил. Он подозревал, что испанцы еще долго будут воевать.

Весной 1936 года Эрнест возобновил свои нападки на Фицджеральда. В нескольких письмах, адресованных Максу и самому Скотту, он без конца тыкал Фицджеральда, который и без того пребывал в неуверенном положении. Он говорил, что не хочет верить, что Скотт, оставшийся без гроша, стал Макси Бэром[205] от писательства.

Но теперь Фицджеральд так упивался собственным «бесстыдным поражением», что просто не оставлял Хемингуэю другого выбора.

В июне 1936 года Фицджеральд вернулся в Балтимор и поселился в квартире на седьмом этаже через улицу от дома Джона Хопкинса. Зельда перебралась в госпиталь Highland, дом отдыха близ Эшвилла в Северной Каролине. Скотт был еще слишком взволнован, чтобы браться за какую-либо серьезную работу, хотя и был полон идей, в основном для переиздания старых работ. Он страшно нуждался в деньгах, но долгое время отказывался их просить. Однако в июле он обратился с мольбой к Чарльзу Скрайбнеру, главе компании. Скрайбнер отправил ему чек, но, кроме того, позвал к себе и директора фирмы – Макса. Вдвоем они просмотрели счета Фицджеральда и подсчитали, что долг автора компании возрос уже до шести тысяч долларов, не считая последней выплаты.

«Все это довольно болезненно и, надеюсь, не вызовет у вас головной боли, – написал Скрайбнер Фицджеральду, отправив ему детальный подсчет всех его выплат. – Мы с Максом подумали, что, тем не менее, будет честно как для вас, так и для нас расписать все цифры на бумаге, чтобы убедиться в нашем соглашении».

В дополнение к кредитам, взятым в компании, у Фицджеральда имелись также дюжины кредитов, взятых у Перкинса лично. Он никогда не был должен ему больше трех тысяч сразу, но деньги, взятые в различное время, составляли примерно такую сумму. Только за последние восемнадцать месяцев у него накопилось семь займов в общей сложности на сумму тысяча четыреста долларов. Как Перкинс однажды написал другу Томаса Вулфа Джону Терри, он одалживал деньги Фицджеральду, «просто потому что не было основания повышать его долг в издательстве. Я всего лишь хотел предоставить ему возможность продолжать писать и удержать как можно дальше от Голливуда и чего-то вроде нападений и грабежа».

В середине июля Перкинс съездил в Балтимор и повидался с Фицджеральдом. Творчество Скотта в тот период являлось лучшим подтверждением всего, что обнаружил редактор. Статья «Крушение» описывала глубочайшую депрессию, в которую Скотт провалился прошлой зимой. Он написал кое-что для августовского номера «Esquire», и статья под названием «Вечер писателя»[206] отображала его внутренний подъем:

«Когда он проснулся, чувствовал себя лучше, чем за много недель, и перед ним ясно предстала истина: он больше не чувствовал себя больным.

На секунду он наклонился к дверному проему между ванной и спальней, чтобы убедиться, что у него не кружится голова. Но этого не было, даже когда он нагнулся за тапкой, лежащей под кроватью».

В рассказе Фицджеральда «Как финансировали Финнегана», написанном в 1938 году, издатель по имени Джордж Джеггерс, взявший на поруки «молодого человека, подающего надежды в американской литературе» на личное содержание, говорит: «Правда в том, что Финнеган переживал кризис последние несколько лет, но теперь он смог вырваться из него».

Летом 1936 года Фицджеральд уже «несся во весь опор». Он жил в Балтиморе, Северная Каролина, рядом с Зельдой и чувствовал себя хорошо. А затем, в июле, плавая в бассейне неподалеку от Эшвилла, он захотел прыгнуть с пятнадцатиметровой вышки. Для такого прыжка он все еще был не в форме. Он неудачно ударился о воду, сломав ключицу и выбив левое плечо. Ему наложили гипс, который позволял писать, но при этом фиксировал его в странной позе фашистского приветствия. Пока плечо приходило в норму, Скотт занялся новой версией книги «Ночь нежна» и умолял Беннета Керфа из издательства Modern Library рассмотреть ее. Он начал работу с пересмотра всех замечаний, которые оставил Перкинс, когда книга была впервые сериализована два года назад. Теперь он понимал, что Макс был прав, когда говорил, что началу не хватает ясности. Фицджеральд прислушался к его словам и поменял местами «Часть I. Ривьера» и «Часть II. Дик», чтобы история развивалась в хронологическом порядке, без отсылок к прошлому. Единственным существенным изменением стало удаление одной фразы, произнесенной Диком: «Я никогда не занимался любовью, только чтобы выжать чресла». Теперь Скотт думал, что это было «сильно, но определенно агрессивно».

По мере того как Фицджеральд вернулся к уже написанным произведениям ради новой публикации, он отдалялся от общества.

«Мне больше не интересно. Никто и ничто», – признался он в своем «Отчете».

Восемь страниц перед «Вечером писателя» Скотта Фицджеральда в августовском номере «Esquire» занимали «Снега Килиманджаро» Хемингуэя, которые Макс тогда же увидел в первый раз. Это была история о писателе, который отправился на сафари в Африку немного «растрясти душу», чтобы написать «о вещах, которые откладывал до той поры, пока бы не обрел уверенность, что знает достаточно, чтобы написать о них как следует». Главный герой обращался сам к себе: «…ты говорил, что когда-нибудь напишешь про этих людей, про самых богатых, что ты не из их племени – ты соглядатай в их стане; ты покинешь его и напишешь о нем, и первый раз в жизни это будет написано человеком, который знает то, о чем пишет».[207]

Конечно, в рассказе прослеживалась параллель между сомнениями персонажа, писателя и самого Хемингуэя. Но к концу Эрнест обозначил свою настоящую цель. Вновь упоминая «богатых», он говорил: «Он вспомнил беднягу Скотта Фицджеральда, и его восторженное благоговение перед ними, и как он написал однажды рассказ, который начинался так: “Богатые не похожи на нас с вами”. И кто-то сказал Фицджеральду: “Правильно, у них денег больше”. Но Фицджеральд не понял шутки. Он считал их особой расой, окутанной дымкой таинственности, и, когда он убедился, что они совсем не такие, это согнуло его не меньше, чем что-либо другое».

Арнольд Грингич, один из издателей «Esquire», позже сказал по этому поводу: «Этот укол в адрес Скотта прошел мимо меня. Я не сильно об этом задумывался». Но сам Фицджеральд так и не смог об этом забыть.

Справедливости ради он написал Хемингуэю из Эшвилла, что «Снега Килиманджаро» стал одним из его лучших рассказов, но Фицджеральд все же чувствовал, что рассказ Эрнеста как зловредный ответ на его собственную статью «Крушение». Скотт был возмущен, что Хемингуэй писал о нем так торжественно, словно это была эпитафия.

«Пожалуйста, хватит издеваться надо мной в печати, – просил он и тут же добавлял: – Если иногда мне и хочется написать что-то в стиле de profundis,[208] это вовсе не значит, что я хочу, чтобы друзья принялись во всеуслышание молиться над моим телом. Не сомневаюсь, что намерения у тебя были добрые, но мне они стоили ночного сна. И когда ты включишь этот рассказ в сборник, не будешь ли ты так любезен вырезать мое имя?» И как если бы это было не так уж важно, он приписывал: «Богатство никогда не прельщало меня, если только не шло рука об руку с величайшим очарованием или наградой». Хемингуэй, в свою очередь, написал о его реакции Перкинсу. Скотту можно было последние полгода выставлять на всеобщее обозрение «ужасные подробности о себе» в «Esquire», но, как только Хемингуэй обличил его в предполагаемом срыве, Фицджеральд тут же взбесился. Эрнест отметил, что за пять лет не написал и строчки об окружающих, потому что ему жаль этих людей. Он наконец-то понял, что время уходит и пора бросить джентльменские замашки и снова стать писателем.

Фицджеральд тоже написал Максу. Он сообщил, что Хемингуэй ответил на его просьбу никогда не использовать имя Фицджеральда в своих будущих сочинениях: «Он написал мне безумное письмо, рассказывая о том, каким великим писателем он является… Отвечать на такое – все равно что дурачиться с зажженной петардой. Так вышло, что я люблю этого парня, чтобы он ни сказал и ни сделал. Но если он брякнет еще хоть что-то, я брошу все силы и задам ему как следует. Никто и никогда не смог бы ранить его, благодаря его двум первым книгам. Но он сам окончательно потерял голову, и чем больше он с этим носится, тем больше напоминает драчливого пьяного мопса из кино, который дерется сам с собой».

Перебранка между Фицджеральдом и Хемингуэем по поводу богачей, в процессе которой Хемингуэй козырял строками о Скотте, стала одним из самых известных литературных анекдотов того времени. Но ситуация была довольно спорной, потому что Макс Перкинс хорошо знал, в чем заключается правда. Он присутствовал в нью-йоркском ресторане, где поднялась эта тема. Скотта Фицджеральда там не было. Но зато были Хемингуэй, Молли Колум и Перкинс, и о богатстве заговорил именно Хемингуэй.

– Я знаком с богачами, – заявил он.

Молли Колум перехватила внимание и сказала:

– Единственная разница между богачами и остальными в том, что у первых больше денег.

Получив такой укол от женщины, Хемингуэй спас свое эго, блеснув остротой, и снова вернулся к старой жертве, Скотту. Перкинс посчитал поведение Эрнеста недостойным, а насколько – описал в письме Элизабет Леммон. Он не стал писать Хемингуэю, не стал высказываться, но заметил, что имя Фицджеральда в новом сборнике все же не появилось.

Нападки Хемингуэя положили конец очередному грустному лету для Фицджеральда. В сентябре Скотт рассказал Максу в письме обо всем, что произошло с тех пор, как на плечо наложили гипс.

«Я уже почти свыкся с ним, а потом вдруг упал в ванной, пока искал выключатель, и лежал там на полу, пока у меня не развилась легкая форма артрита, которая приковала меня к кровати еще на пять недель», – написал он. В это же время вдобавок к остальным бедам умерла мать Фицджеральда. Он хотел было съездить на похороны в Вашингтон, но осилить путешествие не смог бы. Так же и с Зельдой: все лето в Эшвилле он находился в полумиле от нее, но навестить смог всего шесть раз. Между ними все еще проскальзывали ласковые слова, и большая часть их писем была наполнена любовью или, по крайней мере, следами любви, но Зельда все чаще проваливалась в свои фантазии и повсюду носила Библию. Скотт унаследовал от матери двадцать шесть тысяч долларов наличными в ценных бумагах, но все же это было меньше, чем он надеялся. Он рассчитывал использовать часть денег, чтобы расплатиться с кредиторами и устроить пару-тройку месяцев отдыха. В конце концов он признался Перкинсу: «У меня уже нет тех жизненных сил, что были еще пять лет назад». Все, что ему удалось написать за лето, – это один рассказ и две статьи для «Esquire».

Учитывая последние новости об ухудшении здоровья Фицджеральда, Перкинс подумывал отправить писателя отдохнуть в какой-нибудь заповедник, где тот смог бы поднять настроение. Макс написал Марджори Ролингс, которая в поисках тихого местечка для написания повести остановилась в городке Баннер Элк в Северной Каролине, неподалеку от Эшвилла. Он решил, что визит к Марджори принесет Фицджеральду большую пользу.

Через день после того, как редактор написал миссис Ролингс, произошло еще одно безрадостное событие. По случаю сорокового дня рождения Фицджеральда газета «New York Post» поместила на первую страницу статью под заголовком «По эту сторону рая». Она представляла собой длинное интервью Майкла Мока, целью которого было определить, насколько в действительности «сокрушен» Скотт Фицджеральд. У Перкинса холодок бежал по спине при одном только чтении, потому что, судя по тексту, можно было подумать, будто Фицджеральд вознамерился уничтожить себя. Мок, очевидно, втерся Фицджеральду в доверие и разговорил его, а затем опубликовал все сказанное, даже то, что для печати не предназначалось.

«Он доверился этому репортеру, – написал Перкинс Хемингуэю, – как и его сиделка, а ведь когда человек нанимает себе профессиональную сиделку, значит, настало время разочароваться в нем. Они оба говорили о том, что не было предназначено для газеты, и репортер должен был об этом знать».

Из прочитанного у Перкинса сложилось впечатление о Фицджеральде как о «совершенно разбитом пьянице, безнадежном и добровольно разрушающем самого себя человеке».

«Это легко может стать для него последней каплей», – написала Максу Марджори Ролингс после прочтения статьи. Она была потрясена, как журналист мог опубликовать такую жестокую статью, хотя сама испытывала огромный соблазн безжалостно высказаться в адрес Фицджеральда. Тем не менее она написала Максу: «Я знаю, как накапливается такое состояние, и мне пришлось сражаться с ним самостоятельно».

У нее за плечами были годы бурного брака и алкоголизма, поэтому она понимала, почему Макс хотел, чтобы она повидалась со Скоттом.

«Этот парень нырнул в бутылку, а… вы знаете, что я тоже прошла через многое, но я против, чтобы и меня туда втянули».

По настоянию Перкинса Фицджеральд согласился встретиться с миссис Ролингс, хотя он был болен и в тот вечер, когда она приехала к нему, лежал в постели с артритом и высокой температурой. Однако, как только она появилась, он оживился.

«Он далеко не так плох, – позже сообщила Перкинсу Марджори. – Я получила абсолютное удовольствие от этой встречи и уверена, что он тоже. Он был нервным, как кошка, но хотя бы не пил: его сиделка спрятала все спиртное». За ланчем они пили только херес и домашнее вино и подняли бокалы за Макса. Они болтали без умолку до половины шестого, пока сиделка Фицджеральда не начала шипеть, что Скотту нужен отдых, и после этого Марджори уехала. Позже она отправила Фицджеральду письмо, в котором уговаривала его дать бой депрессии. Закончила она это письмо признанием: «Если бы только кто-нибудь знал, как призывно иногда смотрел на меня мой славный маленький револьвер тридцать второго калибра».

Макс от души поблагодарил миссис Ролингс за то, что она согласилась повидаться со Скоттом.

«Я знаю его очень давно и очень сильно люблю, так что его благополучие – важный личный вопрос и для меня тоже, – объяснял он. – Я бы сделал что угодно, чтобы увидеть, как он идет на поправку».

Но в течение долгих месяцев Фицджеральд все так же считал, что удача от него отвернулась.

Перкинс попросил еще одного из своих писателей – жившего в Северной Каролине Гамильтона Бассо – нанести Скотту визит. Бассо как раз писал автобиографический роман «Площадь суда»[209] под руководством Макса (двадцать лет спустя Макс станет одним из персонажей самой успешной книги Бассо «Вид с вершины Помпей»). Для Бассо встречи с Фицджеральдом были в тягость, но он очень хотел угодить редактору.

Корень проблем Фицджеральда, как и всегда, уходил в пустой банковский счет. Скотт предполагал, что для новой книги понадобится два года отпуска и что в течение этого времени нет никакой возможности сократить ежегодные расходы до цифры ниже восемнадцати тысяч долларов. После того как писатель раздал долги, от наследства почти ничего не осталось. А после финансового фиаско с «Ночь нежна» он уже не мог надеяться на то, что в качестве аванса ему заплатят тридцать шесть тысяч долларов. Фицджеральд размышлял над тем, чтобы выполнить какую-нибудь работу для «Post» или снова отправиться на поиски золота в Голливуд. Но в письме Перкинсу он отмечал: «У меня, разумеется, есть замысел для нового романа, но я боюсь, что в нашем мире ему уготовано место среди ненаписанных книг. Все эти шальные идеи отправить дочь в государственную школу или поместить жену в общественную психушку поступали от моих близких друзей, но все же сломали мой собственный, тонко заточенный карандаш точки зрения на все это».

– Бог мой, – стонал Фицджеральд. – Какая же ужасная вещь – долги.

В том ноябре Фицджеральд выдал своим издателям «бизнес-основания» для будущих запросов, переписав все права, наименования, проценты и имущество матери на издательство Charles Scribner’s Sons.

Перкинс хорошо знал, как писатели обычно реагируют на критику. К примеру, Хемингуэй даже слишком громко и часто повторял, что ему критика безразлична. Томас Вулф, с другой стороны, отвечал на нее пугающе поздно. В последний раз Вулф несколько месяцев страдал молча, и Макс был уверен, что беднягу продолжают мучить картины штампующих его книги Перкинса и «фабрики Scribners». Также редактор знал, что Тома преследуют вопросы Де Вото: достаточно ли быть гением? развился ли он как творец? может ли написать книгу самостоятельно? Вначале Вулф воспринял статью Де Вото как вызов. Приободренный просьбой Перкинса продолжить работу над «объективной» книгой, он писал тысячи слов в день. Но к лету 1936 года его злость породила в нем веру, что он именно такой, каким писали о нем «все Де Вото в мире».

Вулф постоянно препирался с Перкинсом в основном по поводу того, что планировал написать. Теперь он говорил, что в качестве прототипов хочет взять людей, с которыми познакомился в Charles Scribner’s Sons.

«Если уж Том собрался писать о нас, то берегись!» – это на долгие годы стало шуткой Макса. Но тогда он высказал свою тревогу Джону Холлу Уилоку, Чарльзу Скрайбнеру и остальным.

«Чарли отреагировал с юмором. Хотя, смею предположить, в душе он все же переживал. Он отнесся к этому очень легко, словно оно забавляло его. По правде говоря, я был единственным, кто действительно очень переживал, и, скорее, из-за того, что я сам нас во все это впутал», – вспоминал Макс много лет спустя.

Большая часть материала, который использовал Том, была не столько результатом наблюдений, сколько информации, которую Вулф впитывал, когда они с Максом часами прогуливались вдвоем после долгих дней работы над романом «О времени и о реке».

«Макс был крепким выпивохой. И хотя он никогда не болтал лишнего, выпивал с Томом достаточно, чтобы открыться и говорить доверительно, как отец с сыном – сыном, которого у Макса никогда не было», – говорил Джон Холл Уилок.

Первым перепечатали его рассказ «Реки старика»,[210] о котором Элизабет Новелл отзывалась как о «горьком портрете Роберта Бриджеса», отставного редактора «Scribner’s Magazine». Вторым был рассказ «Утро льва»,[211] в котором описывался Чарльз Скрайбнер Второй. Третий назывался «Больше никаких рек»[212] и повествовал о редакторе Уоллесе Мейере. Последний рассказывал о работе издательства James Rodney and Company, и в нем упоминался Перкинс. Макс прочитал рассказ при Элизабет Новелл и, как вспоминала потом агент, «вначале сидел за столом очень прямо, с непривычно красными щеками и блестящими глазами, и отказывался обсуждать этот рассказ». Но вскоре он достаточно смягчился, чтобы отвести мисс Новелл выпить в Chatham, и только там наконец заговорил.

У Перкинса было ощущение, словно он сам себя ударил.

– Мне стоило быть осторожнее, – признался он ей. – Но я рассказал Тому обо всех строго конфиденциальных делах фирмы и о людях, которые здесь работают.

Например, Вулф знал о некоем сотруднике Scribners, которого никогда не считали «таким уж хорошим». Был и другой, более маститый сотрудник, которого Макс однажды застал в обнимку с не менее уважаемой секретаршей. Перкинс был не против, чтобы Том писал о нем. Но он беспокоился, что Вулф мог разболтать всему свету что-то о его коллегах.

– Разве вы не понимаете, – говорил он мисс Новелл. – Если Том выставит это на всеобщее обозрение, да к тому же опубликует, это разрушит многие жизни – и я буду тому виной!

Перкинс уговорил мисс Новелл предложить некоторые изменения, которые сделали бы Уоллеса Мейера менее узнаваемым. Затем, подумав еще, выпалил:

– Мне придется подать в отставку, когда эта книга выйдет.

А когда Перкинс осознал, что только что сказал, настоял, чтобы она никогда и никому об этом не рассказывала, в первую очередь Тому.

Позже мисс Новелл вспоминала, что «сама идея ухода Перкинса из Scribners казалась такой же немыслимой, как идея ухода Бога из рая».

Но она тактично передала просьбу редактора Вулфу, и это снова разозлило писателя.

– То есть он думает, что, когда я написал обо всех этих скромных людях из Северной Каролины, это было правильно, а вот его собственные друзья из Scribners – это уже высшая раса! – в гневе воскликнул Том.

И если такова была позиция Перкинса, говорил он, то это очень плохо, потому что он собирался написать то, что ему чертовски нравится. Он переделал «Больше никаких рек», сделав редактора концертирующим пианистом, и вырезал все сплетни об издательстве. Но Перкинс знал, что Том «уже размышлял над этим, причем все больше и больше, и что каким-то образом наступил момент, когда стало совершенно очевидно, что он решил бросить нас». Вулф и в самом деле составлял черновики писем в другие издательства, в которых смиренно спрашивал, не согласятся ли они напечатать его книги.

«В настоящее время я как раз заканчиваю довольно большую книгу, и, так как у меня нет личных, финансовых, договорных, моральных и каких-либо других обязательств перед другими издательствами, я пишу, чтобы спросить, не заинтересованы ли вы в этой книге… Честно говоря, не умаляя мои предыдущие связи, я чувствую, что мне нужна в творчестве чистая страница», – писал он в письме, которое думал отправить в такие издательства, как Macmillan; Harpers; Viking Press; W. W. Norton; Little, Brown; Houghton Mifflin; Longmans-Green; Dodd, Mead и Harcourt, Brace.

Похоже, друзьям нужна была передышка друг от друга. В конце июля Вулф вернулся в Германию. Города были переполнены зрителями, прибывшими на Олимпийские игры, но в целом после Нью-Йорка эта страна казалась ему чистой и свежей.

В Берлине он видел шеренги солдат, марширующих гусиным шагом.

«Невозможно научиться вышагивать так же, как эти парни, – написал Том Максу из Берлина на открытке с охранниками Бранденбургских ворот. – И выглядит это так, словно они снова готовы начать шагать в любую секунду». Там он познакомился с разведенной художницей по имени Тиа Волкер. Всего за несколько дней между ними вспыхнул бурный роман, полный взрывной страсти и страданий, которые сопровождали все его отношения. Через несколько недель после отъезда из Берлина Том задумался о женитьбе, но затем понял, что трудности, связанные с ее переездом в Америку, слишком велики и не стоят того. Они расстались друзьями.

Пока Вулф отсутствовал, Макс отправился с Луизой в Квебек на пару тихих недель. В сентябре он выдал дочь Зиппи замуж за Дугласа Горслайна – художника, с которым она познакомила Макса в Бостоне в прошлом году. Четверо сестер были подружками невесты. Фицджеральд и Хемингуэй были также приглашены на свадьбу, но не смогли приехать. Томас Вулф ступил на американскую землю за день до этого, и Луиза попросила их общего друга проследить за тем, чтобы он прибыл в церковь НьюКейнана вовремя и подобающим образом одетым. Он выбрал галстук из тех, которые в спешке успел запихнуть в карман, но все они казались недостаточно идеальными. И в тишине, наступившей после церемонии, все гости вдруг услышали его густой бас:

– Ты не сказал, что моя шляпа воняет потом.

На приеме Луиза разрыдалась из-за того, что еще одна доченька ее бросила. Чувства Макса были такими же, но он спасался от них, твердя:

– От двух избавились, остались три.

Вулф вернулся из Германии на президентские выборы 1936 года, которые, по его ощущениям, были самыми важными с 1860 года.

Вулф считал себя социал-демократом, но, чтобы поддразнить Перкинса, часто играл на публике роль коммуниста и верил, что реформы Франклина Рузвельта должны получить самую широкую поддержку. Сам Перкинс был независимым демократом. Он боялся, что «Новый курс» превратится в сокрушительную силу, которую нужно будет как-то сдерживать, и способна на это будет лишь активная оппозиция, поэтому, не сомневаясь, что Франклина Рузвельта переизберут, он решил голосовать за республиканцев. Это вызвало гнев и раздражение Вулфа. Он назвал редактора консерватором и обвинил в том, что он принадлежит к управленческому классу, избавленному от жизненных трудностей благодаря своему наследству. Отношения Вулфа и Перкинса стремительно ухудшались. Вулф признавал, что когда-то нуждался в Перкинсе. Джордж Уэббер, герой его романа «Домой возврата нет», говорил, обращаясь к своему редактору: «Я чувствовал себя потерянным и искал кого-то, кто был бы старше меня и мудрей и мог бы вывести меня на дорогу, и я нашел вас, и вы заменили мне моего покойного отца».[213]

И добавлял: «Но теперь путь ведет в сторону, противную твоему замыслу».

В ноябре намерение Вулфа отделиться от своего «отца» окончательно затмило чувство благодарности и преданности. Невольным инструментом раскола стала женщина по имени Марджори Дорман.

«Я всегда чувствовал себя немного виноватым в том деле с Марджори Дорман», – признался Перкинс десять лет спустя.

Мисс Дорман была домовладелицей Вулфа в Бруклине и прототипом для чокнутой Мод Уиттейкер из рассказа «Нет выхода».[214] Вулф писал о вспышках безумия своего персонажа и психическом расстройстве ее отца и трех сестер. Несмотря на собственную легкую нестабильность, Мод вела семейные дела с тех пор, как была ребенком. Впервые рассказ был опубликован в журнале «Scribner’s Magazine», а затем попал в сборник «От смерти до утра». Вскоре после того как рассказ появился в журнале, мисс Дорман пришла к Перкинсу. Она хотела, чтобы он прочитал ее статью (позже Макс изучил ее и вернул хозяйке), а между тем рассказала, как глубоко ее оскорбило то, что написал Вулф.

После этого от мисс Дорман ничего не было слышно в течение многих месяцев. Перкинс предположил, что раз уж она не подала в суд за клевету, когда рассказ появился в журнале, который прочитали триста тысяч человек, то она точно не станет этого делать, когда он выйдет в сборнике, который, возможно, прочитает около тридцати тысяч человек. Тем не менее в декабре 1936 года мисс Дорман и ее родственники подали в суд. Перкинс сказал Джону Терри, что, скорее всего, они сделали это, потому что переживали трудные времена и узнали, что смогут выжать из издателей деньги.

Поскольку почти каждое слово, написанное Вулфом, было автобиографичным, а все его персонажи были списаны с реальных людей, риск судебной тяжбы всегда был велик.

– Сомневаюсь, что Том когда-либо об этом задумывался, – позже сказал Перкинс Джону Терри. – Но, конечно, это было моей обязанностью – защищать его от юридических опасностей.

Перкинс полагал, что Scribners вполне может выиграть в суде. Но сам иск так взбесил Тома, что, пока они ждали внесение их дела в список, он страшно вымотался. Дни он проводил в задумчивости или в ярости. Писать перестал. По мере того как семья Дорман ждала решения суда, а Макс нервничал из-за непредсказуемости присяжных, Вулф становился все неуправляемее. Перкинс и Чарльз Скрайбнер знали, что должны избавить своего автора от этого жуткого беспокойства. Однажды Вулф поднялся на пятый этаж издательства и увидел у окна троих мужчин, разглядывающих Пятую авеню. Чарльз Скрайбнер сказал, что выиграть тяжбу будет непросто, как казалось, и что гласность судебного процесса может повлечь иски от других людей. Угроза нескольких уже возникла. Вулф согласился на сделку, но впоследствии рассказывал всем, как зол на своих издателей за отказ защищать его.

Однажды вечером, в конце года, Вулф был в гостях у Перкинсов и жаловался на допущенную в его адрес несправедливость, единодушно совершенную всеми в этой «пустой, пустой стране», в то время как Германия в сравнении с Америкой «чиста, как снег». Он часто говорил о «старом добром Адольфе» и его эсэсовцах, которые хорошо знали, что делать с мерзавцами, которые нападают на деятелей искусства. Он твердил, что Америка – это место, «где честных людей грабят и избивают всякие подлецы». А затем, тряся пальцем в сторону Перкинса, он закричал:

– А ты втянул меня в процесс о клевете на сто двадцать пять тысяч долларов!

Вулф и Скрайбнеры договорились с Дорманами о трех тысячах долларов. Оплата юридических услуг составила еще две тысячи.

Согласно договору, Том обязан был выплатить всю сумму, но Scribners вызвалось оплатить половину.

Двенадцатого ноября 1936 года Вулф написал письмо, которое обдумывал в течение многих месяцев, и отправил Перкинсу:

«Я думаю, теперь тебе следует написать мне письмо, в котором ты четко изложишь суть моих взаимоотношений с издательством Charles Scribner’s Sons. Я думаю, ты должен сказать, что я честно и добросовестно выполнял все обязательства в отношении Charles Scribner’s Sons, и не важно, были ли они финансовыми, личными или указанными в договоре, и что в будущем между нами не будет никаких обязательств».

Учитывая все прошлогодние события, говорил Вулф, все разногласия, связанные с разницей в убеждениях или принципиальных вопросах, обсуждались «открыто, честно и страстно тысячу раз и в итоге привели к этому несомненному и тяжелому разрыву»; он чувствовал, что Перкинс сам давно должен был написать письмо, которое теперь получил.

Письмо Вулфа прибыло как раз перед ежемесячным заседанием директоров в Scribners. Встреча продлилась целый вечер, и в этот день у Перкинса не было времени на длинный ответ. Но он все же набросал от руки записку, в которой, в частности, значилось:

«Я еще не встречал человека, с которым чувствовал бы такое крепкое и полное душевное согласие, какое чувствовал с тобой. Более того, в связи с этим я знаю, что ты никогда не поступишь неискренне или так, как тебе бы казалось неправильным».

На следующий день Перкинс продиктовал секретарю письмо, в котором сообщал, что Вулф «честно и добросовестно выполнил все обязательства в отношении издательства и что в будущем между ними не будет никаких обязательств». Он продолжил словами:

«Наши отношения были просто отношениями издателя, который глубоко восхищался творчеством автора и чувствовал гордость от возможности издавать любую из его работ. Они не давали нам никаких прав или чего-то в этом роде в отношении будущих работ автора. Вопреки обыкновению, у нас даже нет возможности, которая дала бы нам привилегию первого чтения новой рукописи».

В третьем письме, в качестве ответа на заявление Вулфа о своей независимости, Перкинс написал Тому от руки на своей личной почтовой бумаге:

«Есть определенные чувства, которые мне неловко выражать, но ты должен понимать, что представляют собой мои чувства к тебе. Со времен “Взгляни на дом свой, ангел” твоя работа была самым главным интересом в моей жизни, и я никогда не сомневался в твоем будущем, за исключением тех моментов, когда ты не мог контролировать то огромное количество материала, которое накопилось у тебя и которому мы и пытались придать форму книги. Похоже, ты думаешь, что я пытался тебя контролировать. Я делал это только тогда, когда ты сам просил меня о помощи, и я делал все, на что был способен. Все это кажется мне очень запутанным, но, каким бы ни был исход, я надеюсь, ты не собираешься отворачиваться от нас или игнорировать наш дом».

Спустя два дня, как и было оговорено, Scribners отправило Вулфу обусловленные договором деньги.

«Мне бы очень хотелось увидеться с вами, – написал Перкинс в прилагавшемся письме. – Но я не хочу заставлять вас».

И они действительно увиделись – и без инцидентов. Том пришел к Перкинсам на рождественский ужин и радостно говорил о своем скором отъезде в Новый Орлеан. Он не обмолвился о длинном личном письме, написанном 15 декабря 1936 года, в котором перечислил все причины, по которым хотел полностью порвать отношения с Перкинсом. Также он не упомянул о том, что в качестве приложения к этому письму 23 декабря написал еще одно, «деловое». Вулф проносил оба письма две недели и взял в путешествие, постоянно споря с самим собой о том, стоит ли их отправлять. Деловое письмо так и не достигло адресата, но, когда декабрь 1936 года перетек в январь 1937, Том решил отправить личное. Спровоцировало его на это досадное недоразумение. Ему написал в Новый Орлеан адвокат по имени Корнелиус Митчелл, представлявший Вулфа в другом юридическом вопросе. Том предположил, что, вопреки просьбе самого Вулфа, его адрес в Новом Орлеане Митчеллу дал Перкинс. Письмо адвоката попало к писателю в тот день, когда он должен был обедать со своим новым другом и поклонником Уильямом В. Уисдомом. На следующее утро, 7 января, Вулф отправил Перкинсу телеграмму: «КАК ТЫ ПОСМЕЛ ДАВАТЬ КОМУ БЫ ТО НИ БЫЛО МОЙ АДРЕС?» – после чего снова впал в ступор. Два дня спустя Том обнаружил себя в ванной комнате отеля, в брюках, порванных на коленях. В голове у него все еще царила полная неразбериха. По неизвестным причинам он отправил Перкинсу еще одну телеграмму и спросил:

«ЧТО ТЫ ПРЕДЛАГАЕШЬ?»

Перкинс не понял это сообщение и ответил:

«ЕСЛИ ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ КНИГУ, ТО НАМ СТОИТ ОБСУДИТЬ ЭТО НА СЛОВАХ, КОГДА ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ, ТАК КАК ВСЕ СОГЛАШЕНИЯ БУДУТ ЗАВИСЕТЬ ОТ ТВОИХ ТРЕБОВАНИЙ».

Он сообщил также, что не раздавал его адрес бездумно, но так как Митчелл – его адвокат и к тому же сказал Максу, что выйти с клиентом на связь важно для самого Вулфа, то Макс подумал, что это разоблачение будет вполне оправданно.

Протрезвев, Вулф извинился за телеграммы. Вообще, признался Том, он был так пьян, что даже не мог вспомнить, о чем они были. В поисках сочувствия он написал Перкинсу:

«Все эти волнения, печаль и разочарования двух последних лет почти сломали меня, и письмо Митчелла стало почти последней каплей. Я отчаянно нуждался в тишине и покое – письмо уничтожило все это, уничтожило радость и счастье, которые я надеялся извлечь из этого путешествия; ужасная несправедливость всего почти свела меня с ума».

Письмо Митчелла было связано с тем, что Вулф называл «вымогательством» – угрозой от мастера подделывания подписей по имени Мердок Духер, который занимался продажей рукописей Вулфа и удерживал у себя нечто такое, что Вулф захотел вернуть. Перкинс предложил откупиться от него любой ценой, редактор чувствовал, что необходимо положить конец всем этим тяжбам, которые оказывали на Тома такой ужасный эффект. Исполненный жалости к себе и неуверенности, Вулф осудил Перкинса за то, что тот выбрал такой способ. Писатель расценил поступок Макса как доказательство, что редактор хочет ослабить его. Том написал еще одно письмо, которое отправил с тем, «личным»:

«И ты, человек, которому я доверял и которого почитал больше, чем кого-либо другого в целом мире, пытаешься по каким-то безумным причинам, которые я не могу себе представить, уничтожить меня? Как расценивать события последних двух лет? Разве ты не хочешь, чтобы я двигался дальше? Не хочешь, чтобы я написал новую книгу? Разве ты не надеешься ради моей жизни и моего собственного роста, что мой талант реализует себя? Во имя Христа, в чем же дело? Мое здоровье сильно разбито: беспокойство, печаль и крушение иллюзий почти уничтожили мой талант. Ты этого хотел? Почему?» Гнев Вульфа вырос из убежденности писателя в том, что без Перкинса он не был годен для печати, а был всего лишь manquе́[215] писателем. Сам Томас усугубил картину, публично признав то, что Перкинс с боем пытался сохранить в тайне. Вулф написал посвящение к «О времени и о реке» и главы «Истории одного романа», где отобразил вклад Макса, что и возымело теперь обратный эффект. Теперь они побуждали Вулфа выступать самостоятельно. В личном письме Вулф цитировал рецензентов, обвинявших его в зависимости от «технической и критической помощи Перкинса», и называл их такими «ничтожными и откровенно лживыми, что у него не было никакого страха перед их самыми страшными обличениями».

Вулф отдавал должное Максу за то, что он «был щедр и скрупулезен, оказывая помощь, которая была очень ценна». Но писатель заявлял также, что «такая помощь могла быть дарована и другими опытными людьми». Это было, скорее, понимание и признание того, что редактор был для автора «приятелем, которого ты знал и уважал не только как гениальную личность, но и как воплощение духа неподкупной честности – а именно такая помощь мне нужна. Помощь, которую мне дали; помощь, которую я надеюсь заслужить в будущем и о которой буду молиться».

В своем письме Вулф соглашался с Перкинсом, что им каким-то странным образом удавалось прийти к «полному и принципиальному» согласию друг с другом. Это было одним из величайших парадоксов их творческого брака, потому что, как вопрошал Вулф, «были ли еще с начала времен двое мужчин настолько разных, как мы с тобой? Знал ли ты других людей, которые так отличались бы с точки зрения темперамента, образа мыслей, чувств и поступков?». Вулф не представлял, как назвать те две крайности, которые они воплощали, но думал, что Максвелл Перкинс по своей натуре «консерватор», в то время как он сам «революционер».

Вулф считал, что за последние два месяца столкнулся с самым большим испытанием в жизни, а именно с огромной работой воображения. Но он едва ли осмелился бы говорить Перкинсу об этой работе «из страха, что идея, с которой нельзя мелочиться и которая, быть может, принадлежит к числу тех, которые приходят к человеку один раз за всю жизнь, может быть убита в зародыше холодным обращением, безразличием, растущей тревогой и догматизмом вашего консерватизма». Эта нерешительность писателя и отчужденность редактора стали для Вулфа достаточным свидетельством разрыва между ними. Если Макс с этим не согласен, считал Том, тогда он должен сказать, «есть ли хоть что-то в этом мире, с чем мы оба были бы согласны, так как мы не согласны насчет политики, экономики и абсолютно расходимся во мнениях о существующей системе окружающей жизни, о том, как живут люди, и о переменах, которые необходимо предпринять».

Перкинс неоднократно утверждал, что хотел бы опубликовать все, что бы Том ни написал. Но Том сомневался в честности этого намерения:

«Было много чего такого, что я хотел бы издать и что не было опубликовано. Оттого ли, что слишком длинно для журнала, но слишком коротко для книги; оттого ли, что слишком отлично в плане конструкции и качества от рассказа и слишком неполно для романа». Не критикуя ни Перкинса, ни процессы, которые сделали публикацию этих работ невозможной, Вулф отметил, что всегда придерживался мнения, что «самое лучшее, что может сделать человек, – написать нечто, что будет совершенно непригодно для удобных, но крайне ограниченных рамок современного издания». И, будучи «революционером», Вулф заявил Перкинсу: «Как мне кажется, дела не всегда обстоят именно так, как должны бы».

Вулф описал редактору великолепную идею, которую вынашивал в уме.

Он собирался написать свой вариант «Улисса», произведение, невероятная оригинальность и мощь которого не будут нуждаться в ограничениях, связанных с публикацией. Первая часть уже была в работе и называлась «Пес тьмы».

«Как и мистер Джойс, я собираюсь писать в свое удовольствие, и на этот раз никто не заставит меня что-то вырезать, пока я сам не захочу», – проинформировал он Перкинса.

Со времен выхода романа «Взгляни на дом свой, ангел», говорил Вулф, он ощущал, как в Максе растет надежда, что годы смогут умерить его и привести к «большему консерватизму, мягкой насыщенности и благопристойной умеренности». Вулф считал, что в некоторой степени это уже произошло, и признавал, что, кажется, позволил себе засомневаться в своем предназначении и отвлечься от цели, к которой вели его жизнь и талант.

«Я должен ограничивать количество прилагательных, во всех смыслах дисциплинировать наречия, умерить технические излишества и всю мою неуклюжую пышность, – писал Вулф Перкинсу, – но не пускать поезд под откос и не делать основной путь второстепенным».

Вулф считал, что Перкинс стал слишком боязливым и сомневается в том, что Том может написать и эти страхи могут затуманить его мнение как редактора. Если это будет продолжаться и дальше и распространится на все, что напишет когда-либо Вулф, то вполне может нанести «смертельный удар по всем жизненно важным органам моего творчества». Вулф понял, что если он действительно хочет продолжить писать для Scribners, то должен обратиться к «самой суровой цензуре – цензуре, которая будет удалять из всех текстов и всех отрывков любые сцены, персонажей и отсылки, которые могут иметь связь, даже удаленную, с издательством Charles Scribner’s Sons, с его сестрами, кузинами и тетушками».

Конечно, это было связано с шумихой, разразившейся прошлым летом, когда Вулф населил свои рассказы персонажами, списанными с сотрудников Scribners. Перкинс конфиденциально заявил Элизабет Новелл, что после выхода этих рассказов ему придется уйти в отставку, но та передала сказанное Вулфу. Перкинсу пришлось объясниться с Томом. Редактор всегда был «на стороне таланта», сказал Макс, и, скорее, на самом деле подал бы заявление, лишь бы не ограничивать Вулфа. Слова Перкинса, вероятно, были искренними. Он не хотел, чтобы автор загонял себя в рамки цензуры. Макс чувствовал, что отставка решит проблемы, вызванные всем, что Вулф мог написать об издательстве.

«Что же, не беспокойтесь, этого вам делать не придется», – заверил Вулф в ответном письме. Во-первых, писал Том, исполнительные и редакторские функции Перкинса столь ценны, что его нельзя заменить никем в целом свете. И способности редактора не могут быть использованы где-либо, кроме книжного бизнеса. Это все равно что дом с выключенным светом. Во-вторых, продолжал Вулф, он никому не позволит уйти из-за него в отставку – «просто потому, что меня там уже не будет».

«Давай покончим со всем этим чертовым бизнесом. Давай поговорим как мужчина с мужчиной и попытаемся выполнять свою работу без оглядок, страхов и извинений», – продолжил он. Вулф сказал, что готов продолжить работу.

«Если это невозможно сделать, уложившись в заданные мною сроки, тогда я должен справиться с этим самостоятельно или обратиться за поддержкой в другое место, если смогу его найти», – писал он Перкинсу.

«Что ты хочешь сделать?… Ты теперь сам должен открыто высказать свое решение, оно зависит только от тебя. У тебя больше не должно быть сомнений относительно того, как я отношусь к этим вопросам. Не понимаю, как у тебя еще могут оставаться сомнения в том, что мрачности и отчаяния не существует?» И вот наконец 10 января Вулф отнес на почту свое двадцативосьмистраничное, написанное от руки письмо. Нет свидетельств о том, как выглядело лицо Макса Перкинса, когда он читал его. Известно только, что в процессе чтения он делал пометки на полях. Он ответил через несколько дней – тремя отдельными письмами.

Первое было коротким. Макс просто хотел подчеркнуть два основных принципа. Он считал, что для Вулфа «наиважнейшее дело сейчас – это продолжить работу. Все, что поддержит тебя в этом, – хорошо; все, что будет мешать, – плохо. Что ей особенно мешает сейчас – это не огромная боль и сложность самого процесса, так как ты противоположность самой лени и умеешь работать с яростью, но, скорее, беспокойство и мучения, связанные с внешними тревогами. Когда ты говорил мне об отступных, мне стало совершенно ясно, что именно эта тяжба и есть главное беспокойство, которое мешало тебе работать. И все потому, что я посоветовал тебе это. Я думал, что это поможет забыть и расчистить путь перед тем, что действительно, в высшей степени важно. А теперь этот шантаж дал новое начало делу».

Во-вторых, говорил Перкинс, он готов помочь чем угодно и когда угодно.

«Ты просил меня помочь тебе с “О времени и о реке”, и я был рад и горд оказать помощь. Ни один понимающий человек никогда не поверит, что это каким-то образом серьезно или просто значительно повлияло на книгу и что это больше, чем просто механическая помощь. Книга действительно казалась слишком большой, чтобы уместиться в обложку. Это была первая проблема.

Что касается второй книги, то могут возникнуть сложности, связанные с тем, что публикация Джойса много лет была в этой стране под запретом. Если хочешь, мы опубликуем любую твою книгу, если, конечно, не возникнут неразрешимые проблемы из-за запрета. С длиной мы можем справиться, если опубликуем по частям. В любом случае, за исключением физических и юридических ограничений и без возможности внесения нами изменений, мы опубликуем все, что ты напишешь и как только напишешь».

Тем вечером Макс прочитал письмо Вулфа более внимательно. Он не понимал, почему Том так тянул с его отправкой.

«В нем было очень мало того, что я мог полностью принять, но даже и это я прекрасно понимал», – написал Перкинс. Он считал, что письмо – «отличное объяснение автором всех своих убеждений, лучшее из всех, которые когда-либо видел, и, несмотря на то что у меня столько же тщеславия, сколько и у остальных, я получил от письма удовольствие, какое можно получить, услышав нечто настолько же храброе и честное, сказанное с искренностью и благородством». Макс готов был поспорить с некоторыми пунктами, которые, как ему казалось, Вулф понял решительно неверно. В попытке объяснить их, говорил Перкинс, он понял, что сначала Тому нужно заглянуть в собственную душу.

«Ты поставил передо мной задачу найти самого себя – того, в ком я теперь не так уж заинтересован – и дать тебе адекватный ответ», – написал он на следующий день после получения послания от Тома. Однако два дня спустя, 16 января 1937 года, редактор принял вызов и написал полноценный ответ.

Перкинс был полностью на стороне писательского эго Вулфа. Он отмечал:

«Если бы это не было правдой – что ты должен писать так, как видишь, чувствуешь и думаешь, – то писатель не играл бы такой важной роли, а книги стали бы всего лишь инструментом развлечения. И так как я всегда полагал, что нет ничего важнее книги, мне не оставалось ничего другого, кроме как думать так же, как и ты. Однако же есть некоторые ограничения, касающиеся времени, объема, и ограничения со стороны человеческих законов, которые нельзя игнорировать».

Перкинс думал, что именно писатель должен сделать книгу такой, какой хотел бы ее видеть, и раз уж существует закон, предусматривающий ограничения в объеме, то именно автор и должен ее сократить.

«Мое впечатление таково, что ты сам попросил меня о помощи, потому что хотел ее. А еще, что изменения никогда не вносились силой (ибо тебя, Том, не очень-то можно принудить к чему-то, да и я сам не очень хорош в принуждении), но все они, тем не менее, оспаривались, и часто – часами», – написал он Вулфу.

И в будущем помощь не будет навязываться, пока писатель сам того не захочет.

«Я убежден, что в любом случае именно автор должен быть главным судьей, и я хотел бы, чтобы ты им и стал. Я всегда придерживался такой позиции и иногда видел, как это вредило книгам, но еще чаще – помогало им. Так или иначе, книга принадлежит автору».

Перкинс знал, что у Тома потрясающая память, но, похоже, он забыл, как они работали вместе. Все это время Вулфа никогда не принижали («Ты же не кусок глины, чтобы из тебя что-то лепили! – писал Перкинс в недоумении. – Я никогда раньше не встречал никого менее сговорчивого!»). В огромной рукописи-жизнеописании Вулфа действительно были места, которые нужно было удалить, но все это делалось из художественных соображений (в какой-то момент, в процессе редактирования Вулфа, Перкинс сказал Уилоку: «Возможно, в этом сама суть Тома. Возможно, нам стоило опубликовать все это в изначальном виде и все было бы в порядке»). Теперь Перкинс задал Вулфу тот же вопрос, который и сам часто задавал ему в прошлом:

«Если бы мы не стали делать этого [вырезать] и результат оказался бы хуже, ты бы не стал винить меня? Я определенно горько винил бы самого себя».

Перкинс не хотел, чтобы время сделало Вулфа «осмотрительнее и консервативнее», но хотел, чтобы оно научило его полностью контролировать свой талант.

Далее Перкинс обратился к вопросу, пришли ли они тогда к «принципиальному соглашению».

«Инстинктивно я всегда чувствовал, что это так. И никто из моих знакомых не смог бы сказать больше, чем ты, о том, во что я верил. Это неизменно с того самого момента, когда я начал читать твою первую книгу. Я бы сказал, что ничто не способно было удержать вместе двух настолько разных людей лучше, чем все эти испытания», – объяснял он Вулфу.

Мнение Перкинса касательно социальных перемен было определенно не таким радикальным, как мнение Вулфа:

«Я считаю, единственное, что может помешать улучшению ситуации, – это разрушительная жестокость или финансовое безрассудство, которое в итоге и закончится жестокостью. Именно поэтому Рузвельт нуждается в оппозиции, и это его единственный серьезный недостаток. Я верю, что перемены прорастут из причин настолько глубоких, что они могут показаться современному человеку слишком сложными, или, возможно, других, вполне понятных; и что даже тогда, когда такой великий человек, как Ленин, пытается в один миг переделать целое общество, конец у такой затеи почти наверняка будет плачевным; и что хороший, правильный и естественный финал возможен только тогда, когда к нему прикладывает усилия неисчислимое количество людей».

Перкинс настаивал, что хотя бы в этом вопросе они, по сути, были едины:

«Более того, я люблю и ценю те же вещи [что и ты], презираю те же вещи и тех же людей и считаю важным и неважным то же самое, что и ты – во всяком случае, мне так кажется».

Сердечный и рациональный ответ Перкинса заставил Вулфа отложить его уход из Scribners. Но в душе разрыв уже произошел. В январе 1937 года Том начал письмо (предположительно адресованное адвокату Корнелиусу Митчеллу), которое так и не смог закончить.

«Я знаю, что остался один», – говорилось в одном абзаце. «А что касается мистера Перкинса, – отмечал он в финале, – то он величайший редактор этого поколения. Но я уважаю и чту его как величайшего человека, друга с величайшим характером, какого мне только доводилось встречать. Теперь я могу сказать, что все еще считаю его самым лучшим издателем нашего времени. Что до остального – он честный, но очень робкий человек. Он не создан для опасностей, и я не жду помощи от…»

После того как Перкинс написал ответ, он положил письмо Вулфа к себе в стол, а не к остальным документам. Джон Холл Уилок говорил, что в течение дня он иногда доставал его и пытался прочесть что-то между строк. Он уверял, что Макса ранило обвинение Вулфа в робости и слабости.

«Том перешел от мыслей, что Макс – трусливый мужчина, к мысли, что он и не мужчина вовсе, – говорил Уилок. – И это письмо чуть не убило Макса. Но он так и не нанес ответного удара. Томас Вулф был сложным испытанием для редакторского дела, и часть проблемы заключалась в попытках справиться с его темпераментом».

Однажды той весной Уилок случайно оказался в кабинете Макса и увидел, что тот читает письмо чуть ли не со слезами. Когда Макс увидел Уилока, он воровато сунул листок в ящик и они занялись делами. Он так никогда и не поделился своими переживаниями ни с кем и ни у кого не искал сочувствия.

XVII

Печальное прощание

Второго января 1937 года Хемингуэй прислал Перкинсу телеграмму, в которой сообщил, что закончил новый роман. Редактор был воодушевлен. Он чувствовал, что у книги есть огромное «внешнее преимущество, так как она написана о месте, о котором, по моему мнению, еще никто так хорошо не писал, и, кроме того, она полна роскошных красочных сцен». Макс вспомнил о моменте восемь лет назад, когда впервые очутился в этих водах и Хемингуэй сказал ему, что не может написать о них, пока не разгадает значение и роль пеликана.

«Но ты справился с этим, когда, наконец, впитал в себя все значение этого места и разгадал роль каждой детали в том микрокосме. Поэтому нет ничего, что волновало бы меня больше, чем возможность увидеть этот роман!» – писал Перкинс Хемингуэю.

Но Хемингуэю после окончания работы над рукописью требовалось несколько недель перед финальной вычиткой. А значит, пройдет несколько месяцев, прежде чем Макс сможет с ней ознакомиться.

Хемингуэй принял решение незамедлительно отправиться в Испанию в качестве корреспондента и осветить события войны для North American Newspaper Alliance.[216] Его интерес к Испании спровоцировала работа двадцатидевятилетней писательницы Марты Геллхорн[217] под названием «Что за безумные преследования».[218] Хемингуэй познакомился с ней зимой, через год после того, как она была представлена Гарри Ллойду Хопкинсу, соратнику Рузвельта и в то время директору Администрации по обеспечению работой. Хопкинс возложил на журналистку миссию освещать условия жизни людей, живущих в индустриальных районах на пособие. Она представила четыре части своего доклада в форме рассказов и объединила их в книгу под названием «Проблемы, которые я видела».[219] Область общественных интересов мисс Геллхорн распространялась далеко за пределы Америки. Она была хорошо информирована о Гражданской войне в Испании, и Хемингуэй поддерживал каждое ее слово. Во время короткого визита в Нью-Йорк, задолго до того как Эрнест был готов передать в издательство роман, он намекнул Максу на возможность публикации Марты Геллхорн. У нее был готов рассказ «Изгнанники»,[220] который, как она надеялась, мог быть опубликован в журнале «Scribner’s Magazine». Максу понравилась книга «Проблемы, которые я видела», и несколько дней спустя журнал купил «Изгнанников».

Двадцать седьмого февраля Перкинс попрощался с Хемингуэем, Эваном Шипмэном[221] и тореро Сидни Франклином[222] и посадил их на корабль, идущий во Францию.

«Надеюсь, они не попадут там в переделку. Выглядели они все кровожадно», – написал редактор Скотту Фицджеральду.

Марта Геллхорн встретилась с Хемингуэем в Мадриде месяц спустя. После шести недель в Испании Эрнест уехал в Париж, прихватив рукопись. Затем он отправился на Бимини, чтобы перечитать роман. Там же он встретился с детьми и Паулиной. Несколько недель спустя он вернулся в Нью-Йорк, так как планировал произнести речь на Втором конгрессе американских писателей в Карнегихолле. Марта сидела рядом с ним во время предшествующих речей. Возможно, новый политический тон, который он продемонстрировал в своем выступлении, был результатом ее влияния.

– По-настоящему хорошие писатели всегда вознаграждаются в рамках того правительства, которое поддерживают, – сказал он собравшимся писателям. – И есть только одна система, которая не способна родить хороших писателей, и это – фашизм. Фашизм говорит ложью и пулями. Писатель, который не желает лгать, не сможет жить и творить при фашизме.

Во время пребывания в Нью-Йорке Хемингуэй остановился в доме у Перкинсов. Прямо перед приездом кто-то сказал ему, что Скотт Фицджеральд тоже в городе. Луиза, которая никогда особо не восхищалась Хемингуэем, после визита писателя стала о нем еще худшего мнения. Ее оскорбляло то, что он воспринимает свои отношения с редактором как должное.

«К нам приезжал Эрнест Хемингуэй, – позже написала она Элизабет Леммон. – Едва взглянул на Макса, рявкнул: “Где телефон? Мне нужно перемолвиться со Скоттом. Он единственный человек во всей Америке, с кем стоит разговаривать!”» Но Эрнест все же нашел время для беседы с Максом наедине. Он высказал редактору сомнения насчет нового романа. Он боялся, что тот слишком мал, чтобы выступать как самостоятельная книга, и предложил дополнить его рассказами и сделать полноценное издание. Он обещал доставить рукопись Максу для оценки к 5 июля.

Во время путешествия на юг у Хемингуэя было время все обдумать. Он считал, что мог бы создать нечто совершенно новое – «живой омнибус». Книга под общим названием «Иметь и не иметь» могла бы включать «Гарри Моргана», его роман на пятьдесят тысяч, три свежих рассказа, статью об урагане 1935 года под названием «Кто убил ветеранов войны во Флориде?». Он предполагал, что Перкинс мог бы представить это как единую работу, которая стоила бы денег его читателей.

Большая часть работы, связанная со сборкой, перекладывалась на плечи Перкинса, так как в течение следующих нескольких месяцев ситуация в Испании должна была обостриться. Надвигались кровавые события, и Хемингуэй хотел быть в самой их гуще.

Не прошло и нескольких дней, как Перкинс получил копию речи Эрнеста на съезде. Она заставила его засомневаться в целесообразности выпуска «омнибуса».

«Я думаю, что, если мы включим в книгу речь просто потому, что она есть, появится ощущение сумбура», – писал он Хемингуэю. Перкинс сообщил, что предпочел бы оставить речь в стороне, хотя и он продолжает взвешивать все достоинства такого попурри.

Хемингуэй вернулся в Нью-Йорк в первую неделю июля, и у Перкинса появилась возможность прочитать «Гарри Моргана». Он объявил произведение «очень хорошим и вдохновляющим», но большую часть критики решил опустить. Он был рад, что Хемингуэй вернулся к остросюжетной прозе.

«Это жесткая история, полная насилия, и венчается она великой скорбью, – написал Перкинс другу Хемингуэя Вальдо Пирсу. – Вам понравится “Гарри Морган”, пусть он и плохой человек – хотя, возможно, поэтому и понравится».

Риторика Хемингуэя была тверда как никогда: «“Как бы то ни было, если ты один, у тебя нет ни единого гребаного шанса”, – выплюнул Гарри Морган перед тем, как умереть».

Но Перкинс считал, что персонажи – это нечто большее, чем просто движущиеся картинки. Он продолжал считать Моргана «типом». Хемингуэю он пока что ничего не говорил. Однажды он признался своей дочери Джеймс:

– Когда тебе есть что предложить Эрнесту Хемингуэю, нужно дождаться подходящего момента!

Макс знал, что в это время Хемингуэй нуждался в безусловной поддержке сильнее, чем в конструктивной критике. И именно это и дал ему.

К концу июля Перкинс разобрался с большей частью проблем новой книги. Планировали представить ее как сборник рассказов, а не роман. Но в конце концов автор настоял на том, чтобы издать ее как роман, без малой прозы, под заголовком «Иметь и не иметь».

«Для наших списков книга более чем удовлетворительна!» – с энтузиазмом рекомендовал ее Перкинс в письме Джонатану Кейпу в Англию. И как только произведение отправилось в типографию, Перкинс, беседуя с автором за чаем в своем доме в Нью-Йорке, высказал некоторые замечания на его счет. Все, чего хотел редактор, – это чтобы Хемингуэй принял их к сведению, чтобы они пригодились при написании будущих работ. Но Эрнест все еще не был настроен воспринимать критику. Когда он достаточно наслушался, хлопнул ладонью по журнальному столу и заявил:

– Черт подери, тогда пусть ее напишет для тебя Томас Вулф!

Вслед за Перкинсом практически все критики расценили роман «Иметь и не иметь» как захватывающий и живой, но были довольно сдержаны в похвалах.

Текст был на грани самопародии. В эссе, написанном несколько лет спустя, Эдмунд Уилсон сказал:

«Тогда героическая легенда о Хемингуэе вторглась в его творчество, подожгла и раздула его символизм, произведя на свет невероятный гибрид – наполовину типичного для Хемингуэя героя, наполовину чудо природы».

И хотя Макс признавался в этом редко и неохотно, эти слова точно отражали его собственные мысли.

Роман «Иметь и не иметь» за несколько недель стал национальным бестселлером. Вскоре за счет двадцати пяти тысяч проданных копий книга оказалась на четвертом месте во всех списках бестселлеров. Перкинс был удивлен популярности романа. Редактор считал, что он и близко не так важен, как ранние работы Эрнеста. Но было ли дело в свежести материала или в том, что Хемингуэй снова обратился к художественной литературе, – Перкинс так и не понял. Как бы там ни было, успех позволил звезде Хемингуэя, которая несколько померкла после выхода «Прощай, оружие!», засиять с небывалой силой на небесах американской литературы.

Одиннадцатого августа, за несколько дней до отплытия обратно в Испанию, Хемингуэй без предупреждения заглянул в Scribners. Он поднялся на лифте на пятый этаж и, неторопливо шагая, набрел на угловой офис своего редактора. Там спиной к двери сидел Макс Истмен и беседовал с Перкинсом. Они планировали новое издание его книги «Радость поэзии». Эрнест ворвался в кабинет и мгновенно понял, кем был собеседник редактора. Хемингуэй часто повторял Перкинсу, что предпримет, если хоть раз встретит Истмена после той статьи под названием «Бык после полудня», которую журналист написал несколько лет назад. Увидев Эрнеста, редактор сглотнул и принялся лихорадочно соображать.

Надеясь, что юмор сработает, Перкинс сказал, обращаясь к Истмену:

– А вот и твой друг, Макс.

Хемингуэй и Истмен пожали руки и обменялись любезностями. Затем Эрнест с широкой улыбкой расстегнул рубашку и выставил на всеобщее обозрение грудь – достаточно мохнатую, по мнению Перкинса, чтобы произвести впечатление на любого мужчину. Истмен рассмеялся. Все с тем же добродушным видом Эрнест протянул к Истмену обе руки и расстегнул теперь его рубашку, оголив совершенно лысую грудь. Все расхохотались, глядя на этот контраст. Перкинс уже и сам был готов обнажиться, уверенный, что сможет занять второе место, но вдруг Хемингуэй свирепо спросил у Истмена:

– Что ты имел в виду, когда обвинял меня в импотенции?

Истмен принялся отрицать это, и последовал обмен резкими словами. Истмен сказал:

– Эрнест, ты не понимаешь, о чем говоришь! Вот, почитай, что я сказал!

И он протянул ему экземпляр «Искусства и жизни действия»,[223] лежавший на столе у Перкинса и который Макс хранил по причинам, которые даже и не помнил. Там была статья «Бык после полудня». Но вместо того, чтобы прочитать абзац, на который указывал Истмен, Эрнест, перемежая чтение ругательствами, принялся за другой, и его голос стих до бормотания.

– Прочти все, Эрнест! – настаивал Истмен. – Ты не понимаешь… вот, пусть лучше Макс прочтет!

Перкинс понял, что дело принимает серьезный оборот. Он начал читать, надеясь, что это может как-то сгладить ситуацию. Но Эрнест выхватил книгу и выпалил:

– Нет, читать буду я!

И как только он возобновил чтение, его лицо стало пунцовым, а затем он обернулся и ударил Истмена открытой книгой. Тот в ответ накинулся на обидчика. Перкинс в страхе, что Хемингуэй убьет Истмена, оббежал стол и попытался оттащить Хемингуэя. Когда два автора сцепились, книги и стопки бумаг, чудом удерживавшиеся на столе Перкинса, свалились и рассыпались, а мужчины рухнули на пол. Понимая, что нужно как-то сдержать Хемингуэя, Перкинс обхватил того, кто был сверху. А когда смог разглядеть, кто внизу, увидел лежащего на спине Эрнеста. Тот смотрел на редактора с озорной улыбкой от уха до уха, и его разбитые очки болтались на дужке. Видимо, он восстановил равновесие, когда нанес Истмену внезапный удар, поэтому и не стал оказывать сопротивление, когда тот набросился на него.

Хемингуэй и Истмен ушли, и Перкинс обратился к собравшейся толпе сотрудников. Все согласились молчать о случившемся. Однако Макс Истмен описал инцидент в статье, которую по настоянию жены прочитал за ужином перед собранием газетчиков. На следующий день офис Перкинса затопили журналисты. Еще одна группа допрашивала Эрнеста на палубе перед отплытием в Европу. Согласно опубликованному в «Times», «мистер Хемингуэй объяснил, что сожалеет, так как понимает, что серьезно смутил мистера Истмена, дав по лицу.

– Тот парень ни капли не дрался со мной. Он только, ну знаете, квакал в сторону Макса Перкинса: “Кому вы поможете – Эрнесту или мне?” – ну я и убрался».

На публике Перкинс сохранял молчаливый нейтралитет, но близким друзьям – Скотту Фицджеральду и Элизабет Леммон – он высказал все. Он считал, что Хемингуэй убил бы Истмена, если б захотел. Но редактор отметил, что Истмен уложил Хемингуэя на обе лопатки. Фицджеральд был благодарен Максу за подробное описание боя, потому что наслушался самых разнообразных версий, «включая и ту, в которой Истмен улетел в Шанхай с Паулиной». По поводу Эрнеста Скотт написал Максу:

«В настоящее время он в своем мире настолько, что помочь ему невозможно, я не смог бы сделать этого, даже если бы был близок к нему, а это не так. Но он нравится мне, и, когда с ним что-то происходит, вздрагиваю я».

Хемингуэй отправился в Испанию освещать «большую войну за движение вперед», которая, как он думал, сделает Мадрид свободным.

Скотт Фицджеральд тоже двигался вперед весь этот год, но без хемингуэевской целеустремленности.

Будучи проездом в Нью-Йорке в 1937 году, он написал Перкинсу, что все еще страдал от «той же самой чертовой нехватки интереса, черствости, когда есть все причины хотеть работать – лишь бы только спастись от собственных мыслей».

Перкинс боялся, что Скотт теряет свою одержимость успехом. Макс считал, что она проистекала из его постоянной игры на публику, последней ролью в которой стала роль «человека, сгоревшего в сорок лет».

«Теперь ему стоит поехать в Испанию и увидеть нечто, отличающееся от всего, что он когда-либо видел», – написал Перкинс Марджори Ролингс. Вместо этого Скотт отправился в Трион в Северной Каролине, где уже бывал однажды, когда находился под наблюдением врачей.

Весной Фицджеральд думал поехать в Голливуд. Ему нужны были все деньги, которые он мог бы достать, потому что после выплаты долгов от наследства матери осталось всего несколько сотен долларов. А Голливуд обещал изменить это положение. Скотт написал Перкинсу:

«Мне кажется, что я прожил множество лет в склепе».

Агент Фицджеральда, Гарольд Обер,[224] нашел для него работу в компании Metro-Goldwyn-Mayer с жалованием в тысячу долларов в неделю. Скотт прислал Максу письмо, в котором сообщил, что много лет не чувствовал себя таким счастливым. Все относились к нему с теплотой, были удивлены и радовались, что он не пьет, а он, в свою очередь, очень серьезно относился к написанию сценариев и старался придерживаться бюджета. Он планировал оставаться в Голливуде и работать, пока не выплатит все долги и не накопит достаточно, чтобы избежать повторения «катастрофы сорока». Скотт сожалел, что ему удалось выделить для Scribners всего две с половиной тысячи в первый год сотрудничества с Metro-Goldwyn-Mayer, но ему также нужно было выплатить тысячи долларов Гарольду Оберу. Перкинс предложил Фицджеральду не возвращать долг до тех пор, пока редактор сам не попросит. Но Фицджеральд все же понемногу отправлял ему деньги. Макс написал Хемингуэю: «Мои карманы полны денег благодаря чекам, которые приходят каждую неделю. Если он станет воспринимать себя как человека, у которого все идет на лад, то все действительно наладится».

Фицджеральд хотел знать, как обстоят дела у его приятелей – писателей из Scribners. Он просил Перкинса рассказать о Хемингуэе и Вулфе и обо всех новичках. Лучшей из рассказанных Максом стала история о Марсии Девенпорт и ее первом за пять лет романе «О Лене Гейер».[225]

Большинство книг успешны либо сразу, либо никогда – продажи редко выносят книгу за пределы года выхода. Без положительных отзывов истории миссис Девенпорт о великой диве понадобилось много месяцев, чтобы преодолеть отметку в десять тысяч проданных экземпляров. А затем – по непонятным причинам – продажи пошли вверх. Очень быстро удалось продать еще десять тысяч, и продажи продолжали расти. Ни редактор, ни даже автор не считали «О Лене Гейер» серьезным романом. Когда Перкинс впервые прочитал «Моцарта», ему стало ясно, что Марсия вполне может писать художественную прозу. И он рассматривал «О Лене Гейер» как необходимую ступень в развитии миссис Девенпорт как автора.

Но даже с поддержкой Перкинса миссис Девенпорт понимала (и упоминала в своих мемуарах «Слишком сильная для фантазий»), что, в отличие от такого писателя, как Томас Вулф, «меня больше мотивировала необходимость писать о том, что я знаю, а не о том, кем была». Марсия встретилась с Вулфом на борту корабля после того, как закончила «О Лене Гейер», а Том возвращался в Америку из Мюнхена, где проходили Олимпийские игры. Они были, возможно, самой невообразимой парой среди всех писателей Перкинса – как внешне, так и с точки зрения манер и мировоззрения. Миссис Девенпорт – миниатюрная, утонченная космополитка. Вулф как дикий буйвол, громкий и навязчивый. Они отправились в бар, где Вулф заказал им выпить и начал разговор. Пять часов спустя они все еще сидели там и Вулф все не умолкал.

«Говорил он о себе. Всегда только о себе», – вспоминала миссис Девенпорт. Она не могла точно вспомнить, о чем именно, «но целью его было убедить меня, что он не был, как считал весь литературный мир, творением Макса Перкинса».

– Я собираюсь показать им, что могу писать и без Макса. Я брошу Макса и найду другого редактора. Я брошу Scribners, – твердил он миссис Девенпорт.

– А как же посвящение из вашей последней книги? – спрашивала она. – Неужели вы такой лицемер?

Вулф проигнорировал замечание и продолжил жаловаться на то, что Перкинс выкинул из книги лучшее из когда-либо им написанного. Снова и снова он повторял, что ему нужно уйти из Scribners, пока Марсия с этим не смирилась.

– По-моему, вы крыса, – сказала она. – Неблагодарная и вероломная. Это посвящение просто омерзительно теперь. Оно не подразумевало никакой преданности Максу, вы просто упивались собой. В вас нет ни преданности, ни верности. Где бы вы были без Макса и Scribners? Вы не можете посмотреть в лицо правде.

Прошло несколько месяцев, но эти обвинения продолжали гнить в сознании Вулфа.

После того как он вернулся из Нового Орлеана в Нью-Йорк, после обмена долгими письмами, у Тома и Макса возникло такое чувство, будто их дружбе нанесли рану. Но Вулф все так же проходил несколько кварталов к дому Перкинсов, как если бы все было улажено. Он написал Гамильтону Бассо, еще одному автору Перкинса, в апреле 1937 года:

«Да, теперь у нас с Максом все в порядке. Я думаю, так всегда и было, несмотря ни на что. Периодически я вступаю в битву из шестидесяти раундов с самим собой, полную падений и подъемов, но я думаю, Макс это понимает».

Том воевал с самим собой, но верил, что в конце концов выберется из этого состояния, потому что, как он где-то вычитал, «известно, что ни один писатель не повесится, пока ему нужно написать хотя бы еще одну главу».

Покой длился недолго. Однажды, в том же апреле, Вулф поздно вечером позвонил Перкинсу и сообщил, что его друг из Чапел-Хилла приехал в город с женой. Другом оказался Джонатан Дэниелс,[226] редактор «Raleigh News & Observer», который вскоре стал помощником Рузвельта. Том спросил, не согласятся ли Макс и Луиза присоединиться за ужином к Дэниелсам и нескольким другим людям, среди которых будет и Нобл Каскарт,[227] издатель «Saturday Review of Literature». Перкинсы согласились, и Луиза настояла, чтобы все собрались у них дома на коктейль. Когда Макс пригласил почетных гостей Тома, Дэниелс отпустил пошлую банальность, мол, думал, будто у Максвелла Перкинса должна быть длинная белая борода. И с той минуты Перкинс считал его «нахалом». Вечеринка по случаю ужина в Cherio’s началась на праздничной ноте. Вулф был на коне, пока дама, которая пришла вместе с Каскартом и целый час не отрывала взгляда от Тома, внезапно подскочила и выпалила:

– О, а я вас знаю! Я читала статью о вас в «Saturday Review». Ее написал Бернард Де Вото.

Перкинс заволновался. Он знал: это худшее, что она могла сказать, ведь статья все еще приводила Тома в бешенство.

Макс наблюдал за тем, как у Вулфа натягиваются нервы и сам он все больше погружается в молчание. А затем Дэниелс принялся вслух рассуждать, почему «Scribner’s Magazine» – единственный журнал, в котором публикуется Вулф. Он спросил Перкинса, что не так со «Scribner’s Magazine», подразумевая, в шутку конечно, что журнал должен бы быть и получше.

«Для Тома это означало сомнение в его способностях. Это выглядело так, будто публикация его творчества – плохая идея», – позже говорил об этом Макс.

В течение следующего получаса Том стал очень язвительным и подкусывал всех, кто был за столом. Гости относились к этому очень легко, но лицо Вулфа становилось все бледнее, как случалось тогда, когда он выпивал слишком много. Макс много раз видел это его состояние, чтобы понять, что «все его сомнения и страхи забурлили в его сознании и он жаждал крови».

А затем какой-то мужчина, который ужинал с женщиной в противоположном углу ресторана, зигзагами приблизился к ним и пробормотал что-то Вулфу дружелюбным пьяным голосом. Предчувствуя опасность, Макс подошел к той женщине и посоветовал ей вернуть своего спутника за стол. К тому времени как Макс вернулся за свой, все, за исключением Вулфа, встали, так как поняли, какой оборот приняло дело, и потихоньку выскользнули за дверь. Том выплеснул всю свою злость на Перкинса. Сам Черио в тревоге застыл неподалеку.

Перкинс был не в силах слушать то, что говорил ему Вулф, но, стоя там, рядом с мужчиной шести с половиной футов ростом, размахивающим руками, точно бейсбольный питчер, он кое-что понял.

– Том, – сказал Макс. – Я знаю, что если эта старая кувалда обрушится, то может причинить серьезный вред. Но может, и не обрушится.

Вулф смотрел на него пылающим взглядом. Частично обращаясь к Черио, Макс сказал:

– Что же, если дойдет до драки, давай выйдем на свежий воздух.

Когда они двинулись к двери, другой издатель, Харрисон Смит из Harcourt, Brace, как раз входил. Он пожал Перкинсу руку и полушутя спросил:

– Смотрю, у вас опять проблемы?

Перкинс перекинулся с ним парой слов и покинул ресторан.

Том ждал его на пешеходной дорожке. Позже Перкинс вспоминал, что тогда ему казалось, будто «лишь чудо могло помешать случиться чему-то ужасному, о чем все бы потом жалели». На самом деле что-то вроде чуда и произошло.

Из ресторана по соседству высыпала группа людей, среди которых была высокая черноволосая девушка. Она подбежала к Тому и, не понятно почему, обвила руками и воскликнула:

– Вот ради чего я приехала в Нью-Йорк!

Девушка из семьи Ричмонд, с некоторыми членами которой Макс и Том встречались в Миддлбурге, закончила ужинать в компании с шурином и золовкой Элизабет Леммон, Холмс-Морисонами. Она действительно жаждала повидаться с Томом. Уже через три или четыре минуты эта деревенская простушка из Вирджинии шутливо бранила Тома, причем словами, которые Перкинс еще ни разу не слышал ни от одной женщины («Ее бы не переплюнули и девицы из ночных клубов», – написал Макс Элизабет). Новая знакомая полностью захватила внимание Тома, и все мирно перешли в Manny Wolf’s.

Вернувшись домой, Вулф снова взялся за письмо, которое можно было бы отправить куда-нибудь, кроме Scribners. В тексте писатель выражал надежду, что отыщет издателя, достаточно заинтересованного в его творчестве, чтобы выслушать его историю и опубликовать его будущие рукописи. Он полностью, длинно и подробно, расписал свой разрыв с Перкинсом. Письмо Вулф так и не отправил, но с того времени стал настолько одержим идеей освобождения, что почти ни о чем другом не говорил, даже с Максом. Наконец, в полном отчаянии, Перкинс однажды воскликнул:

– Прекрасно, если ты должен уйти из Scribners – уходи, но, ради всего святого, больше не говори мне об этом! Засим блудный сын решил (впервые за все эти годы), что ему пора вернуться домой в Эшвилл. Он снял домик в лесу и решил «осесть там и все обдумать». Одной из мыслей, блуждавших в его сознании, была идея повести под названием «Чикамога»,[228] которую он написал после своего весеннего путешествия. Он считал, что это лучшая из написанных им повестей, и проинструктировал Элизабет Новелл отправить ее в «Saturday Evening Post». «Post» уже отверг ее, сказав, что в этой повести не хватает собственно «повествования». Пока Вулф был в Эшвилле, ему отказал и «The American Mercury», и Томас предложил мисс Новелл попытать счастья еще в нескольких небольших журналах. Он знал, что всегда может вернуться в «Scribner’s Magazine», но хотел опубликоваться в любом другом месте и доказать, что он не так беспредельно зависит от Charles Scribner’s Sons. Вулф надеялся, что по возращении из Эшвилла кто-нибудь все-таки примет его.

Перкинсы также оставили Манхэттен на лето и перебрались в Нью-Кейнан. Но Макс часто оставался в городе и работал допоздна. Уход Тома невероятно опечалил его. В августе он после целого года молчания написал Элизабет Леммон самое меланхоличное из всех своих писем. Он не уточнял причину своего несчастья, но причиной этой, вне всякого сомнения, было болезненное ухудшение отношений с Вулфом.

«Похоже, на меня обрушились ужасные дни. Поэтому я не писал вам. Я не могу писать, когда все плохо. Эта особенность беспокоила меня в детях, но мои из другого теста и писать могут, только когда все плохо. Что же касается ужасных дней, они бывают у всех нас, если мы, черт побери, можем их выдержать. Но я хотел, чтобы вы знали, как обстоят дела и почему я ничего не писал. Вы мой друг, и ничто не радует меня больше, чем уверенность в этом. Будущее обречено, но зато я помню о прошлом».

Луиза Перкинс не собиралась коротать деньки тихого лета в Нью-Кейнане. Ее пригласили присоединиться к великой актрисе Бернарда Шоу миссис Патрик Кэмпбелл[229] и театральной труппе в Милфорде, штат Коннектикут, в качестве дублерши миссис Кэмпбелл. Понимая, что такие предложения дважды не поступают, особенно на данном этапе ее так и не состоявшейся карьеры, Луиза дала согласие. К сожалению, звезда оказалась просто удручающе здорова и Луиза ждала своего часа все лето. По этому случаю Макс написал Вулфу письмо тем же летом, в котором сообщал последние новости: «Думаю, она уже сыта по горло всем этим трагизмом».

В конце сезона повесть Вулфа «Чикамога» в итоге попала в литературный журнал «Yale Review», и Элизабет Новелл удачно пристроила еще полдюжины его рассказов. Том даже добился похвалы от Скотта Фицджеральда за свой рассказ «E, A Recollection»,[230] опубликованный в «The New Yorker». Скотт выразил свое восхищение и оценил его талант, назвав «несравнимым ни с каким другим ни в этой, ни в любой другой стране».

Затем Скотт попытался предоставить «хорошую возможность развить в себе альтер эго более уверенного писателя…

Чем четче и яснее внутренние порывы человека, тем больше его уверенность в том, что они себя проявят, тем больше и необходимость немного разбавить их и расходовать их экономнее. Тому подтверждение роман, состоящий из тщательно продуманных картин. Такой великий писатель, как Флобер, предпочтет отбросить многое, в то время как Билл или Джо (или, если в данном случае, Золя) возьмут да и вывалят все прямо сейчас. Он будет говорить только о главном. Таким образом, “Мадам Бовари” – классика, а Золя крошится с возрастом».

«Меня просто завалило вашим неожиданным многословием, – написал в ответ Вулф. – Ваш букет прибыл, овеянный ароматом роз, с коварно скрытыми несколькими крупными резкостями». Он считал, что отношение Скотта к нему мало отличается от отношения критиков, и ожидал чего-то лучшего. И Вулф не понимал, какое отношение к его творчеству имеют Флобер и Золя.

«Ухожу в леса еще на два или три года, – написал Вулф Фицджеральду. – Постараюсь выполнить самую лучшую и самую важную работу из всех, которые делал прежде. И я собираюсь сделать это в одиночку. Я готов потерять репутацию, что успел заработать, чтобы обрести, услышать, узнать и молча вытерпеть все эти сомнения, упреки, насмешки и эпитафии, которые все стремятся прочитать над тобой, даже когда ты еще жив. Я знаю, что это значит, и вы тоже знаете. Мы оба прошли через это».

Вулф думал, что сможет выдержать сражение, но начал искать разумной поддержки у друзей за стенами Scribners.

«Идите на меня с голыми кулаками, если думаете, что так нужно, – писал он Фицджеральду. – Но не обращайтесь со мной, как Де Вото. Если попытаетесь, я раскрою ваш блеф».

Той осенью Scribners перекрасило библиотеку на пятом этаже и постелило ковры. Перкинс повторял всем, что в обновленном виде это место «напоминает будуар»; он понимал, что многим женщинам – литературным агентам из Нью-Йорка теперь будет намного комфортнее, а ведь ему с каждым днем все чаще приходилось иметь с ними дело. Вообще, женщин в этой профессии становилось так много, что Макс предложил Диармуиду Расселу, сыну ирландского поэта А.И.,[231] и другу Вулфа, Генри Вокенингу,[232] бывшему преподавателю английского из Нью-Йоркского университета, объединить усилия и организовать собственное агентство, прежде чем «проклятые женщины отберут у них весь бизнес». В процессе косметического ремонта в Scribners обнаружили три больших пакета с рукописями Томаса Вулфа.

В одном из них был отрывок «Октябрськой ярмарки», романа, который Том так и не закончил. Вулф думал, что он сам или Scribners потеряло его, но Макс помнил, как Том сам спрятал рукопись именно в этом месте.

«Итак, все, что Том оставил в наших руках, по-прежнему в них – и в прекрасном состоянии!» – написал Макс Элизабет Новелл.

Но о самом Вулфе этого нельзя было сказать. Вернувшись в Нью-Йорк после трех месяцев в лесном домике, он все еще переосмысливал свои отношения с издателем. Еще один выстрел со стороны Де Вото, который прозвучал 21 августа в статье для «Saturday Review», в которой он критиковал и Вулфа, и Мелвилля за их «длинные описания бесформенных эмоций», усилил решимость Тома напечататься где-то, кроме Scribners. Как-то поздним летним утром Вулф обзвонил несколько издательств, бормотал первому попавшемуся редактору, с которым его соединяли, что он Томас Вулф, и спрашивал, не заинтересованы ли они в публикации его книг.

Некоторые издатели решили, что эти звонки – чья-то шутка. Но Бернард Смит[233] из Alfred A. Knopf сказал, что с удовольствием поговорил бы с Вулфом о его издательском будущем. Альфред Харкорт, основатель Harcourt, Brace, нанес визит Максу Перкинсу и Чарльзу Скрайбнеру и спросил у них, может ли его издательство с чистой совестью принять предложение Вулфа. Перкинс сказал, что «не видит другой возможности», подразумевая, что Вулф – слишком великий писатель, чтобы пройти мимо него. Они со Скрайбнером заверили Харкорта, что не держат зла, а Том, очевидно, полон решимости наконец поменять издателей. Харкорт ушел от Перкинса с чувством, что Вулф подпишет контракт с его фирмой. Но спустя почти десять лет преданности Scribners Вулф хотел насладиться вниманием со стороны других издательств. Он заигрывал со всеми, кто попадал ему под руку.

Несколько недель спустя Роберт Линскотт из Houghton Mifflin встретился с Вулфом в нью-йоркском офисе издательства. Очень скоро они уже называли друг друга по имени. Линскотт и Вулф договорились, что издательство сохранит огромный чемодан с рукописями писателя. В качестве деловой формальности Линскотт дал Тому расписку с уведомлением, что получил чемодан. Тем же вечером Вулф, пребывая в приподнятом настроении по случаю того, что нашел издателя, который ему по душе, сунул руку в карман и обнаружил там эту расписку. В одной ее части говорилось:

«Надеюсь, вы понимаете, что при сложившихся обстоятельствах он [чемодан] остается здесь полностью на ваш страх и риск». Вулф порвал с Houghton Mifflin, гневно высказавшись в неотправленном письме:

«Мне кажется, что это вы должны осознавать весь риск полной и абсолютной ответственности хранения авторской собственности, коль скоро вы назвали ее своей, и только своей». И он снова обратился к поискам.

Несколько недель семья Вулфа не знала, что происходит между ним и Перкинсом. Макс получил открытку от Джулии Вулф, в которой та выражала беспокойство, так как больше месяца ни слова не получала от сына. Подобное Макс слышал и от брата Тома, Фреда. Перкинс ответил, что Том в порядке, но теперь о нем лучше справляться у Элизабет Новелл, а не в Scribners. В письме к Фреду Перкинс отметил:

«Ко мне и к Scribners он тоже повернулся спиной, поэтому мы с ним совсем не видимся, несмотря на то, что мне бы очень хотелось встретиться с ним».

Обмен письмами произошел незадолго до того, как история о разрыве достигла и разговорчивых Вулфов. Том подтвердил, что больше не состоит в деловых отношениях с прежним издательством и что причина этого разрыва зарыта в далеком 1935 году. Писатель понимал, что связи между ним и Scribners не разорваны окончательно. В своем письме к Перкинсу, состоящем из пяти тысяч слов, он постарался ответить на все упреки, которые, как он слышал, высказывал его издатель.

«Во-первых, я не поворачивался спиной ни к тебе, ни к Scribners; кто бы ни утверждал это, он заблуждается и лицемерит». Во-вторых, не честно утверждать, будто причины разрыва не известны. Том считал, что Максу все эти причины понятны, так как они обсуждали их сотни раз.

«Ты мне ничего не должен, но я знаю, что мой долг перед тобой огромен. Мне не нужно подтверждений того, что я вижу и знаю, что ты – великий издатель. Я понял это еще в нашу первую встречу, и позже эта истина облеклась в слова, напечатанные твоим издательством, и стала достоянием общественности. Мир так или иначе узнал бы об этом», – говорил Вулф. Но когда другие люди торжественно сообщали ему, что Перкинс велик, он находил в этом занятную иронию, ведь Том первый открыто указал на этот факт. «Я, как никто другой, в ответе за то, что пролил свет на этот талант», – хвалился он. «Это письмо – печальное прощание, но также я надеюсь, что для нас обоих это новое начало. Я – твой друг, Макс, и поэтому пишу тебе это письмо – чтобы об этом сказать. Возможно, я написал так много, что самое главное затерялось, но, черт возьми, суть в том, что я – твой друг и хочу, чтобы ты был моим, прошу тебя считать последние строки именно тем, что я и хотел сказать все это время», – добавлял он.

Перкинс был рад снова увидеть почерк Вулфа.

«Я – твой друг и, пожалуй, всегда им буду», – ответил он. Что редактора мучило больше всего в эти месяцы, говорил он, так это то, что Том, совершая этот шаг, действовал за его спиной. Все эти подковерные игры казались ему «унизительными», писал Перкинс. Он не врал, когда писал Фреду Вулфу, что не понимает поступок Тома. В конце концов, отмечал Макс, это ничего не меняет.

«Я надеюсь, что вскоре мы встретимся как друзья», – написал он, когда они разорвали деловые отношения. В декабре он узнал от Роберта Линскотта, что Вулф готов подписать контракт с Эдвардом Эсвеллом,[234] помощником Юджина Сакстона[235] из Harper & Brothers.

Прошлое Рождество Вулф провел с Перкинсами. На это Рождество он уехал в Чаппакву, штат Нью-Йорк, с Эсвеллами и их друзьями, пил шампанское и произносил эмоциональные тосты.

Свой переход к новому издателю Вулф расценивал как «одно из самых удачных и счастливых событий в жизни». Harpers обещало ему крупный аванс, но дело было кое в чем более значительном, чем деньги. Решение Вулфа основывалось также и на личной склонности, потому что он хотел вести дела с Эдом Эсвеллом, парнем примерно его же возраста.

«Я думаю, из этого выйдет чудесное дело, – написал Том своему другу Анне Армстронг в Бристоль, Теннесси. – Он кажется мне тихим, но глубоким и правдивым человеком. И он считает меня лучшим писателем из живущих. Хотя мне все еще немного грустно по поводу прошлого. Домой возврата нет, не так ли?»

Перкинс принял уход Вулфа с достоинством, так как верил, что это неизбежно.

«Я легко могу представить себе биографию Тома, написанную двадцать лет спустя, в которой этот его поступок будет описан как инстинктивное, мужественное намерение освободиться от всех уз и двигаться в одиночку», – поделился он с Марджори Ролингс несколько месяцев спустя. Но Макс уже знал, что некая важная часть его жизни ушла навсегда. В конце года он написал Вулфу:

«Каждый вечер я в одиночестве выпиваю стакан эля в Manny Wolf’s, пока жду бумаги. Рождество прошло очень хорошо, но нам тебя не хватало».

XVIII

Ветер огорчений

Вскоре после Рождества 1937 года Томас Вулф, будучи автором Harpers, был вынужден просить о помощи Макса Перкинса. Надвигался судебный процесс с участием Вулфа и Мердока Духера, агента по рукописям. Том написал Максу с просьбой о даче показаний «не только по личным и дружеским причинам, но еще и потому, что это позиция в пользу всей человеческой расы». Перкинс был рад помочь. Особенно его обрадовало то, что, прося о помощи, Вулф не выказывал ни сожалений, ни тревоги. К тому моменту многие подробности судебного дела уже слегка размылись в его памяти, и чтобы прояснить их, вечером 1 февраля они с Томом встретились в фойе отеля Chelsea, куда Вулф недавно переехал по совету Макса. Это была первая встреча за последние семь месяцев, и она прошла безболезненно. В деле шла речь о рукописи «О времени и о реке». Ранее Духер успешно продал кое-какие мелкие вещи Вулфа (бумаги и книги), поэтому Вулф решил подрядить его на продажу рукописи романа. Духер забрал материалы из Scribners и принялся сортировать их. И в процессе работы он обнаружил, что Вулф передал ему не саму рукопись, а страницы, которые не вошли в книгу. По настоянию Вулфа он приехал в Scribners, чтобы рассортировать вместе с писателем весь неопубликованный материал. Как раз когда это случилось, английский издатель Вулфа, Александр Стюарт Фрере-Ривз, приехал из Лондона, и Перкинс встретился с ним в пять часов вечера в тот же день в Chatham. Макс подумал, что неплохо бы предложить Вулфу присоединиться к ним. Редактор отправился в комнату, где писатель работал с Духером, и украл Вулфа «на один стакан». Но Вулф выпил далеко не один стакан, и Духеру пришлось ждать несколько часов. Когда Том вернулся, тот был очень зол. Вулф тоже разозлился и уволил его. Духер вылетел из офиса, а затем прислал Вулфу счет на 1000 долларов за оказанные услуги – в частности, за переговоры с покупателем, работу с материалом и потерю комиссионных. У Духера все еще оставалось много страниц вулфовской рукописи, которые он отказывался возвращать до оплаты. Вследствие этого Вулф начал судебное разбирательство, чтобы вернуть собственность. Макс, который тоже в какой-то степени нес ответственность, позже сказал об этом:

«В том, что Духеру достался не тот материал, нужно было винить меня, как и в том, что я стал причиной их безрассудного настроения».

Во время встречи, когда Макс и Вулф готовились к суду, редактор вспомнил, что перед отплытием в Европу в 1935 году Том предоставил Перкинсу написанную от руки доверенность. Вулф обрадовался. Это могло стать его козырем на защите, так как ясно указывало, что Вулф никогда не требовал, чтобы Духер действовал в одиночку и скреплял любые сделки без разрешения Макса или самого Вулфа.

Восьмого февраля 1938 года Перкинс отправился в Джерси. Вулф на заседании суда «ерзал и нервничал под ударами пращей и стрел», но в целом производил ошеломляющее впечатление честности и достоинства. Были прослушаны показания свидетеля в пользу Вулфа, и вскоре Максу уже стало настолько очевидно, что Вулф выиграет дело, что, возможно, редактору и не придется выступать. Но его все же вызвали. Когда Макс положил руку на Библию, Вулф уже едва мог сдерживать свои эмоции. Элизабет Новелл заметила, что Вулфа почти до слез довел тот факт, что Макс – впервые на публике – был со слуховым аппаратом. Он упорно отказывался использовать его прежде, что бы ни происходило, пусть даже все окружающие отмечали, насколько серьезно ухудшился его слух. Но чувство долга перед Вулфом и необходимость слышать все, что ему говорят в суде, перевесили его смущение и дискомфорт от этой неуклюжей штуковины. Перкинс был самым скрупулезно честным, отказывающимся идти на сотрудничество свидетелем. Адвокат дважды спросил Перкинса, использовалась ли доверенность в целях контроля над Духером.

– Я чувствовал себя тупым педантом, потому что мне дважды пришлось повторять все, – пересказывал Макс впоследствии это дело Джону Терри. – Я уверен, что адвокат меня тогда просто возненавидел, да я и сам себя ненавидел!

Все, о чем мог свидетельствовать Перкинс, – это что ему никогда не передавали такой власти.

К обеду Вулфа оправдали, и Перкинс вздохнул с облегчением, оттого что его испытания подошли к концу. Он даже признал, что утро в суде было «неплохим развлечением». Перкинс считал, что оправдание Вулфа «в какой-то степени вернет ему веру хотя бы в одно американское учреждение». Они вместе вернулись на Манхэттен и пообедали в Cherio’s. И вскоре Макс понял, что у него больше нет ни одной официальной причины для новой встречи с Томасом Вулфом.

Макс написал нескольким своим авторам о расколе между ним и Томом. Он настаивал, что уход был в интересах Вулфа и что это было неизбежно. Хемингуэй, к примеру, считал, что Перкинс написал обо всем «слишком изысканно», потому что Вулф вел себя как большой ребенок. Эрнест задавался вопросом, почему Том не может просто писать, а еще он глумился, мол, должно быть, очень трудно быть гением.

В январе Хемингуэй вернулся из Испании. Участие в боевых действиях лоялистов прошли для писателя без последствий, на нем не осталось практически ни царапины. Вообще за последние месяцы там происходило так мало событий, что Эрнест даже не утруждался написанием депеш для North American Newspaper Alliance. Он воспользовался затишьем, чтобы вернуться к работе. К концу зимы Хемингуэй закончил свою первую пьесу. События в ней разворачиваются в отеле Florida, в котором он жил в Мадриде. Как только о пьесе стало известно, многие в театральных кругах вспомнили Перкинса. Макс написал Эрнесту: «Я не могу себе представить написанную вами пьесу, которая не стала бы сенсацией и не обрела успех», хотя он не знал о ней ничего, кроме места действия.

Вернувшись в Ки-Уэст, Хемингуэй признался Перкинсу, что «безбожно запутался». Он был озабочен войной в Испании, но та была слишком далеко. Он был готов превратить свежий материал из Испании в прозу, но та была слишком близко. Кроме того, он оказался в самой гуще домашнего сражения с Паулиной, которая пыталась удержать его, так как его отношения с Мартой Геллхорн становились все серьезнее. Перкинс предложил помощь, на которую был способен. Scribners, по словам Перкинса, могло бы напечатать его пьесу сразу, несмотря на то что обычная процедура предполагала издание после премьеры (самыми удачными примерами из списка Перкинса были «Дорога на Рим», «Свидание в Вене» и «Окаменевший лес» Роберта Шервуда[236]).

«Твоя пьеса будет продаваться и до премьеры, – заверял Хемингуэя Макс, – хотя бы потому, что люди очень хотят знать о событиях в Испании».

Стремление Хемингуэя вернуться в Испанию все-таки взяло верх. Он признался Максу, что чувствует себя «чертовски дерьмово», прохлаждаясь в Ки-Уэсте, пока в Арагоне и Мадриде бушует война. Вопреки желаниям Макса и Паулины он вернулся туда в середине марта 1938 года. Хемингуэй заверял своего редактора, что помнит о сборнике рассказов, который должен выйти осенью. Он обещал отправить его Максу из Парижа по пути в Испанию и даже добавить несколько рассказов, перед тем как книга отправится в печать.

Выход пьесы Хемингуэя также был назначен на осень. Эрнест оставил копию у Перкинса, хотя оставалось еще несколько правок, которые он намеревался внести, и в числе прочих – возможное изменение названия. Новый заголовок – «Пятая колонна».

«ПЬЕСА ПРОИЗВЕЛА ОГРОМНОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ. ОНА ВЕЛИКОЛЕПНА. ЖЕЛАЮ ВАМ УДАЧИ», – телеграфировал автору Перкинс.

«И кстати, думаю, что тебе придется несладко, если ты захочешь поменять название», – написал ему редактор на следующий день.

Не зная, как обстоят домашние дела у Хемингуэев, Макс отправил письмо Паулине, в котором признался: «Благодаря этой пьесе я наконец-то смог понять, почему Эрнест вернулся в Испанию».

И, говоря о пьесе как о литературном произведении, он добавлял: «Она говорит о том же, о чем и “Иметь и не иметь”, только еще мощнее, так как Эрнест, как мне кажется, вышел на новую обширную территорию».

С борта корабля Хемингуэй написал Перкинсу длинное письмо, в котором извинялся за «попытки» нескольких предыдущих недель. В похоронном тоне Эрнест поблагодарил Макса за то, что тот был так добр к нему даже в периоды «плохого настроения» и «общей дерьмовости». Редактор заверил, что в благодарностях нет необходимости.

«Думаю, ты вел себя прилично. Мы все так думаем.

Я у тебя в долгу», – ответил Перкинс.

Но Максу не удалось его встряхнуть. Письмо расстроило редактора на целую неделю, потому что звучало так, будто Хемингуэй и не надеется вернуться из Испании.

«Но все же я не очень верю в предчувствия, – написал Макс Фицджеральду, стараясь подстегнуть свой оптимизм. – Мои почти никогда не сбывались. Мне казалось, что Хэм в полном порядке и хорошем расположении духа, но теперь я думаю, что это не так. И думаю, тебе нужно знать, что он особенно выделял тебя». Фицджеральда тронуло, что Хемингуэй вспомнил его в своих «предварительно последних словах». Он был очарован «байроновской мощью» Эрнеста.

В 1938 году Фицджеральд был проездом в Нью-Йорке. Макс пообедал с ним и его спутницей – привлекательной тридцатилетней блондинкой, которую Скотт представил как свою «подружку» из Голливуда. Перкинс обрадовался, когда узнал, что она не актриса. «Подружку» звали Шейла Грэм.[237] Англичанка, она вела колонку о Голливуде в «North American Newspaper Alliance». Перкинс почти ничего не знал о ней, кроме того, что она оказывает положительное влияние на Скотта. Писатель оброс мышцами и покрылся калифорнийским загаром, не пил, выглядел здоровым и полным жизни. Он оплатил большинство своих долгов, включая долги Максу, и даже заключил контракт на фильм на следующий год, который помог бы ему раз и навсегда выбраться из ямы безденежья. По возвращении в Голливуд Скотт немедленно отправил Максу чек – первую порцию той суммы, которую он задолжал Scribners.

«Я говорил, что он справится, но никто мне не верил. Иногда даже и я сам», – написал Макс Элизабет Леммон.

В письме, сопровождавшем чек, написанном в номере отеля Garden of Allah, который расположен на бульваре Сансет, Фицджеральд признался, что после того, как расстался с Максом в Нью-Йорке, ушел в запой. Он клялся, что запой длился всего три дня и что с тех пор он не брал в рот ни капли. И раз уж он признался в этом, то, пожалуй, стоит упомянуть еще один запой, который случился в сентябре и тоже продлился три дня. Не считая этих двух проколов, ему удавалось воздерживаться от алкоголя целый год.

«Разве не ужасно то, что нам, излечившимся от алкоголизма, приходится предварять все объяснениями, что мы думаем по этому вопросу?» – написал он Перкинсу. Скотт сказал, что работал над сценарием для картины Джона Кроуфорда. Стабильный поток писем Перкинса из Нью-Йорка был для писателя единственным подтверждением того, что он все еще существует, пусть и частично, в литературном мире.

Скотт почувствовал себя еще более одиноким весной, когда Уитни Дарроу, вице-президент Scribners по продажам и рекламе, сообщила ему, что «По эту сторону рая» официально снята с печати через восемнадцать лет после того, как воспламенила двадцатые – годы его юности. Фицджеральд был расстроен, но не удивлен.

«Пересмотрев [роман], я теперь думаю, что это одна из самых забавных книг со времен “Дориана Грея” из-за ее крайней фальшивости, но некоторые страницы все же показались мне реалистичными и живыми», – написал он Максу.

Фицджеральд знал, что для поколения, которое пришло им на смену, и для детей его сверстников проблемы, поднятые в романе «По эту сторону рая», уже не актуальны, а описанные в книге выходки сейчас кажутся скучными.

«Если бы я хотел привлечь их внимание [нового поколения], мне пришлось бы втиснуть в сюжет парочку абортов, чтобы сделать его ярче (и, возможно, так и сделал бы, если бы писал ее заново)», – говорил редактору Скотт. Но если отставить недостатки книги, автор хотел бы знать, что означает «снята с печати». Что, теперь ему нужно искать другого издателя, который согласился бы ее переиздать? И если так, не означает ли это, что книга вновь может обрести вес в глазах «Уитни Дарроу, или Дарроу Уитни, или как там ее»?

Когда книгу снимают с печати, это значит, что издатель – ввиду отсутствия спроса на нее – решает больше не допечатывать ее и пытается сбыть оставшиеся экземпляры, пояснял редактор. Автору в таком случае действительно нужно искать нового издателя. Но, отмечал Перкинс, у него был план, согласно которому можно оживить эту книгу в Scribners.

«Мне не стоит даже заикаться вам об этом, потому что, скорее всего, ничего не выйдет, но у меня есть тайная надежда, что однажды, после большого успеха нового романа, мы могли бы включить ее в омнибус», – написал он автору. Он объединил бы «По эту сторону рая», «Великого Гэтсби» и «Ночь нежна», а также длинное авторское вступление.

«Эти три книги, помимо их основных качеств, представляют собой три различных периода – и никто еще не писал об этих периодах так хорошо, как вы», – отмечал Перкинс.

Но он не хотел все испортить, издав этот омнибус раньше времени.

И объяснял так: «Наступит время, когда и “Рай”, и “Гэтсби” станут воплощением романтического блеска прошлого. О “Ночи” такого пока нельзя сказать, но и в отношении “Рая” мы еще не добрались до нужного времени, как мне кажется. И хотя мы думаем, что лучшие времена уже никогда не настанут – а если не будет войны, то времена будут самыми прекрасными, – нам все-таки стоит дождаться их».

Перкинс надеялся, что писатель вернется к роману о Средневековье, «Филиппу», но у Скотта не было на это времени. Фицджеральд говорил, что удивительный локомотив кинобизнеса «проносится мимо на огромной скорости и бросает человека в унылом похмельном ожидании уже не способным заняться чем-либо, пока Голливуд принимает решение».

Кинопавильоны были заполнены «странным сообществом, состоящим из нескольких потрясающих, но невероятно уставших людей, которые и создавали кино, и угрюмой копошащейся массовки, какую только можно представить». И поэтому, говорил Скотт, «каждый человек кажется обманщиком, никто никому не доверяет, и бесконечное количество времени уходит в никуда из-за недостатка уверенности».

Скотту этот этап в карьере казался странным, но, оглядываясь, он понимал, что он далеко не единственная литературная рыба в этих водах.

«Устроили твои сыновья тебе нелегкие времена, Макс, – написал он Перкинсу 23 апреля 1938 года. – Эрнест уехал в Испанию, я – в Голливуд, а Том Вулф превратился в творческое отребье».

Что касается самого Макса, у него открылось второе дыхание и он смог перераспределить силы. После тихого лета в Нью-Кейнане Перкинсы переехали в городок навсегда. Макс надеялся удержать Луизу в деревне, но она обнаружила в себе остатки энергии и решила как-то ее сжечь. Страсть к сцене поутихла, но некоторая тревога все еще теплилась в ее душе. Она нуждалась в личной жизни за пределами дома и вскоре ее нашла.

В начале 1938 года в дверь дома Перкинсов постучались несколько монахинь из местной римско-католической церкви. Луиза поговорила с сестрами несколько минут, а затем выписала для их церкви щедрый чек. Монахини остались поговорить еще ненадолго, а когда они ушли, Луиза уже была под сильным впечатлением от католицизма. Она решила углубиться в него, а уже через несколько недель вела серьезный разговор с местным приходским священником.

– Что для вас важнее всего, помимо людей? – спросил он ее.

– Актерский талант, – ответила она без колебаний. Священник велел ей «взять его и возложить на алтарь Христов». И вот в возрасте пятидесяти лет она расправила крылья и устремилась в свой новый святой театр со всей живостью инженю и энтузиазмом неофита. Как отмечала Элизабет Леммон, «Луиза всегда была неравнодушна к пурпуру». Были ли ее мотивы искренне религиозными или нет, но они были достаточно сильными. Друзья и родственники отмечали, что в ее обращении было нечто большее, чем просто театральность. Некоторые считали, что это ее «протест против семьи». Одна из дочерей предположила, что это была новая стадия в «извечной борьбе их матери за оригинальность». Макса новое увлечение супруги не убедило. Однажды, во время ее очередного крестового похода на собственную семью, он отметил:

– Каждый раз, когда ты начинаешь говорить о церкви, твой голос звучит очень фальшиво.

И когда она в который раз спросила его: «Макс, почему ты хотя бы не попробуешь?» – как если бы речь шла о новом лекарстве от головной боли, он ответил: «А ты пробовала буддизм?»

Чем яростнее она сражалась за спасение его души, тем отчаяннее Макс сопротивлялся. Эта была какая-то новая версия вечной битвы его молчаливого спокойствия и ее бурного энтузиазма.

Луиза принималась проповедовать всюду, куда бы ни пошла, часто смущая этим супруга. Она забрызгала святой водой весь дом и промывала ею подушку Макса по нескольку раз в неделю. Редактор вздыхал и спрашивал дочерей, не могут ли они «что-нибудь сделать» с матерью. Однажды вечером, когда Луиза очередной раз пустилась в разглагольствования о вере с перечислением причин, по которым Максу необходимо обратиться к католицизму, она завершила тираду заявлением, что если муж не исповедуется и не причастится, то будет гореть в аду.

– И слава богу, в рай я не собираюсь, – ответил он. – Там же будет полно католиков.

К июню она стала все чаще уезжать в монастырь и оставаться там неделями. Макс продолжал с пренебрежением наблюдать за увлечением жены, но сказал Джону Холлу Уилоку, что не хотел бы, чтобы оно прошло. Он устал от ее жестоких нападок на протестантов, но заметил, как благотворно церковь повлияла на нее саму.

Из-за насыщенности рабочих отношений и непрекращающейся деловой переписки Перкинса с писательницами многие из них думали, что понимают его намного лучше, чем Луиза. Пожалуй, даже слишком быстро решив, что его противоречивый брак стал причиной его очевидной печали, они и не подозревали, какую глубокую любовь и уважение он питает к Луизе. Многие из них проявляли по отношению к нему ненужную заботу и давали советы, особенно усердствуя в период религиозной лихорадки Луизы. Марджори Ролингс написала Максу в том же году, что его жена «очень мила и немного патетична, но она хорошо понимает ее. Он гораздо мудрее, чем она, и должен быть терпимее. Тогда весь этот католический пыл, возможно, исчезнет». Вначале у Макса тоже были такие мысли. Как-то он написал Элизабет Леммон, что «Луиза страстно увлекается какими-то вещами, но вскоре переболевает и становится к ним абсолютно безразлична, что и к лучшему. Но это настолько резко отличается от того, как это бывает со мной, что это вечно меня пугает». Через несколько недель после того, как его жена посвятила себя церкви, Макс написал Элизабет:

«Луиза окончательно стала католичкой. Дом забит католической литературой, к нам то и дело заявляются монахини, и мне постоянно кажется, что у задней двери стоит священник».

Когда Луиза с головой ушла в церковные дела, переписка Макса с Элизабет Леммон значительно оживилась.

«Всякий раз, когда я беру в руки ручку, не могу устоять, чтобы не написать вам о чем-то», – признался он ей в феврале. Но через несколько месяцев после этого сказал:

«Я мог бы поведать вам о тысяче вещей, но я ужасно занят. Я всегда думал, что работаю довольно напряженно, но работы со временем как будто становится только больше, в то время как у остальных вроде меньше, и я этого не понимаю. Я и работаю быстрее, я всегда был в этом хорош. И не могу понять, что же произошло». И первой причиной такой занятости было появление нового автора, талантливого, но отнимающего много времени – урожденной англичанки по имени Джанет Рэбэк.[238] Она копила рукописи с детства. В 1937 году, когда Джанет исполнилось сорок, она отправила рукопись в издательство Macmillan, и ей отказали, что привело ее в уныние. Один из редакторов Macmillan настоял, чтобы Макс Перкинс из Scribners добросовестно прочитал ее работу «Династия смерти».

Перкинс был пленен с первых же страниц. Они с Чарльзом Скрайбнером вместе обедали, пока он читал ее, и Скрайбнер вспоминал, как Макс уже тогда был убежден, что «это первая книга, чей автор сможет стать выдающейся писательницей». Перкинс написал Нэнси Хейл, что труд миссис Рэбэк – «классический роман старой школы, переполненный персонажами», включающий историю трех поколений, «одна из тех книг, которые хороши, даже когда плохи». Перкинс хотел встретиться с автором перед тем, как принимать рукопись, потому что был ряд изменений, которые он хотел предложить ей. Миссис Рэбэк в нетерпении приехала в Нью-Йорк, но ушла с собеседования крайне смущенная. Когда она попыталась выразить свои чувства перед незнакомцами, страшно оробела, и страх высосал все силы. Она боялась, что в результате «показалась всем недоумком, близким к имбецильности». Однако на молчаливого редактора, слабый слух которого упустил половину, она произвела приятное впечатление.

Замечания Перкинса в основном были связаны с некоторой избыточностью описаний. Он предложил вырезать кое-что из сцен, где она раскрывала сюжет больше, чем было необходимо, «потому что я подумал, что этих сцен многовато и можно их сэкономить»; а также те места, где автор слишком увлекался описаниями, так как «будет лучше, если читатели сами поймут, что у него был трудный, прямой и несгибаемый характер, чем вы скажете им об этом». Кое-где она не вставляла замечаний вроде дорожных указателей, о действиях и эмоциях персонажей («Затем Мэй совершила самый героический поступок в своей жизни»).

Макс предлагал все это вырезать, «ибо читатель и так будет знать, что она делает, и почувствует все сам, без вмешательства автора». Прадедушка Макса часто говаривал: «Из-за стола всегда нужно вставать чуть-чуть голодным». Так же и сам Перкинс часто повторял писателям: «Всегда лучше дать читателю меньше, а не больше, чем тот хочет».

Миссис Рэбэк, кроме того, была неравнодушна к мелодраматизму. Многие сюжетные ходы в ее книге были слишком удачными и приглаженными. Это было слабым местом многих авторов Перкинса, которые часто спорили, будто подобные совпадения вполне отражают реальность. Миссис Рэбэк согласилась сделать события романа менее надуманными и снизить градус мелодраматичности, хотя и утверждала, что «любит смерть под звуки грома и красивые поступки».

Джанет Рэбэк решила опубликовать роман под псевдонимом.

«В наше время иностранные фамилии вызывают подозрение в Соединенных Штатах, – написала она Перкинсу. – А Рэбэк кажется именной такой». Она предложила соединить фамилии ее дедушки и бабушки – Тэйлор и Колдуэлл. Перкинс высоко оценил идею, но не по той причине, которую она привела:

«Ибо у книги, которая по большей части основана на проблеме бизнеса, выше шансы на успех, если она выйдет под именем, которое кажется мужским».[239] Тэйлор Колдуэлл «трудилась в поте лица» над изменениями, которые предложил ее редактор.

«Что бы ни случилось, эта книга дала мне больше, чем курс писательского мастерства в университете», – призналась она Перкинсу. А он предупредил ее: «Редакторы крайне часто ошибаются. Не стоит очень-то полагаться на них».

После правки, осенью 1938 года, «Династия смерти» была опубликована. Она получила превосходные отзывы критиков, которые проглатывали эту книгу.

Перкинс был в ярости, когда некоторые, в том числе несколько педантичных редакторов из Scribners, обвинили Тэйлор Колдуэлл в писательской мягкотелости. Книга миссис Рэбэк привела его в восторг, потому что, кто бы что ни говорил о сочинениях Джанет, рассказчиком она была превосходным. Книга стала бестселлером, обновив веру Чарльза Скрайбнера в справедливость суждений Перкинса. Тэйлор Колдуэлл стоила тех нескольких часов, которые Перкинс посвятил ее книге, – времени, которого у него, возможно, и не было бы, если бы Томас Вулф по-прежнему значился в списке Scribners.

Пути Макса и Вулфа разошлись. Но Вулф ничего не мог поделать со своей привычкой подолгу переживать каждое событие – в данном случае годы, проведенные с Перкинсом. Он написал Белинде Джеллифф, чью автобиографию «Изо всех сил»[240] Перкинс опубликовал в 1936 году по совету Вулфа, что рабочие отношения с бывшим редактором «настолько и печально окончены, что нет возможности вернуть их к жизни. И теперь, с тех пор как я обрел силу и спокойствие, коих не имел раньше, это уж наверняка не сослужит хорошую службу тем, кто считает себя моими друзьями, а я знаю, что вы один из них, если я попытаюсь возродить эти отношения».

Вулф пропускал мимо ушей сплетни, курсирующие по Нью-Йорку, что Перкинс якобы тайно желал его провала, который подчеркнул бы его собственную значимость. Вулф знал, что Перкинс чуть ли не колдовал над его рукописями, но дни магии и волшебства остались позади. Автор не мог придумать лучшего памятника для своих рабочих отношений с Максвеллом Эвартсом Перкинсом, чем возможность увековечить его в своем творчестве. Итак, Вулф начал работу над созданием нового персонажа – редактора. Он дал ему имя Фоксхолл Мортон Эдвардс, сокращенно – «Фокс».[241] Фокс фигурировал в книге, которую Вулф писал для Harpers, ибо Том подумывал завершить ее пересказом собственной карьеры. Он закончился бы открытым письмом под названием «Прощание с Фоксом». Эта последняя часть, писал Вулф Элизабет Новелл, «станет эмоциональным подведением итогов книги, скажет обо всем, что было прежде, заявлением о том, что происходит сейчас… Если я преуспею… если сделаю все так, как хочу, “Прощание с Фоксом” станет совершенно независимой частью». В мае 1938 года Вулф сказал своему редактору Эдварду Эсвеллу, что достиг «того же состояния, что и с романом “О времени и о реке” в декабре 1933 года» – времени, когда Макс впервые увидел полностью законченную рукопись.

«То, что он увидел, конечно, было своего рода гигантским скелетом, – написал Вулф Эсвеллу, – но в любом случае ему удалось понять основную идею и движущую силу». Вулф предупредил Эсвелла, что новая книга по объему может стать даже больше, чем «О времени и о реке». И предполагал, что ему понадобится год непрерывной работы, чтобы представить финальный черновик.

К концу месяца он объявил, что «устал как собака» после всего, что написал, после всех юридических проблем, личных потрясений и общественных протестов. Ему нужна перемена обстановки, но он знал, что «проторенная дорожка» для этого больше не подходит. Вулф собирался уехать на Запад, затеряться среди высочайших деревьев Америки, величайших гор и чистейшего воздуха. Он хотел, чтобы в его отсутствие Эсвелл ознакомился с рукописью. Том пообещал ему:

– Я уеду ненадолго, и мы в любом случае увидимся в начале июня.

За неделю до отъезда Вулф принялся с трепетом собирать рукопись. И по мере этого он все больше и больше терял уверенность, что ему стоит показывать ее Эсвеллу.

«Я уверен в своей позиции, – написал Вулф агенту. – Но это все равно что показывать кому-то скелет доисторического животного, которого он никогда прежде не видел – это может шокировать».

Том сомневался несколько дней, но, перед тем как уехал, рукопись все же отправилась в Harpers.

Время от времени Перкинс обедал с Элизабет Новелл, но теперь эти встречи стали не такими сердечными, как когда-то. Во всех репликах Перкинса ощущалась некая задумчивость. Одним июньским вечером, когда Том все еще путешествовал, Макс уныло спросил у Элизабет, как там Том и чем он занят. Тринадцать лет спустя мисс Новелл вспоминала, что в тот день Перкинс казался ей «ужасно старым, уставшим, разочарованным и трагичным».

Она написала Вулфу полный отчет об этом обеде и обо всем, о чем они говорили. Запечатав конверт, она поняла, что описала их разговор, будто сплетню, хотя, конечно, и не злую.

«Я просто с грустью написала о том, что он выглядел старым и трагичным – из-за Тома и всего мира», – вспоминала она впоследствии. Но письмо все-таки отправила. Шла третья неделя июня, и Том уже проехал весь Средний Запад и был на пути в Сиэтл. После долгой битвы с собственной совестью он решил немного растянуть путешествие. Запад захватил его, но он был все таким же уставшим и подавленным. Письмо мисс Новелл о Перкинсе его очень огорчило, и он снова погрузился в мрачные мысли, на сей раз связанные со сплетнями литературного мира о его уходе из Scribners. Воображение Тома разыгралось, и он стал думать о Перкинсе совсем в другом свете. Он написал своему агенту:

«Он был моим другом шесть лет – как мне казалось, лучшим из всех, которые у меня когда-либо были, – а затем меньше чем за два года он обернулся против меня: все, что я делал с тех пор, было плохо, он не сказал ни об этом, ни обо мне ни единого хорошего слова. Как если бы он рассчитывал на мой провал… Что может заставить людей делать такие вещи?»

Когда он услышал истории, что продавцы Scribners рисуют его в глазах американцев как какого-то перебежчика, то поверил, что им было «поручено распространять все эти обвинения», и предположил, что сигнал был дан Перкинсом, который, «прикрываясь маской дружбы, делал то же самое. Как будто он, руководствуясь какими-то несбыточными мечтами, хочет, чтобы я пришел к нему со своим горем как с подачкой его гордости и непоколебимой уверенности в том, что он всегда и во всем прав. Это трагический изъян его характера, который мешает ему признать, что он обидел кого-то или сам был не прав. Это на самом деле его огромная слабость, и я считаю, что именно в ней корень его проблем – его растущая реакция, чувство поражения, личная трагедия в собственной жизни и жизни его семьи, которая была так заметна в последние годы».

Том добрался до Портленда, штат Орегон, в полной уверености, что Макс Перкинс настроен против него и его работы.

«Я хочу полностью разорвать эту связь. Когда-нибудь, возможно, если он сам захочет, я восстановлю ее, – писал он Элизабет Новелл. – Но пока что не стоит играть с огнем».

Он дал ей четкие инструкции:

«Не говорите ему ничего обо мне или о том, чем я занят: поверьте, это единственная возможность избежать неприятностей».

Это уже не было личным вопросом.

«Если я ошибался, это покажет моя работа, – написал он мисс Новелл. – Если ошибался он, это покажет его жизнь».

За последние две недели июня Вулф проехал по всему тихоокеанскому побережью, от Сиэтла до мексиканской границы, а затем углубился в континент на тысячу миль и отправился на северо-запад, к канадской границе. Эдвард Эсвелл тем временем путешествовал по книге, которую оставил ему Вулф.

«ВАША НОВАЯ КНИГА ПОТРЯСАЕТ ПО ОБЪЕМУ И ПОСТРОЕНИЮ. ЭТО ЛУЧШЕЕ ИЗ ВСЕГО, ЧТО ВЫ КОГДАЛИБО ПИСАЛИ. Я ВСЕ ЕЩЕ ПОГЛОЩЕН ЕЮ. УВЕРЕН, ЧТО, КОГДА ВЫ ЕЕ ЗАКОНЧИТЕ, ОНА СТАНЕТ ВАШИМ ВЕЛИЧАЙШИМ РОМАНОМ. НАДЕЮСЬ, ВСКОРЕ ВЫ ВЕРНЕТЕСЬ ЗДОРОВЫЙ И ПОЛНЫЙ НОВЫХ ВПЕЧАТЛЕНИЙ», – телеграфировал он Тому в Сиэтл 1 июля 1938 года.

Автор хотел задержаться в Сиэтле еще на какое-то время, чтобы поработать над своими записками о путешествии и перепечатать их. Он описал Эсвеллу свой западный дневник как «огромный калейдоскоп, в который, я надеюсь, мне удалось вплести все сферы жизни и Америки».

Эсвелл ответил:

«Со времен Уитмена никто не чувствовал Америку так, до мозга костей, как это удается вам, и никто не был способен выразить свои чувства так, как это делаете вы».

Второго июля 1938 года доктор Е. К. Рудж из Сиэтла отправил Эсвеллу телеграмму:

«ТОМАС ВУЛФ СЕРЬЕЗНО БОЛЕН И НАХОДИТСЯ В ЛЕЧЕБНИЦЕ. ПРИШЛИТЕ ДАННЫЕ ДЛЯ ОПЛАТЫ».

Эсвелл немедленно ответил, что банковский счет Вулфа в состоянии покрыть все обоснованные расходы и что врачи должны обеспечить писателю самый лучший возможный уход. Вскоре Рудж написал ему снова:

«ТОМАС ВУЛФ ЗАБОЛЕЛ В ВАНКУВЕРЕ. РАЗВИЛАСЬ ПНЕВМОНИЯ. ПЕРЕНАПРЯЖЕНИЕ ВСЛЕДСТВИЕ ДОЛГОГО ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ОКРЕСТНОСТЯМ. ПОВЫШЕННОЕ ДАВЛЕНИЕ И ЛИХОРАДКА ПРИВЕЛИ К УЧАЩЕННОМУ СЕРДЦЕБИЕНИЮ И ДЫХАНИЮ. УЖАСНЫЙ КАШЕЛЬ И ТЕМПЕРАТУРА. В ПОНЕДЕЛЬНИК НОЧЬЮ – 105 ГРАДУСОВ, УТРОМ В СРЕДУ – 100.[242] КАЖЕТСЯ, КРИЗИС МИНОВАЛ, ЕМУ ЛУЧШЕ. ОСЛОЖНЕНИЕ НА ПОЧКИ ПРОХОДИТ».

Мисс Новелл решила, что нужно сообщить Перкинсу хоть что-то по поводу болезни, но она высказалась о состоянии Вулфа настолько неясно, что невероятно встревожила редактора. Двадцать пятого июля Макс написал Фреду Вулфу, попросив его прислать о Томе хотя бы открытку: «Я не могу выяснить ничего, на что можно было бы положиться. Все, что я знаю, – это то, что он был сильно болен и, возможно, болен сейчас», – объяснил он. Перкинс хотел написать Тому лично, но мисс Новелл намекнула, что даже письмо от бывшего редактора может ухудшить его состояние.

Фред Вулф приехал к брату в Сиэтл. Оттуда он написал Перкинсу, что у Тома тяжелый случай бронхиальной пневмонии. К августу врачи заметили, что Вулф стал поправляться, хотя силы возвращались очень медленно. Когда он достаточно поправился, Фред рассказал ему о беспокойстве Перкинса. Том попросил Фреда послать Максу его любовь и добрые пожелания.

«Я думаю, истина такова, что старина Том просто настолько сильно измучил себя, что это и привело к болезни. Я подожду, пока он окончательно выздоровеет, после чего напишу ему, что бы они там ни говорили», – написал Макс Фреду.

Перкинс не получал новостей много дней, но все равно написал Тому. Он подумал, что Вулфу будет интересно услышать «кое-какие сплетни» из Нью-Йорка.

«Я сам путешествую только домой и на работу, я родился и всегда был таким, поэтому мало где бываю, – писал он Тому. – Но когда бываю, захожу в старые места, такие как Cherio’s, Chatham Walk или Manny Wolf’s, и все спрашивают о тебе».

Макс говорил ему, что снова поселился в Нью-Кейнане. Навещал внуков, так как у Берты родилась еще и дочь, а у Зиппи – сын с «суровым выражением лица», и оставался ночевать в пустых спальнях. Бизнес шел в гору, и Макс думал, что так будет и в следующем году. «The Yearling» Марджори Ролингс принес Scribners огромный успех. Все в офисе были такими, какими их помнил Вулф, кроме разве что Джона Холла Уилока, который, по словам Макса, рисковал «совершить глупость» и жениться. Все друзья Вулфа «очень беспокоились» насчет его болезни.

«Но, если честно, Том, – писал Перкинс в заключение, – это может быть лучшим из всего, что с тобой когда-либо происходило, так как ты сможешь начать с чистого листа после хорошего отдыха».

Перед отправкой послания Перкинс узнал от мисс Новелл, что Том перенес небольшую регрессию, поэтому, вместо того чтобы отправить письмо напрямую, адресовал его Фреду и попросил его решить, принесет ли оно Тому пользу или вред.

«Если есть хоть какая-то причина, по которой ему лучше не видеть письмо, выбросьте его», – написал Макс. Письмо Перкинса расшевелило Вулфа. Он собрал все силы и попросил бумагу и карандаш. Дрожащей рукой он вывел:

«Дорогой Макс!

Я поступаю против правил, но у меня дурное предчувствие, и поэтому я хотел передать тебе эти слова.

Я прошел долгий путь, побывал в чужой стране и видел злодея очень близко. Не думаю, что я сильно испугался, но жизнь все еще цепляется за меня – я отчаянно хотел и хочу жить, я думал о тебе тысячу раз и хотел бы снова тебя увидеть. Я чувствую невозможную тоску и сожаление по поводу всей работы, которую я не сделал и всей работы, которую должен сделать. Но теперь я знаю, что я лишь горстка пыли, и чувствую, как в моей жизни уже распахнулось огромное окно. Я не знал этого раньше; и если пройду через это, боже, я надеюсь, что смогу стать лучше; странно, но я не могу объяснить это, я стал глубже и мудрее. Если я встану на ноги и выйду отсюда, пройдет еще немало месяцев, прежде чем я вернусь. Но если все же встану на ноги – я вернусь. Не важно, что будет – у меня было предчувствие, и я хотел написать и сказать: что бы ни случилось или случится, я всегда буду думать о тебе и чувствовать себя так, как в тот день, 4 июля, три года назад, когда ты встретил меня в порту, мы отправились на крышу высокого здания и все это странное, вся эта слава и сила жизни и самого города оказались у наших ног.

Навсегда твой,

Том»

«Я был счастлив получить твое письмо, – ответил Макс Тому в Сиэтл 19 августа. – Но больше не пиши. Этого достаточно, и я всегда буду это ценить. Я помню ту ночь, волшебную ночь, и то, как выглядел город. Я всегда хотел вернуться туда, но, пожалуй, лучше не стоит, ибо вещи никогда не повторяются».

На следующей неделе Фред сказал Перкинсу, что, возможно, Тому не следует писать. Последнее усилие привело к тому, что у него началась лихорадка и болезнь вернулась. Состояние оказалось куда серьезнее, чем бронхиальная пневмония, но были надежды, что он идет на поправку.

«Давайте вместе помолимся, чтобы так и было», – написал Фред Максу.

Хемингуэй вернулся из Испании и встретился в Перкинсом в Stork Club.[243] Перкинсу он показался «потрепанным и обеспокоенным, но в остальном все было хорошо». Хемингуэй улетел в Ки-Уэст тем вечером. Летом Макс вел переговоры о публикации его пьесы «Пятая колонна» и сборника рассказов.

Решение было принято. Макс был как на иголках, беспокоясь о здоровье Вулфа. Планировалось издать все в одной книге под названием «Пятая колонна и первые сорок девять рассказов». Перкинс сформировал содержание и удостоверился, пропало ли имя Скотта Фицджеральда из «Снегов Киллиманджаро». Он увидел, что Хемингуэй заменил его на «Скотт». Зная, каким чувствительным может быть Фицджеральд, редактор уговорил Эрнеста использовать другое имя.

Хемингуэй снова приехал в Нью-Йорк 30 августа и позавтракал с Перкинсом в отеле Barclay. Он согласился изменить имя Скотт на Джулиан и спросил мнение Макса относительно нового романа. Он мог бы начать и написать несколько коротких историй об испанской войне. Он хотел еще раз взглянуть на Испанию, а написать о ней уже в Париже – там, где он мог спокойно работать, но все же одним глазом поглядывать на сражения.

Перкинс понял, что левые американские интеллектуалы, поддерживающие лоялистов, мешали Хемингуэю заняться любой серьезной работой, пока он сам в Штатах. Теперь они считали Эрнеста своим и приставали с просьбами о публичном выступлении. Поэтому Перкинсу понравилась идея Эрнеста покинуть Америку.

Через Гарольда Обера Макс узнавал о летних занятиях Скотта. Он слышал о планах Фицджеральда относительно нового романа и похвалил его за экранную адаптацию «Трех товарищей» Ремарка.

«Я знал, что ты добьешься в этом деле огромных успехов, и единственное, чего я боялся, – что ты окажешься для них слишком хорош, – написал ему Макс. – И я до сих пор этого боюсь, потому что, если ты увлечешься кино слишком сильно, не захочешь вернуться к писательству».

Макс сообщил Скотту то, что недавно узнал от Элизабет Леммон. Она переехала в дом на границе с Велбурном. Здание когда-то было часовней для прислуги из поместья. Она решила, что скромный «домик-церковь» станет ее домом до конца жизни.

«Она выглядит очень счастливой, – написал Макс Скотту, задумчиво добавив при этом: – Но мне кажется совершенно неправильным, что она будет жить там одна».

В конце лета он спросил и у Скотта, и у Элизабет, не найдется ли у них времени написать старому «одинокому Волку». Том пролежал с высокой температурой семь недель, и врачи были очень обеспокоены. К концу первой недели сентября у него заподозрили заболевание головного мозга. Состояние пациента оказалось куда более серьезным, чем, как врачи предполагали, они могут справиться в Сиэтле. По настоянию персонала семья Вулфа организовала его транспортировку на поезде через весь континент в больницу при университете Джонса Хопкинса в Балтиморе, где его жизнь, возможно, сможет спасти доктор Уолтер Дэнди, выдающийся нейрохирург.

Путешествие Вулфа на восток началось ночью 6 сентября. Его усадили в инвалидное кресло и ввезли на поезд Olympian. С пациентом была медсестра с пузырьком морфия, который мог бы «отключить» Тома, если боль или какие-нибудь судороги выйдут из-под контроля. Десятого сентября Вулф уже был в больнице Джонса Хопкинса. Изредка его рассудок просыпался достаточно, чтобы понять, что с ним происходит. Доктор Дэнди оперировал его тем же вечером. Когда он вскрыл черепную коробку Вулфа, жидкость брызнула через всю комнату. Сильная головная боль на время отступила, и Том подумал, что излечился. Доктор Дэнди диагностировал его состояние как туберкулез головного мозга. Единственной надеждой для него оставалось то, что, в отличие от многих других форм туберкулеза, эту можно устранить с помощью второй операции.

Фред Вулф прибыл в Балтимор в четыре часа утра в воскресенье и отправил Перкинсу телеграмму:

«ТОМА БУДУТ ОПЕРИРОВАТЬ ЗАВТРА С УТРА. ЧУВСТВУЮ, ЧТО ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ ЕМУ ПОМОЖЕТ, ЕСЛИ ВЫ ПРИЕДЕТЕ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ».

Перкинс получил телеграмму и в одиночку отправился в Балтимор. Элин Бернштайн тоже хотела поехать, но Макс ее отговорил, так как знал, что ее присутствие расстроит мать Тома, которая относилась к Элин с презрением. Эсвелл, который находился в больнице с субботы, вернулся в Нью-Йорк, чтобы подготовить людей в Harpers к самому худшему. Вулфа накачали лекарствами, и Перкинсу было невыносимо смотреть на него. Он так и не дал Вулфу понять, что находится рядом, просто тихо сидел, как один из членов семьи, в маленькой комнате ожидания, страшно переживая по поводу результатов операции. Сестра Тома Мейбел, Фред и мать Вулфа были ужасно взвинчены. Макс подошел к Мейбел и сказал:

– Боже, давайте пойдем куда-нибудь и выпьем.

– Не сможем, – ответила она. – В Балтиморе сейчас не найдешь спиртного. Сегодня же выборы… а в выборы в Балтиморе все закрывается.

В ожидании они глотали кофе. Через несколько часов к ним вышли доктор Дэнди и та самая медсестра, которая не отходила от Тома с самого Сиэтла. Доктор объяснил, что рассчитывал обнаружить лишь одну опухоль, но увидел «мириады» таких опухолей.

Взгляд нежно-голубых глаз Перкинса перебегал с одного человека на другого. Мать Вулфа восприняла новости стоически. Остальных они раздавили. Макс никогда в жизни не слышал таких рыданий. Он пытался успокоить Мейбел, положив руку ей на плечо. Доктор Дэнди сказал, что Том, возможно, проживет месяц и что в течение этого времени он может прийти в сознание. Все, что они в состоянии сделать для него, – постараться оградить в последние дни от боли и страха смерти – настолько, насколько это возможно.

Перкинс не видел смысла оставаться и вернулся домой.

«Это был мучительный день, – написал он своей матери, – …в точности как сцена из “Взгляни на дом свой, ангел”. Они милые люди, но в отношении их энергии и силы эмоций – сверхчеловеки. Но его старая матушка прекрасна, как уроженка Новой Англии».

Через три дня после операции, 15 сентября 1938 года, Томас Вулф умер, не дожив восемнадцать дней до своего тридцать девятого дня рождения. В своей телеграмме Фреду Перкинс изложил все, что мог выразить словами:

«ГЛУБОКИЕ СОБОЛЕЗНОВЕНИЯ. МОЯ ДРУЖБА С ТОМОМ БЫЛА ОДНОЙ ИЗ САМЫХ ПРЕКРАСНЫХ ВЕЩЕЙ В МОЕЙ ЖИЗНИ. ПЕРЕДАЙТЕ МОЮ ЛЮБОВЬ МЕЙБЕЛ И ВАШЕЙ МАТУШКЕ. Я НЕВЕРОЯТНО ЦЕНЮ ВАС ВСЕХ. ТЕПЕРЬ ЯСНО, ОТКУДА У ТОМА ВСЕ ЕГО ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ КАЧЕСТВА».

Словно утешение, в ушах Макса снова и снова звучали строчки из «Короля Лира».

Не мучь. Оставь

В покое дух его.

Пусть он отходит.

Кем надо быть, чтоб вздергивать опять

Его на дыбу жизни для мучений?[244]

Перкинс думал, что Вулф «был вздернут на дыбе жизни» почти всегда, так как его писательская ноша была геркулесовой, непосильной даже для его могучего сознания.

«Он боролся с литературным материалом так, как не смог бы ни один творец Европы [писал Перкинс позже для «The Carolina Magazine»]. Великая страна до сих пор не знает как следует свой собственный народ. Это обстоит иначе с творцами из Англии, которые открыли ее для англичан, когда каждое из поколений перенимало истину от предшественников, наращивая ее постепенно, веками. Том до конца изучил значение литературы других стран и знал, что она не была литературой для Америки. Он знал, что свет и цвет Америки отличается от остальных, что запахи, звуки, люди, вся структура и размеры нашего континента отличаются от всего, что было прежде. И это было то, с чем он вел свой бой, в одиночку, который в большей степени и управлял всеми его поступками. Как долго проживут его книги, никто не может сказать, но полыхающий след, который он оставил за собой, будет тянуться вечно. За ним пойдут американские творцы и расширят этот путь, чтобы дать дорогу вещам, которые могут знать только американцы, чтобы открыть Америку для них самих – для Америки. Вот что жило в сердце жестокой жизни Тома».

Перкинс думал, что за двадцать лет и примерно столько же книг Том смог бы добиться правильной формы. Но «точно так, как ему приходилось подстраивать свое тело под дверные проемы, транспорт и мебель, рассчитанную на более маленьких людей, так ему пришлось подстраивать и свое творчество под установленные нормы пространства и времени, которые были так же малы для его натуры, как и для избранной им темы».

Свои личные переживания по поводу смерти Тома Перкинс открыл только Элизабет Леммон. Ей он сказал даже больше:

«Тяжело думать, что Том так многого не испытает. Ему было по силам сделать что-то величайшее, но от этого он бы только страдал».

Луиза и Макс отправились в Эшвилл на похороны в «К19» – в том же вагоне ночного экспресса Pullman, о котором Том так много писал. Они прибыли в отель, заказали такси и устремились вдоль горного хребта, стеной окружавшего город. Увидев это, Макс понял, какой мощный эффект все это оказало на развитие Тома. Перкинс написал несколько лет спустя: «Воображение Вулфа, еще ребенка, находилось здесь как в заточении, а он размышлял о чемто прекрасном, что лежит за этими пределами, непохожем на это место, где ему всего было мало».

Огромный мир, о котором он читал, о котором мечтал, лежал за пределами окружавших город холмов. Позже Макс и Луиза вышли на городскую площадь и спросили дорогу у мужчины возле заправки. Тот сказал, что знал Тома, когда тот был еще молодым, и Луиза спросила, каким он был тогда. И мужчина ответил:

– Как в книге говорится.

Это был очень тяжелый день для Перкинса.

«В таких случаях, возможно, лучше быть эмоциональным. Но это противоречит нашей епископальной природе и натуре янки», – сказал Макс впоследствии.

Макс чувствовал, что нужно пойти к Вулфу домой и взглянуть на тело Тома в гробу. Вулф был напудренный и в парике, чтобы скрыть раны, оставленные после операции на мозге. Макс поблагодарил Бога, что труп не очень похож на Вулфа. Фред умолял его сказать что-нибудь над гробом, но Перкинс не мог заставить себя сделать это. Он стоял в суровом молчании.

Тем же утром Луиза отправилась в католическую церковь заказать мессу о спасении души Тома. Священник сопротивлялся.

– Ах, – сказал он, – они были буйной семейкой.

Перкинс знал, что они просто ничего не могли с этим поделать, что «со всей своей колоссальной энергией и всем прочим они должны были быть скандальными». Макс сказал Джону Терри: «Уверен, что Тома этот факт уязвлял больше, чем остальных. Это повлияло на всю его жизнь».

Но большинство жителей городка отдали дань его знаменитому сыну. Люди набились в Первую пресвитерианскую церковь, чтобы спеть гимны и услышать панегирик, включавший отрывок из «О времени и о реке». Мужчины на улицах, ведущих к кладбищу Riverside, снимали шляпы, когда мимо них проезжал катафалк. На самих похоронах Перкинс почти ничего не видел, хотя был одним из тех, кому выпала честь нести гроб. Он стоял на небольшом отдалении от остальных, в одиночестве, среди деревьев. Он ненавидел все это. И точно так же, как и при жизни Вулфа, держался в стороне.

На следующее утро по Атлантическому побережью Америки пронесся ураган. Он дул на север, как будто следуя за поездом Макса Перкинса, идущим обратно в Нью-Йорк. А затем он накинулся на Новую Англию. От самого леса на вершине горы Аскутни и до нижних берегов Виндзора все было разорено. Рай был уничтожен.

Часть четвертая

XIX

Всему свое время

Через десять лет после краха биржи на Уолл-стрит по миру прогремела война. Семья и друзья Макса Перкинса заметили, что он ею одержим. Он не верил бахвальству Чемберлена и тому, что Мюнхенское соглашение принесет «мир нашему времени».

«Я все время думаю об этих вещах», – написал он Хемингуэю в декабре 1938 года.

Возможно, эта озабоченность была проявлением старой манеры янки справляться с эмоциями, заменяя страдания из-за личной трагедии беспокойством за нечто далекое и безличное.

Смерть Томаса Вулфа, вне всякого сомнения, повлияла на чувствительность Макса ко всякого рода жестокости и насилию.

Еще одним признаком его расстройства стало то, что он вновь прибегнул к своему старому средству спасения от горя: в возрасте пятидесяти четырех лет, стареющий и уставший, он с головой погрузился в работу.

«Когда он вернулся с похорон Вулфа, стал работать даже больше, чем прежде», – вспоминала мисс Викофф. Был и третий признак. Однажды Макс написал Элизабет Леммон:

«В минуты проблем меня всегда спасала “Война и мир”». И в тот сезон Джон Холл Уилок много раз заставал Макса за чтением этой книги в офисе.

В завещании Вулфа, составленном весной 1937 года, Перкинс был указан как душеприказчик. Макс терпеть не мог подобного рода ответственность, но, как он признал в письме к матери, «не было ни единого приличного способа избежать этого». Уже во время похорон Вулфа он чувствовал, что это назначение положит начало бесконечным проблемам и ругани.

«Вулфы – странные люди, полные великолепных качеств, а еще – подозрительности и нежелания выпускать из рук что бы то ни было, даже если очевидно, что это будет в их же интересах», – написал он матери. Этот клубок обязанностей отнимал у Перкинса столько сил, что на меланхолию у него практически не оставалось времени.

Смерть Вулфа повлекла за собой появление множества статей и эпитафий. «The Carolina Magazine» университета Северной Каролины попросил Перкинса написать о Вулфе, но Перкинс высказал свои сожаления и отказался. Ему казалось практически невозможным найти для этого время и душевные силы. Но журнал настаивал, и, так как Макс знал, сколько эта школа значила для Вулфа, он прислал им ответную телеграмму: «РАСШИБУСЬ В ЛЕПЕШКУ, НО ПРИШЛЮ ВАМ СТАТЬЮ В НЕСКОЛЬКО ТЫСЯЧ СЛОВ ДО ДЕСЯТОГО ОКТЯБРЯ».

Перкинс написал статью в три тысячи слов. В основе изложенного им стал абзац:

«Единственным важным делом для него во всей Вселенной была его работа – как она есть. Это не было данью его амбициям в приземленном смысле слова и не было тем, что чаще всего подразумевают под эгоизмом. Он находился под влиянием своей гениальности, и все в его жизни, что вставало на пути ее выражения, казалось Тому обидным и оскорбительным. В душе он знал, что человек рожден страдать, что все окружены тревогами и препятствиями, но то, что всякие мелочи вмешиваются в работу, которую он был обязан делать, было для него невыносимым. Так же невыносимо, как и сражение внутри самой работы».

Многие месяцы кабинет Макса наводняли поэмы, воздаяния, сочувственные письма и запросы на информацию о Томасе Вулфе. Макс отвечал на все. Тем, кто был в курсе их разрыва с Томом, он прислал копию последнего письма Вулфа в качестве доказательства преданности автора в его последние дни. Но никто не написал письма, пронизанного таким пониманием, как Фицджеральд. Скотт говорил, что знает, «как глубоко тебя, должно быть, ранила его смерть, как крепко ты сросся с его литературной карьерой и какие чувства к нему питал». Фицджеральд никак не мог представить, что «великий пульс жизни» наконец затих: «После него осталась лишь великая тишина».

Фицджеральд был поражен иронией судьбы, даровавшей Перкинсу роль литературного душеприказчика. Ему казалось странным, что теперь Перкинс в большей степени владеет литературной судьбой Тома, чем тогда, когда Вулф был жив.

Наследство Вулфа включало запутанный черновик его рукописи, по контракту принадлежавший Harpers и лежащий в их сейфе. Обязанностью Перкинса как душеприказчика было проследить за тем, чтобы она была опубликована в официальном порядке, а вместе с ней и остальные работы, которые оставил после себя Вулф. Макс подошел к ящику с рукописью, который прислал ему Эсвелл, чувствуя себя так, словно Вулф все еще его автор и ему нужно методически ознакомиться с присланным материалом. Он рассортировал рукопись так тщательно, как мог, и сшил вместе все страницы, которые прислала Элизабет Новелл и которые можно было продать в качестве статей для журналов. Самого срочного рассмотрения требовал дневник, который Вулф написал во время путешествия на Запад. Когда Перкинс впервые читал его, ему было трудно составить единое впечатление о тексте в десять тысяч слов, который по большей части представлял собой обрывки предложений, сваленные на страницах. Наброски Вулфа были сырым материалом, который он набирал для большого динамичного романа, но, как только Макс перепечатал все и прочитал заново, предложил опубликовать дневник в таком виде, в каком он был. Он тактично напомнил Эсвеллу и мисс Новелл, что во время редактирования предыдущей книги Вулфа без согласия автора не было внесено ни единого изменения. И так как Вулф больше не может дать свое согласие, материал должен быть опубликован в таком виде, в каком Вулф его написал, с правками, которые можно расценить как сделанные самим автором. Подробный дневник его путешествия по великим национальным заповедникам Запада вышел тем же летом в журнале «Virginia Quarterly Review» – неполные предложения, произвольная пунктуация, и все под заголовком «Западное путешествие».[245] Что касается романа, то после того, как Макс объединил и организовал большую его часть, он отправил текст в семьсот пятьдесят тысяч слов обратно Эсвеллу.

«Изучение всей массы его рукописи в какой-то степени напоминало раскопки древней Трои, – написал редактор из Harpers по поводу неопубликованной сокровищницы текстов Вулфа. – Это все равно что наткнуться на останки древней цивилизации, всячески сгоревшей и позабытой. Одни части рукописи были написаны не раньше, чем за четыре месяца до его смерти. Другие датировались временем, когда вышла книга “Взгляни на дом свой, ангел”, и по факту были выброшены из нее, в то время как третьи приходились понемногу на все эти годы». Эсвелл понял то, что было известно Перкинсу уже много лет: Вулф не писал «книг» в привычном смысле этого слова:

«В действительности Том написал лишь одну книгу, в четыре тысячи страниц, включавшую в себя все его работы. Отдельные названия, которые носили его имя, были названиями многочисленных томов одной главной книги. Эти части были разделены исключительно ради удобства».

Перкинс настаивал, что концепция работы выглядела весьма ясно в сознании автора. Мог ли теперь кто-то другой упорядочить все отмеченные части – оставалось вопросом. Следуя указанным Перкинсом рубрикам – заметкам, которые он делал, работая с романом, – Эсвелл понял нечто «удивительное насчет этой рукописи, действительно потрясающую вещь: как только все лишнее было убрано, а все незаконченные фрагменты и огромные ломти материала, который не принадлежал книге, были выброшены, все части встали на места и соединились, как кусочки большой головоломки».

В конце года Перкинс, будучи душеприказчиком, отметил, что один гигантский роман под названием «Паутина и скала» будет опубликован издательством Harpers в начале лета 1939 года. Он также сказал, что осталось немало материала для сборника рассказов, который будет издан чуть позже.

Но ни одна часть прочитанного не показалась Перкинсу столь любопытной, как отрывки о Фоксхолле Мортоне Эдвардсе. На тысяче страниц, исписанных почерком таким размашистым и торопливым, что на одну страницу приходилось всего по двадцать пять слов, Томас Вулф изобразил пародию на своего редактора. Вулф всегда считал, что описать кого бы то ни было можно, лишь проследив с момента, как этот кто-то просыпается по утрам и занимается своими повседневными делами, какими бы банальными они ни были. В изображении Тома все чудачества оказались несколько преувеличены. Но созданный им портрет Перкинса был идеальным, за исключением того, что Вулф никогда не видел редактора в постели или вскоре после пробуждения. Автор, несомненно, думал, что знает своего героя так хорошо, что может свободно дофантазировать:

«Во сне Лис был олицетворением бесхитростности и простодушия. Спал он на правом боку, слегка поджав ноги, подсунув под щеку руки, и тут же на подушке лежала его шляпа. Когда он спал, было в нем что-то трогательное: в свои сорок пять он явно смахивал на мальчишку. Совсем не трудно вообразить, будто эта старая шляпа на подушке – игрушка, которую он с вечера прихватил с собой в постель, да так оно и есть!»[246]

Затем Вулф представлял, как Фокс садится, хватает шляпу и нахлобучивает на голову, покачиваясь, встает с кровати и направляется в душ.

«Лис хочет стать под душ, замечает на себе пижаму, вздыхает и стаскивает ее. Раздетый, в чем мать родила, не считая шляпы, снова лезет под душ, но вспоминает про шляпу и в страшном смущении – волей-неволей надо признаться, до чего же все это нелепо, – сердито щелкает пальцами и негромко, недовольно соглашается:

– А, ладно! Так и быть!

Итак, он снимает шляпу – а она нахлобучена глубоко, сидит плотно, приходится сдергивать ее обеими руками и прямо-таки вывинчиваться из нее, – нехотя вешает ее, изрядно помятую, на крючок на двери, еще минуту не сводит с нее неуверенного взгляда, словно не решаясь с нею расстаться, и, наконец, все с тем же изумленным видом становится под шипящие струи кипятка, под которыми можно свариться вкрутую!»

Затем Вулф описал, как Фокс одевается:

«Все сидит прекрасно. На Лисе всегда все сидит прекрасно. Он никогда не знает, что на нем надето, но надень он хоть мешок из дерюги или саван, завернись он в парус или в кусок холста – все с первой минуты сидело бы на нем прекрасно, во всем была бы элегантность, безупречный стиль. Все его вещи ему под стать: что ни наденет, всему тотчас передается его изящество, достоинство и непринужденность».

Вулф следовал за Фоксом на протяжении всего его рабочего дня. «Ох, этот хитрюга Лис, как простодушен был он в своей хитрости, как хитер в своем простодушии! Как честен в лукавстве и как лукаво честен, как удивительно изворотлив во всех отношениях и как прям во всей своей удивительной изворотливости! Слишком прям, чтобы стать бесчестным; слишком бесстрастен, чтобы завидовать; слишком беспристрастен, чтобы быть способным на слепую нетерпимость; натура слишком справедливая, проницательная, слишком сильная, чтобы ненавидеть; он был слишком порядочен, чтобы поступать низко; слишком благороден, чтобы опуститься до подозрительности; слишком простодушен, чтобы разобраться в бесчисленных кознях кипящей вокруг подлости, и, однако, его никто еще ни разу не провел!»

Он вплел даже его глухоту:

«Глухой, черта с два! Глухой, как лисица! Эта его глухота – увертка, фокус, обман! Когда хочет, он отлично слышит! Если говоришь такое, что он хочет услышать, уж он услышит, даже если говоришь через улицу, и не говоришь, а шепчешь! Он же сущий Лис! Можете мне поверить!» Так Вулф с помощью своего пышного воображения явил миру человека, которым восхищался всю жизнь. Неизвестно, как Перкинс воспринял картинку, за исключением того, что он с легкой досадой признался мисс Леммон, что и не подозревал, будто, по словам Вулфа о Фоксе, вечно «пренебрежительно фыркал». Известно, что он не просил Эсвелла как-то изменять или удалять что-либо из материала о Фоксхолле Эдвардсе. Так он прошел последнее испытание своей политики невмешательства в работу автора.

Издательству Harpers понадобилось семь с половиной месяцев, чтобы объединить книгу Вулфа, а Перкинсу – привести в порядок дела, связанные с наследством писателя. Редактор ответил на вопросы всех любопытствующих исследователей и написал все предложенные статьи, чтобы поддерживать имя Вулфа. Он разобрался со счетами за медицинское обслуживание Тома и попытался взять на себя своего рода управление его изданием, стараясь не наступать никому на ноги. И после недель молчания из-за своей ужасной занятости Макс написал Элизабет Леммон и ей, только ей, признался, как ужасно выдохся эмоционально. Он часто представлял себе ее спокойную деревенскую жизнь в «домике-церкви» в Миддлбурге и написал ей в декабре 1938 года:

«Хотелось бы мне подхватить туберкулез и отправиться в Саранак на полгода, а потом снова прийти в форму. Мне было бы по душе скучать и просиживать долгие вечера. А вот вы поняли, как нужно правильно жить».

В том же месяце Уиллард Хантингтон Райт – С. С. Ван Дайн – поднялся на пятый этаж здания Scribner и попросил Перкинса быть его душеприказчиком. Одна только мысль об этом была для Перкинса словно соль на рану, учитывая, что Райт был на несколько лет младше Макса. Но редактор дал согласие. Он видел, что здоровье Райта в неважном состоянии. Недавно Райт и Перкинс вместе пили «чай», и, глядя в бокал с «Courvoisier», Райт заявил не терпящим возражения тоном:

– Я так рад, что успел выпить столько бренди. Мне нравился бренди. Жалею только, что не выпил еще больше. Три месяца спустя он пережил легкий сердечный приступ. И уже начал было выздоравливать, когда внезапно случился второй удар и убил его.

Перкинс посчитал, что это вполне в духе Уилларда Хантингтона Райта – оставить после смерти законченную рукопись романа «Дело о зимнем убийстве»,[247] безупречную до последней запятой.

Зимой и весной 1939 года Перкинс был все так же погружен в работу. Большая часть его времени отняла книга Чарда Пауэрса Смита.[248] Это была сага о Гражданской войне, о рабстве и индустриализации под названием «Артиллерия времени». Как и многим другим авторам, Макс отправил Смиту «Войну и мир», и тот был так впечатлен, что попытался охватить и описать в книге дух нации во время войны. Но барахтался в этой теме в течение нескольких месяцев.

«Из этого может получиться что-то хорошее, но только после долгой и тяжелой работы. Я причинил много неприятностей многим писателям – и самому себе, – дав им почитать “Войну и мир”», – признался Перкинс Элизабет Леммон.

Смит не был таким уж важным автором, и вскоре Перкинсу стало ясно, что и его книга никогда не станет великой. Тем не менее он трудился вместе со Смитом так же старательно, как и с более прославленными авторами, и так же мучился ради него.

Рукопись разрослась до полумиллиона слов. Перкинс чувствовал, что за всем этим словоблудием скрывается даже чересчур маленькая история. Он изучал рукопись в течение нескольких недель, затем разбил на ряд сюжетов и подсюжетов и принялся искать сцены, которые можно было бы расширить.

«Он никогда не предлагал изменить ни единого слова, если только это не была какая-нибудь очевидная ошибка, – вспоминал Смит. – Вместо этого он рисовал скромные уголки красным карандашом, отмечая начало и конец отрывка, который иногда растягивался на несколько страниц, и робко спрашивал, не будет ли мне угодно рассмотреть возможность удалить эту часть».

Причины Перкинс перечислял в своих подробных письмах. Он напоминал автору, к примеру, что «ваша основная задача – рассказать свою историю, а читателя может утомить постоянно прерывающийся сюжет. Более того, он не сможет впитать всю ту информацию и описания, которыми вы наполнили главу, начиная с середины тридцать второй страницы. Вам нужно обобщить описание города… Помните, что, если вы произведете правильное впечатление с самого начала, внимание читателя будет расти все больше по мере развития истории. А вы пытаетесь сказать слишком много».

Перкинс также объяснил, почему подробное описание поезда, хоть и интересное само по себе, никак не помогло сюжету: «Оно дает полную картину того, что представляло собой железнодорожное путешествие в те дни, но никак не способствует продвижению истории». И так далее и так далее. Смит, писатель с необычайно податливым эго, счел предложения Перкинса бесценными и, за мелкими исключениями, принял их все. Прислушиваясь к советам редактора, он и сам смог сделать немало улучшений. А затем для Макса наступило время бескрайнего напряженного редактирования. В конце Перкинс признался Элизабет Леммон, что книга Смита «чуть не довела его до самоубийства». Но, проглядывая вычитанные и утвержденные образцы, он пришел к выводу, что «книга великолепна, и мне стыдно за то, что я не верил в нее и сомневался в авторе. Хотя он об этом и не знал и справился со своей работой блестяще». Это был пример двух качеств, отличающих любого профессионального редактора: возможность различить хорошую книгу между ошибками, какими бы жуткими они ни были, и упорство, необходимое, чтобы продолжать работать ради потенциала книги, преодолевая все трудности.

Позже, в 1938 году, Эрнест Хемингуэй написал Перкинсу из Парижа по поводу Томаса Вулфа. Его письмо стало чуть ли не самым последним в череде соболезнующих писем, которые продолжали просачиваться к Максу. Хемингуэй сказал, что не написал раньше, потому что, по его мнению, обсуждение «павших» никогда не приводило ни к чему хорошему. Он был согласен с тем, что предсмертное письмо Вулфа оказалось очень хорошим (Макс прислал ему копию), но сказал, что все пишут теплые письма своим старым друзьям, когда думают, что вот-вот умрут. Хемингуэй представлял, что Перкинс вскоре соберет целую коллекцию таких писем, включая множество тех, которые Хэм и сам пошлет ему в ближайшие пятьдесят лет. Книга «Пятая колонна и первые сорок девять рассказов» вышла в конце 1938 года. Перкинс отправил автору все отзывы, которые могли показаться тому важными. Немногим критикам книга понравилась так же, как Перкинсу. В частности, Эдмунд Уилсон был о ней невысокого мнения. Хемингуэй объяснил это Перкинсу так: все эти якобы революционеры, которые на деле оказались обычными трусами и не приняли участия в противостоянии в Испании, такие как Уилсон, чувствуют себя обязанными дискредитировать тех, кто сложил головы на линии огня.

Хемингуэй заверил, что с ним все в порядке, хотя он и чувствует огромную неприязнь к этим «бедным сосункам». Эти парни еще попытаются втоптать в грязь его книгу, но, как он сказал Перкинсу, когда их заменит новое поколение критиков, он все еще будет на слуху и дела его будут неплохи. Эрнест был в этом уверен, после того как пролистал шестьсот страниц новой книги и понял, что она «задержится надолго», даже если он завтра умрет.

Последние несколько лет Хемингуэя замечали в рядах лоялистов, но с тех пор он освещал дела революции со своей обычной объективностью. По его словам, революция, которая окончилась поражением республиканцев, была торжеством «предательства и разложения» обеих сторон. Разочарование, а вместе с ним и уныние по поводу того, как приняли его последнюю книгу, затруднило работу.

«Писать – это дело тяжелое», – поделился он с Перкинсом, но затем добавил, что ничто не доставляет ему большей радости. И еще Хемингуэй хотел заверить своего редактора сейчас, до того как произойдет нечто ужасное, что он всегда думал о нем так же, как и Томас Вулф – «даже пусть не мог выразить это так же хорошо». Он сказал, что, перед тем как вернуться домой и приступить к работе над романом, хотел бы совершить последнее путешествие в Испанию.

К концу 1938 года, самого грустного года, друзья стали замечать последствия горя Макса: его волосы теперь были совершенно седыми, за исключением «вдовьего пика», а в глазах и высказываниях сквозила депрессия. Он писал Фицджеральду по поводу Рождества и Нового года: «Кто бы ни назвал эти дни праздничными, он, должно быть, просто мастер сарказма». В январе 1939 года Перкинс уехал в Вермонт и увидел разрушенный осенним ураганом Виндзор. Практически все, что было ему дорого, было уничтожено. Макс бродил среди поломанных веток и вывернутых с корнями останков Рая. Сосновый бор на окраине выстоял, и Макс сказал Зиппи, что эти стойкие деревья могли бы стать отличной темой для стихотворения, но он так никогда его и не написал.

Вернувшись из Испании, Хемингуэй вновь навестил Нью-Йорк и Перкинса перед своим отплытием в Ки-Уэст. Эрнест поведал о трех длинных рассказах, которые задумал написать. Самым ясным в его мыслях был тот, в котором старый рыбак в одиночестве борется в своей лодке с меч-рыбой в течение четырех дней и ночей, побеждает ее, но в итоге оставляет голодным акулам, потому что у него уже нет сил втащить рыбу на лодку. Если он сможет написать эту историю и две другие, ему хватит денег, чтобы содержать семью целый год, пока он сможет продолжить работу над новым романом.

Тем временем он ждал новостей от постановщиков «Пятой колонны». Он предполагал, что они перестраховываются, потому что пьеса немного напоминала заголовок вчерашней газеты. После месяцев сплошных переговоров и отсутствия каких-либо действий он жалел, что не сделал из «Пятой колонны» роман, особенно теперь, когда мог рассказать о войне куда больше. Но пьесу, тем не менее, все же поставили, и она продержалась целых десять недель. В Ки-Уэсте у него начались ночные кошмары, в которых он снова и снова возвращался в Испанию к событиям последнего отступления. Перкинс прописал ему выпивать перед сном бутылку крепкого портера.

«Он неоднократно помогал мне заснуть, и спал я после него очень хорошо», – написал Макс.

Хемингуэй оставил Ки-Уэст и отправился на Кубу. На сей раз один. Его второй брак распался. Он снял дом, который оказался превосходным местом для работы. Там не было телефона, и его никто не беспокоил. Он начинал писать в половине девятого каждое утро и работал до двух часов пополудни. Он хотел начать работу над тремя историями, о которых говорил Перкинсу, но у него ничего не получалось. К весне, когда к нему присоединилась Марта Геллхорн, он написал пятнадцать тысяч слов нового романа об Испании и гражданской войне. Он отказывался обсуждать его с Максом: он думал, что, если заранее будет говорить о книге, это принесет ей неудачу. Но все же признался, что, дабы свободно работать над романом, он отклонил несколько предложений из Голливуда о лекционном туре, поэтому ему, видимо, придется попросить денег у Scribners, чтобы удержаться на плаву. Он сказал Максу, что, если потребуется залог, он готов внести его, но на самом деле вряд ли он будет нужен, так как дела у его книги неплохи. Каждый день он прочитывал ее с самого начала и проверял каждое слово и каждый день приходил к выводу, что писал так мастерски, как умел. Перкинс сказал Хемингуэю, что другой его автор, Альва Бесси,[249] воевавший в Испании с батальоном Линкольна, также писал о пережитом в этой стране. Хемингуэй, однако, не беспокоился насчет соперничества. Он считал Бесси одним из «этих идеологических мальчиков», в то время как сам Хемингуэй, как он отмечал позднее, был «не католическим, не светским и даже не американским писателем, а просто писателем». Он придерживался того, чтобы писать по тысяче слов в день. Так же, как цель войны – победа, цель писательства – законченный роман. Он чувствовал, что часто проигрывал последние два года, и хотел одержать победу с этим романом. На Кубе Хемингуэю попала в руки «Ночь нежна», и он прочитал ее в третий раз. Эрнест написал Максу, что его изумило, насколько «превосходна» была большая ее часть. Он думал, что, если бы Фицджеральд лучше поработал над ее «объединением», вышла бы прекрасная книга. Но даже в таком виде, говорил Хемингуэй, она читалась лучше, чем все, что написал Фицджеральд.

«Это действительно конец или он еще собирается писать что-то?» – интересовался Эрнест. Он просил Перкинса передать Скотту его признание в следующем письме. Он сознавал, что испытывает весьма глупое чувство превосходства над Фицджеральдом, как маленький, но крепкий и жестокий мальчишка, который издевается над другим, талантливым, но чересчур нежным.

В конце 1938 года Фицджеральд ненадолго покинул Голливуд, чтобы навестить дочь. Скотти, хрупкая блондинка, к тому моменту училась на первом курсе в колледже Вассар, поступив туда на год раньше Джейн, четвертой дочери Перкинса. Скотт вознамерился заняться ее воспитанием. Он волновался, что его Скотти стала проявлять слишком большой интерес к танцам и свиданиям, точно так же, как и Зельда в свое время. По пути Фицджеральд повидался с Максом и попросил у него совета в этом деле, и Макс предложил самую простую и в то же время действенную политику, какую знал:

– Никогда и ни в коем случае не позволяй вырасти вражде между тобой и твоим ребенком.

На обратном пути из Вассара Скотт снова увиделся с Перкинсом. Во время их предыдущей встречи Перкинс, к своему удовольствию, отметил, что Фицджеральд выглядит моложе и здоровее, чем во все предыдущие годы, и что он обрел некую уверенность в самом себе и своем творчестве. Но теперь его явно что-то тревожило. «По эту сторону рая» официально сняли с печати, и он опасался, что его литературная репутация тоже в упадке. Вернувшись в Калифорнию, он написал Максу:

«Я все еще значительная личность для многих людей и всякий раз, когда вижу свое имя в “Time” или “New Yorker”, задумываюсь, можно ли позволить ему исчезнуть так просто, в то время как таким парням, как Фаррел и Стейнбек, устраивают пышные прощальные проводы». Перкинс поговорил с Уитни Дарроу о том, чтобы оставить «По эту сторону рая» в печати, но Дарроу привела убедительные доказательства, что не снимать роман экономически нецелесообразно для Scribners. Тогда Макс поступил с рукописью Фицджеральда так, как и двадцать лет назад, – отправил ее в другое издательство. Он уговаривал American Mercury House выпустить роман в числе прочих дешевых изданий, но ему отказали, так как книга утратила актуальность. Тогда Перкинс сообщил им об огромном спросе, которым книга пользуется в библиотеках Виндзора в Вермонте, Плейнфилде, Нью-Джерси и Нью-Кейнане. Они согласились издать двадцать пять тысяч экземпляров, чтобы провести месяц активной торговли, но так и не опубликовали ее.

Компания Metro Goldwyn Mayer также отказалась от сделки с Фицджеральдом. После восемнадцати месяцев переработки его сценариев другими писателями они решили не продлевать его контракт. Несмотря на потерю еженедельной зарплаты, Фицджеральд расценивал увольнение как замаскированное благословение. Он знал, что это саморазрушение – продолжать такую «фабричную» работу. Фицджеральд объяснил Максу позицию студий так: «Мы пригласили вас за вашу индивидуальность, но, будьте добры, пока вы здесь, сделайте все, чтобы ее скрыть».

«Вы знаете, во время работы над “Унесенными ветром” мне было категорически запрещено использовать любые слова, кроме тех, которые использовала Маргарет Митчелл. И если необходимо было придумать какую-то новую фразу, то приходилось пролистывать книгу так, словно это было Святое Писание, чтобы выбрать фразу из уже существующих, которая подошла бы к ситуации!»

Год спустя он признался Перкинсу: «Я просто не мог преуспеть в роли простого оборудования. Для этого, как и для всего остального, нужно наработанное совершенство». Фицджеральд был готов приступить к работе над несколькими идеями и чувствовал радость оттого, что снова может писать, вместо того, чтобы «отделываться». Он навсегда похоронил идею «Филиппа» и занялся современным романом – «одним из тех, которые могут быть написаны только в определенный момент, когда автор захвачен идеей, – так же, как и “Ночь нежна” должна была быть написана в своем первозданном виде тогда, на Ривьере». Только Перкинс подумал, что в Лос-Анджелесе Скотт научился самодисциплине, как тот сбежал из города в отпуск с Зельдой. Он забрал ее из госпиталя Highland в Эшвилле, и они ударились в пьяный загул на Кубе. За последние несколько лет состояние Зельды стабилизировалось достаточно, чтобы она могла позволять себе короткие путешествия и встречаться с матерью, дочерью или мужем. Но, похоже, всякий раз, когда она встречалась со Скоттом, снова впадала в безумие. Правда, на этот раз слабину дал Скотт. Его запой закончился больницей Doctors в Нью-Йорке. Пока Скотт был прикован к постели, Макс провел несколько часов с Зельдой, и ему показалось, что она выглядит значительно лучше.

«Никто из тех, кто не знал о ее проблемах, не мог бы предположить, что она прошла через многое», – написал он Хемингуэю.

Перкинс верил, что Фицджеральд вынашивает идею нового романа и хочет его написать. Саму идею писатель хранил в строжайшей тайне и лишь намекнул Максу, когда навещал его в Нью-Йорке. Вскоре после того, как Фицджеральд вернулся в Лос-Анджелес, Чарльз Скрайбнер написал ему дружеское письмо, в котором выразил предположение, что, раз уж Скотт работал в Голливуде, было бы логично использовать собранный там материал в новой книге. Скотт в ужасе написал Перкинсу, что «эта дезинформация могла распространиться в литературных кругах». «Если я когда-либо создал такое впечатление, то оно совершенно ложно. Я сказал, что роман будет о некоторых событиях моей жизни за последние два года», – говорил он Перкинсу. Книга, вне всяких сомнений, касалась и Голливуда, но автор настаивал, что она определенно была «не о Голливуде (а если бы и была, то это было бы последнее впечатление, которое я хотел бы, чтобы она производила)». На этот раз Фицджеральд полностью продумал весь роман от начала и до конца, чтобы была возможность отложить его на месяц, если понадобятся деньги, и снова взяться за него, начав «с того же места, фактически и эмоционально», где он и остановился.

Несколько недель спустя Фицджеральд снова был прикован к постели, на сей раз в связи с туберкулезом. Тревоги Скотта усугубились, когда его агент, Гарольд Обер, к которому он всегда мог обратиться за деньгами, когда отказывали все, сказал, что больше не будет его выручать. Фицджеральд был страшно разгневан. Все эти годы он занимал у Обера крупные суммы, но никогда не возвращал. Однако за последние восемнадцать месяцев он выплатил Оберу весь долг в размере тринадцати тысяч долларов и восемь тысяч долларов комиссионных.

Скотт одолжил у Scribners шестьсот долларов, чтобы расплатиться с Гарольдом, и спросил у Перкинса имена двух-трех лучших агентов Нью-Йорка на тот случай, если он захочет уйти от Обера. Перкинс посоветовал Карла Брандта как «необычайно проницательного и покладистого малого, разве что немного хитрого», но напомнил Скотту, что Гарольд Обер был одним из самых преданных друзей.

«Уповаю на Господа, что вы останетесь с ним», – написал он.

Фицджеральд признался Максу, что в корне проблемы – размолвка между Скотти и миссис Обер. Та обвиняла девушку в том, что она навещала их только тогда, когда хотела использовать их дом в Нью-Йорке в качестве pied-à-terre.[250] Хотя, вероятнее всего, причина изменения отношений между Обером и Фицджеральдом была в том, что агент просто не хотел снова и снова одалживать Скотту деньги. В последнем письме на эту тему Перкинс сказал: «Если причина всего – жена, то нужно проявить великодушие. Жены оказывают на мужей странное влияние, и нельзя винить в этом последних».

Возможно, Перкинс подразумевал и свой брак. Его сотрудники заметили, что всякий раз, когда разговор заходил о религии, чувство юмора Макса испарялось и на его месте появлялась едкость и желчность. Обращение Луизы в католицизм и реакция Макса на это уничтожили их счастье. Им было проще избегать друг друга, чем говорить, потому что религия стала преобладающей темой как в разговорах, так и в жизни Луизы. Она ходила в церковь каждый день и проводила там большую часть воскресенья. Для Макса стало обычным делом прийти домой вечером и обнаружить полную гостиную монахинь и священников. Макс с трудом выносил это. Если предстоял очередной такой вечер, он обычно оставался в Нью-Йорке и на ночь. И не только Макса, но и его дочерей, и всех друзей семьи утомил бесконечный прозелитизм Луизы. Когда Макса спрашивали об этом, он угрюмо отвечал, что новая религия сделала ее счастливой. Но Марджори Киннан Ролингс под конец первого года воцерковления Луизы он сказал, что с нетерпением ждет дня, когда все это уже не будет для нее таким новым – матерые католики, говорил он, «не принимают все это так близко к сердцу».

В начале 1939 года третья дочь Макса, Пэгги, решила выйти замуж. Ее избранником был Роберт Кинг – привлекательный врач из Альянса, Огайо. Максу он очень нравился, но казался слишком мягким, поэтому Перкинс боялся, что Пэг будет им помыкать. И в последнее воскресенье марта несколько дюжин гостей одолели двенадцать ящиков шампанского на маленькой закрытой свадьбе в доме Перкинсов в Нью-Кейнане.

Тридцатые годы были на излете, и Перкинс уговаривал Чарльза Скрайбнера нанять больше молодых людей. Он считал, что они вступают в издательский бизнес, будучи более подкованными литературно, чем он в свое время. Он замечал, что его правки не так точны, как раньше. Когда он был моложе, всегда мог предвидеть блестящее будущее для автора по одной только драматичной концовке или одной закрученной фразе. Иногда он давал автору обещание о публикации после одного только разговора с ним.

Он всегда был неравнодушен к воспоминаниям и автобиографическим выдумкам авторов, которые, как он чувствовал, прожили интересную жизнь, полную интересных людей и драматичных событий. Но часто он приходил к выводу, что этим авторам не хватало упорства или таланта. Однажды Перкинс выплатил средний аванс художнику, который был знаменит своими деяниями и хотел написать историю своей жизни. Художник растратил деньги на красивых наборщиц.

«Не важно, какую главу из жизни он бы начал им диктовать, потому что вскоре обнаружилось, что единственные слова, которые он в состоянии произнести, были примерно такие: “Мисс Джонс, вам кто-нибудь говорил, как вы прекрасны?” Книгу он так и не начал, но Перкинс считал, что он все еще носит ее в себе и когда-нибудь, если не помешает несчастный случай, сможет ее извлечь», – говорил Малкольм Коули в «The New Yorker» в начале сороковых.

Как и любое издательство, Scribners спустило тысячи долларов на книги, которые так никогда и не были написаны, и ответственность за каждую из них тяжким грузом давила на совесть Макса. Когда рукописи все же приходили и оказывались совершенно непригодны для печати, он чувствовал себя еще хуже.

«Вот как все обстоит. Всю свою жизнь, всегда, я сам втягивал себя в переплет, и мне нужно было выбраться из него или погибнуть, а все из-за безалаберности и глупости. Я соглашался на эти книги, потому что находил в авторе что-то особенное, и я ответственен за это. А потом приходила рукопись или первая ее часть. Я не могу передать ее кому-то. Ибо этот кто-то скажет, что она совсем гнилая или не стоит труда. Мне приходилось работать с ней, снова и снова, почти в отчаянии. Иногда мне было стыдно даже показывать ее», – пояснял он Элизабет Леммон.

Но теперь всякий раз, когда сталкивался с такой проблемой, он набирался мужества, напоминая себе о том, как решил задачу с «Артиллерией времени» Чарда Смита, которая впоследствии стала бестселлером и которую прославляли, называя «Северными “Унесенными ветром”». Для Макса, которому приходилось выслушивать так много нытья от авторов, переписка с мисс Элизабет была самой главной эмоциональной отдушиной.

«Я так хотел бы поговорить с вами, но никогда не смогу и не стану», – написал он однажды июньским вечером в 1939 году, когда не смог вернуться домой, потому что Луиза снова развлекала единоверцев. Сидя в одиночестве в гарвардском клубе, Макс вспоминал о тех моментах, которые провел с Элизабет:

«Я был так счастлив с вами, что не могу это выразить – не то чтобы это что-то меняло. Я серьезно имею в виду, что это ничего не меняет. Похоже, вы обрели чудесную жизнь в том доме с садом и всем остальным. По-моему, вы всегда были добры и непобедимы, хотя это весьма непросто. И справедливо, что в вашей жизни все должно было быть легко».

С момента начала их переписки, с 1922 года, она была чистой и тайной, как и их любовь. Луиза знала, что они переписываются, но не знала, насколько часто, и не понимала, что они говорят друг другу. Элизабет отправляла письма Максу в офис. Когда одна из дочерей Перкинса узнала об этих отношениях тридцать лет спустя, она улыбнулась и сказала:

– Хорошо, что папочке было с кем поговорить.

Причиной для беспокойства весной 1939 года стал приближающийся выход книги Томаса Вулфа «Паутина и скала».

«И вот он я, переживаю за Тома так же, как и всегда, а точнее – намного больше», – написал он Элизабет. Первой проблемой была Элин Бернштайн. После похорон Вулфа Элин и Перкинс оказались втянуты в некое подобие дружеских отношений. Но книга, c которой миссис Бернштайн так яростно боролась несколько лет, раскрывала некоторые подробности ее романа с Томом.

«Я боюсь, что эта женщина убьет себя, – признался Макс мисс Леммон. – Она нравится мне, и я ценю ее, но я не могу ей ничего сказать!»

На первых трехстах страницах посмертной книги Вулфа автор снова возвращался к первым шагам в истории своей жизни, хотя и писал не о Юджине Ганте, а о Джордже Уэббере. Перкинс увидел доказательство свежих жизненных сил, которые появились у Вулфа после работы над романом «О времени и о реке», но ему было очень жаль, что писатель чувствовал необходимость избегать лирических и автобиографических нот. Хотя Макс и понимал причины:

«Он знал, как глубоко пострадала его семья и несколько других конкретных людей, после того как он использовал их в качестве прототипов для своих героев, хотя и значительно изменил их личности, пропустив через свое воображение. Его семья никогда не жаловалась, но все же страдала, так как знала, что Том считал их “прекрасными людьми и прекрасными героями” и не замечал личную сторону в этом деле. Он часто об этом думал и, мне кажется, в конце все-таки пришел к выводу, что должен найти способ использовать их, и своих друзей, и других, как следует замаскировав».

Однако у Вулфа была всего лишь одна история, которую он мог рассказать. Имена были изменены, но Том попался во второй раз за свою экстраординарную сцену встречи с Эстер Джек на борту корабля, и, пусть она и была описана глазами Юджина Ганта, читатель все же увидел Элин Бернштайн:

«Начиная с этой ночи Монах уже не мог видеть эту женщину такой, какой она, возможно, была; такой, какой ее видело множество других людей, и даже он сам, в первый миг их встречи. Он никогда не видел в ней полноватую матрону средних лет – она была теплым созданием с веселым личиком, переполненным кипучей и неукротимой энергии, проницательным, умелым, талантливым и способным выжить в мужском мире. Она стала в его глазах самой красивой женщиной, когда-либо жившей на земле, и не в символическом или идеальном смысле, а во всей яркой, буквальной и дикой ясности его воображения». И на протяжении последующих шестисот страниц каждое чувство и каждое событие в романе было описано очень интимно. Перкинс дошел до того, что предупредил некоторых из своих писателей не читать роман «Паутина и скала», хотя и считал, что первая половина включает лучшее из когда-либо написанного Вулфом. Макс написал Марджори Ролингс:

«Правда в том, что вторая половина книги – та, которая описывает роман, – есть и всегда была не тем, чем должна была быть. Она должна была быть написана лет через пятнадцать, наверное, и это создало бы проблемы для Тома. Ему нужно было поймать себя в нужный момент, а когда он писал о событиях совсем еще недавних, не мог представить в таком свете, в каком должен». Когда в июне 1939 года «Паутина и скала» была опубликована, Перкинс наконец-то понял, почему Эсвелл так долго собирал ее. Рукопись, которую оставил Том, была столь огромной, что ее пришлось условно поделить на две книги. К тому же она была построена из отрывков, которые предполагалось использовать в дюжине других книг. Например, незавершенные попытки Вулфа написать роман «Видение Спонглера Пола» проявились в первой части «Паутины и скалы». То, что, как Том предполагал, станет романом «Ночные люди», включая и портрет Фоксхолла Эдвардса, было переработано в продолжение «Паутины и скалы», которое начиналось как раз с того, на чем прервалась та книга. Последняя строчка послужила названием для следующей книги – «Домой возврата нет». Угроза публичного разоблачения в облике Фокса заставляла Перкинса чувствовать себя неуютно, и он признался друзьям, что его это беспокоит. Не то чтобы Вулф как-то оклеветал его. «Я просто терпеть не могу, чтобы обо мне писали. Что угодно. И это кажется мне очень странным. Учитывая все, что он узнал о Scribners, самая длинная часть, угодившая в книгу (а она довольно большая), посвящена мне», – написал он Скотту Фицджеральду.

Издательство Harpers опубликовало роман «Домой возврата нет» в 1940 году, провозгласив его «последней и самой зрелой» работой Вулфа. Перкинс, который ранее видел эту рукопись по частям, был не в восторге от книги, частично потому, что она была построена так же неуклюже, как и «Паутина и скала», но больше всего потому, что бесповоротно сделала его самого Фоксом, редактором Джорджа Уэббера. Перкинс написал по этому поводу Элизабет Леммон: «Я никогда не был Фоксом. А вы как думаете? Был? Но я никогда не был таким. Может, хуже, но не таким. Я никогда не был таким Макиавелли».

Две недели спустя Макс увидел все эти главы напечатанными и прочитал их.

«Я ошибался насчет Фокса, – снова написал он Элизабет. – Тогда я не стал читать все, но часть, которую я все же прочел, как мне кажется, произвела на меня ложное впечатление».

Как только Перкинс понял, что в целом портрет получился довольно симпатичным, написал Фицджеральду:

«Когда я читал кое-что оттуда, даже подумал, что, если бы я действительно был таким, как этот человек, у меня был бы повод гордиться собой».

И в какой-то момент он сказал мисс Викофф:

– В конце концов, не таким уж плохим я получился. Дочь Макса, Пэгги, вспоминала, как отец трясся от смеха над поведением Фокса, после того как прочитал «Домой возврата нет». Он написал агенту Генри Волкенингу:

«Я понял, в какой момент мы можем потерять всех наших писательниц – когда они прочитают, как я то и дело бормочу всякие проклятия в адрес женщин».

Особенно ироничными выглядели последние строки огромного двухтомного романа Вулфа, ибо они были составлены всего за несколько месяцев до того, как он заболел. Они включали в себя тридцатишестистраничное письмо от Джорджа Уэббера к Фоксхоллу Эдвардсу:

«Дорогой Фокс, мой старый друг, вот мы и оказались в конце пути, который должны были пройти вместе. Моя история закончена – и поэтому прощай. Но прежде чем я уйду, позволь мне сказать тебе еще кое-что:

“Нечто заговорило со мной в ночи, сжигая свечи убывающего года. Нечто заговорило в ночи и сказало, что я должен умереть, но где – я не знаю. Оно сказало: “Покинь известную землю ради большего знания. Покинь эту жизнь ради жизни большей. Покинь друзей, которых любил, ради более великой любви, ради земли, более доброй, чем дом, и большей, чем Земля…

…Где столпы земли были заложены, туда тянется и вся совесть мира, там поднимается ветер и туда текут реки”».

Первого сентября 1939 года немецкие войска вступили в Польшу и в Европе разгорелась война. Хемингуэй писал роман об Испании на уютном ранчо в Монтане. Как только он узнал о случившемся, написал Перкинсу, что чувствует личные обязательства в отношении этой войны, но ни одно из них он не воплотит в жизнь, пока не закончит рукопись. Он не спешил, потому что думал, что «теперь войны хватит на всех». И с фатализмом, который был присущ ему всякий раз, когда он слышал запах битвы, написал Максу, что определенно не рассчитывает выжить в этой.

Перкинс надеялся, что Англия примет в качестве своего лидера Уинстона Черчилля хотя бы на время войны.

«Возможно, он мог бы оказаться фашистом, но на войне будет хорош», – написал Макс Эрнесту в июле 1939 года.

Через несколько месяцев Перкинс услышал кое-что интересное о Черчилле. Тот писал историю англоязычных народов. Вначале Перкинс здорово растерялся, ведь он почти десять лет назад предположил, что Черчилль мог бы написать такую книгу. За последние десять лет Scribners опубликовало «поистине потрясающую биографию» герцога Мальборо,[251] которая «была бы еще лучше, если бы он не играл в партизана и не скрывал, что они родственники». Когда Черчилль в 1931 году приезжал в Америку с лекцией о «новом тиране» в лице советской России и о необходимости создания более тесного сотрудничества между Англией и Соединенными Штатами, между бывшим канцлером казначейства, Перкинсом и Чарльзом Скрайбнером состоялась долгая беседа. Макс прежде не встречал никого, кто понравился бы ему настолько же сильно с первой встречи.

«Он скорее американец, чем англичанин [написал Перкинс профессору Коупленду]. Один раз он встал и, говоря что-то, прошелся по кабинету, изо рта у него торчала сигара. Я предложил ему написать историю Британской империи. После этого он начал ходить, как будто в тот момент эта затея показалась ему интересной – история английской расы, которая должна была включать и нас. Он наверняка думал об этом и раньше, но казалось, что в тот момент ему понравилась идея империи, и он тут же расширил и изменил свою».

Пока Черчилль был в Нью-Йорке и размышлял над предложением Перкинса, он попросил подыскать ему на день секретаря. Макс предложил своего. Ирма Викофф, естественно, была напугана присутствием такой удивительной личности, как Черчилль, но вскоре поняла то, что знали многие авторы Макса: «Когда нужно выполнить какую-то работу, мистер Перкинс может убедить вас, что выполнить эту работу можете вы, и только вы». Накануне она должна была явиться в отель Waldorf, чтобы выполнять свои обязанности. Перкинс напомнил, что большинство писем Черчилль диктует по утрам, лежа в кровати, и что он не носит пижамы. И шутливо добавил:

– Он может вскочить в любой момент, без предупреждения.

Но тем не менее Ирма Викофф была дамой, а Черчилль – джентльменом.

Вскоре Перкинс понял, что Черчилль был одним из тех, кто «мало задумывается о деньгах, но очень в них нуждается». И поэтому вместо того, чтобы издать книгу в плановом порядке, заключив договор, Черчилль захотел предложить и продать книгу за огромные деньги издателю в Англии. Именно так он и поступил с историей англичан, подписав контракт с издательством Cassell’s в Лондоне на весьма значительный аванс в размере двадцати тысяч фунтов стерлингов. После английский издатель предложил произведение американским коллегам. Scribners тогда находилось в сложном финансовом положении, и предложение в тридцать или сорок тысяч долларов за ненаписанную книгу было совершенно немыслимым. Контракт получило Dodd, Mead. Несмотря на это, Перкинс оставался ярым поклонником Черчилля и хранил его фотографию у себя в кабинете. Черчилль откладывал проект много лет, но Хемингуэй свой – нет. Эрнест перебрался из Монтаны в Сан-Валли, новую курортную деревушку в Айдахо. Вскоре у него уже было готово девяносто тысяч слов романа об Испании, который давал правдивую картину Гражданской войны. Если Эрнест и собирался написать «чертовски здоровую книжку с кучей самых разных людей», как он повторял Максу, то лучше сделать это до отъезда на войну, где, возможно, автор будет убит. Если Перкинс успеет навестить Хэма до закрытия сезона, добавлял писатель, то Хемингуэй обещал своему редактору сплавиться по реке, полной форели, а затем познакомить его с «очень красивыми гламурными девушками», которые как раз пытались развестись в Айдахо со своими мужьями. Марта Геллхорн была в Финляндии, писала там о войне для «Collier’s». Поэтому Эрнест, уже разведенный с Паулиной, назвал свое холостяцкое жилье в Сан-Валли «заведением Хемингуэя, переполненным пороком и игрищами».

Перкинс не мог никуда уехать из Нью-Йорка, пока должностные лица из налоговых органов не отстанут от наследства Тома Вулфа. После ему нужно было подготовить весенний список книг, в который, как он надеялся, попадет и роман Хемингуэя. Он написал Эрнесту:

«Я отдал бы что угодно, чтобы узнать хоть какие-то подробности, которые можно было бы описать, и заголовок».

В январе 1940 года, когда Хемингуэй вернулся на Кубу, он отправил Перкинсу восемь страниц начала и около тридцати – из середины. В них главный герой, профессор американского колледжа и идеалист Роберт Джордан, отправляется в Испанию воевать на стороне республиканцев. Он должен взорвать стратегически важный мост. Перкинс почти сразу же отправил автору телеграмму:

«ОЧЕНЬ ВПЕЧАТЛЕН. ПЕРВЫЕ СТРАНИЦЫ ПРЕКРАСНЫ, ВОСЬМАЯ ГЛАВА ПОТРЯСАЕТ. ОТПРАВЛЯЮ КОНТРАКТ».

К тому моменту как роман был завершен, рабочие привычки Хемингуэя начали крошиться. Все выходные он проводил в компании друзей и алкоголя. Каждое воскресенье начиналось с похмелья и вялой записки Перкинсу. Он надеялся, что Макс простит ему их бессвязность и согласится, что в состоянии похмелья действительно лучше писать письма, а не роман. И ничто не могло исправить положение, пока в середине января из Хельсинки не приехала Марта Геллхорн. Его запои по выходным продолжились, но ее энтузиазм по поводу его романа облегчил работу над финальными страницами. И вот после еще нескольких воскресений («черт бы их побрал, если они не пролетели в один миг») Хемингуэй добрался до конца истории. Но временно зашел в тупик касательно концовки этого, самого большого своего произведения. Перкинс предполагал, что Эрнест знает, какой она должна быть, но не знает, как правильно воплотить ее.

«Ну, концовки – это всегда сложно», – написал ему Макс.

Хемингуэй начал подыскивать для романа название, как просил редактор. Автор хотел что-то звучное и не боялся, что заголовок может «перевесить» книгу.

«В ней самой будет немало всего», – говорил он. Эрнест часто искал названия в сборниках английской литературы. Он глубоко зарылся в английскую прозу и наткнулся на «Медитацию XVII» Джона Донна, которая начинается со слов: «Тот, по ком звонит колокол, – столь плохо может быть ему, что он и не слышит звона…» Хемингуэй решил, что нашел нужное название. К назначенному Перкинсом сроку, 22 апреля, он отправил первые пятьсот двенадцать страниц рукописи под условным названием «По ком звонит колокол». Хемингуэю казалось, что в них чувствуется «магия» заголовка и что книга сама по себе может превратить название в афоризм. Если Перкинсу так не казалось, у автора было еще тридцать вариантов. Но это название первым «прозвенело» для Макса. В то время как люди привыкли думать о звоне только как о сигнале собрания или телефонного аппарата компании Белла.

«ВСЕ ПОТРЯСЕНЫ. ЭТО НЕЧТО СОВЕРШЕННО ВЕЛИКОЛЕПНОЕ И НОВОЕ…ЗАГОЛОВОК ПРЕКРАСЕН. МОИ ПОЗДРАВЛЕНИЯ», – телеграфировал редактор.

Восхищение Перкинса во многом обусловливал факт, что прошло уже больше десяти лет с тех пор, как Хемингуэй в последний раз написал большой роман. Восхищало редактора и великолепное изображение войны. Чтение книги «По ком звонит колокол» стало для Перкинса равнозначно настоящему боевому опыту. Он написал автору:

«Все эти события наполнили мою голову так, словно я видел их лично. Это поистине невероятно».

Перкинс был убежден, о чем и поделился с Элизабет Леммон, что «Хэм написал свою самую лучшую книгу. Это, безусловно, так».

Первого июля 1940 года Хемингуэй прислал Перкинсу телеграмму:

«МОСТ ВЗОРВАН».

Это означало, что он нашел подходящую концовку. Он лично привез окончание рукописи в Нью-Йорк и уже там внес последние правки, после чего передал все исправленные части рукописи Перкинсу, а тот, в свою очередь, отдал их в печать. Перкинс сказал Марджори Киннан Ролингс, что читал напряженно и сосредоточенно, хотя Эрнест стоял позади его кресла и читал поверх плеча редактора. Хемингуэй либо был в издательстве Scribners, либо бесчинствовал в отеле Barclay. Но уже в августе мучительные недели его пребывания в городе подошли к концу. Эрнест вернулся в Гавану, и они с Перкинсом приступили к работе над вычитанными гранками. Все замечания редактора в основном касались вопросов стиля, но было и несколько предметных замечаний, касающихся отрывков, которые, по мнению Макса и Чарльза Скрайбнера, стоило убрать. Сцена, в которой старуха Пилар говорит о «приближающемся духе смерти», нагоняла на Макса ужас. Эрнест настаивал, что сцена не была ни возмутительно неприличной, ни непечатной. В другой сцене Роберт Джордан мастурбировал на заре перед наступлением. Хемингуэй напомнил Перкинсу, что именно такие мелочи делают героя реалистичным. Но в конце концов Хемингуэй согласился выкинуть сцену онанизма. Перкинс заверил автора, что речь о «смертельном духе» была хороша, а вторую действительно нужно исправить.

А затем у Хемингуэя появилась идея завершить книгу эпилогом. Он написал еще две главы, в которых подвел итоги поражения в Сеговии, расписал взрыв моста и исчезновение Джордана, упомянув также и остальных персонажей. Он сказал, что они читаются хорошо, но выглядят как возвращение в раздевалку после боя.

«Стоит ли мне включать эпилог? Есть ли необходимость в нем?» – спросил он Перкинса в письме. Или, размышлял он, это просто дань риторике и преуменьшение истинного чувства, на котором первоначально строился финал? Перкинсу казалось, что первый вариант концовки гораздо эффектнее. Он проголосовал против эпилога, и эти страницы были вычеркнуты навсегда. В том сезоне Scribners превратило свои книжные магазины в храмы Хемингуэя, заполнив все витрины на Пятой авеню его книгами.

«Уже весь город знает, что это великая книга и что ее выход – это значительное событие. Об этом знают все за пределами издательских и писательских кругов», – написал Перкинс автору.

Карьера Хемингуэя достигла зенита, когда писатель начал работать с Перкинсом, другие же издательские взаимоотношения Макса окончательно выгорели. В том же сезоне, через двадцать лет после написания знаменитого «Уайнсбург, Огайо», Шервуд Андерсон проинформировал Перкинса, что недоволен тем, как в Scribners обходятся с его произведениями.

«Все это время, Макс, я чувствовал загадочное отсутствие интереса к тому, что я делаю или предлагаю сделать», – написал он.

Карьера Андерсона в Scribners началась в 1933 году – в год, когда умер Гораций Ливерайт и его фирму объявили банкротом. Перкинс сразу же написал Андерсону, предложив сотрудничество. Они встретились в Нью-Йорке. Макс сказал, что Андерсону стоит написать роман или что-нибудь, включавшее бы в себя личный мотив в стиле его автобиографии «История рассказчика». Когда Шервуд вернулся к себе на ферму в холмы Траутдейла, штат Вирджиния, то написал Перкинсу о своем решении присоединиться к его компании писателей, причем «не из-за аванса, который вы можете заплатить мне за какуюнибудь конкретную книгу, и не из-за того, как широко вы можете рекламировать мои книги, но ввиду истинного уважения, которое я долгое время питаю по отношению к позиции издательского дома Scribners в мире книгоиздания, и еще потому, что мне, если позволено будет сказать, очень нравитесь вы, мистер Перкинс». Он начал работу над мемуарами под рабочим названием «Я строю свой дом». В том же письме Андерсон высказал пожелания и ожидания от работы с новым редактором:

«Я думаю, что у меня есть возможность время от времени приходить к вам и говорить о своих планах как с другом. У меня есть определенное представление о том, как должны выглядеть отношения между редактором и писателем, отношения, которые могут быть лучшей формой интеллектуального брака…»

Последовавшие за этим письма Андерсона давали ясно понять, что он был куда больше заинтересован в молчаливом партнере. Все эти годы он использовал Перкинса в основном в качестве своеобразного звукоотражательного устройства. В одном из писем он прямо сказал о своем суеверии касательно вреда даже простых разговоров о пишущихся романах.

Андерсон откладывал работу над мемуарами, так как книга воспоминаний должна была стать лебединой песней в его карьере. У него было еще несколько идей, которые он время от времени пытался воплотить. Например, в 1934 году он отправил своему издателю не связанные между собой эссе, которые необходимо было объединить в книгу. Перкинс собрал некоторые, и вскоре они были изданы под названием «Озадаченная Америка».[252] Андерсон тем временем работал над другим романом – «Кит Брэндон». Scribners опубликовало его в 1936 году. Затем автор погрузился в другой проект, который, как он думал, будет «романом безо всякой особой цели, не направленным на то, чтобы кого-то изменить или способствовать созданию нового мира, просто историей о робком человечке и его наполовину забавных, наполовину трагичных приключениях». Он признался Перкинсу: «Я хихикал большую часть работы над ним».

После рассмотрения этого сюжета под разными углами он двинулся в другом направлении, вернувшись к предложению Перкинса. Было и несколько других начинаний и откатываний на исходные. Время Андерсона в Scribners было самым беспокойным. Как и Скотт Фицджеральд, Шервуд не мог соответствовать своей некогда блестящей репутации. Он перескакивал с одной задумки на другую и семь лет возился с автобиографией. Летом 1940 года, в возрасте шестидесяти четырех лет, он почувствовал некое неудовлетворение от своей работы. И обвинил он в этом своих издателей, в частности Макса Перкинса:

«Как вам известно, Макс, я приходил к вам время от времени, так как очень хорошо отношусь лично к вам, но во время наших встреч вы крайне редко спрашивали меня о том, чем я в данный момент занят. В это же время, Макс, вы проявляли огромный интерес к другим вашим писателям, и я не могу винить вас в отсутствии интереса к моей работе. И в то же время к ней проявляли интерес другие издатели».

Когда Шервуда спрашивали, доволен ли он своим нынешним издателем, он отвечал: «Я бы и рад, но чувствую, что он не очень-то заинтересован во мне». Также он чувствовал, «что мне было бы лучше подписать контракт с издательством, которое внушит мне мысль, что во мне действительно нуждаются».

Перкинс надеялся, что Андерсон не пойдет на это. В одном из самых самоуничижительных писем в своей карьере Перкинс объяснил свое поведение, сообщив, что он не думал, что за Андерсоном нужно следить, как за новичком.

«Причиной всего была моя уверенность, что вы сами прекрасно знаете, что делать и как лучше сделать, – написал человек, отрицающий какое-либо сходство с лисой-редактором из книги Вулфа, – и что с моей стороны будет почти наглостью спрашивать вас, убеждать вас и тем более как-то направлять вас. В моих глазах вы так долго были мастером и отцом для всех этих значимых людей, что я обнаружил, к своему огромному удивлению, что разговоры с вами о них ничем не смогут помочь». Письмо Перкинса глубоко тронуло Андерсона. Он ответил Перкинсу: «Я не хочу жить так, чтобы обо мне лишь иногда думали как о мастере своего дела».

Андерсон был убежден, что американцы не покупают книги, но что книги им продают. Издатель должен отстаивать своих авторов.

«Когда я заключил договор со Scribners, у меня возникла мысль, что я смогу вызвать такой же интерес. И в то же время закралось подозрение, что мистер Скрайбнер решит, что я слишком стар, чтобы тратить на меня деньги», – написал он Максу.

Через несколько месяцев Андерсон, Скрайбнер и Перкинс встретились в офисе издательства. Судя по бухгалтерским отчетам, книги Андерсона, напечатанные в издательстве, в общей сложности разошлись тиражом всего в шесть с половиной тысяч. Автор осудил самих издателей. Перкинс понимал его разочарование, ведь, «даже если вопрос денег невольно всплывает, автор пишет книги, чтобы их читали, и хочет, чтобы их прочитало максимально возможное число людей». Но также верил, что и самый ловкий торгаш не смог бы продать эти книги.

Андерсон был непреклонен и отправился в издательство Harcourt, Brace. А всего через несколько месяцев, в июне 1941 года, он умер от перитонита. В Harcourt, Brace позже опубликовали его мемуары, те самые, которые они с Перкинсом обсуждали так много лет. В это же время Макс узнал о самоубийстве Вирджинии Вульф, которую никогда не встречал лично, но высоко ценил, и эта новость его глубоко опечалила. Перкинс считал, что с ее смертью закончилась великая эпоха в литературе.

«Писатели мрут как мухи», – холодно прокомментировал это Хемингуэй.

Однако в октябре 1939 года Скотт Фицджеральд внушил Перкинсу веру, что его карьера все еще более чем жива. Он прислал ему телеграмму:

«ЕСЛИ ВОЗМОЖНО, ПООБЕДАЙ С КЕННЕТОМ ЛИТТАУЭРОМ ИЗ «COLLIER’S». У НЕГО ЕСТЬ МЫСЛИ ПО ПОВОДУ СЕРИАЛИЗАЦИИ. ОБЕР ПОЛНОСТЬЮ ОТСТРАНЕН ОТ ПЕРЕГОВОРОВ. Я ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПИЛ В ИЮНЕ, ЕСЛИ ЭТО ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ. СКАЖИ ЛИТТАУЭРУ, ЧТО Я ПО ГЛУПОСТИ ОТКЛОНИЛ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ГИЛЬДИИ ПО ПОВОДУ «НОЧЬ НЕЖНА». НАПИШИ МНЕ, КАК ТОЛЬКО СМОЖЕШЬ. ЕСТЬ НАБРОСКИ ПО ПОВОДУ РОМАНА, СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНЫЕ, ДАЖЕ НАМЕК НА НЕГО МОГУТ УКРАСТЬ».

Героем романа был киномагнат по имени Монро Стар. Его прототипом стал глава компании Metro Goldwyn Mayer Ирвинг Тальберг – человек, которым Фицджеральд восхищался много лет. Скотт заверил Макса, что после того, как он опишет «каждую сцену и ситуацию… я думаю, что смогу написать эту книгу в форме биографии, потому что я знаю характер этого человека».

Исходя из одного только описания, Перкинс постарался заверить Литтауэра, «что никто другой не сможет справиться с таким заданием, кроме него [Скотта]». Литтауэр, слегка сомневающийся в способностях Фицджеральда, сказал, что в «Collier’s» заинтересовались, но хотели бы увидеть часть рукописи, прежде чем выдвигать предложение. После эмоционального и финансового краха у Фицджеральда были две причины радоваться: он нашел свое счастье в лице голливудской обозревательницы Шейлы Грэм и на самом деле подумывал жениться на ней, если, как писала мисс Грэм, «Зельда выздоровеет настолько, чтобы жить со своей матерью, или окончательно сойдет с ума и потеряет все связи с реальным миром». В то же время Фицджеральд продал «Esquire» серию коротких рассказов о голливудском сценаристе Пэте Хобби. Фицджеральд получал по двести пятьдесят долларов за каждый опубликованный в «Esquire» отрывок – десятую часть того, что платил ему за такую же работу журнал «Post».

«Ты быстро понимаешь, что обеднел, когда начинаешь продавать вещи за четверть их стоимости», – говорил он.

Деньги помогали ему продолжать работу. Но, естественно, Фицджеральд рассчитывал и на Перкинса – как никогда. Двадцатого ноября он уже готов был показать редактору первые десять тысяч слов своего нового романа.

«От этой недели многое зависит», – писал он Максу. Материал был «сильным» и мог принести деньги, если бы только «Collier’s» взял его.

«Конечно, если он возьмется за меня, спасет мне жизнь, – написал Фицджеральд по поводу Кеннета Литтауэра, – но я отнюдь не уверен, что когда-нибудь снова смогу стать популярным писателем. Эта книга как никакая другая сможет честно все показать».

Редакторы из «Collier’s» совещались целую неделю, прежде чем отказали. Перкинс тут же получил спешную телеграмму от Фицджеральда с просьбой немедленно отправить копию материала в «Post». Скотт приписал к ней:

«ПОХОЖЕ, В МИРЕ НЕ ОСТАЛОСЬ НИ ОДНОГО СЕРЬЕЗНОГО РЕДАКТОРА ЖУРНАЛА».

Перкинс прочитал материал и отправил Скотту телеграмму:

«ПРЕКРАСНОЕ НАЧАЛО. ВОЛНУЮЩАЯ И НОВАЯ ТЕМА. МОГУ ПЕРЕСЛАТЬ ТЕБЕ ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ И ТЫСЯЧУ К ЯНВАРЮ».

На следующий день он написал:

«Книге присуща магия, которой ты умеешь наполнять вещи. Ты великолепно изобразил весь этот международный бизнес, такой сильный и новый для людей вроде меня и большинства людей вообще. Ты вызвал огромный интерес и любопытство фигурой Стара. Это все просто замечательно, или я ничего в этом не понимаю».

Тысяча долларов, которую Перкинс пообещал в телеграмме, должна была поступить Максу вместе с небольшим наследством от покойной крестной матери.

Это было «то, что раньше называли “куш”, – написал Макс Скотту, – и он твой, если это как-то поможет книге. Я верю, что тебе по силам завоевать сердце Голливуда и все самое лучшее, что в нем есть». Он наставлял Фицджеральда «смело жать на газ, ибо у тебя есть на это право».

«Твое предложение одолжить мне тысячу долларов было самым добрым поступком, о котором я только слышал», – написал Скотт редактору.

«Когда Гарольд [Обер] расстался с сомнительной честью быть моим банкиром, я финансово оцепенел и внезапно задумался, а что такое деньги и откуда они берутся. Мне всегда казалось, что где-то точно есть еще, а тут вдруг оказалось, что нет», – объяснил он.

«The Post» отказал Скотту. Перкинс немедленно сообщил Фицджеральду, что, если тот в отчаянном положении, может попросить денег в любое время после Рождества. Фицджеральд написал редактору двадцать шестого декабря. Свое следующее письмо, написанное на рубеже десятилетия, Перкинс оформил в стиле новогодней открытки. Как никогда прежде гордый своим талантом к рисованию (особенно ему нравились профили Наполеона, в которых сохранялись черты автопортрета), Макс изобразил улыбающегося мужчину с напитком в руке, говорящего: «Вот как!» Подумав еще немного, Перкинс подписал напиток: «Coca-Cola». Паранойя пробудила лучшее в Фицджеральде, и он отправил Максу тщательно продуманный ответ:

«Я обнаружил определенное возмущение, сокрытое в вашем рисунке мужчины с “Coca-Cola”, – сказал он, а затем принялся лихорадочно защищаться. – В первой половине декабря или около того я поссорился с Шейлой Грэм, а затем встретил этого сосунка… из «Collier’s», который сказал, что мой роман никуда не годится… И все… спустя пять тяжелых дней, когда я старался держаться поближе к дому, мы с Шейлой помирились».

За четыре недели он не брал в рот ни капли и утверждал, что даже вид полной рюмки вызывал у него смертельную тошноту. Перкинс не предполагал, что получит такой ответ на свое письмо.

«Я не из тех, кто говорит загадками, я человек простой, – написал Макс в ответ. – Я ничего такого не подразумевал под тем рисунком. Я просто думал, что он тебе понравится. И этот человек был не ты, а я, и он подчеркивал мои благие намерения. Не пытайся найти какой-то скрытый смысл в моих словах или рисунках. Я всего лишь хотел продемонстрировать тебе свой талант».

Макс не удержался и пересказал эту историю нескольким друзьям.

«Вот что делает с человеком нечистая совесть!» – написал он Стразерсу Берту. Фицджеральд извинился за свою реакцию и признал, что чересчур вчитывается. Это напомнило Перкинсу ситуацию, когда Скотт обвинял Макса в том, что редактор прислал ему мемуары Гранта, чтобы показать судьбу чужих провалов.

Карьера Фицджеральда сократилась до вымученных коротких рассказов и договоров на создание сценариев. Прокладывая себе путь деньгами неделя за неделей, он однажды понял, что не видит в будущем ничего, кроме завершения романа.

«Это огромная привилегия – иметь работу, которая может увлечь так сильно, что позабудешь как о домашних проблемах, так и о тех, что за рубежом», – написал он Максу.

За годы, что Фицджеральд провел в Голливуде, он заработал много денег и смешался с обществом богатых и знаменитых, но все равно всегда чувствовал себя изгоем на «фабрике грез», бывшим жителем литературного мира, на которого махнули рукой и забыли. Он сказал Максу, что представлял, как через год или вроде того Скотти «будет уверять своих друзей, что я был писателем, и вдруг обнаружит, что ни одной моей книги не достать». Как это будет странно. Но каковы бы ни были причины, Фицджеральд знал, что нельзя винить в этом Перкинса.

«Ты (и еще один парень, Джералд Мерфи) были моими друзьями и пережили со мной самые темные времена за последние пять лет, – написал он Максу и добавил: – Когда-то я верил в дружбу, верил, что я могу (если не делал этого всегда) делать людей счастливыми, и это было веселее всего. Теперь даже это кажется водевильной мечтой о рае, огромным шоу трубадуров, в котором каждый – вечный Bones[253]».

Скотт спросил своего друга: «Сможет ли дешевая пресса удержать “Гэтсби” на виду у широкой публики или эта книги непопулярна? Она уже испытала свой шанс? Сможет ли популярное переиздание с предисловием, написанным не мной, а одним из почитателей книги – я мог бы выбрать кого-то, – снова сделать ее популярной в классных кабинетах, среди профессоров и поклонников английской прозы – где угодно. Но умереть… так бесповоротно и несправедливо, после такого успеха. Даже сейчас в американской художественной литературе очень мало авторов, чье творчество не несло бы, пусть даже слегка, мою отметину – в каком-то смысле я был первым».

После трех лет в Калифорнии иллюзии Скотта потерпели крах. Если это и была земля мечты, то застывшая на кинолентах.

Во всех письмах к Максу Перкинсу, Мерфи и Эдмунду Уилсону, с которым он возобновил дружбу, Скотт надеялся и верил в то, что все еще может творить, несмотря на множество тяжелых лет за плечами и нехватку времени впереди. Он написал своей дочери Скотти той осенью:

«Во всяком случае, я снова жив – смог пережить октябрь со всеми его трудностями и лишениями, унижениями и борьбой. Я не пью. Я не великий человек, но иногда думаю, что безличное и объективное качество моего таланта и жертвы, принесенные во имя него, частично сохранили его жизненную ценность и своего рода эпическое величие. Так или иначе, после долгих часов я смог успокоить себя этим заблуждением».

Скотт честно писал Зельде, которая снова была в больнице в Северной Каролине. В очередном письме он сломался и с горечью отметил в нескольких предложениях:

«Двадцать лет назад “По эту сторону рая” была бестселлером и мы поселились в Вестпорте. Десять лет назад в Париже состоялся последний американский сезон, но мы отказались от участия в гей-параде, и ты уехала в Швейцарию. Пять лет назад у меня случился первый серьезный приступ болезни и я отправился в Эшвилл. Наш карточный домик стал рушиться слишком рано».

Еще никогда Фицджеральд не чувствовал себя таким отстраненным от жизни на Востоке, которая всегда так завораживала его. Новости о друзьях, включая Хемингуэя и Элизабет Леммон, он получал от Перкинса: «Прелестная, непорочная дева, принесенная в жертву тому, что, как я понял, было тщеславием ее родных».

Сам Скотт разорвал с ней все контакты, но не мог забыть некоторых непристойных личностей, которые расхаживали по Велбурну, точно аристократы.

«И среди всего этого Элизабет была точно чистый снег. Это невыносимо грустно», – говорил он. И после долгих лет, в течение которых он подписывал свои письма к Максу как «Неизменно твой», «Всегда твой», Скотт подписал одно «С любовью к вам и всем поколениям».

Перкинс тоже думал о мисс Леммон. Он и Луиза виделись с ней во время одного из коротких визитов Элизабет в Нью-Йорк. Она возила на выставку выращенных ею боксеров. Перкинсы показались ей как никогда разобщенными.

«Луиза всегда играла роль непонятой жены», – вспоминала Элизабет. Однажды, когда они с ней оказались наедине, Луиза в порыве откровения спросила:

– Элизабет, ты выйдешь замуж за Макса, если я с ним разведусь?

Вопрос об их расставании никогда не поднимался всерьез. Это просто был способ сбросить собственное плохое настроение.

Что касается мисс Леммон, ее друзья из Миддлбурга утверждали, что она так никогда и не встретила человека, который был не хуже Макса Перкинса. Она так никогда и не вышла замуж. Прежде чем вернуться на Юг, она напомнила Максу, что астролог Эванджелина Адамс сказала, что в промежутке между концом 1941 года и началом 1942-го дела Америки будут очень плохи.

«Жаль, что вы сказали мне об этом. Теперь я постоянно об этом думаю», – написал он Элизабет. Тогда Перкинс уже был подвержен фаталистическим настроениям, даже в отношении дружбы с мисс Леммон.

«Элизабет, я не думаю, что мы когда-нибудь снова увидимся, – написал он ей в мае 1940 года. – Но я помню все о каждой нашей встрече, и мало что в моей жизни может с ними сравниться. Я всегда думал о вас».

Но они все же встретились. В 1943 году Элизабет приехала в Нью-Йорк и встретилась с Максом в баре отеля Ritz. Они сидели за маленьким столиком, и впервые за все это время он заговорил об их отношениях.

– О Элизабет, – сказал Макс, потянулся через стол к ее руке, но едва коснулся ее. – Это безнадежно.

Элизабет посмотрела ему в глаза.

– Я знаю, – ответила она.

Это поставило точку в их первом и последнем разговоре на эту тему.

Они продолжили переписку.

В октябре 1940 года Перкинс отправился в Виндзор, чтобы навестить мать. Через несколько дней после этого Элизабет Перкинс, последняя из детей сенатора Эвартса, скончалась в возрасте восьмидесяти двух лет.

Перкинс заметил, что люди в Нью-Йорке наконец-то «стали оживать в отношении войны и в них проснулось тревожное понимание, что мы должны подготовиться и в то же время помочь Англии любыми способами “сократить эту войну”».

С другой стороны, Хемингуэй, обычно такой воинственный, в этот раз счастливо уединился в том месте, которое называл «хижина на вершине холма». Из окон его огромной, полной воздуха виллы Финка Вихия открывался вид на бухту Гаваны. Предполагалось, что это будет храниться в секрете, но Макс сказал Фицджеральду, что Марта Геллхорн живет вместе с Эрнестом.

«Вы знаете, похоже, что он разведется с Паулиной и, вероятно, женится на Марте Геллхорн, – написал он Скотту. – Это настолько всем известно, что вы наверняка и сами слышали, но все равно это должно держаться в строжайшем секрете». Фицджеральд считал «странной мысль, что Эрнест может жениться на по-настоящему привлекательной женщине. Я думаю, в этот раз картина будет несколько иной, чем со всеми этими его созданиями в духе Пигмалиона».

В конце ноября Хемингуэй и Марта были в Нью-Йорке во время медового месяца. Не успели они «узаконить» свои отношения, как она отправилась на Бирманскую дорогу,[254] чтобы осветить для «Collier’s» войну, которая надвигалась на Китай. Эрнест планировал присоединиться к ней через месяц.

К тому моменту роман «По ком звонит колокол» уже вышел. Перкинс отправил подарочные экземпляры почти всем, кого знал. А остальные уже, похоже, купили сами. Перкинс злорадствовал над дюжинами пристыженных критиков.

«Они должны были знать о том, что Хемингуэй пережил трудное время, – написал Макс Элизабет Леммон, – и что пока он не мог вырваться и двигаться дальше, все, что ему оставалось, – жить с этим».

Продажи книги стремительно росли, и вскоре «Клуб книги месяца» уже ожидал продажи не менее четверти миллиона экземпляров.

Эрнест отправил копию «По ком звонит колокол» Скотту Фицджеральду, «с любовью и уважением». Фицджеральд был о книге несколько иного мнения, чем Перкинс и остальные. По секрету он признался Шейле Грэм, что она «не дотягивала до стандартов Хемингуэя. Он написал ее для экрана». Но Хемингуэю он ответил без единого намека на неодобрение.

«Это отличный роман, – написал он. – Никто не смог бы написать лучше. Спасибо за заботу и преданность». Перечислив несколько любимых сцен и сравнив некоторые отрывки текста с «цельной напряженностью» текстов Достоевского, Фицджеральд также включил в свое поздравление упоминание об огромном успехе книги.

«Я чертовски завидую тебе – безо всякой иронии», – написал он. (За несколько лет до этого в своем блокноте под пометкой «Л», что означало «литература», Скотт нацарапал: «Я говорю голосом неудачи, Эрнест – голосом успеха. Нам больше не сидеть за одним столом».)

И хоть Фицджеральд не мог себе этого позволить, он решил целиком отдаться книге о Голливуде. Тринадцатого декабря 1940 года он написал Максу, что его роман стремительно развивается.

«Я не собираюсь останавливаться, пока не закончу черновик, который будет готов где-то после 15 января, – написал он. – Тем не менее давай представим, что его не существует, пока он не будет достаточно близок к завершению. Мы же не хотим, чтобы он стал “легендой еще до создания”, что, я уверен, Уилок говорил о книге “Ночь нежна”».

В постскриптуме Фицджеральд спросил:

«За сколько, ты думаешь, можно продать гранки “По эту сторону рая”? Я думаю, у них есть шанс на новую жизнь».

Теоретически автор должен был отнести эти листы в другую компанию, если мог оплатить их стоимость, которая составляла около тысячи долларов. Макс ответил:

«Мне противна мысль, что эта книга должна нас покинуть».

Ведь с нее началась их история. Максвелл Перкинс и Скотт Фицджеральд вернулись в начало пути: его старая книга утратила свою силу, а новая вот-вот должна была родиться на свет. Надежды их обоих воплотились в черновике романа, который, по словам Фицджеральда, должен был быть готов в середине следующего месяца. Через восемь дней после Рождества Перкинс написал:

«Что же, я надеюсь, что день “где-то после 15 января” скоро наступит».

XX

Диминуции[255]

В конце следующего года Скотт Фицджеральд переехал в квартиру Шейлы Грэм. Там он работал и 20 декабря приступил к шестой главе нового романа, которая должна была стать решающей в развитии его персонажа Монро Стара. Она включала сцену тяжелого пьянства Стара – знак, что оригинальный портрет Ирвинга Тальберга имел некоторые качества самого Фицджеральда. В конце дня он уже мог сказать мисс Грэм:

– Я мог это исправить. Детка, это будет хорошая книга. Возможно, она принесет достаточно денег, чтобы мы смогли уехать из Голливуда.

А на следующий день Скотт Фицджеральд умер от сердечного приступа – в этой же квартире.

Это случилось в субботу. Перкинс был дома. Он узнал об этом от Гарольда Обера, а тому сообщила мисс Грэм. Нет никаких свидетельств, что Перкинс написал Зельде, но именно это он сделал бы. Во всяком случае, ее письмо к нему, полученное через несколько дней, было похоже на ответ. В нем она говорила:

«Я хотела выразить всю глубину моей привязанности к вам, а также сообщить о преданности и удовольствии, с которыми Скотт каждый раз ждал возможности “повидаться с Максом”… Скотт был смелым и верным мне и Скотти, а также очень верным другом, и я уверена, что он будет вознагражден за это и память о нем будет доброй».

Зельда спрашивала, есть ли возможность опубликовать пятьдесят тысяч слов, написанных им для нового романа.

«Скотт очень переживал за эту работу и очень хотел вернуть свою аудиторию. Это было бы очень мило по отношению к Скотти», – писала она.

Перкинс ответил на следующий день после Рождества. На тот момент еще нельзя было точно сказать, как обстоит его финансовая ситуация в Scribners или каковы перспективы у его неопубликованного романа. Однако эти вопросы должны были быть решены в ближайшее время.

«Будет сделано все возможное – ради Скотта и вас со Скотти», – уверял Макс.

Зельда не поехала на похороны. Врачи посчитали, что для нее это будет слишком.

Перкинс сделал все, чтобы проинформировать друзей Скотта, но лишь немногие смогли вовремя прибыть в Балтимор. Луиза и Макс ехали на поезде из Вашингтона вместе с Джералдом и Сарой Мерфи, а также Джоном Биггсом, другом Скотта по Принстону и бывшим писателем Перкинса, который на тот момент был федеральным судьей третьего округа Филадельфии. Это был очень тяжелый день для Перкинса, особенно потому, что, как он сказал Джону Пилу Бишопу, у Фицджеральда были этих жуткие «домашние» похороны. Другого выхода не было: католическая церковь не позволила Скотту, который умер атеистом, покоиться на католическом кладбище в Роквилле, среди родственников его отца. Во время похорон на общественном кладбище Роквилла миссис Баярд Тернбулл, подруга Фицджеральда с тех времен, когда он жил в Ля Пэ, близ Балтимора, заметила по поводу Макса:

«Он никому не сказал ни слова, но затем, не отдавая себе отчета в том, что делает, потряс головой, медленно поднял ее и взглянул на небо».

По возвращении в Нью-Йорк Макс занялся делом, которое должен был выполнить, но все время откладывал – написал Хемингуэю о смерти Фицджеральда.

«Я думал отправить вам телеграмму по этому поводу, но, не похоже, чтобы там часто пользовались телеграфом, – написал он Эрнесту, который в этот момент находился на Кубе и мог не слышать о случившемся. – В любом случае он не страдал. Это был сердечный приступ, и его смерть была мгновенной, хотя, как выяснилось сейчас, до этого у него было несколько легких приступов». Фицджеральд много занимал под залог своей страховки в последние годы, но, как Макс сказал Эрнесту, она все еще насчитывала около сорока тысяч долларов – этого должно было хватить, чтобы закончить обучение Скотти в колледже и покрыть долги ее отца. Завещание, однако, вызывало вопросы. В первоначальном завещании Фицджеральд указал в качестве душеприказчика Гарольда Обера. Но после разрыва с ним Скотт перечеркнул его имя и вписал карандашом имя Перкинса. Законность такого изменения была спорной, и в какой-то момент Макс оказался привязанным к месту.

«Я боюсь, это отнимет у меня последнюю возможность съездить на Кубу в ближайшее время, – написал он Хемингуэю, – ибо понадобится несколько недель, чтобы разобраться с этим моментом в завещании».

В короткий срок и Перкинс, и Гарольд Обер отказались от своих притязаний в пользу судьи Биггса. Но даже после этого в течение последующих нескольких лет к Перкинсу обращались всякий раз, когда нужно было принять решение относительно литературного наследия Фицджеральда. Вскоре Перкинс получил несколько писем с соболезнованиями. Нехватка провожающих на похоронах лишь подчеркнула пафос смерти Фицджеральда. Фрэнсис Кролл, его голливудский секретарь, написала Перкинсу: «Я была с ним, когда он разрабатывал и писал роман, и, возможно, когда вы прочитаете законченную рукопись, у вас могут возникнуть вопросы».

Сын миссис Тернбулл, Эндрю, который тогда учился на первом курсе в Принстоне, также написал Перкинсу:

«Я часто слышал, как мистер Фицджеральд говорил о вас за те восемнадцать месяцев, что провел здесь с 1932 по 1933 годы, когда мне было одиннадцать лет». Кроме этого, Эндрю рассказал Перкинсу, что после смерти Фицджеральда начал писать мемуары о нем, так как боялся, что может что-то забыть. Он надеялся, что Перкинс поможет ему опубликовать их, потому что имя Фицджеральда «так мощно ассоциируется у всех с потерянным поколением и поколением декадентов, и я знаю по личному опыту, что ни один ребенок не может найти более честного компаньона или лучшего друга по эту сторону рая». Перкинс ответил, что прочитал написанное с огромной благодарностью, но не видит возможности помочь ему в публикации (позже Тернбулл стал одним их самых главных биографов Фицджеральда).

В начале января Макс снова написал Зельде: «Он явился в общество в определенную эпоху, которой сам же дал имя, но многое из того, что он написал, принадлежит не какому-то конкретному времени, но времени в принципе».

Однако было важно осторожно помочь появиться на свет работе, которая отдала бы последние почести Скотту и продемонстрировала, что его нельзя отождествлять исключительно с веком джаза. И самым болезненным было то, что, как Макс написал Элизабет Леммон, «книга, которая могла бы доказать это, была невероятно многообещающей и весьма далекой от завершения».

Пока решались вопросы с завещанием Фицджеральда, его дочь Скотти осталась без денег. Перкинс договорился с судьей Биггсом, Джералдом Мерфи и Гарольдом Обером оплатить ее учебу в Вассаре и, кроме того, выплачивать ей ежемесячное пособие.

«Не знаю, как отблагодарить вас за цветы, за то, что вы приехали в Балтимор, и больше всего – за ваше доброе решение оплатить мое обучение в колледже. Если к 1944 году мир окончательно не рухнет, я смогу вернуть вам долг. Надеюсь, к тому моменту я смогу написать роман и прислать вам на рассмотрение».

Макс прислал Скотти небольшой литературный совет – высказывание, которое он отправлял каждому студенту, который обращался к нему. Он подчеркнул важность обучения по программе свободных искусств, но советовал ей всячески избегать курсов писательского мастерства.

«Каждый должен найти свой стиль, но найти его можно только за пределами литературы», – заверял он Скотти.

Она была добросовестной студенткой, но подумывала о том, чтобы бросить учебу и найти работу. Макс знал, как важно было для Скотта, чтобы она стала первой в их семье, кто имел диплом колледжа. Используя те же дипломатические тонкости, что и в письмах к Скотту, в которых уговаривал его закончить роман, Перкинс написал Скотти в конце ее первого года: «Ты закончила первый год, остальные пролетят очень быстро, и ты будешь все так же молода, но к тому же вооружена дипломом».

Финансовое положение Зельды тоже было плачевным. Она просила Перкинса узнать, нет ли какой-нибудь возможности прислать ей немного денег, чтобы она могла оплатить свое содержание; она теперь жила со своей матерью в Монтгомери, штат Алабама. Зельда спрашивала, не было ли это «самым подходящим временем, чтобы опубликовать книгу, если вы все еще намерены это сделать». Она писала ему: «Эта книга была о жизни Ирвинга Тальберга, как Скотт, наверное, вам уже говорил. Скотт был глубоко очарован теми великими умами, которые контролировали потоки общественных настроений. Он хотел сделать осязаемым неукротимое постоянство цели и движущую необходимость достижения, а также способность к разумному и ловкому манипулированию магическими силами, которые отличают таких людей от остальных».

Перкинс все еще не мог ответить четким планом. Шейла Грэм, которая не приехала на похороны Фицджеральда из соображений приличия, навестила Перкинса в Нью-Йорке в январе. Макс был очень рад видеть ее даже при таких обстоятельствах.

«Я считаю, что она очень ему подходила, да и сама по себе она невероятно хорошая девушка», – написал Перкинс Хемингуэю после их встречи. Она много говорила о романе Скотта. Макс даже начал думать, что некоторые части незаконченной рукописи можно было бы каким-то образом напечатать по отдельности. Через три недели после смерти Фицджеральда Шейла Грэм прислала Перкинсу перепечатанную версию незаконченной книги под названием «Любовь последнего магната» и множество личных записей Скотта. Она обратила особое внимание Макса на одну из них – ту, в которой Скотт выражал намерение вернуть своих читателей. Эта книга, как отмечал Скотт, была предназначена для двух разных поколений – «семнадцатилетних, в лице Скотти, и сорокапятилетних, как Эдмунд Уилсон». В заключение он приводил неотправленное письмо, написанное им актрисе Норме Шерер, жене Ирвинга Тальберга, который занимал пост главы Metro-Goldwyn-Mayer, пока не умер в 1936 году в возрасте тридцати семи лет.

«Дорогая Норма!

Вы сказали, что мало читаете по причине плохого зрения, но я думаю, эта книга вас заинтересует. Несмотря на то что история является чистейшей выдумкой, возможно, вы увидите, что она представляет собой попытку сохранить образ Ирвинга. Мое личное впечатление о нем мимолетно и ослепительно и вдохновило меня на создание лучшего образца характера Стара – хотя я и включил в него некоторые качества других людей и, что неизбежно, некоторую часть своих. Я изобразил трагическую судьбу, а жизнь Ирвинга, разумеется, не была трагичной, если не считать его борьбы с болезнью, потому что никто не пишет трагедий о Голливуде (“Звезда родилась”[256] была нежной и прекрасной, не трагичной), в то время как там на самом деле часто происходят роковые и героические события».

Мисс Грэм также нашла отрывок, адресованный Фицджеральдом самому себе, и он был таким трогательным и ироничным, что она отправила его Перкину.

«Я хочу создать сцены пугающие и неповторимые. Я не хочу быть таким же очевидным для читателя, как мои современники, например Эрнест, который, как сказала Гертруда Стайн, создан для музея. Мне вполне достаточно какого-нибудь скромного бессмертия, если я и дальше буду неплохо справляться».

В конце января Макс отправил Шейле Грэм отчет о том, как продвигаются дела. Он высказывал сожаление, что до сих пор так и не смог найти четкое решение в вопросе о печати романа.

«Все, что я знаю, так это то, что книга обещает быть самой зрелой, богатой и в глубоком смысле блестящей из всех, которые он когда-либо писал. Также я думаю, что Стара, хоть и в незавершенном виде, можно считать лучшим персонажем… Сердце разрывается, когда понимаешь, какой могла бы стать эта книга и что она осталась незакончена».

Слова Перкинса довели Шейлу Грэм до слез.

«Пожалуйста, сделайте с ней что-нибудь, – умоляла она редактора. – Меня сводят с ума мысли о том, с какой радостью и усердием он трудился, перед тем как умер». Она была согласна с Максом, что никто, кроме Скотта, даже предположительно не смог бы закончить книгу; но, похоже, если опубликовать ее в исходном виде, отбросив неразвитые пассажи, от которых Фицджеральд наверняка отказался бы и сам, то все равно осталось бы достаточно много материала, чтобы опубликовать роман в форме «своего рода прерванной симфонии». Как и после смерти Ринга Ларднера, Перкинс проконсультировался с Гилбертом Сэлдесом, который, по мнению Макса, обладал «отличным практическим и критическим чутьем». Сэлдес прочитал рукопись, и на следующей неделе Перкинс сообщил душеприказчику Скотта Джону Биггсу, что мнение, к которому они пришли с Сэлдесом, оказалось единым.

«Незаконченная книга – самая интересная. То, что она незакончена, – это трагедия. Очевидно, что это был большой шаг вперед. Я не говорю, что она была лучше буквально, в плане стиля написания, или что была бы лучше, чем “Великий Гэтсби”. Но ей присуще старое доброе волшебство, которым Скотт умел наполнить предложение, абзац или фразу. В ней была своеобразная мудрость, и никто прежде не заглядывал в мир кино так глубоко и с такой точки зрения. Она должна была стать очень значительной книгой. В ней пятьдесят шесть тысяч слов. Если опубликовать только их, то книгу прочитают лишь из любопытства и с точки зрения литературного интереса, потому что обычно люди не читают незаконченные книги. Но в память о Скотте нужно найти способ ее опубликовать. Я предлагаю издать “Великого Гэтсби”, пять или шесть его лучших рассказов и затем эту незаконченную историю».

Перкинс и Сэлдес также сошлись во мнении, что Эдмунд Уилсон, чье мнение, как был уверен Макс, Скотт ценил больше, чем чье-либо другое, был лучшим кандидатом на роль того, кто мог написать объяснительное вступление к этой книге. После разногласий и споров – в основном по поводу отрывков из «Крушения», которые Уилсон также хотел включить, – Перкинс наконец уговорил Эдмунда на все условия. Макс даже упросил его отредактировать рукопись и описать финальный сюжет романа. Итак, книга должна была включать «Великого Гэтсби», самые популярные из его рассказов – «Первое мая»,[257] «Алмаз величиной с отель “Ритц”», «Богатый парень», «Отпущение грехов» и «Сумасшедшее воскресенье», а также неоконченную работу. Уилсон обратился к Шейле Грэм, чтобы выудить из нее все, что Скотт когда-либо говорил об этой книге. Затем провел несколько месяцев, исследуя записи Фицджеральда. Через полгода после смерти Скотта Уилсон закончил сборник. Он сделал даже больше, чем просто доказал свою преданность Фицджеральду, проделав первую совместную с ним работу со времен принстонского клуба Triangle и «Сглаза» в 1915 году.[258] Во вступлении Уилсон написал:

«“Последний магнат” – пример наиболее зрелой работы Фицджеральда. Ее отличие от остальных его произведений в том, что это, по сути, первая попытка серьезно рассмотреть определенную профессию или занятие. Ранние книги Фицджеральда были посвящены в основном молоденьким дебютанткам и студентам, прожигателям жизни двадцатых годов… Исследовав неисчислимое количество черновиков и записей, которые автор оставил, работая над романом, можно прийти к выводу и укрепиться во мнении, что Фицджеральда в будущем будут считать одной из первостепенных фигур в американской литературе этого времени. Последние страницы “Великого Гэтсби” с точки зрения драматичности и стиля принадлежат к лучшим образцам художественной литературы нашего поколения. Т. С. Элиот сказал по поводу этой книги, что со времен Генри Джеймса в истории американского романа впервые был сделан по-настоящему серьезный шаг. Таким образом, “Последний магнат” определенно займет свое место среди книг, которые соответствуют самым высоким стандартам».

Уилсон был занят вступлением, а Макс трудился над тем, чтобы вернуть публике интерес к Фицджеральду. Он слыхал, что в Принстоне о Фицджеральде отзываются с неодобрением, и, чтобы развеять эти слухи, предложил им вывести книгу в свет, чтобы почтить память Скотта. В этом он не преуспел. За пятнадцать лет принстонские «Друзья библиотеки»[259] так и не поместили у себя ни одной книги Фицджеральда.

Макс также попытался заняться биографией Скотта. Он понимал, что, вероятно, для нее еще рано, но затмение, которое переживала его репутация, было достаточно тревожным знаком и ускоряло Перкинса в этом деле. Он уговаривал заняться биографией Мэттью Джозефсона,[260] бывшего постоянного автора «The New Republic», и написать о «блестящей личности эпохи… в качестве основы полностью раскрыть тот странный период и вынести Скотта на передний план».

Джозефсон взялся за перо, но вскоре вынужден был его отложить. Он объяснил это так: «Я знаю историю Зельды и планировал сделать ее главной трагедией в жизни Скотта… Я выяснил, что ее как раз выписали из очередного заведения, где она содержалась пару лет, после чего была объявлена полностью “излечившейся”. Поэтому я остановился. Пока это так, я не могу раскрыть ее историю широкой публике, хотя я думаю, что вскоре она вернется обратно. И потому решил подождать».

Пока он ждал, Артур Мизенер,[261] выходец из Принстона, который впоследствии стал профессором в колледже Карлтон, штат Миннесота, изучил карьеру Фицджеральда и близко познакомился с его семьей. Его биография «Дальняя сторона рая», одна из нескольких, написанных о Фицджеральде, вышла в 1951 году.

Той весной Перкинс был так поглощен Фицджеральдом, что у Хемингуэя появилось чувство, будто Макс им пренебрегает. Он отправился в Гонконг освещать китайско-японскую войну и, с тех пор как уехал на Восток, жаловался, что в Китай прилетело уже четыре самолета – и ни слова из Scribners.

«Какого черта, в чем дело?» – спрашивал он Перкинса. В следующем месяце Макс писал ему пять раз, в основном рассказывая о прогрессе «По ком звонит колокол». Продажи быстро приближались к отметке в полмиллиона. Обеспокоенный войной в Европе, Перкинс написал Эрнесту, что хотел бы обладать «выдержкой Вана Вика Брукса, который относился к миру с абсолютной отрешенностью, как Будда, хотя на самом деле глубоко заинтересован. У него получается заниматься работой и не переживать».

Несмотря на дружбу с Бруксом, Перкинс в глубине души считал, что самым проницательным критиком Америки является Эдмунд Уилсон. Возможно, это мнение причиняло Перкинсу боль, так как после выхода «Последнего магната» он уже не был издателем Уилсона. Их отношения были бесповоротно разорваны после выхода книги Уилсона «Рана и лук». В одной из статей Уилсон напал на Хемингуэя. Он обвинял писателя в том, что качество его произведений пало жертвой его тяги к саморекламе и что в его последней работе преобладает выдумка. Уилсон также прошелся по его отношению к женщинам, особенно к «амебоподобной крошке – испанке Марии» из романа «По ком звонит колокол».

«Эта интрижка со смертельно пассивной женщиной, включающая в себя полное отсутствие взаимоотдачи между ней и мужчиной, – воплощение идеальной юношеской эротической мечты», – писал он.

Перкинс пытался защитить Хемингуэя. Он считал, что статья Уилсона об Эрнесте и была «увлекательной», но в корне неверной. В Нью-Йорке поговаривали, что для Перкинса слова Уилсона были «ударом ниже пояса» и что он отказывался печатать что-либо, настолько унизительное для Хемингуэя. Кэролайн Гордон Тейт вспоминала о том, как слышала, что Уилсон и Перкинс очень долго совещались насчет какой-то особенной главы в книге.

Тем временем Перкинс повстречался с еще одним литературным критиком – Максвеллом Гейсмаром, тридцатидвухлетним профессором из колледжа Сары Лоуренс, который занимался исследованиями в области современного американского романа. Он предлагал изучить работу шестерых межвоенных авторов в книге под названием «Писатели кризиса». Воспользовавшись советом близкого друга, он отправил Перкинсу главы о Ринге Ларднере, Томасе Вулфе и Джоне Стейнбеке. Перкинс был доволен уже тем, что исследование по крайней мере признало талант Ларднера, а также подумал, что отрывок о Вулфе был «лучшим из написанного о нем». Перкинс знал, что ранее молодой критик благоприятно отзывался о «Вешних водах» Хемингуэя, но теперь перестраховывался и отказывался принимать книгу, пока не увидит статью о Хемингуэе. Перкинс предложил ему также включить в книгу Фолкнера, и Гейсмар согласился. Спор Перкинса и Уилсона набирал обороты. Во время очередного этапа Перкинс упомянул книгу Гейсмара. Уилсон разыскал автора в справочнике, и они подружились. Они оба отметили, что находятся в одинаковой позиции относительно Перкинса – он тянул с вопросом публикации их книг. Уилсон пожаловался Гейсмару на издателей в целом, отметив, что они не самые занятые в мире люди, но тратят слишком много времени на принятия решений. А затем наступил пик. Кэролайн Гордон Тейт вспоминала, как во время одной из встреч с Перкинсом Уилсон закричал, что все издатели – «сукины сыновья». Вскоре после этого он отнес книгу в издательство Houghton Mifflin и, так как Scribners все еще колебалось по поводу книги Гейсмара, смог нанести Перкинсу новый удар, уговорив Houghton Mifflin принять и эту книгу тоже. Гейсмар показал свою статью о Хемингуэе Уилсону и с радостью узнал, что тот ее одобрил. Гейсмар отметил несколько лет спустя: «За всю ночь я едва ли сомкнул глаза. Уилсон зловеще снизошел до меня и сказал высоким, запинающимся голосом: “Я думаю, ваша статья о Хемингуэе… лучше моей”».

Гейсмар тоже так считал, ибо Уилсон «не узнал всей глубины раны Хемингуэя и всего того социально-исторического невежества, которое ее нанесло».

После того как книга была опубликована, Эрнест и Марта Геллхорн-Хемингуэй навестили Гейсмара в колледже Сары Лоуренс в Бронксвилле, Нью-Йорк.

«Они пришли с прогулки вдоль реки Бронкс, – вспоминал Гейсмар, – беседуя так, словно это было сафари в глубинах Африки, полные обожания друг к другу».

За ужином в итальянском ресторане Хемингуэй, у которого была припасена пара добрых слов для любого критика, отметил:

– Знаете, что мне больше всего понравилось в вашей статье… цитаты, которые вы привели. Я никогда сам не подозревал, насколько они хороши.

Перкинс был огорчен, что упустил обе книги и теперь они в Houghton Mifflin, и много лет размышлял над словами Уилсона об издателях. Кэролайн Гордон Тейт говорила, что с тех пор ни разу не видела, чтобы Макс упоминал о них «обиженно, а не опечаленно». Перкинс продолжал рекламировать Гейсмара как лучшего из новых и успешных эссеистов. Критика Уилсона всегда несла в себе оттенок чего-то личного, в то время как Гейсмар был «беспристрастен и полон энтузиазма, рождаемого восприятием чьего-то таланта».

«Его главный интерес лежал в развитии американского таланта и литературы, – написал о Перкинсе Джон Холл Уилок, его самый близкий коллега. – Таланты в чужих странах его мало заботили».

В 1940 году Уилок стал замечать и другие проявления его вкуса: «Несколько своенравных причуд и капризных предрассудков в совокупности с волей “неизменной и крепкой, как кремень” – таков был Макс… Наука и абстрактное мышление интересовали его меньше, чем книги, написанные на спорные темы или основанные на применении той или иной теории или идеи. Его страстью были реальные редкости, вспышки поэтического прозрения, которые могут осветить персонажа, ситуацию и высвободить талант автора в работе». Интерес Перкинса к романам был поистине исключительным. Когда ему приходилось работать с нехудожественной литературой, он вел себя довольно странно. И в последнее время, помогая авторам приводить в порядок их материал, «Макс часто становился упрямым и противоречивым, как типичный упертый янки».

Макс нередко подписывал договора с авторами, которым затем пытался впихнуть те идеи, которые сам вынашивал годами. Это редко срабатывало. Например, когда Диксон Вектер писал для Scribners «Герои Америки», Макс предложил ему написать книгу, которую он сам хотел назвать «Смутьяны».

«Это было бы историческое повествование, целью которого было показать, как в кризисные времена интеллект становится трагической жертвой эмоций и как добродушный, дальновидный и разумный человек проигрывает эмоциональному, жестокому и волевому». Перкинс сам видел в этой идее изъян. Он признавал, что «прогресс невозможен без тех, кто бы его двигал. Именно они рождают импульс, который заставляет вещи двигаться вперед, даже если это влечет за собой разрушение».

В 1942 году Перкинс вычитывал книгу, которая попала в печать только благодаря его упрямству. Это было произведение Элдена Брукса[262] «Уилл Шекспир и рука Дайера». На какое-то время он стал просто одержим этим произведением и поднимал вопрос о его печати на каждом собрании, и члены собрания каждый раз голосовали против.

«Он обладал бесконечным терпением и снова вносил предложение на каждом собрании, и результат каждый раз был одинаковый», – вспоминал один из сотрудников Scribners. Перкинса очаровывало, что в этой книге успех Уильяма Шекспира приписывался сэру Эдварду Дайеру, издателю. И в самом деле, книга убедила Перкинса, что «Шекспир не был автором того, что принято считать его работами». В конце концов совет сдался и согласился, чтобы порадовать Перкинса. Макс разослал копии книги многим критикам, надеясь получить их поддержку. И почти все расценили книгу как обычную спекуляцию. Но Перкинс все равно хранил веру и уважение к ней. Она заставила его понять то, в чем он позже признался Хемингуэю:

«Как я пугающе невежественен в литературе, чего издатель просто не может себе позволить».

Перкинс встретился с меньшим сопротивлением и большей поддержкой во время редактирования документального произведения Джеймса Траслоу Адамса, автора бестселлеров и обладателя Пулитцеровской премии, написавшего «Основание Новой Англии»,[263] «Американскую эпопею»[264] и «Марш демократии».[265] В августе 1941 года Адамс прислал Перкинсу вступление и зарисовки нескольких глав его новой работы «Американцы».[266]

Вместе с материалом он прислал просьбу. Адамс знал нескольких человек, которые воплощали в себе многие национальные черты американцев, и среди них был и Максвелл Эвартс Перкинс, поэтому он попросил его записать свои наблюдения по этому вопросу, чтобы помочь ему в работе над «фреской» американского характера. Макс согласился, и, работая над «Американцами», Адамс включил все его комментарии и часто напрямую цитировал его. Одна из наиболее впечатляющих цитат касалась позиции и влияния американской женщины, о чем никогда подробно не говорилось ни в одной известной ему книге.

«Когда я был ребенком и жил в Вермонте, часто видел, как старики и мужчины средних лет шли в церковь, но не вместе со своими женами, а впереди них футах в пятнадцати-двадцати», – написал он Адамсу. Он вспоминал, как сказал об этом матери, а она рассмеялась и ответила, что «так положено в Новой Англии». Но Перкинс чувствовал, что за этим кроется что-то еще. В женщинах Новой Англии чувствовалось моральное лидерство, которое и проявлялось в этом «церковном марше».

Адамс поднял этот вопрос и отметил, что, хотя американские мужчины то и дело пытаются возвести женщин на пьедестал, те с достоинством спускаются сами, ведомые чувством долга.

На самом деле Перкинс всегда уважал деятельных женщин. Он не просто хотел, чтобы они самостоятельно стояли на ногах, но и выходили с их помощью в мир. И ни одна писательница не воплотила эту идею Перкинса лучше, чем Марта Геллхорн, чьи книги теперь выходили в Scribners. Она была не только отчаянной авантюристкой, но также умудрялась держать под контролем свою карьеру и творчество. Она была одним из тех избранных и наиболее квалифицированных авторов Перкинса, которым почти не требовалась его помощь.

А вот другим она была нужна, и даже очень. Воодушевленная успехом «Династии смерти», Тэйлор Колдуэлл достала из ящика еще несколько крупных рукописей и отправила их Перкинсу. Он отказал всем. Мисс Колдуэлл это не отпугнуло, и она решила написать сиквел к «Династии смерти» под названием «Стервятники собираются».[267] Она лично привезла его из Рочестера в Нью-Йорк и попросила Перкинса дать честную оценку рукописи и таланту в целом. Перкинсу показалось, что сиквел слабее «Династии смерти». Но Scribners все же опубликовало «Стервятников», и Тэйлор Колдуэлл посвятила книгу Перкинсу. Но эта работа по крайней мере не пошатнула его веру в свое будущее.

«Ваше основное преимущество в том, что вы превосходно умеете рассказывать истории, освещаете их со всех сторон. Это по-настоящему редкий талант», – писал он ей. Перкинс сказал, что единственная проблема – найти тему, которая была бы для нее достаточно обширной. Он уговаривал ее попробовать написать исторический роман. В письме от 17 октября 1939 года он говорил: «Я на самом деле очень хочу, чтобы вы рассмотрели возможность создания именно такой книги».

Идея ее увлекла. Вначале она придумала название – «Божья Земля». Несколько дней спустя, когда она размышляла о временных рамках, которые можно было бы осветить, ей в голову пришел Чингисхан.

«Почему именно Чингисхан – я не знаю. Все, что я о нем знаю, – это что он, проявив немного хитрости, вырезал целые народы, прошел всю Азию и часть Европы и жил где-то в районе конца двенадцатого века; был монголом, сыном монгольского вождя и белой женщины, был прекрасным типом и точно не таким, как хан Хубилай. Но эти отрывки продолжают всплывать у меня в голове, и Бог знает, откуда они берутся».

Перкинс свято верил, что герои должны управлять ходом повествования, но посоветовал мисс Колдуэлл хорошенько все продумать, прежде чем браться за написание. Он отправил ей всю информацию о Чингисхане, которую ему удалось почерпнуть из книг о Центральной Азии. Также он предложил ей воздержаться от того, чтобы делать самого Чингисхана главным героем, а вместо этого написать мощную личную историю о ком-нибудь из его приближенных.

«Иногда книги о таком далеком прошлом и великих эпических событиях уж слишком общи, в них мало личных переживаний и подробных описаний характеров. Вот та опасность, которой вам надо избегать, особенно с вашим воображением, которое способно охватывать всю картину в целом».

Перкинс советовал ей читать сэра Вальтера Скотта и Дюма, чтобы получить навык написания исторического романа.

«Божья Земля»[268] вышла в свет в 1941 году. Критики не восприняли ее всерьез, и книга не имела большого успеха. Но она стала шаблоном для создания самых продаваемых книг об исторических личностях, которые она написала за последующие сорок лет. Среди них были романы о святом Павле,[269] о Цицероне[270] и Перикле.[271] Руководствуясь одним только чутьем, что Тэйлор Колдуэлл способна создавать исторические произведения, Перкинс заложил фундамент самой прочной и прибыльной писательской карьеры в сфере исторического романа, которая длилась три десятилетия даже после его смерти.

Другим успешным автором, которого Перкинс раскрутил в тридцатые годы, была Марджори Киннан Ролингс. Пока ее роман праздновал двухлетие на вершине списка бестселлеров с его продажами в пятьсот тысяч экземпляров и Пулитцеровской премией, которую он принес автору, Макс уже размышлял над новой книгой Марджори. Теперь для него было совершенно очевидно, что главный талант автора – описывать события в местах, которые она хорошо знает. Когда она покидала знакомые края, ее творчество теряло очарование и авторитет. Перкинс посоветовал ей написать сборник рассказов о трущобах Флориды.

«Ваше предложение написать документальную книгу звучит по-настоящему пугающе», – написала она в ответ. Но на самом деле она подумывала о такой книге, в которой бы говорилось о ее доме, Кросс-Крик. Но она все еще не была уверена. В конце лета 1940 года миссис Ролингс отправила Перкинсу для ознакомления несколько набросков. Она попросила поделиться с ней, какой он видит эту книгу. Двадцатого сентября он ответил, что представляет ее организованной вокруг событий, главным героем которых будет местный житель.

«Я думаю, что сюжет должен время от времени разбавляться описаниями и рефлексиями, что его нужно представить в виде веревки с завязанными на ней узелками. Каждый узелок – это эпизод, и все они связаны между собой различными событиями и т. д.».

Макс знал, что для миссис Ролингс обобщений недостаточно. Как и в начале работы над «The Yearling», она настаивала на подробных инструкциях. Он написал ей письмо в тысячу восемьсот слов. Например, сказал, что вступительная глава должна занимать всего несколько страниц и что в нее необходимо включить маленький отрывок под названием «Дорога». «Некто, идущий по дороге, может позволить вам самым естественным путем ввести в самом начале концепцию соседства», – указывал он. С этого и начался «Кросс-Крик»:[272]

«По суше до Кросс-Крик можно добраться по изгибу деревенской дороги, по воде – через слияние Оранжевого озера с озером Лохлуза. Мы в четырех милях к западу от маленькой деревушки Айленд Ривер, в девяти милях к востоку от перегонной станции и на пересечении всех других направлений, которые нельзя считать расстояниями в милях, ибо два озера и обширные болота вокруг создают бесконечный простор между нами и горизонтом. Мы – это пять белых семей: “Старый босс” Брайс, Глиссоны, Мэкайсы и Бэрни Бассесы; две черные семьи: Генри Вудворд и Мейкензесы. Люди на острове Гроув считали нас немного высокомерными, но чуть больше – странными».

Перкинс предложил и другие способы переплести все эпизоды, одним из них стало введение цикла из четырех сезонов. Макс также сказал Марджори, какие персонажи, по его мнению, должны появиться снова, какие из приключений надо расширить. Миссис Ролингс вняла его советам, и после четырех черновиков, написанных почти что за два года, «Кросс-Крик» стал ее очередным бестселлером.

Карьера Нэнси Хейл была еще одной в череде тех, которые нужно было тщательно направлять. В ее случае проблема была не в самом творчестве, а в моральном духе писательницы. Работа над третьим романом под названием «Блудница»[273] была прервана из-за распада ее второго брака и нервного срыва. Сочувствие Перкинса проблемным авторам никак не уменьшилось. И в этом случае он написал Нэнси, используя почти те же слова, которые использовал ранее для Томаса Вулфа и Скотта Фицджеральда, и предложил ей взять творческую паузу:

«Как говорится, отдых, который может вас омолодить, нельзя считать потерей времени. Перебирать мысли в спокойной обстановке и подбирать для них место в работе – это как раз то, чем и должен время от времени заниматься писатель. Это одна из проблем современных писателей – им не хватает возможностей и выносливости это сделать. Голсуорси, который никогда не переоценивал себя как писателя, но всегда был одним из величайших, говорил, что самая продуктивная вещь для писателя – это тихая задумчивость». Нэнси Хейл Макс прописал одно очень эффективное средство. Она провела несколько месяцев на Юго-Востоке, после чего в конце 1941 года смогла вернуться и продолжить работу. Но снова зашла в тупик. Перкинс отреагировал на это со спокойствием человека, который уже достаточно часто сталкивался с подобными ситуациями, чтобы растеряться из-за еще одной:

«Вы не можете расстроить меня новостями о вашем романе. Я прекрасно помню качество всего, что я успел прочитать в нем, и я знаю, что вы обладаете богатым, чувствительным умом и прекрасной памятью. На самом деле я был бы куда более встревожен, если бы вам ни разу не довелось пережить времена отчаяния, тревоги и неудовлетворения. Да, многим хорошим писателям не приходится этого испытать, но я думаю, что лучшим – приходится, и я не представляю, как могло бы быть иначе. Писать о том, о чем пишете вы, – ужасно тяжелая работа.

Я более чем уверен, что она увенчается успехом, если вы выдержите все тяготы. Тяготы – это часть писательского процесса. Нет никаких свидетельств того, что Джейн Остин переживала какие-то трудности, но Шарлотта Бронте – наверняка, и большинство других, достойных писательниц, за исключением, конечно же, мисс Остин, ибо она – само золото».

Нэнси Хейл справилась с творческим блоком и работала над «Блудницей» вплоть до финальной точки.

Творческий процесс Марсии Девенпорт также прерывался – в 1940 году, когда Уэнделл Уилки баллотировался в президенты, и она с мужем была вынуждена присоединиться к гастролирующей команде спичрайтеров и политологов. Она знала, как Перкинс относится к Рузвельту, и это несколько облегчило ее совесть из-за того, что пришлось отложить работу над романом. Тем не менее через несколько недель кампании Уилки она смогла вернуться к истории семьи промышленника из Питтсбурга. Она заканчивала черновик, Перкинс поддерживал с ней связь и периодически присылал короткие записки, приглашая ее на чай. На протяжении этого времени он дал ей только один совет: «Просто перенесите все это на бумагу, и мы посмотрим, что можно с этим сделать». Когда же она в конце концов доставила ему роман в 1941 году, в нем было восемьсот тысяч слов и все выглядело совершенно бессвязно. По ее словам, она не успела зайти слишком далеко, прежде чем поняла, что не видит выхода. Теперь она готова была махнуть на рукопись рукой.

«Долина выбора»[274] показалась Перкинсу самой хаотичной рукописью из всех, с которыми ему доводилось сталкиваться. Он забрал ее домой и ночи напролет ломал над ней голову. Однажды Луиза, которая не знала, чья это рукопись, но приметила, что Макс много вечеров подряд сидит над одними и теми же желтыми страницами, спросила:

– Почему ты тратишь на это так много времени?

И Перкинс ответил:

– Потому что я чертов дурак.

Позже он сказал об этом Марджори Ролингс: «Это стоило времени хотя бы потому, что не позволило Марсии провалиться. Если бы она проиграла в этом деле, это разрушило бы ее карьеру. Она так запуталась в зарослях книги, что и сама этого не поняла». После того как Перкинс провел несколько недель, пробираясь по тексту, он написал ей:

«Думаю, основную причину, которая препятствует выходу “Долины выбора”, можно выразить старой поговоркой “За деревьями леса не видно”. А деревьев здесь слишком много. Мы должны каким-то образом сделать акцент на основной схеме и полотне книги, чтобы читатель смог увидеть этот лес, несмотря на деревья. А это значит, что количество деревьев нужно по возможности сократить, хотя, на мой взгляд, это будет совсем не просто».

Прочитав рукопись еще несколько раз, Макс смог организовать все советы в форме длинной цепочки писем, каждое – в тридцать страниц. Его подход к материалу был таким же упорядоченным, как ветви генеалогического древа. Он начал с начала, вытягивая самые важные сюжетные линии, те, которые, как он чувствовал, можно пропустить через весь роман. Все, что могло их ослабить, не покидало повествования. Проигнорировав план самой миссис Девенпорт, он разделил роман на три основные части и рассказал Марсии, в чем цель каждой из них. Затем он представил ей обширный поглавный план с подробными комментариями. В конце он классифицировал для автора всех персонажей, обточив их до коротких перечислений черт характеров – и все это ради романа, в публикации которого и сам не был до конца уверен. Позже Марсия Девенпорт сказала Малкольму Коули:

«Все, что делает Макс, направлено на общий эффект, который производит книга… Он верит в ваших героев, для него они становятся совершенно реальными. Он может взять абсолютный хаос и соорудить из него эшафот, на котором вы затем построите себе дом. Его основное блюдо – огромная куча времени, полная агонии и замешательства».

Как и многие другие авторы, когда она вернулась к работе, обнаружила, насколько эффективными были все советы Макса. Он подбрасывал их осторожно, словно камешки в пруд, так, чтобы новые значения расходились, точно круги, становясь все больше, до тех пор, пока не касались сознания автора.

С письмом Макса по одну сторону печатной машинки и черновиком рукописи – по другую миссис Девенпорт занялась переделкой книги в соответствии с предложенным им планом. Эта работа отняла у нее пять месяцев. Перкинс предполагал, что результат будет довольно небрежным, но она его удивила. Она практически полностью переписала всю книгу, перестроила ее и стянула, проявив огромную скорость и мастерство, урезав текст почти что вполовину.

«Она очень решительная и волевая женщина», – сказал Перкинс Марджори Ролингс. Что касается Марсии Девенпорт, то она, куда бы ни пошла, всюду расхваливала Макса. Она полностью отдавала ему должное за его помощь, называя их работу «делом Трилби и Свенгали».[275] В 1942 году Макс уже готовил роман к печати, едва ли рассчитывая, что его ждет большой успех.

После бомбардировки Перл-Харбора одержимость Перкинса войной усилилась, и он читал о ней все, что мог найти. Элизабет Леммон, как всегда, стала его отдушиной.

«Нет смысла говорить о войне», – написал он ей 23 декабря, после почти года молчания. «Вам всегда удавалось оставаться в пределах своего дома, более или менее, – отмечал он. – На мой взгляд, это самое мудрое и счастливое решение, которое только можно принять».

Сам Макс был теперь привязан к дому и офису и постепенно сокращал собственные социальные контакты. Теперь даже Виндзор его печалил.

«Мне не нравится ездить туда, – признавал он. – Тяжело наблюдать, как, по мере того как поколения накапливают воспоминания, люди веками остаются на одном и том же месте. Полагаю, прошлое стало для них невыносимо. Можно хотеть вернуться туда, но невозможно это осуществить. Домой возврата нет».

В последние месяцы 1941 года переписка Перкинса и Хемингуэя заметно истощилась. Макс подумывал о своего рода антологии коротких работ Хемингуэя. Но идея, как сказал он Эрнесту в сентябре, была такой расплывчатой даже для него, что он никак не мог с ней определиться и уж тем более не мог уговаривать на нее самого автора. Перкинс рассказал Хэму, что он услышал от поэта и романиста Роберта Пенна Уоррена,[276] который как раз готовил материал для сборника художественной литературы для колледжа. Уоррен хотел включить в нее «Убийц» Хемингуэя и сопроводить исторической справкой. Перкинс представлял эту статью «одновременно замысловатой и умозрительной», но, как он сказал Эрнесту, «нет лучшего способа увековечить писателя, чем сделать его предметом изучения в школах». Хемингуэй согласился с тем, как важно пронести его творчество в школьные классы, «и не важно, как тяжело с ним придется бедным ученикам». Что касается наследия Скотта Фицджеральда, Макс молился, чтобы «Последний магнат» укрепил позиции автора. «Магнат» был опубликован в ноябре 1941 года, и надежды Макса в некотором роде оправдались. Число отзывов говорило о том, что роман дал ясно понять, что Фицджеральд больше, чем просто летописец эпохи джаза. Газета «The New York Times» напечатала положительные отзывы на книгу, и Стивен Винсент Бене[277] в статье для «Saturday Review» объявил: «Снимайте шляпы, господа, и я надеюсь, у вас найдутся уборы получше. Это не легенда, это репутация – в перспективе, возможно, одна из самых надежных репутаций нашего времени».

Зельда призналась нескольким старым друзьям, что ей очень не понравился образ героини Скотта, англичанки по имени Кейтелин Мур, но отметила, что сам роман ей понравился.

«Я надеюсь, книга будет продаваться, – написала она Максу. – По крайней мере, достаточно, чтобы погасить ваш интерес». Но, несмотря на все похвалы и молитвы, в первый год «Последний магнат» разошелся тиражом всего в три тысячи двести шестьдесят восемь экземпляров. Долгое время Хемингуэй не был уверен в том, что должен рассказать Перкинсу, что он сам думает о «Последнем магнате». Когда же он все-таки рассказал, вел себя довольно грубо. Он сообщил, что в книге есть несколько неплохих моментов, но по большей части он чувствовал в ней «мертвую вялость», исходившую от самого Фицджеральда. Он сравнивал эту книгу с заплесневевшим куском бекона. Можно соскрести плесень с корки, но само мясо все равно будет плесневелым на вкус. Все еще переживая по поводу критики Эдмунда Уилсона в книге «Рана и лук», Хемингуэй, однако, признал, что Уилсон проделал «весьма значительную работу» в плане объяснений, сортировки, наполненности и организации материала, и сказал, что Скотт бы никогда не закончил работу в соответствии с тем «гигантским, нелепым планом», который создал для него Уилсон. Хемингуэй знал, что Перкинс был впечатлен увлекательными «полетами на аэропланах». Но, сказал он, это все потому, что сам Перкинс очень мало путешествовал. Фицджеральд летал часто, и поэтому ему удалось плеснуть немного своей «старой магии» в моменты о путешествиях по воздуху. Тем не менее в описаниях отношений между мужчиной и женщиной его умение дало слабину. Он сказал, что Фицджеральд с блеском провалил попытку понять своих людей и поэтому его герои получились очень странными. Он знал, что Перкинс недавно написал Марте Геллхорн, будто Голливуд ничуть не навредил Скотту. Эрнест разделял это мнение, но он был убежден, что этого не случилось только потому, что Скотту навредили задолго до того, как он туда попал. Пульс Скотта стал замедляться уже в поствоенной Франции, сказал Хемингуэй, а все, что осталось в нем после, «просто стремительно угасало». Чтение «Последнего магната» показалось Хемингуэю похожим на то, как если бы он наблюдал за старым бейсбольным питчером, который выходит с пустыми руками и несколько раз притворяется, что кидает мяч, прежде чем сбегает со своего места.

Несколько лет спустя, в книге «Праздник, который всегда с тобой», он подытожил свои мысли по поводу карьеры Фицджеральда сценой, которая застряла у него в голове, когда он читал «Последнего магната»:

«Его талант был таким же естественным, как узор из пыльцы на крыльях бабочки. Он осознавал это не больше, чем сама бабочка, и не заметил, когда его смазали и повредили. Позже к нему пришло осознание, что его крылья безнадежно испорчены и поломаны, и он смирился с мыслью, что больше никогда не сможет летать, потому что исчезла сама любовь к полету, и что все, что он теперь может, – вспоминать о том, каким легким он был».

Перкинс сдержанно высказался, что критика Хемингуэя показалась ему «очень интересной», но также обратил внимание Эрнеста на то, как много рассудительных и положительных отзывов получила эта работа.

«Я рад, что мы сделали эту книгу, – просто сказал он. – Люди не отдали Скотту должное после выхода “Ночь нежна”».

Эрнест и Марта в это время были в Сан-Валли, штат Айдахо. В начале 1942 года они вернулись на Кубу, и Макс написал, что надеется, что там у них получится «поработать более-менее спокойно». Однако Хемингуэя отвлекло появление представителя Crown Publishing Company, который попросил Эрнеста написать предисловие к огромному сборнику произведений о войне, который начинался Фермопильским сражением и заканчивался битвой при Капоретто. Книга должна была называться «Мужчины на войне», и это задание показалось Хемингуэю стоящим. Но, как он сказал Максу, подборка в книге была ужасной, и ему пришлось настаивать на включении других текстов. Вступление было дописано, и он стал одним из составителей. Ему было жаль разочаровывать Перкинса, ведь он не смог закончить рукопись к началу июля, как планировал, потому что его не отпускала «чертова антология». Книга «Мужчины на войне» невероятно понравилась Перкинсу. Когда он увидел, как небрежно ее делают в Crown, в нем проснулся редактор и почувствовал тревогу. Макс не удержался, чтобы дать совет. И делал это при любой удобной возможности. Он напомнил Хемингуэю некоторые из своих любимых высказываний на тему войны – от Стефана Крейна, Амброса Бирса, Уинстона Черчилля и Томаса Нельсона Пейджа. Он уговаривал его включить в антологию хотя бы один отрывок из «Сквозь пшеницу» Томаса Бойда и напоминал о драматичных сценах из «Войны и мира» Толстого. Макс был в раздражении, оттого что Хемингуэй так увлечен этой антологией и совсем забросил собственный сборник. Но в итоге, в основном благодаря патриотичной статье Хемингуэя в начале книги, он слегка оттаял.

«Когда я прочитал вступление, почувствовал огромную радость, – написал он Эрнесту в сентябре. – Я не могу забыть его. Оно подняло мой боевой дух на несколько отметок».

Боевой дух Перкинса и в самом деле нуждался в поддержке. В апреле того года племянник Перкинса Роберт Хилл Кокс, сын его сестры Фанни, был убит в Тунисской кампании. После этого Макс наткнулся на историю, которую написал этот юноша, и редактор понял, насколько тот был талантлив. Было жаль, что у Перкинса не было шанса поговорить с ним. Смерть мальчика невообразимо расстроила Макса и продолжала угнетать. А затем в августе 1942 года умер Уилл Джеймс. Он был не только плодовитым автором Scribners, но и хорошим другом Макса, ковбоем, который прислал ему чудесную шляпу. Ему было пятьдесят, и он был на восемь лет моложе своего редактора. Еще один любимый автор покинул Макса навсегда.

XXI

Портрет в серых и черных тонах

– Папочка, а ты не много пьешь? – однажды спросила Макса младшая дочь Нэнси в 1942 году.

– Черчилль много пьет, – ответил ей Макс. – Все великие мужчины много пьют.

Не было никаких сомнений, что именно этот великий мужчина действительно много пил. Все чаще и чаще он поздним утром ускользал из офиса, чтобы «купить газету», затем выпивал и возвращался куда более спокойным, с раскрасневшимся лицом. За круглым столом в ресторане Cherio’s его обычные порции мартини все чаще становились двойными, и чем больше их было, тем меньше он съедал. Он часто обедал в одиночку, читая газету от корки до корки, изучая каждую страницу в поисках новостей о войне.

«Изо дня в день одно и то же, – вспоминал Черио, владелец ресторана. – Ему нравится тишина. Он никогда и слова не скажет, пока с ним не заговоришь. Говорит очень корректно, мягко, так, что вам не захочется пропустить ни слова».

Друзья и коллеги говорили, что по поведению Макса никак нельзя было заметить, насколько сильно он пьет. Его это не пошатнуло. Но во внешности все больше проступали возраст и напряжение. Лицо под полями шляпы, теперь уже знатно потрепанной и поношенной, которую он натягивал все ниже и ниже, было заметно бледным. Голубизна вымывалась из его глаз – они становились серыми. Круги под ними темнели и углублялись. На его лице все чаще появлялась мягкая улыбка глуховатого человека, который не слышит ничего из того, что ему говорят, но хочет казаться дружелюбным и внимательным. Надсадный кашель, результат пожизненного курения, становился все более суровым. Иногда у него заметно дрожали руки.

В июле 1942 года Макс написал Элизабет Леммон:

«У нас было одинокое лето – у меня и Луизы». Различия между Максом и его женой становились все более заметными. Их разговоры стали короче, а споры – острее. Луиза готова была сказать что угодно, лишь бы пробить его хладнокровие янки, а Макс был готов сделать то же самое, лишь бы она замолчала. Теперь он вел себя как типичный, несчастливо женатый мужчина. Он стал задерживаться, вместо того чтобы ехать домой. Он останавливался в своем обычном месте, баре отеля Ritz, ради нескольких напитков. Заезжал в гости к дочери Зиппи, которая жила с мужем в городе, или к Берте в Нью-Кейнан, чтобы навестить ее и семью.

Бывали вечера, когда он совсем не возвращался домой и спал в кресле. На следующее утро он приезжал на работу в том же помятом костюме и рубашке, которые носил накануне.

Он еще больше углубился в работу. Макс жаловался на то, что здание Scribners закрывается по субботам.

«Двухдневные выходные – это уже слишком», – писал он одному из своих друзей. Дома его единственной страстью оставалось чтение. Если Луиза предлагала вместе сходить куда-нибудь, он отвечал:

– У меня много работы.

И большую часть ночи проводил за чтением рукописей. Если она приглашала домой друзей, Макс оправдывался, говоря всем, что «застрял в работе». Иногда он даже не спускался, чтобы приветствовать гостей.

На работе Макс становился все более вспыльчивым и цеплялся к мелочам – например, если его коллега уходил с работы на несколько минут раньше положенного срока. Его юмор теперь отличался едкостью и сарказмом. Когда его верный секретарь, мисс Викофф, попросила его о ежегодном отпуске, он возразил и спросил, обидно уколов:

– Зачем вам нужен отпуск?

Однажды один из его авторов сказал, что мисс Викофф заслуживает медаль за усердие и самоотдачу. В тот же день Макс позвал мисс Викофф и продиктовал ей свой ответ: «Ни к одному секретарю не относились с большей снисходительностью и любовью. Но, в конце концов, несмотря на все что она делает, она работает всего лишь пять дней в неделю».

Иногда Перкинс сидел за своим столом, неподвижно глядя в пространство. Периодически он проваливался в дрему, и тогда мисс Викофф осторожно прикрывала дверь, чтобы не видели посторонние. В один из таких вечеров к нему пришел очень навязчивый автор. Мисс Викофф сказала, что мистер Перкинс занят. Не услышав из кабинета ни звука, автор подтащил стул к двери, встал на него и заглянул в окно над дверью.

Мисс Викофф отругала его, возмущенно спрашивая:

– Разве вы не знаете, что он не высыпается?

Но даже когда его дверь была открыта, Перкинс не становился отзывчивее. Его молчание теперь сопровождалось жутковатыми взглядами, пугавшими многих из его авторов.

«Это его молчание тоже могло временами быть довольно устрашающим, – сказал Джон Холл Уилок. – Когда очередной болтун доводил его до отчаяния, Макс пресекал его словесный поток раздраженным “Так, и что?” – после чего мысли автора приходили в порядок. Он далеко не всегда бывал любезен».

И все же даже эта вспыльчивость смогла стать частью его очарования.

В конце лета 1942 года Хемингуэй написал Перкинсу, что у него появилась возможность посетить «старую добрую сухую Тортугу». Прошло почти десять лет с тех пор, как Эрнесту в последний раз удалось вытащить Макса в отпуск, и в этот раз у него ничего не вышло. Штат у Scribners был небольшой, некоторых сотрудников сняли, потому что они вели дела не слишком хорошо, а те, кто был на службе, и сами были в отпуске. Макс чувствовал, что ему надо остаться в Нью-Йорке.

«Честно, Эрнест, я не могу», – написал он.

За редким исключением, Перкинс почти ни с кем не встречался за пределами офиса. Хотя за последние несколько месяцев он восстановил дружбу с Александром Вулкоттом. Они вместе работали репортерами в «New York Times» во времена юности. Макс ушел в издательский бизнес, а Вулкотт стал знаменитым театральным критиком, яркой фигурой. Они оба испытывали привязанность к Вермонту. В начале двадцатых годов Вулкотт открыл салон в своем летнем доме на маленьком островке на озере Бомосин. С недавних пор он решил жить там круглый год. А в январе 1943 года Вулкотт сказал Максу, что решил покинуть свое деревенское жилище.

«Мне жаль, что вам пришлось покинуть Вермонт, это лучшее место для жизни, – написал ему Перкинс 18 января. – Я сам давно оставил его, потому что потерял слишком много людей. В том месте, откуда я родом, теперь живет слишком много призраков». Перкинс сказал Вулкотту, что желал бы повернуть время вспять и сделать так, чтобы молодая стая репортеров вновь собралась вместе на семнадцатом этаже здания «Times». Через неделю после того, как пришло это письмо, Вулкотт умер.

Перкинс годами говорил о том, чтобы уйти на пенсию, перебраться в Вермонт и выпускать там собственную деревенскую газету. Он хотел публиковать все новости, которые считал бы достойными публикации, и с помощью газеты достигать миллионов умов, заслужить славу далеко за пределами штата и, быть может, осуществить мечту, о которой знали только самые близкие его друзья, – стать силой национального масштаба, возможно даже… президентом.

«Конечно, Макс на самом деле никогда не хотел быть президентом», – говорил Джон Холл Уилок. Он всего лишь постоянно пребывал в тайной готовности к дискуссии, формируя свою позицию в отношении определенных тем. И дискутировать он был готов с любым, кто хотел слушать, пребывая в вечном беспокойстве за свою страну. Мысль о том, чтобы уйти на пенсию в Вермонт, со временем испарилась. («Я всегда думал, что окончу свои дни там, но все же не могу уехать», – написал он Вулкотту.) Однако его беспокойство только росло.

По мере того как «Новый курс» все больше и больше отклонялся от принципов Джефферсона, Макс все больше и больше раздражался.

Чистейшие принципы американской демократии, такие, какими он их видел, были подорваны «этим человеком в Белом доме». В феврале 1943 года Перкинс написал мистеру Реймонду Томпсону:

«Я думаю, все эти экстремальные приверженцы «Нового курса» по большей части действуют с благими намерениями, но, если они добьются своего, это приведет к концентрации всего капитала и всей силы в руках правительства, а такое правительство, несомненно, рано или поздно превратится в диктатора. И затем нами всеми будет править бюрократия, как это уже случилось в России, и она станет своего рода аристократией, привилегированным классом».

Перкинс был убежден, что единственная надежда – «в рассеивании власти. Если она когда-нибудь попадет в руки какой-то одной определенной группы, нам конец по всем направлениям, кроме разве что материального. У нас будет пища, но не будет свободы. Но, с другой стороны, может оказаться так, что капитализм больше не протянет и нам всем придется смириться с коммунизмом».

Политические настроения Перкинса отразились в следующей, готовящейся к публикации книге Марка Алданова «Пятая печать», крепкого антисоветского романа. В финальной сцене автор, российский эмигрант, говорит голосом своего героя: «Конечно, я ненавижу Гитлера больше, чем ненавижу большевиков. Но если свободу и достоинство человека нужно защищать, то защищать честно, от всех тиранов и коррупционеров». Эти слова в точности отражали чувства самого Перкинса. Американские коммунисты сделали все возможное, чтобы запугать Scribners и предотвратить выход «Пятой печати», и в начале 1943 года вокруг книги разразился громкий скандал. После она стала мощным бестселлером. Издательские компании, в отличие от фирм зубной пасты, не могут производить идентичные продукты год за годом. Каждая книга – это нечто совершенно новое, объект с набором индивидуальных особенностей, требующий внимания. Компании по производству зубной пасты создают спрос на свой продукт, и все, что им остается, – поддерживать его. Издатель же должен создавать спрос для каждой новой книги – несколько сотен каждый год. (Этот факт издательской жизни объясняет, почему продается так мало книг: в стране с населением больше двухсот миллионов человек всего пять тысяч проданных экземпляров – это уже прекрасный показатель для первого романа; и также это объясняет, почему издательский бизнес не самый прибыльный.) Кроме того, компания зубной пасты может с точностью предсказывать свои продажи; издатель же может делать это крайне редко, потому что у каждой книги, за исключением произведений стабильно покупаемых авторов, свои проблемы при продаже. Они могут быть непредсказуемо низкими или же, наоборот, могут удивить издателя неожиданным ростом. Книги, контракт на которые был заключен много лет назад и которые уже давно ушли в безвестность, тоже могут внезапно «взлететь». Именно это и случилось со Scribners в 1943 году. «Пятая печать» была первой в череде семи наиболее продаваемых книг. За первые девять месяцев нового года общая сумма их продаж составила два миллиона экземпляров.

Лишь одна из семи книг носила документальный характер – «Парижская подземка»,[278] книга о войне в Европе, написанная Эттой Шайбер. Остальные были романами, и этот факт стал для Перкинса верным признаком, что общество, «отрезанное от развлечений войной», снова начинает расцветать. Одним из этих романов был «По ком звонит колокол», который к третьему году продаж разошелся тиражом в сто пятьдесят тысяч экземпляров. Был и роман Эдмунда Джиллигэна[279] «Мрачная женщина». Были и три других, чей успех особенно радовал Перкинса.

Книга Марсии Девенпорт «Долина выбора», которая вышла осенью 1942 года, за двенадцать месяцев разошлась тиражом триста тысяч экземпляров и в скором времени удвоила это число. Писательница была поражена продажами и положительными откликами в прессе. Однажды вечером, когда она ужинала в компании Чарльза Скрайбнера и Макса, разговор коснулся Томаса Вулфа и его проблем. Макс сказал, что Том мог продвинуться в творчестве, только покинув Scribners, что и сделал.

– О нет, – сказала миссис Девенпорт. – Он нуждался в вас так же, как и я. Без вас я бы не смогла написать эту книгу.

– Если бы это было правдой, – ответил Макс, – вы бы не стоили вложенных усилий.

Перкинс считал, что Марсия Девенпорт не обнаружила бы свой талант, если бы не открыла себя в писательстве. Он хотел помочь ей преодолеть внутреннее сопротивление, которое не позволяло ей написать автобиографию, ибо чувствовал, что она отрицает глубокую целостность и страсть своих произведений. Он продолжал уговаривать ее, и через год она сдалась. В 1945 году она приступила к роману, темой которого была ее собственная жизнь на Манхэттене, – «Ист-Сайд и Вест-Сайд».[280]

Однажды Марсия Девенпорт высказала Чарльзу Скрайбнеру свое заветное желание, которое бросило издателя в дрожь: она хотела издать книгу тиражом всего в тысячу двести копий и сделать ее произведением искусства. Она чувствовала, что с помощью Макса это вполне осуществимо. Когда она обсуждала с ним этот вопрос, он никогда не высказывал волнения по поводу финансового результата этой затеи. Она знала, что однажды, когда Перкинс слушал чьи-то жалобы на исключительную коммерческую направленность некоего издательства, прокомментировал это так:

– То есть, другими словами, эти люди просто не любят книги.

У Нэнси Хейл не было таких проблем, как у Марсии Девенпорт, когда дело касалось написания на личные темы. Ее «Блудница», написанная одновременно с «Долиной выбора» и вышедшая в Scribners в год их колоссального урожая бестселлеров, стала воплощением ее собственного опыта. Книга была чрезвычайно хорошо написана. Кроме того, Перкинса восхищало то, как прекрасно прописаны все женские персонажи.

«С самого начала я верил в вас и говорил вам об этом. И хотя я не думаю, что продажи сами по себе являются достаточным доказательством в этом вопросе, именно они и становятся им, главным и неоспоримым доказательством для огромного числа людей, с которыми мне приходится беседовать, а также для продавцов книг и всех остальных. Поэтому не благодарите меня. Это я должен благодарить вас».

Перкинс не любил всякого рода сделки, но в то же время был давно и широко известен как весьма проницательный переговорщик. Он мог оставлять чрезмерные чаевые в ресторанах и с легкостью шел навстречу любому другу или знакомому, когда им нужны были деньги, но в деловых вопросах он становился типичным и упрямым как мул торгашом-янки. Во время переговоров с агентами авторов касательно авансов и гонораров он обычно молчаливо сидел за своим столом и с непроницаемым лицом рисовал очередной портрет Наполеона, в то время как его собеседник перечислял свои требования. Глядя, как его слова разбиваются о практически глухие уши Перкинса, рано или поздно даже самый изощренный торговец позволял себе сбить цену. Внук старика Чарльза Скрайбнера, Джордж Шейфлин, говорил: «Макс закрывал сделку, когда достигал договоренности или заканчивал рисунок – смотря, что было первым».

Седьмой книгой в рекордном списке Scribners того сезона была «Индиго» Кристины Уэстон.[281] Ее представил Перкинсу старый друг Вальдо Пирс весной 1939 года.

«Мне говорили, что Перкинс любит, когда к нему заявляются начинающие писатели с большими рукописями. А моя была совершенно огромной. Я была молодой и робкой и не была уверена в том, что на мой текст когда-либо взглянет хоть кто-то значительный, хотя Вальдо Пирс и заверял меня, что, когда Макс берется что-то читать, никогда не бросает», – вспоминала миссис Уэстон. Перкинсу понравился ее первый роман. Он также опубликовал и второй. Оба они разошлись тиражом пять тысяч экземпляров. Действие ее третьего романа разворачивалось в Индии, где она родилась и жила. Опубликованный в 1943 году роман «Индиго» привлек двести тридцать тысяч покупателей всего за несколько первых месяцев.

Но не нужно было обеспечивать продажи, как Хемингуэй, Девенпорт, Хейл, Ролингс, Уэстон или Тэйлор Колдуэлл, чтобы заслужить поддержку Перкинса. Его сердце было открыто для всякого, кто отчаянно хотел быть писателем, но не мог сделать хорошую книгу. Бывало и так, что женщины, очарованные его манерами, не могли устоять и возвращались в офис Scribners снова и снова. Одна такая леди в течение многих месяцев приходила туда каждый четверг, и каждый раз в новой шляпе. Перкинс пригласил ее на чай, не зная, как еще ответить на ее упорство. Когда коллеги спросили его, почему он тратит так много времени на такого бесперспективного автора, он ответил:

– Я боюсь, что, если откажу ей, она совершит самоубийство.

Перкинс водил ее в бар отеля Chatham, и там она обычно напивалась. Однажды вечером напилась до того, что не могла устоять на ногах. Макс понимал, что не может бросить ее в баре, поэтому отвел наверх, в номер, где она могла бы проспаться. Едва очутившись в комнате, она тут же расстегнула платье, скинула туфли, плюхнулась на кровать и отключилась. Макс положил ключи рядом с ней и ушел. Однако не успел он тихо, но решительно закрыть за собой дверь, как вдруг понял, что случайно прищемил ею край пальто. Горничная в конце концов открыла номер, сунула нос за дверь и наградила Макса презрительным взглядом, который он так никогда и не смог забыть.

В издательском мире ходили слухи, что в это время Перкинс был строг с дамами, как никогда. Кристине Уэстон, например, говорили, что Перкинс чувствует себя куда комфортнее в обществе мужчин. Ее же мнение на этот счет было таково, что «с определенными людьми он чувствует себя намного комфортнее, чем с другими. Мне нравится, что он чувствует себя как дома в компании шумных эгоистичных типов вроде Хемингуэя и Вальдо Пирса и что робеет, когда рядом кто-то застенчивый и впечатлительный, потому что такой человек и Перкинса заставляет чувствовать себя неловко… Лично мне он кажется привлекательным, хотя и эмоционально отдаленным».

Макс по-прежнему жаловался на женщин: «Леди, которые пишут книги, ждут, что вы сделаете что-нибудь и для них, а не только для их книг».

В начале сороковых Перкинс часто писал профессору Коупленду. Крупные писательницы настаивали, чтобы он приглашал их на чай после выхода каждой книги. Еще одна обратилась к Максу в слезах и сказала:

– Мой кот, Джон Китс, умирает.

Макс выразил ей свое сочувствие. И тогда она сказала:

– Вы должны прислать мне ветеринара!

Он ответил, что не знает никаких ветеринаров, и предложил ей поискать кого-нибудь в округе.

– Но у меня нет денег, – всхлипнула она. – Вы не заплатите за это?

И только ради того, чтобы она вернулась наконец к работе, он действительно заплатил.

Чтобы заставить Мишель Стрейндж, поэтессу и бывшую жену Джона Бэрримора, закончить мемуары, Макс был вынужден ужинать с ней наедине несколько вечеров подряд, потому что только так можно было заставить ее выслушать все его предложения. Но ужины, которые она закатывала, были такими роскошными, а она сама была таким увлекательным собеседником, что толку из этих вечеров было мало. Они постоянно погрязали в спорах на политические или экономические темы, так как Мишель была радикальных взглядов и верила в бесклассовое общество. Мисс Стрейндж как раз распространялась на эту тему за кофе, когда ее служанка мыла посуду. Внезапно автор оборвала себя на полуслове и бросила через плечо:

– Черт побери, Кейт, хватит греметь тарелками!

Несмотря на эти сложности в общении с противоположным полом, Макс в то время работал с женщинами чаще, чем когда-либо прежде, благодаря чему имена Дон Пауэлл, Эдит Поуп, Энн Чидестер и Кэтрин Помроу Стюарт стали широко известны в те дни. Он уговаривал Анаис Нин[282] опубликовать ее дневники. Женщины, которым довелось работать с Перкинсом, в основном отзывались о нем с обожанием.

Одна писательница, которая работает и до сих пор, была горячо предана Максу с тридцатых годов. Она демонстрировала довольно скудные способности, но зато огромное желание. На ее бесконечные письма, полные высокопарных литературных бредней и амурных поползновений, он отвечал решительно, но обходительно. Он беседовал с ней лично всего пару раз, и то не более пятнадцати минут.

«Да это и не так важно. Наша любовь жила в глазах. Я появилась в его жизни, когда та его уже порядком утомила, и он проявил глубокий интерес к моей судьбе… Сияние его гения зажгло пламя в моей голове», – заявила он сорок лет спустя.

Год за годом она продолжала писать поэзию и прозу. Ничто из этого не было опубликовано, если не считать мелких изданий за ее счет. И все же она упорно трудилась, потому что Макс «верил» в ее талант. И эта вера была более чем взаимной.

«С того дня, как я повстречала Макса, мы влюбились друг в друга, – признавалась она. – И более я уже не делила ложе с мужем. Это было бы нечестно по отношению к Максу».

В феврале 1943 года Перкинс побывал на свадьбе у Скотти Фицджеральд. Он же и оплатил церемонию совместно с Гарольдом Обером, который был посаженным отцом Скотти и отдавал ее замуж за младшего лейтенанта Сэмюэла Ланахена. Когда Скотти подошла к алтарю в церкви Святого Игнатия Лойолы в Нью-Йорке, Перкинс заметил, что она стала очень похожа на Зельду двадцать пять лет назад. «Она не была столь же красивой и все же выглядела лучше, чем сама Зельда», – написал Макс Хемингуэю.

Мать невесты не смогла посетить свадьбу, так как из патриотических побуждений поступила на работу в Монтгомери, где училась на машинистку (и вскоре была уволена). Она поблагодарила Макса за письмо, в котором он подробно расписал церемонию. Оно разбудило ее собственные воспоминания о «затухающей весне много лет назад, когда мы со Скоттом также поженились благодаря твоей дружеской поддержке».

Через несколько месяцев она написала ему снова:

«Я исполняю множество глупых реверансов в адрес своего прошлого и с нетерпением жду Судного дня», – мечтательно писала она.

Максу было шестьдесят. Он как-то провел несколько дней, читая свою переписку со Скоттом Фицджеральдом. Это было увлекательно и трогательно. Эдмунд Уилсон хотел использовать некоторые из писем в своей фицджеральдиане, центром которой стало бы «Крушение». Scribners не опубликовало ее, потому что Макс заверял, будто Скотт не хотел бы, чтобы вся эта мрачность воплотилась в книгу. Тем не менее он дал согласие на то, чтобы книга вышла в другом издательстве, по тем же причинам, по которым соглашался на нечастные запросы включить Фрэнсиса Скотта Фицджеральда в различные сборники. Он хотел сделать все возможное, чтобы сохранить жизнь его репутации великого писателя.

Другим автором, которого перечитывал Перкинс, стал Томас Вулф. Когда приблизилось Рождество 1943 года, он написал сестре Вулфа Мейбел: «Я постоянно много думаю о Томе в это время года и вспоминаю старые деньки, когда мы могли ожидать, что он заскочит к нам в офис в любой момент».

А уже дома, поздней ночью, Макс сосредоточенно перечитывал любимые эпизоды из романа «О времени и о реке». Томас Вулф умер пять лет назад, но его литературная репутация неуклонно росла. Перкинс замечал, что даже об известном авторе забывают вскоре после смерти. С Вулфом все было наоборот, и дела, связанные с его литературным наследством, все еще отнимали у Перкинса много времени. Элин Бернштайн, которая в то время жила в МаунтКиско, Нью-Йорк, узнала, что Уильям Б. Уисдом, друг Вулфа из Нового Орлеана, собирался купить все его документы и записи. Она была расстроена, потому что в них должны были попасть и ее письма.

«В этом нет необходимости, – писала она Перкинсу в середине 1943 года. – И я думаю, что не ошибусь, если скажу, что мне стоило сообщить об этом. Это единственное из сделанного вами на моей памяти, чему не хватает справедливости или того, что я считаю справедливостью».

Содержимое ее писем, то есть слова на бумаге, принадлежали ей. И никто не мог опубликовать их без ее разрешения, но сами бумаги находились в распоряжении Вулфа и после его смерти стали частью его наследства. Перкинс объяснил миссис Бернштайн:

«Моей обязанностью было продать все, что я мог, для финансовой выгоды».

Перкинс был не столько заинтересован в деньгах, сколько в возможности сделать записи Вулфа доступными для писателей и исследователей. Он считал это жизненно необходимым для репутации любого значительного писателя. И это было меньшее, что можно сделать для Томаса Вулфа, которого, как говорил Перкинс, всегда будут читать, потому что «всегда будет существовать новое поколение “взрослых детей”, готовых изучать его и наслаждаться им».

Уильям Б. Уисдом собирал сочинения Вулфа много лет. Он планировал установить ему памятник в Гарварде – собрать коллекцию материалов Вулфа, которые он мог достать, включая, как он надеялся, и страстные любовные письма Вулфа и миссис Бернштайн. В этих письмах были собраны их самые сладкие и горькие чувства. Одной из наиболее запоминающихся, вычитанных им цитат была, например, следующая: «Моя полногрудая, среброволосая еврейская сучка, я люблю вонь твоих сливовых подмышек».

В июне 1943 года Элин написала Перкинсу:

«Осмелюсь сказать, что в будущем я могу смириться с мыслью о продаже моих писем к Тому, но пока что это не так, даже несмотря на то, что это законно. Все это – шок для меня, но на деле значит невероятно мало в сравнении с человеческим горем, царящим сейчас на земле. Итак, я объявляю конец этого дела. Хотя я всегда ношу в себе боль того, что наши с Томом отношения так и не прояснились, пока он был жив. Вероятно, этого бы и не случилось. В них было так много всего, это длилось так долго, то время было великолепным, и даже в конце в глубине души он знал, что мы значили друг для друга».

Позже Перкинс попросил миссис Бернштайн отдать в коллекцию и ее письма к Тому. Она согласилась, но не захотела просто так отдавать их Уисдому, который, как она считала, пытается извлечь материальную выгоду из бумаг Вулфа. После нескольких лет переговоров Уисдом смог приобрести коллекцию. Миссис Бернштайн потребовала, чтобы каждая копейка из предназначенных для нее денег была перечислена в еврейские благотворительные организации. Она объяснила это условие Максу тем, что «это будет возмездием за все те оскорбления в адрес евреев, которые Том бросал мне».

Тем летом Перкинс увидел экранизацию романа «По ком звонит колокол». Он был в восторге, когда узнал, что главную роль играет Гэри Купер. Этот актер нравился Перкинсу очень сильно, Макс дважды смотрел фильм «Сержант Йорк» с его участием. Правда, после просмотра экранизации Макс отметил некую ограниченность своего любимого актера и обстановки в целом. Он написал Ивену Шипмену:[283]

«Конечно, Гэри Купер был в своем репертуаре – что хорошо, но он не Роберт и даже близко на него не похож. Частично виной всему субъективная сторона истории, или вся история в целом была потеряна. Возможно, это было необходимо».

Единственный кинофильм, к которому Перкинс проявлял интерес, была лента «Атака легкой бригады». Он не хотел смотреть весь фильм, только саму атаку. Макс уговорил дочь Пэгги сходить с ним в кинотеатр. Он разместил ее так, чтобы она могла одновременно видеть и экран, и своего отца, стоящего в фойе. Они ждали кульминации полтора часа. Когда Пэгги увидела, что Эррол Флинн готов возглавить атаку, подала знак. Перкинс пересек фойе и встал в проходе, наблюдая за маневрами подразделения. После этого Макс и его дочь спешно удалились.

Эрнест Хемингуэй провел на Кубе лучшую часть прошлого года, «занимаясь… чем бы он там ни занимался». Макс написал Ивену Шипмену:

«Старик был занят, патрулируя на своей лодке местные воды в поисках немецких субмарин».

Хэм говорил, что это важная работа, и не мог писать, пока продолжается война. Перкинс готов был поверить в его презумпцию невиновности, но знал, что здесь было и нечто другое. Марта Геллхорн-Хемингуэй только недавно отправила Максу роман, который Scribners решило опубликовать. Все три года брака она провела в путешествиях и написании статей для «Collier’s».

«Когда мы вернулись домой из плавания, Марта подумала, что папа продолжит писать, – вспоминал младший сын Хемингуэя Грегори. – Тот ответил ей: “Теперь ты в нашей семье писатель, Марти”». И он говорил совершенно и абсолютно серьезно!.. Вначале Марти была польщена, затем – удивлена, а после почувствовала отвращение. Помощь в ее карьере – это хорошо, но то, что самый известный американский писатель собирался уйти на покой в возрасте сорока четырех лет, через два года после завершения “По ком звонит колокол”, было немыслимо даже для такого первопроходца в борьбе за права женщин, как Марти».

Ей стало интересно, куда испарился боевой дух, который около шести лет назад привел Хемингуэя в Испанию. Уже ходили слухи о том, что они с Эрнестом отдалились друг от друга. Пока он бороздил океан, она отправилась в Англию как военный корреспондент. Эрнесту это показалось признаком, что она отвернулась от него. Он написал Перкинсу, что ему «чертовски одиноко» и «чертовски хочется снова писать».

Но вскоре Хемингуэй, и без того раздраженный и чувствующий себя нелюбимым, вспыхнул из-за небольшого спора по поводу гонорара за переиздание старых книг. Он пришел к убеждению, что Чарльз Скрайбнер хочет поссориться. Хемингуэй твердил, что его не волнует, если Скрайбнер думает, что, мол, «Старый папаша не достоин уважения» или что с ним носились больше, чем он того стоил. В острый момент стало ясно, что отношения Эрнеста с издателями могут пойти по тому же пути, что за минувшее десятилетие случилось и со всеми остальными. Грегори Хемингуэй вспоминал об отце:

«Он разорвал отношения со всеми старыми друзьями, которые помогали ему. С Шервудом Андерсоном, Гертрудой Стайн, Скоттом Фицджеральдом… И теперь его собственный образ Старого папаши стал слишком велик для него самого».

Но даже в период расцвета его мании величия, как вспоминал Грегори, «он никогда не отказывался от Перкинса». И причиной тому была непоколебимая порядочность Макса. Хемингуэй сказал, что останется в Scribners при одном условии – Макс никогда не будет с ним ссориться, «потому что вы мой самый верный друг, а еще – мой чертов издатель». Он надеялся, что Перкинс поймет, что его неспособность писать не была связана с тем, что он «высох как писатель или чокнулся». На самом деле он хотел писать так сильно, что иногда «не иметь времени на это было хуже, чем сидеть в тюрьме». Он надеялся, что Перкинс поверит, что за целый год у него не было времени написать ни единого слова. Он заверял, что все это время собирал материал и, когда он будет готов, сможет придумать что-то на основе всего, что пережил или узнал. Он сказал Максу, что ему, как и всегда, понадобится немало времени, чтобы «остыть», прежде чем он сможет снова вернуться к работе. Перкинс никогда не сомневался в Эрнесте, но все же сказал одному из коллег:

– Боюсь, что Эрнест поверил в свои собственные выдумки о себе… и что он уже никогда не сможет снова писать по-настоящему.

В мае 1944 года Хемингуэй понял, что вся его ловля подводных лодок бессмысленна. Он решил догнать Марту и отправился в Европу, чтобы посмотреть на войну. Он поехал в Нью-Йорк и навестил Перкинса. Тот посчитал, что Эрнест выглядит хорошо, и по-доброму подшутил над его великолепной седой бородой, которую тот отрастил, дабы защищаться от морского солнца и ветра. В июне, работая на «Collier’s», Хемингуэй докладывал о событиях по обе стороны Английского канала, освещая высадку в Нормандии. После он присоединился к Четвертой дивизии и несколько недель находился в непосредственной близости от всех событий. Хемингуэй пообещал Максу, что если ему удастся выбраться оттуда живым, то он напишет для Scribners нечто очень ценное, «задевшее очень тонкую струну в его последней вылазке». В этой книге, по его словам, «будет море, воздух и земля». Хемингуэй также сказал Перкинсу, что его нынешние занятия «вылечили» его от жены. Забавно, говорил он, что «одна война зажгла в его сердце любовь к женщине, а другая ее погасила».

Марсия Девенпорт однажды спросила Тосканини, как он выдержал целый день утомительных репетиций. Маэстро сказал, что черпает силы из музыки своих композиторов. Так и Макс Перкинс обновлял свои силы с помощью своих авторов, но недавно умерло еще несколько его человек – Гарольд Стирнс,[284] Джеймс Бойд и Джон Пил Бишоп. Он был близким другом им всем. Макс удалился от мира сильнее, чем когда-либо. Его уединение стало его страстью. В начале сороковых он получал огромное количество приглашений выступить с публичным обсуждением работы издателя и, как правило, отклонял их все, объясняя отказ очень просто: «Редактор должен стремиться к анонимности». Теперь он стремился лишь к одному – чтобы его оставили в покое.

Осенью 1943 года один из родственников Элизабет Леммон задумался о том, чтобы написать статью о Максе Перкинсе для газеты «Town & Country». Первым порывом Макса было отказаться говорить с ним – и точка. Но потом он увидел, как статья Пойнтза Тайлера в крошечном журнале смогла защитить его от еще более суровых перспектив оказаться выставленным на всеобщее обозрение. Макс объяснил это Элизабет в сентябре:

«Я терпеть не могу, когда обо мне пишут. И я бы не посмел сказать вам об этом, если бы это не было правдой, ибо вы знаете меня слишком хорошо. У меня на самом деле большая страсть к анонимности – та, о которой говорил Рузвельт. Более того, я считаю, что редактор должен сохранять анонимность. Он не должен занимать важное место или быть известным благодаря этому, ибо важное место в его жизни должны занимать писатели. Но мистер Тайлер указал то, о чем я думал и сам, – что если небольшой отрывок появится обо мне в «Town & Country», то «The New Yorker» точно не будет писать целую статью. Эта статья висит у меня над головой, как дамоклов меч, уже много месяцев. Но я думаю, теперь это дело провалилось».

Впервые редакторы в «The New Yorker» предложили опубликовать о Перкинсе статью еще Томасу Вулфу, в тридцатых годах. Вулф попросил своего агента Элизабет Новелл узнать, согласится ли на это Перкинс.

«Перкинс, казалось, сделал вид, что ему все это не очень нравится, но не отказался наотрез, и мы с Томом подумали, что, возможно, тайно, закрываясь всей этой застенчивостью, он все же одобрил идею», – вспоминала мисс Новелл. Пытаясь выяснить все как есть, она в конце концов однажды приехала к нему в офис и сказала:

– Черт подери, мистер Перкинс! Вы хотите статью в «The New Yorker» или не хотите? Ответьте «да» или «нет».

Он хмуро посмотрел на нее и сказал:

– Мисс Новелл, вы ведь тоже янки?

– Да, – ответила она.

– В таком случае вам стоило подумать лучше, прежде чем спрашивать меня о таком.

Вулф отложил этот проект, но несколько лет спустя критик Малкольм Коули снова его поднял, и теперь «The New Yorker» предложил ему заняться этим. Коули считал, что на поле современной литературы не было никого настолько же важного, насколько и неизвестного, как Максвелл Перкинс. Работа редактора была загадкой для всех за пределами книжного бизнеса. Коули считал, что Перкинс просто закроет глаза на необходимость вечно стоять в тени как некая «важная фигура в серой шляпе».

Но перед тем как назначить Перкинсу интервью, Коули принялся собирать факты.

«Как я выяснил, Перкинс ближе всех стоит к великим сего литературного мира в наши дни, – объяснил он Уильяму Шону, своему редактору из «The New Yorker». – Легенды литературы облепили его со всех сторон, как трюфели – старый гасконский дуб».

В конце 1943 года, после месяцев исследования, переписки и интервью с друзьями, авторами и коллегами Перкинса (и по большей части выкапывания различных подробностей), Коули был готов ко встрече с самим Лисом.[285] Будучи важной личностью в мире литературы, да и просто обаятельным человеком, Коули вскоре смог пробиться сквозь патологическое самоуничижение Перкинса. Большую часть времени тот преуменьшал собственные достижения («Я не понимаю, почему они считают, что мы открываем эти книги миру, в то время как мы просто читаем рукописи!») и бушевал насчет того, как это непристойно, когда о тебе что-то пишут. Но затем он успокоился и согласился на официальное интервью. Вообще, он согласился на несколько встреч.

Он сказал Коули, что человек, на которого он больше всего хотел бы походить, – это генерал-майор Джон Аарон Роулинс.[286] Согласно «Словарю американских биографий», Роулинс был «практически незаменимым» человеком в штабе генерала Гранта. Его работой было сохранять генерала в трезвости; редактировать самые важные его документы и приводить их в окончательную форму; проявлять такт и упорство в расстановке критически важных точек, а также частенько восстанавливать уверенность генерала в самом себе.

За то время, что они провели вместе, Коули и Перкинс обсудили, помимо прочего, и современных авторов. Позже вниманием Перкинса завладел Роберт Пенн Уоррен. И конечно, еще раньше они говорили об Уильяме Фолкнере. Первые книги Фолкнера привели Перкинса в восторг, и с тех пор он восхищался всем, что тот писал.

«Единственное, чего я опасаюсь по поводу Фолкнера, – говорил он Коули, – что он уже занял определенную позицию, и не такую высокую, как мог бы; и когда такое случается с писателем, невероятно трудно изменить мнение общественности о нем. Все будут считать большой честью возможность напечатать его, но я боюсь, что мы не сможем сделать столько же, сколько его нынешние издатели, чтобы удовлетворять его требованиям».

Будучи одним из самых преданных переводчиков Фолкнера, Коули знал, что автор уже долгое время пребывает в неопределенности. Коули отправил своему другу из Миссисипи «Маркетинговый отчет Нью-Йорка» по поводу его нынешнего положения в качестве литературной фигуры, приписав:

«В литературных кругах ваше имя мешают с грязью. Они все убеждены, что ваши книги никогда не будут продаваться. Печально, не правда ли? И произносят все это с довольными лицами».

Фолкнер написал семнадцать художественных произведений, а затем их все сняли с печати с редакторскими следами полудюжины издательских домов. Теперь Коули советовал писателю найти другого издателя. Он подумал о Scribners, так как уважал Макса Перкинса и знал, что тот чувствует по отношению к творчеству Фолкнера. Поэтому вскоре он поговорил с Максом об этом авторе, но обнаружил, что тот относится к теме без прежнего энтузиазма. Перкинс долгое время ценил Фолкнера и считал большим виртуозом, но теперь, думая о его литературном будущем больше, чем о самой репутации, был вынужден решительно признать Коули, что «с Фолкнером – всё».

Судя по тому, что Перкинс говорил Коули, он мало верил в творчество сороковых и еще меньше в то, что последует за ним.

«Возможно, беда современной литературы в том, что сейчас в ней уже не так много сорванцов, как когда-то», – сказал он Коули.

Коули закончил интервью и ушел. Пока он писал, Перкинс занялся своими делами. Одним из его проектов была работа, пусть и не с сорванцом, но восхитительно озорным автором Артуром Трейном. После успеха его автобиографии Перкинс предложил Трейну написать финальную историю о мистере Татте – его прославленном герое, чьи вымышленные приключения восхищали миллионы читателей всю прошлую четверть века. Результатом работы стала книга «Янки-адвокат: автобиография Эфраима Татта» с вступлением Трейна. В книге были «замечены фотографии» молодого Татта и его портрет из «Saturday Evening Post», где он был запечатлен в своей обычной позе – с большими пальцами, зацепленными за проймы жилета. В этом можно было заметить небольшое сходство с Максом Перкинсом. После выхода «Янкиадвоката» в 1943 году люди, которые восхищались юридическими навыками Татта и задавались мыслью, был ли он полностью вымышленным, совершили прыжок веры. С каждой почтовой доставкой в издательство приходили письма от различных людей, желавших нанять мистера Татта в качестве адвоката. Некая одинокая пожилая дама сделала ему довольно непристойное предложение. Другая позвонила в Scribners, и ее случайно переключили на частную линию Макса Перкинса. Долгое время она отказывалась верить, что он на самом деле никакой не Эфраим Татт.

– Но там же должен быть мистер Татт, – настаивала она и, когда окончательно убедилась, что это не он, разрыдалась.

А затем бумеранг литературной шалости вернулся к ним. В марте 1944 года Артуру Трейну пришла повестка из Верховного суда Нью-Йорка. Жалобу подал некий Льюис Р. Линет, житель Филадельфии, который описал себя как «адвоката и большого поклонника чтения, который, обманувшись обложкой, титульной страницей, иллюстрациями и всем напечатанными контентом о янки-адвокате, был вовлечен в нечестную игру и потратил три с половиной доллара на фальшивую выдумку». Линет требовал снижения цены на один доллар не только для себя, но и для пятидесяти тысяч других покупателей. Кроме того, он подавал в суд на само издательство Charles Scribner’s Sons и авторского редактора и сообщника Максвелла Э. Перкинса за «мошенничество и обман».

Когда эта история достигла прессы, показалась всем такой невероятной, что Перкинса даже обвинили, будто он сам состряпал все это дело в качестве рекламного трюка. Но повестка и требование уменьшить общую стоимость на пятьдесят тысяч долларов были зарегистрированы в суде. Ответчики наняли лучшего адвоката из всех возможных – Джона В. Дэвиса, бывшего кандидата в президенты от партии демократов, экс-посла в Англии и многолетнего поклонника мистера Татта. Предметом иска было неверное толкование фактов. Вопрос был в том, могут ли законы о товарах распространяться так же и на книги. Защита строилась на литературной традиции использовать апокрифическую биографию или историческое повествование в целях политической или литературной сатиры. «Робинзон Крузо» и «Путешествия Гулливера» были изданы bona fide[287] и являлись наглядными примерами в этом деле.

Пока длился судебный процесс, автор книги, Артур Трейн, умер, так и не увидев, как с мистера Татта снимают все обвинения.

Другой необычный проект, которым занимался Перкинс, был связан с тридцатипятилетним человеком из Джанкшен Сити, штат Канзас. Джозеф Стэнли Пеннелл (рифмуется с «пенал», как он сам часто говорил), закончил свой первый роман «История Рома Хэнкса и вопросы родства» незадолго до того, как его призвали в армию. Его подруга согласилась заняться продажей рукописи и в начале 1943 года отправила ее в Scribners. Перкинс впервые услышал об этой книге из разговора двух коллег. Один из них сказал:

– Еще одна из этих чертовых работ просто гениальна.

Некоторых редакторов пугали такие откровенно блестящие, уникальные рукописи – Перкинса же они захватывали. Он забрал книгу домой и приступил к чтению. Синтаксис и пунктуация были необычными, и общая сложность текста казалась непреодолимой, но Макс посчитал книгу очень ценной. Он сказал другу:

– Редактор сталкивается с талантом такой величины пять, ну шесть раз в жизни. И когда это происходит, он обязан сделать все, что в его силах.

Если это заявление подразумевало его реакцию на Томаса Вулфа, то и удивляться нечему. Пеннелла вдохновил именно Вулф, и в его книге было немало сходств с работами Вулфа. А главное – автобиографический характер истории, которая была написана в соответствии с высказыванием Вулфа о том, что мы являемся «совокупностью множества мгновений нашей жизни». Похоже, что практически все мгновения жизни Пеннелла попали в его книгу. Городок Форк в штате Канзас – название, которое Пеннелл выдумал для родного города Джанкшен Сити, – был эквивалентом Алтамонта Вулфа. В тексте Пеннелла часто проступали черты белого стиха, а у части глав имелись лирические философские введения, выделенные курсивом, и многие могли бы сойти за вулфовские. И в самом деле, рассказчик книги Пеннелла, Ли Харингтон, был лучшей версией Юджина Ганта и сочинял сонеты для своей леди, прекрасной блондинки по имени Криста, которой он рассказывал истории о своих предках в надежде произвести на нее впечатление, и все его сонеты были также вплетены в повествование.

В конце концов Пеннелл решил, что его роман должен быть первой частью трилогии, которую он называл «Американскими хрониками».

«Рома Хэнкс» показался Перкинсу сложным переплетением сюжетов, метаний между веками, попыткой смешать современную любовную историю с пересказом Гражданской войны. Проведя с хитроумной рукописью несколько дней, Перкинс написал Пеннеллу и признал, что «пока что не разобрался с книгой – я точно не знаю, какой у нее мотив и с какой целью настоящее смешивается с прошлым, и так далее». Но добавил: «Я провел великолепное время за чтением и хотел бы также сообщить вам, что один мой коллега показал мне отрывок об атаке генералмайора Пикетта, и я хотел бы сказать, что до этого мне не встречалось описание военных действий, которое смогло бы превзойти его, в том числе и у Толстого». Перкинс был взволнован и раззадорен. Несомненно, он чувствовал, что «Рома Хэнкс» – это возможность найти второго Тома Вулфа. Но Макс был осторожен и старался не слишком обнадеживать автора. Он еще не дочитал книгу и уже видел предстоящие проблемы. Двадцать девятого марта он снова написал Пеннеллу:

«Мы все сошлись во мнении, что нужно найти возможность напечатать вашу книгу, хотя вынуждены признать, что имеют место некоторые серьезные препятствия, которых можно было бы избежать только путем кардинального сокращения. Я не знаю, дадите ли вы свое согласие. И все же я уверен, что вы должны публиковаться, и не думаю, что многим издателям удается напечатать столько прекрасного материала, сколько есть в вашей книге».

Первое замечание Перкинса касалось того, что отрывки, связанные с настоящим, казались куда более тривиальными, чем те, что относились к прошлому. Он говорил, что у читателя может возникнуть уверенность, будто современная история никак не связана с остальным, и что на самом деле, читая эти отрывки, очень хотелось бы поскорее вернуться к более ранней Америке, военной и послевоенной. Второе заключалось в том, что в «современных» отрывках слишком много непристойностей. Перкинс чувствовал, что большую часть описания любовной истории нельзя напечатать в оригинальном виде. К тому же проблемой была Криста, объект любовных воздыханий главного героя. Длинноногая блондинка с сент-луисовским прошлым так явно напоминала Марту Геллхорн, что Перкинс опасался обвинений в дискредитации. Он говорил, что «сходство несомненно ввиду целого ряда удивительных совпадений». Перкинс сказал, что практически невозможно напечатать этот портрет и не получить затем повестку в суд. В любом случае, независимо от закона, пока Scribners публиковало саму мисс Геллхорн, не могло никак ее порочить.

«Мне действительно кажется, что вы могли бы создать нечто шедевральное и, возможно, даже лучшее, чем теперь, если бы убрали из книги всю современность и просто взяли за основу времена Гражданской войны и то, что было после – всю эту старую Америку», – написал ему Перкинс.

Пеннелл, который в это время уже находился в Калифорнии, ответил, что признает необходимость «кардинального сокращения», но принять ему это тяжело.

«Во-первых, существует необъяснимая любовь, которую писатель питает к своим словам, и, во-вторых, я запланировал дальнейшую работу, частью которой должен стать “Рома Хэнкс”», – объяснял он.

И все же Пеннелл хотел детально рассмотреть все предложения Макса.

«Жизнь, сэр, – это самая удивительная и странная вещь. Мне кажется невероятным и потрясающим то, что я сижу здесь, в Калифорнии, рядом с каким-то оружием, и пишу в Нью-Йорк вам, кого я долгое время считал просто именем с определенными качествами, а затем – портретом из книги человека из Северной Каролины, который умер в поисках листа и двери», – писал он.

Проект мучил Перкинса. Он хотел напечатать эту книгу, но понимал, что должен изменить ее. В качестве эксперимента он убрал из книги все моменты современности и дал другому редактору из Scribners прочитать оставшееся. После он показал ему то, что пришлось убрать. И, как Макс потом сообщил Пеннеллу, этот редактор «с куда большей уверенностью, чем я, ибо я никогда до конца не уверен в своих суждениях, посчитал, что книга будет выглядеть намного лучше без отрывков о современности». Но, сказал Перкинс, все еще не предлагая ему подписать договор, «вы не должны позволять мне вынудить вас отказаться от собственного мнения».

В конце концов Пеннелл согласился на предложение Перкинса. И они работали вместе, общаясь по почте. Им удалось прийти к компромиссу. Пеннелл работал во временных рамках, установленных для него Перкинсом, но все же вплел в них несколько современных интерлюдий. Криста больше не была так очевидно списана с Марты Геллхорн.

«Вот это была бы история, если бы оказалось, что Марта выбрала не того гения!» – написала Максу Марджори Ролингс, после того как узнала о готовящемся романе. Перкинс всем говорил, что за много лет ни одна книга не увлекла его так, как эта. Он вслух зачитывал друзьям отдельные страницы по вечерам, раздавал сигнальные экземпляры гостям в офисе. И когда «История Рома Хэнкса и вопросы родства» была издана летом 1941 года, энтузиазм Перкинса себя оправдал. Роман разошелся полностью и в одночасье и тут же привлек всеобщее внимание.

«Только глупец будет считать, что роман расцвел столь пышно лишь благодаря тому, что попал на благодатную почву и современная ситуация этому способствовала, ибо это совсем не так, – с этого начал свою рецензию для «The New Yorker» Гамильтон Бассо 15 июля 1944 года. – Но есть различные свидетельства… которые позволяют предположить, что тем, кто ждет возможности заколотить крышку гроба, придется хотя бы на время отложить свои молотки… “Рома Хэнкс” – это книга, которая, если я, конечно, не ошибаюсь, может наделать больше шума, чем любой дебютный роман со времен “Взгляни на дом свой, ангел” Томаса Вулфа.

Есть вещи, которые просто обязаны произойти, и я держу пари, что мистера Пеннелла, бывшего журналиста, который теперь в армии, прославят как второго Томаса Вулфа. Причиной этому, что мистер Пеннелл, как и Вулф, совершил почти все писательские грехи и, как и Вулф, считал, что лишь немногие были его виной».

Через шесть месяцев после публикации продажи «Истории Рома Хэнкса» приблизились к отметке в сто тысяч экземпляров.

Пока «История Рома Хэнкса» создавала репутацию автору, в «The New Yorker» вышел материал Малкольма Коули и принес Максу славу, от которой он так долго бежал. Статья вышла под заголовком «Непоколебимый друг» (фраза из посвящения Вулфа в книге «О времени и о реке») и была опубликована двумя частями в апреле 1944 года. Большие статьи, которые приходилось печатать в двух номерах, были редкостью для журнала, но Уильям Шон был уверен, что Перкинс действительно такая важная фигура, какой показал его Коули. Первое время редактор был настолько шокирован обрушившейся на него славой, что даже проконсультировался с адвокатом о том, что можно предпринять, чтобы как-то подавить эту волну, но дальше консультации дело не зашло. Вместо этого он постарался дистанцироваться от изображенного в статье портрета. Когда его спрашивали о статье, он отвечал:

– Я был бы не против стать таким, как этот парень.

Он повторял, что описанный человек «намного лучше меня самого».

Друзья Перкинса говорили, что он неделями ворчал по поводу замечания Коули, что он одевается в «поношенный и невзрачный серый костюм».

«Кажется, я говорил ему, – написал Коули Уильяму Шону, – что если в “The New Yorker” написано, что он одевается серо и невзрачно, то это, черт побери, так и есть».

Со временем Перкинс пришел к выводу, что получился в этой статье в целом неплохо; к тому же он был доволен, что Коули часто делал отступления и переключался с личности редактора на тему издательского дела как такового. Но все же публикация доставила Перкинсу неприятности. Она побудила, казалось, каждого жителя Америки, мечтающего стать писателем и прочитавшего статью Коули, в которой Перкинс предстал как лояльный и сердобольный редактор с даром выявлять скрытый талант, теперь отчаянно искать его услуг. Поток рукописей, обрушившийся на Scribners, был просто ошеломляющим. Мисс Викофф делала все возможное, отбиваясь от бесконечных телефонных звонков. Ну и конечно, посетители. В статье Коули цитировал слова Макса о том, что «после встречи с автором можно сказать столько же, сколько после чтения рукописи». Поэтому все неопубликованные авторы тут же пожелали с ним встретиться.

Весной умер друг и сосед Макса Хендрик Виллем ван Лоон. В ту же неделю Колонел Джон Уильям Томасон,[288] автор и иллюстратор таких книг Scribners, как «Сомкнуть штыки»[289] и «Джеб Стюарт»,[290] умер в госпитале Наваль в Сан-Диего в возрасте пятидесяти одного года. Летом Перкинс был опечален известием о тяжелой и прогрессирующей болезни близкого друга, драматурга Эдварда Шелдона. Шелдон, которого Макс знал со времен Гарварда, вот уже пятнадцать лет был прикован к постели из-за артрита. Теперь болезнь сделала его глухим, немым, слепым и практически парализовала. Он существовал в ужасном однообразии темных беззвучных дней.

А затем здоровье и самого Перкинса начало ухудшаться так, что он больше не мог это игнорировать. Неожиданно его руки и лодыжки тревожно распухли. Врач предположил, что причиной, возможно, стало переутомление. Перкинс сказал, что не чувствует себя уставшим, хотя и замечал, что читает уже совсем не так внимательно, как раньше. Его уговорили взять отпуск, и все две недели, что он длился, Макс практически постоянно спал.

У Перкинса была прабабушка, которая частенько говорила: «Ужасно это – быть больным», и он всегда делал вид, что верит ей. Теперь же у Луизы появилась возможность заставить его пройти медицинское обследование. К его немалому удивлению, результаты были довольно неплохи. Не было ничего по-настоящему ужасного – только сильное переутомление. Но врачи были обеспокоены тем, что треть его рациона составлял алкоголь, причем практически на пустой желудок.

В последнее время Макс становился все более привередлив в еде. Он проявлял небольшой интерес даже к своим фаворитам – грудке цесарки и специальным блюдам отеля Ritz из оленины. Луиза изобретала и готовила невероятно заманчивые вещи, но он никогда их не ел. Двое его младших девочек, Джейн и Нэнси, составили список продуктов, которые он согласился бы съесть, если бы они оказались у него перед носом, и вынудили его поставить под ним свою подпись. Это был, вероятно, единственный контракт, который он умышленно сорвал. Доктор выписал ему витамины и не больше двух коктейлей в день. По выходным Макс грешил, выпивая третий. Они помогали ему меньше задумываться о своем одиночестве.

«Теперь все происходит слишком быстро, а “Джон Ячменное Зерно”[291] неплохо замедляет этот процесс. Я всегда думал, что, когда состарюсь, опущусь до гашиша, который полностью уничтожает чувство времени и погружает вас в вечность», – написал он Марджори Ролингс.

Ко всеобщему удивлению, Макс, вернувшись на службу, заявил, что недавнее истощение наполнило его решимостью взять наконец настоящий отпуск. Он решил взять его в октябре и навестить дочь Пэгии, живущую в Альянсе, штат Огайо. Ее муж купил двух лошадей для верховой езды, которым требовалась тренировка.

«Это как раз то, чем я бы хотел заняться. Первая за много лет идея провести отпуск, которая кажется мне интересной», – написал он миссис Ролингс. Однако ближе к октябрю Макса сразил другой недуг – экзема, которая широко распространилась с его лодыжки и мешала ему путешествовать. И снова врачи сказали, что он слишком измотан.

– Я в полном порядке, – протестовал Макс, но в то же время признавал в письме к Марджори Ролингс: «Мне становится все хуже, хуже и хуже».

Он вспоминал, как Артур Трейн однажды сказал ему: «Никогда не меняйте своих привычек». Теперь он клялся, что именно изменение привычек по просьбе какого-то доктора и вызвало болезнь. Он отменил отпуск, вернулся к работе и стал есть и пить, как и прежде, возобновив обычные для него четыре или пять бокалов мартини в день. Весной 1944 года Scribners опубликовало роман Тэйлор Колдуэлл «Последний час».[292] Обстановка, описанная в книге, напоминала ту, в которой жил сам Макс. Главным героем романа был седовласый мужчина с холодными голубыми глазами, выходец из Новой Англии, пуританин по имени Корнелл Т. Хоукинс, редактор, не расстающийся со своей обветшалой шляпой. Описывая его кабинет, мисс Колдуэлл в точности описала кабинет Макса:

«Здесь не было никакой претенциозности: ни толстых ковров, ни прекрасной мебели, которая могла бы произвести впечатление на обывателей. На треснувшем столе громоздились груды рукописей, теснились переполненные пепельницы и то тут, то там валялись карандаши и ручки. Пол был грязным и потертым. Кресла на скрипящих ножках – сдвинуты к заплесневелым стенам. И все же именно среди этого беспорядка, неопрятности и пренебрежения к элегантности и рождались на свет лучшие произведения благороднейшей литературы. Сам воздух в комнате вокруг этого человека был наполнен солнечным светом, величием и простотой. Возникло чувство, что даже самого юного и несмелого автора здесь примут с такой же вежливостью и вниманием, как самого известного и популярного, который может похвастаться десятью или двадцатью книгами с крупными тиражами».

Перкинс был в восторге от описания, но боялся, что вся эта детально описанная грязь может отпугнуть некоторых авторов. Он поручил мисс Викофф проследить, чтобы был произведен капитальный ремонт. Даже после этого офис едва ли можно было назвать элегантным, но этого оказалось достаточно, чтобы Макс чувствовал дискомфорт. Однажды он сказал Малкольму Коули: «Повезло, что мне удалось избежать ковра на полу».

К середине сороковых в американской литературе преобладала тема Второй мировой войны. Например, уже в 1944 году семь из десяти самых читаемых произведений документальной литературы были о войне – начиная с удивительных фронтовых хроник Боба Хоупа[293] и заканчивая военными репортажами Эрни Пайла.[294] Они продавались сотнями тысяч экземпляров, но на само книгоиздание война оказала негативное влияние. К примеру, ощущалась нехватка бумаги, из-за чего было крайне трудно запасать книги на складе. Чтобы быть уверенным, что ее хватит для печати бестселлеров, книг, которые компенсировали аренду складских помещений, Перкинсу приходилось урезать расход на менее продаваемые книги. И вот он снова говорил молодым авторам то же, что был вынужден сказать Скотту Фицджеральду двадцать пять лет назад, когда отказывал «Романтическому эгоисту», – что Scribners не в состоянии потянуть рискованные предприятия. Это было очень больно. Состояние книжного бизнеса практически повергало Перкинса в депрессию. Культурные ценности менялись, и чисто литературные произведения теперь были не в чести. Новый мир, в котором правили материальные ценности и целесообразность, разъедал сообщество серьезной читающей публики.

«Как бы я хотел, чтобы все это закончилось и вернулась тихая жизнь, – написал Перкинс Хемингуэю в начале 1945 года. – Но я знаю, что этого уже никогда не будет, а все, что нам казалось, было иллюзией. Я думал, что так будет после той войны, и думал, что ты, например, сможешь жить спокойно, в каком-нибудь тихом месте, рыбачить, охотиться и писать. Но теперь это невозможно, и я боюсь, что так будет всегда».

Когда Хемингуэй вернулся из Европы, он остановился в Нью-Йорке повидаться с Максом, а затем отправился к себе в Финка Вихия на Кубу. Вскоре он начал слать Максу письма, в которых жаловался, как трудно ему теперь будет написать хорошую книгу. Он говорил, что с каждой попыткой это становится все труднее. В прежнее время Макс принялся бы мягко уговаривать его вернуться за пишущую машинку. Теперь же он относился к этому снисходительно и со скукой.

«Я думаю, тебе нужно немного расслабиться… – писал он. – Поезжай на старый добрый океан, к Гольфстриму, там все кажется более правильным, не обязательно по отношению к тебе, но в целом».

Жизненная сила и надежды Макса находились в упадке, но только не его репутация. Он был хорошо известен всем, кто хотел писать, и все неопубликованные авторы продолжали думать о нем как о некоем чудотворце. Получив отказ, многие принимались листать роман «Домой возврата нет», чтобы узнать, какие из качеств Фоксхолла Эдвардса помешали Максу Перкинсу должным образом отреагировать на их работу. Они часто донимали его и требовали объяснений, и для Перкинса было очень непривычно отвечать на их вопросы дни напролет.

В частности, была одна женщина, начинающая писательница, чей роман также получил отказ, которая после этого атаковала Перкинса целой чередой писем, каждое из которых было более нервное, чем предыдущее. Она чувствовала, что получила отказ из-за своей политической позиции и что ее ультралиберальные взгляды, ярко выраженные в книге, идут вразрез с консервативными убеждениями Макса. Она жаловалась, что Макс лишил ее возможности послать свое сообщение миру. Она нападала, называя редактора деспотом, настолько ослепленным своими предрассудками, что его более нельзя назвать ответственным издателем. И этот штурм продолжался целых два года. Макс же думал, что у ее рукописи все же есть некоторые достоинства, несмотря на серьезные языковые дефекты. Он старался отвечать на ее послания – вначале из вежливости, потом – стараясь восстановить справедливость, а затем – из сочувствия. Во многих письмах он стремился неофициально выразить свои принципы касательно издательского дела в Америке и показывал собственные критерии в отношении книг.

В его представлении идеал книгоиздания – это некий форум, где у всех слоев человечества было бы право голоса, и не важно, какая у них при этом цель – обучить людей, развлечь, напугать и так далее. Но тем не менее существуют некоторые ограничения по качеству и актуальности, которые можно определить только путем строгого отбора, и издатель, представляя человечество в целом, пытается сделать именно это, даже если допускает множество ошибок. Иначе говоря, художники, святые и другие более рациональные представители человеческой расы являются, как это всегда было в переломные времена, первопроходцами и путеводителями в будущее. Именно поэтому издатель, используя всю свою вышеупомянутую мощь, должен давать какую-то оценку значимости и достоверности, и опираться в этом он может лишь на ту способность судить, которую дал ему Господь. Автор обвиняла Макса в том, что он не опубликовал ее работу, так как опасался общественной расправы. Но Перкинс не подвергал работы цензуре. Он указал, что Scribners опубликовало работу Бена Хехта[295] «Руководство по мучениям», которая носила ярко выраженный сионистский характер, а также «Советский коммунизм – новая цивилизация?» Сиднея Вебба.[296]

Затем их дискуссия чересчур переполнилась бранью. Писательница перестала сдерживаться, и Перкинс сказал:

«Наша переписка бесполезна, и лучше ее прекратить». Разгневанная дама вопрошала Перкинса, кем он себя возомнил. Макс воспринял вопрос буквально и ответил ей в письме, датированном 19 мая 1944 года: «Самим собой или, по крайней мере, тем, кем должен, если бы состоялся как Джон Смит, США».

Он развил свое представление о себе в некоторых деталях:

«Он – это человек, который не очень много знает и даже не думает, что знает. Он начал свой путь с небольших амбиций, но вскоре у него появились обязательства. Они выросли, когда собственная семья перешла к нему по наследству, и стали еще больше, когда он женился. Они росли и росли, по мере того как вокруг появлялось все больше связанных с ним людей, за которых он должен был отвечать. Вскоре он понял, что все, что ему остается делать, пусть даже и не всегда хорошо, – выполнять эти обязательства. Он знал, что неудачник, так как не верит в Бога, как некоторые, и не знает Его план. Но все же он знал, что есть вещи, которые он обязан сделать, и уповал на Небеса, что в значительной степени сможет справиться с ними. Вот к чему он относился серьезно, ибо не мог, глядя на остальной мир, быть уверенным в самом себе или думать, что его судьба так уж важна. Он может даже принять поцелуй смерти, если только это не случится по его неосторожности, чего допустить никак нельзя, иначе это будет считаться предательством по отношению к остальным.

Джон Смит, США, всегда знал, что может ошибаться. Это и есть терпимость. Он просто всегда делал все, что мог, и уповал на Бога, что никогда никого не подведет и не предаст те принципы, в которые верит». Для Перкинса путь стремлений, который начался для него в Раю, потемнел под сенью огромных целей, которых ему надо было достигнуть. Он знал это, но продолжал идти, поддерживая убедительное спокойствие, даже когда росло личное и профессиональное напряжение. У него не было океана, к которому можно было сбежать, а лишь растущее бремя тревог. Беды авторов, которые те перекладывали на него, становились все более ужасными, а еще часто – жуткими. Один хотел совета Перкинса по поводу дочери, у которой случился нервный срыв. Другой сбрасывал на него проблемы последствий детской травмы, которым самое место в готических сказках – когда автора силой заставили выкопать труп сестры и нарядить его в кукольную одежду. Всегда находились дальние родственники, которым нужно было занять денег, которые искали работу или имели проблемы с браком или законом; женские сообщества, выступавшие против разврата в литературе, этнические или политические – против разделения; молодые люди, которые хотели стать писателями и просили совета; семьи жертв войны; авторы, в книгах которых говорилось, что земля круглая, но все мы живем внутри нее; а также те, кто писал пятитомные работы под названием «Бог». И, проходя через все это, ему удавалось сохранить рассудок, в то время как другие его теряли. И снова об этом знала только Элизабет Леммон. В мае 1945 года она отправила ему несколько писем Тома Вулфа, думая, что Макс, возможно, захочет включить их в сборник личных писем Вулфа, над составлением которого как раз и трудились в Scribners. Макс ответил ей:

«Я и сам писал бы вам чаще, но, в отличие от Тома, не могу писать, когда пребываю в отчаянии. Я взвалил на себя слишком много всего за пределами офиса – мне на самом деле не стоило ввязываться в это». По словам Перкинса, причиной того, что он постоянно оказывается в трудных ситуациях, был вывод, который он сделал, когда чуть было не позволил утонуть Тому Мак-Клэри: «Никогда не уходить от ответственности».

«Формально я этого не делал, – сказал Макс Элизабет. – Но я знаю, что все же сделал, пусть наполовину бессознательно; это словно навязчивая идея, как у генерала Гранта, которая не позволяла ему оглядываться на пройденный путь и в конце концов привела его в Ричмонд».

XXII

Полет шляпы

Джеймс Джонс из города Робинсон, штат Иллинойс, поступил на службу ВВС в 1939 году, а затем был переведен в пехоту, где дослужился до сержанта и был дважды понижен до рядового. Он дислоцировался на базе «Хикэм Филд» на Гавайях и там познакомился с произведениями Томаса Вулфа. Джонс обнаружил целый ряд параллелей между его семьей и выдуманными Гантами.

«Семейная жизнь [Вулфа] была так похожа на мою, а его чувства по поводу самого себя – на мои, что я понял: я был писателем всю свою жизнь, просто не подозревал об этом и тем более не писал. Как только я осознал это – понял, что это было предназначено мне судьбой с самого рождения», – вспоминал позже Джонс. В 1944 году он был награжден медалями «Бронзовая звезда» и «Пурпурное сердце», почетно демобилизован и целиком посвятил себя писательской карьере.

В феврале 1945 года Джонс, на тот момент живущий в Нью-Йорке, закончил черновик очень вулфовского романа «Они унаследуют смех». Следующий шаг был очевиден – он собирался лично отнести его в издательство Charles Scribner’s Sons и показать легендарному Максвеллу Э. Перкинсу. Он отправился в Scribners, неся крепко перевязанную коробку из-под «Eaton Bond», и поднялся на пятый этаж. Там его встретила пожилая дама-администратор и привела к своей стойке. Она сказала, что мистера Перкинса нет в офисе, но, если он оставит рукопись ей, она проследит, чтобы с ней ознакомились. Джонс сказал, что раз Максвелл Перкинс отсутствует, то он просто уйдет вместе с рукописью. Женщина ненадолго отлучилась, а когда пришла, сообщила, что мистер Перкинс только что вернулся к себе через черный ход. Она задержала Джонса для встречи с ним. Это было незадолго до того, как Джонс понял, что никакого черного хода не существует.

Когда невысокий коренастый двадцатичетырехлетний юноша вошел в офис, он ожидал увидеть лицо, которое Вулф воплотил в портрете Фоксхолла Эдвардса. Но Джонсу сразу же стало ясно, что Вулф преувеличил. Джонс, конечно, нашел общие черты, но у оригинала они были гораздо более мягкими, за исключением улыбки.

«Это была хитрая улыбка – такая же, как у Фокса», – сказал он спустя несколько лет.

Перкинс сразу направил тему разговора в сторону службы молодого человека в армии. Вскоре они увлеченно обсуждали войну, и роман был отложен еще до того, как Джонс успел рассказать, о чем он. Их беседа затянулась допоздна, и персонал уже разошелся по домам. Тогда-то Перкинс встал, натянул шляпу на уши и отвел автора в бар отеля Ritz на «чашку чая».

Тем вечером Перкинс так и не прочитал рукопись. На следующий день он отдал ее двум другим редакторам Scribners, и обоим показалось, что сюжет в ней тонковат. Перкинс собирался написать отказ от имени Scribners, но, находясь под впечатлением от автора, решил прочитать самостоятельно. Он нашел в тексте немало причин для восторга.

«Это серьезная заявка на огромную работу, у автора есть характер и эмоциональность писателя», – признался Перкинс агенту Максвеллу Алей, который взял автора под крыло после встречи Джонса с Перкинсом.

«Однако мы пока не считаем, что “Они унаследуют смех” можно назвать полноценным романом или чем-то таким, по поводу чего мы могли бы сделать вам предложение», – ответил он Джонсу.

Джонса это не смутило, и большую часть 1945 года он посвятил переделке романа, чтобы затем повторно принести рукопись Перкинсу в январе следующего года.

– У меня есть планы, которые я надеюсь воплотить в жизнь, и все они зависят от этой книги, – сказал он Перкинсу во время их второй встречи.

И это очень напомнило редактору слова Фицджеральда, сказанные в 1919 году:

– Согласитесь вы или откажете либо посчитаете, что требуется еще большая доработка (я уверен, что нет, но, быть может, мое мнение предвзято), встает материальный вопрос: насколько большим будет аванс и когда я смогу его получить? На данный момент я совершенно разорен.

В ожидании ответа Макса автор отправился автостопом по всей стране.

Перкинс настолько же заинтересовался идеями, которые Джонс описал в своем письме, насколько и самой исправленной рукописью. Кроме прочего, Джонс собирался начать еще одну книгу об армии в мирное время как раз перед событиями на Перл-Харборе. Тип человека, которого он хотел изобразить в романе, был чем-то средним между Флэггом и Квиртом из «Цены славы», драмы Максвелла Андерсона,[297] и персонажами Лоуренса Сталлингса[298] из его романа о Первой мировой войне. Как объяснял сам Джонс, «солдаты в армии почти постоянно очень обозлены на офицеров. В моей армии существовал регламент, согласно которому такие люди, как Квирт и Флэгг, снова становились офицерами. Это классовое различие меня бесило, и именно с этим я хочу бороться в своей книге».

В феврале 1946 года, спустя месяц после того, как Scribners получило переделанную версию «Они унаследуют смех», Джонс вернулся в родной Иллинойс. У друзей Джонса его ждала телеграмма от Перкинса. В ней он предлагал пятьсот долларов за роман с дальнейшей оплатой, которую автор получит, когда пришлет еще пятьдесят тысяч слов.

«МЫ ХОТИМ СОТРУДНИЧАТЬ, – говорилось в телеграмме. – НО Я БОЛЬШЕ ВЕРЮ ВО ВТОРОЙ ВАШ РОМАН И МОГУ ПРЕДЛОЖИТЬ КОЕ-ЧТО ПО ДОРАБОТКЕ “СМЕХА”».

Джонс воспринял предложение со смешанным чувством. «Мое самолюбие было уязвлено, я не хочу бросать первую книгу после того, как вложил в нее столько сил, – говорил он. – Но я знаю истории Ф. Скотта Фицджеральда и Томаса Вулфа – как Макс Перкинс рисковал, но затем творил чудеса с их дебютными романами». Спустя день или два раздумий он послал ответную телеграмму:

«ВВЕРЯЮ СЕБЯ ВАМ И ЖДУ ПИСЬМА… МОЖЕТЕ ОТПРАВИТЬ ПЯТЬСОТ ДОЛЛАРОВ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ».

Перкинс был доволен решением Джонса. Новый роман должен был стать историей молодого, «идущего своим путем» рядового по фамилии Пруэтт, который знакомится с первым сержантом Милтоном Энтони Уорденом. Перкинс считал, что у Джонса призвание изображать «вечного персонажа», и сказал:

«Из того, что вы сообщили, нам показалось, что вы разглядели нечто действительно важное, и вы оказались правы в трактовке природы такого человека, ведь он никогда еще не был изображен таким понятным».

Джонс проигнорировал отказ в публикации первого романа и написал Перкинсу:

«Я доверяю вашим суждениям, опирающимся на опыт вашей предыдущей работы с подобными рукописями, которого у меня нет. Я готов к работе. Думаю, вы знаете обо всем этом куда больше, поэтому готов отложить роман ради Пруэтта. Как я уже говорил, отдаю себя в ваши руки, не в руки Scribners, а только в ваши, потому что верю в вашу способность видеть в этой писательской игре куда дальше и глубже, чем все, кого я когда-либо встречал и о ком слышал».

Перкинс так же сильно хотел представить эту книгу широкой публике, как и сам Джонс. Редактор ожидал послевоенного оживления в литературе и хотел, чтобы роман Джонса был опубликован сейчас – до того, как появятся новые авторы и заполнят все своими второсортными текстами.

«Я не знаю, сильно ли изменится форма романа, но дух и лицо – да. В некотором смысле книга будет для молодых писателей, не осознающих пока, кто они, и, как это обычно бывает, под ее воздействием они смогут сформироваться», – писал Перкинс Джонсу.

Джонс встречался со своим редактором около шести раз.

«У Перкинса железный самоконтроль, – вспоминал он. – Его походка была такой твердой, что по нему никогда нельзя было заметить, что он пьян».

Макс, казалось, стремится обучить его писать, используя способы, разработанные за десятилетия работы редактором. Первый совет он взял у Хемингуэя, единственного выжившего со времен его великого триумвирата двадцатых годов: «Всегда останавливайся, пока все идет хорошо. Когда вернешься к работе, у тебя будет ощущение, что то, что ты сделал последним, было отличным. Не жди, пока зайдешь в тупик». И после первых нескольких месяцев работы над новым романом Джонс понял, что это бесценный совет.

Его впечатлило еще одно правило из редакторского списка «большого пальца».[299]

«Помню, прочитал об этом где-то, и мне показалось, что это очень верное утверждение – об эффекте, который может обнаружить любой, если он, конечно, писатель. Писатель с трудом может вспомнить, как падал свет, какой была температура и все прочее, когда он пишет. Большинство людей это сделать не способны. Если способны, значит они могут добиться успехов как финансисты, но эта способность уходить на дальний план, когда речь идет о писательстве, в этом я уверен». В июле 1946 года у Джонса было уже достаточно страниц, чтобы показать роман Перкинсу, что он и сделал. Тот высказал ему свое мнение:

«Я не знаю, будет ли эта книга хорошо продаваться, но думаю, нас ждет тяжелая работа в плане сокращения и обработки. Считаю, что это дело нужное и интересное. “Армия” – это что-то, и не думаю, что когда-либо видел, чтобы кто-то трактовал ее так реалистично, как вы. Думаю, единственная причина, по которой рукопись так сильно нуждается в обрезке, заключается в том, что вы объясняете слишком многое. Предоставляете слишком широкую экспозицию… Когда созреете для переработки, уделите больше внимания действию и разговорам (что в своем роде тоже является действием), расскажите все или почти все».

Долгие годы Джонс вспоминал ту боль, которую почувствовал, когда прочитал слова «когда созреете для переработки». Он говорил: «Они как заноза в заднице». Но перкинсовские уроки писательства имели смысл.

«В конечном счете что-то в моей голове встало на место: я впервые понял, что означает абзац. Я осознал всю силу, которой владел, – повышать или понижать уровень эмоций своего читателя точкой, которой заканчивался этот абзац», – признавался писатель.

В то же время Джонс, чьи родители умерли, когда он был за границей, становился все более и более зависим от Перкинса.

«Я был слишком скромен, чтобы думать, что когдалибо смогу заменить ему Тома Вулфа: первый сын случается в жизни всего раз, – говорил Джонс. – Но для меня Макс Перкинс стал отцом».

Позже в 1946 году Джонс придумал название для своего романа – «Отныне и вовек».[300] Он сказал Перкинсу, что взял его из песенки «Виффенпуф»:[301] «Господа певцы уже пьяны, прокляты отныне и вовек…»

Перкинсу очень понравилось название, но, как его дочери могли сказали Джонсу, услышав это от отца, эту фразу также можно было считать отсылкой к «Джентльмену в драгунах» из «Казарменных баллад»[302] Киплинга. К концу 1946 года Перкинс получил еще двести страниц романа. Той же зимой здоровье Перкинса снова начало ухудшаться. Кашель заканчивался приступами удушья. Руки дрожали так сильно, что он вынужден был часто извиняться за неровный, порой неразборчивый почерк. Теперь он пил даже больше, чем раньше.

В том году Макс повстречался еще с одним юношей, который побывал на войне, – Вэнсом Бурджейли.[303] Когда он служил в Тихоокеанском регионе, написал пьесу и отправил ее домой, матери, успешной писательнице. Она отдала рукопись своему агенту Диармуиду Расселу, который, в свою очередь, отправил ее Перкинсу. Прочитав пьесу, Перкинс деловито поинтересовался у Рассела: «Не хочет ли этот юноша написать роман?» Он сопроводил вопрос финансовым предложением. Агент немедленно отправил телеграмму Бурджейли, передав предложение от Scribners, воплотившееся в виде семисот пятидесяти долларов аванса за художественное произведение в прозе.

«В тот момент я перестал быть драматургом и стал романистом», – вспоминал Бурджейли.

Когда-то давно, еще находясь в Штатах, Бурджейли собрал первый черновик «Конца моей жизни»,[304] романа о психическом и нравственном распаде молодого человека во времена Второй мировой войны, который он решительно отложил как «мучительно неразрешимую работу». После предложения Scribners он быстро переработал его и отправил Перкинсу. В декабре 1946 года, после прочтения рукописи, Макс вызвал автора.

К тому моменту Макс Перкинс стал легендой для всех молодых американцев, жаждущих издаваться, и время, которое Бурджейли провел с ним, подтвердило его легендарность. Они встретились в Scribners. Бурджейли обнаружил редактора в его кабинете, тот сидел в шляпе за столом. Перкинс грубовато приветствовал Вэнса и, не проронив ни слова о рукописи, сказал:

– Что же, пойдемте есть.

Они отправились в Cherio’s, где Бурджейли, как и Джеймс Джонс, столкнулся с новым аспектом поведения Перкинса. Скромный редактор теперь, кажется, был неплохо осведомлен о своей репутации и два часа почти непрерывно рассказывал о своей работе с Фицджеральдом, Хемингуэем и Вулфом, машинально перечисляя все предложения, которые делал им в течение многих лет.

Бурджейли сидел, замерев от страха.

Когда принесли кофе, Перкинс повернулся к автору и сказал:

– Теперь что касается вашей книги. Вам нужно написать последнюю главу. Вы должны будете сказать, как продвигается работа над ней. И еще: девушка Синди – слишком важный персонаж, чтобы так долго тянуть со знакомством с ней. Вам придется написать еще и первую главу.

В течение тридцати секунд роман Бурджейли был полностью проанализирован, были выявлены два главных недостатка и предложены решения для их устранения. Автор вдруг понял, что Макс Перкинс обладает «непогрешимым чувством структуры», а также то, что для него возможность обнаружить нового молодого писателя и заняться редактированием его произведения была уже не сложной и интересной задачей, а обычной рутиной. Бурджейли сказал: «Да, сэр» – в ответ на оба его замечания, поблагодарил за обед и отправился домой – писать вступление и заключение. Книга была закончена в этом же году и стала успешным началом его прочной писательской карьеры.

Однажды в январе 1946 года, после того как Макс понял, что не видел окрестностей Коннектикута с начала войны, если не считать тех картинок, что мелькали в окне его поезда, решил взять машину и прокатиться, несмотря на отсутствие водительских прав.

«Был вечер, и было довольно темно, чтобы что-то рассмотреть, – позже написал он Хемингуэю. – Вскоре я решил, что пора вернуться и заняться делами, поэтому, наверное, и ехал слишком быстро. В любом случае я миновал поворот и увидел тень грузовика впереди. Не уверен, что видел свет фар. Я подумал проскочить мимо, но его водитель, похоже, вышел. Грузовик просто стоял посреди дороги. Я сделал все возможное, чтобы вовремя затормозить, но, кажется, здорово врезался в него, потому что разбил машину, всю переднюю часть. Я выбрался из нее и, к своему огромному удивлению, обнаружил, что у меня идет кровь носом».

Перкинса доставили домой два дальнобойщика, и на следующий день он чувствовал себя хорошо. Однако через день все изменилось и он едва мог удержать в руке телефон. Ему было больно дышать, его мучил ужасный кашель. Доктор стянул его треснувшие ребра специальным средством, но это принесло мало пользы. Макс долго негодовал по поводу методов лечения, которые избирают доктора. Он собственноручно соорудил корсет из картона и стянул его на груди ремнем. Он носил его несколько недель. Одна из дочерей настаивала, чтобы он не пил так много и не садился за руль. И Макс не водил больше. Два месяца он страдал от боли, но для него эта боль стала своего рода терапией. Эта же боль служила объяснением, когда он в холодную погоду выходил на обед без пальто.

– Макс, тебе не холодно? – спросил однажды коллега.

– Холодно? – проворчал он. – Да я замерз до смерти!

Летом 1946 года Луизе ошибочно поставили диагноз о наличии камней в желчном пузыре, и она перенесла операцию. Врачи обнаружили у нее язву двенадцатиперстной кишки. В течение нескольких месяцев она была очень слаба. Макс беспокоился о ней, а Чарльз Скрайбнер начал беспокоиться о нем. За обедом и во время утренних встреч Чарльз не мог оторвать взгляд от трясущихся рук редактора.

«Ему срочно нужен отдых, но он отказывается брать отпуск, – по секрету написал он Хемингуэю. – Похоже, ему не интересно ничто, кроме работы. Я бы хотел, чтобы вы увезли его куда-нибудь, но, ради бога, не говорите, что это я предложил».

Хемингуэй в то время был в Сан-Валли со своей четвертой женой Мэри Уэлш. Они познакомились во время войны, и она тогда работала репортером на «Time and Life». Они поженились через три месяца после развода Эрнеста с Мартой Геллхорн. В своем очередном письме к Максу Эрнест расхваливал местные пейзажи и предложил приехать в СанВалли. Но вскоре после этого он упомянул о состоянии Макса в разговоре с их общим другом. Когда Перкинс узнал, что Хемингуэй считает его больным, стал заверять того, что он здоров. Чтобы доказать это, он решил работать все лето напролет, проработать свой шестьдесят второй день рождения в сентябре и так вплоть до нового года. Через шесть лет после публикации последнего романа Эрнест Хемингуэй приступил к работе над «Райским садом». Исследователь его творчества Карлос Бейкер назвал этот неоконченный роман экспериментальной смесью прошлого и настоящего, переполненной поразительной глупостью и основанной частично на воспоминаниях о его браке с Хэдли и Паулиной, частично на экскурсах в его нынешнюю «закулисную жизнь» с Мэри. Местом действия первых глав он избрал морскую деревушку Ле Гро-дю-Руа у истоков устья Роны. Именно там он провел свой медовый месяц с Паулиной в мае 1927 года. Как и сам Эрнест в то время, его герой Дэвид Борн был женат всего три недели и являлся автором успешного романа. Его жена Кэтрин разделяла все желания и увлечения супруга. Она, чтобы загореть полностью, как он желал, лежала голышом на скрытых от глаз пляжах. Их ночи проходили в обмене сексуальными ролями, в которых она называла себя Питом, а он себя – Кэтрин.

Перкинс знал только то, что Эрнест «чертовски тяжело» работал над книгой, но больше ничего. И в самом деле, поток новостей от писателя практически иссяк. Макс мог это понять.

«Это хорошо, что вы не пишете писем больше, чем необходимо, – отмечал он. – Я не могу себе представить, как можно весь день писать книгу, а потом еще и письма». Переписка самого Перкинса тоже сошла на нет: прошло больше года с момента его последнего письма к Элизабет Леммон. Он был поглощен разочаровывающими его рукописями, которые постоянно приходили.

«Переписка требует работы мысли, но не всем хватает времени думать», – говорил он. О чем Перкинс и думал в том году, так это о смерти своих друзей. После нескольких лет страданий умер Эдвард Шелдон. А также ирландский критик Эрнест Бойд, муж Мадлен Бойд. Ближе прочих его семью задела трагическая гибель одной из племянниц Макса, которую сбил автобус на Пятой авеню. Дочери Макса говорили, что больше никогда не смогут посещать Виндзор, так как хорошо помнят время, которое проводили там со своей кузиной. Перкинс и сам давно отказался от этого места по схожим причинам.

«Я не понимаю, как англичанам удается жить поколение за поколением в одном и том же месте, – написал он своему другу, – ведь там накопилось так много трагедий».

В 1946 году издательство Charles Scribner’s Sons отпраздновало свой сотый год «ответственного книгоиздания» выходом неофициальной истории компании под названием «Создавая множество книг». Ее написал Роджер Берлингейм, чей отец был старшим редактором в Scribners, когда Перкинс только-только поступил на работу тридцать шесть лет назад.

Берлингейм описывал отчаянную борьбу Scribners за попытку поддерживать свои стандарты, несмотря на то что стоимость производства за последние шесть лет подняла стоимость книг на сто процентов. В других издательствах утонченное и благородное дело книгоиздания поддалось современным обезличенным и статистическим методам работы. Scribners же изо всех сил старалось придерживаться своих устоявшихся методов. Издательство по-прежнему оставалось в рамках подчеркнуто семейного дела. Чарльз Скрайбнер работал в старом кабинете в северной части здания, сидя под портретами своего отца и деда. Он принимал посетителей и работников и отличался «мягким юмором», как писал Берлингейм, «для которого понадобилось три поколения опыта и обновления фирмы молодыми сотрудниками».

Максвелл Перкинс, как это было вот уже больше десяти лет, был в команде, занимавшейся всеми редакторскими делами, продолжал «работать и в процессе рисовать наброски портретов Наполеона, в которых с годами наблюдалось все большее сходство с самим Максвеллом Перкинсом». И постепенно фирму заполнило новое поколение. Сын Скрайбнера, четвертый Чарльз, занял место в отделе рекламы, а Джордж Маккей Шейффлин, еще один внук старика Чарльза, вернулся со службы на флоте и снова работал в компании. Приняли и нескольких других, среди которых был юноша из колледжа Боудин, Берроуз Митчелл, который впоследствии стал известным редактором. Некоторые молодые сотрудники Scribners были обеспокоены тем, что Макс терял свою хватку. Несколько лет спустя четвертый Чарльз Скрайбнер вспоминал: «Макс пропустил целый ряд явно выдающихся книг и тем самым упустил несколько хороших новых авторов». В то же время он сильно рисковал, повышая ставку на нескольких постоянных авторов. Он так боялся их разочаровать, что не мог найти в себе силы им отказать. Более того, несколько новичков в Scribners чувствовали, что Перкинс даже не желает их слушать. Во время редакционных совещаний он почти не позволял говорить никому другому. Он сам представлял все будущие книги, высказываясь в манере, которую четвертый Чарльз Скрайбнер описывал как «крайне Пиквикскую». Скрайбнер видел, что Перкинс перегружает их список второсортной художественной литературой и не готов к растущему в стране голоду по документальным книгам. С другой стороны, современник Перкинса Джон Холл Уилок говорил:

«Действуя из соображений художественных, финансовых и всех остальных, Перкинс утверждал, что в долгосрочной перспективе самым верным будет опубликовать лучшую из предложенных работ. У них на руках были примеры книг, доставляющих удовольствие, но были среди них и такие, которые могли чему-то научить, отражающие мировоззрение автора».

Уилок говорил, что на протяжении своей карьеры Макс настаивал, что «не решил, что из этого важнее. Учитывая оба варианта, он говорил, что всегда отдавал предпочтение таланту». Ван Вик Брукс писал: «Если Макса и запомнят после смерти, причем гораздо лучше, чем большинство тех авторов, ради которых он работал, то в основном за его отзывчивость и понимание, а также за преданность своим устоявшимся стандартам».

Перкинс был уверен, что бессмертные книги адресованы образованной прослойке населения и более-менее образованным людям. «А великие книги годятся для всех», – говорил он.

В 1947 году Максвелл Перкинс нашел именно такую книгу. Она попала к нему через человека по имени Обри Бернс, который работал на Национальную конференцию христиан и иудеев в Сан-Франциско.

«Примерно в середине декабря 1946 года скромный мужчина с британским акцентом появился в офисе НКХИ в Сан-Франциско», – вспоминал Бернс. Это был Алан Пэйтон. Он был в отпуске, а работал в южноафриканском Департаменте образования и ездил с исследованиями по тюрьмам и исправительным учреждениям по всему миру. Привлеченный умом и сострадательностью этого человека, Бернс настоял, чтобы Пэйтон жил с ним и его женой Мэриголд, пока находится в Северной Каролине. Пэйтон согласился при одном условии.

– У меня в чемодане лежит рукопись романа, – сказал он. – И я соглашусь на ваше предложение, только если вы оба пообещаете мне прочитать ее и сказать, в каких местах она вызывала у вас раздражение.

Спустя несколько вечеров, когда они все сидели за чистым обеденным столом, Пэйтон извлек рукопись «Плачь, любимая страна». В ней было несколько сотен страниц, мелко исписанных.

«Мне было трудно это читать, – вспоминал Бернс. – Частично потому, что она была написана от руки, частично из-за необычности имен, но в основном потому, что мелкий шрифт расплывался перед глазами из-за слез, лившихся горным водопадом с фразы на фразу, с одной эмоциональной сцены на другую».

Бернс мгновенно понял, что читает гениальную работу. Это была история Зулу – деревенского пастора из Южной Африки, который, приехав в город, узнает о том, что его сестру силой принудили стать проституткой, а его брата осудили за убийство. После суда, который занимал две трети книги, сюжет расширялся темой расовой сегрегации в Южной Африке. Бернсы были уверены, что любой издатель будет счастлив напечатать рукопись. Но Пэйтону все же нужно было переработать вторую часть книги, а времени на это не было. Согласно своему четко проложенному маршруту, он должен был отплыть из Галифакса в Канаде обратно в Кейптаун на грузовом судне. Деньги у него были на исходе, и он был убежден, что ни один редактор не согласится прочитать рукописный роман. Мэриголд Бернс предложила оставить рукопись у нее.

Она могла бы ее перепечатать, а муж затем представил бы ее кому-нибудь от лица Пэйтона. Бернс сказал, что мог бы написать сопроводительное письмо для первых пяти глав, в котором объяснил бы, что у автора пока нет возможности представить полную рукопись и что он отправил одни и те же главы пяти разным издателям в качестве образца. Если кого-нибудь заинтересует эта работа, все, что требуется, – ответить. Пэйтон согласился. Бернс отправил рукопись пяти разным издателям, включая и Макса Перкинса из Scribners. Для Перкинса Бернс написал специальное письмо. Думая о Фоксхолле Эдвардсе, Бернс постарался передать ему то чувство, которое произвел на него Пэйтон. Он заверял: «Алан – скромный парень, не склонный настаивать на своем».

Через несколько дней пара издательств отозвалась желанием прочитать концовку книги. Scribners было одним из них, и, более того, Перкинс написал, что очень хотел бы встретиться с автором. Отвечая на слова Бернса о Пэйтоне, он сказал: «Я сам невероятно робкий и верю, что нам будет комфортно друг с другом».

Седьмого февраля 1947 года, в половине пятого утра, Пэйтон приехал в офис Scribners в Нью-Йорке и понял, что Перкинс не мог ошибиться сильнее, когда заявил, что им будет комфортно. Пэйтона ждала очень странная встреча. Он так и не понял, тронула его книга Перкинса или нет. По словам редактора, книга была «библейской», но Пэйтон опять-таки не понял, было ли этой похвалой или просто констатацией факта. Прихватив с собой рукопись, Макс отвел автора еще к одному человеку на пятом этаже и сказал:

– Чарльз, мы должны принять эту книгу.

Позже Пэйтон понял, что сотрудником, которого ему не представили, был сам Чарльз Скрайбнер. Когда Перкинс спросил Пэйтона, напивался ли тот когда-нибудь, писатель заколебался, размышляя над тем, предполагается ли такое поведение «библейскому» автору. Они отправились в бар и выпили, но это им не помогло. Смущение Пэйтона от этого только усилилось в несколько раз. Позже он сообщил Обри Бернсу:

«Он поднял свой бокал в качестве тоста, но сам тост так и не произнес. Он сказал, что это было в честь Томаса Вулфа. Еще он сказал: “Ты можешь и не заработать на этом. Мы не можем гарантировать, что люди будут покупать эту книгу…” Я предложил угостить его вторым напитком, но он заплатил и за него тоже. Сказал, что я заплачу в следующий раз, но не сказал, когда этот следующий раз состоится. Я подумал, что смогу повернуть разговор в более практичное русло, когда предложил тост за сотрудничество. Он выпил, но ничего не сказал».

Опрокинув последний напиток, Макс предположил, что Южная Африка, должно быть, очень печальная страна. Пэйтон спросил, почему он так думает, и, так как не знал о проблемах Макса со слухом, посчитал очень странным то, что Перкинс ничего не ответил.

«Стеснялся ли он или на него просто нашло нечто странное – я не знаю», – сказал Пэйтон.

Их «странные посиделки» закончились довольно резко, когда Перкинс неожиданно ушел, чтобы успеть на поезд до Нью-Кейнана. Пэйтон остался в такой растерянности, что вынужден был попросить Обри Бернса написать Перкинсу и узнать, что тот думает о его книге.

Редактор и писатель встретились в следующий понедельник утром. Во время этой встречи Перкинс сказал Пэйтону:

– Вам не стоит беспокоиться, без контракта вы не уйдете. Я не вижу причин, по которым Scribners могло бы отказать этой книге.

Теперь уже Перкинс не казался ему таким странным, но домой Пэйтон уехал с довольно неясными гарантиями.

Во время своего долгого путешествия Пэйтон читал и перечитывал романы Томаса Вулфа. Вскоре по прибытии в Йоханнесбург он получил замечания Макса по поводу «Плачь, любимая страна». Комментарии Перкинса, изложенные на бумаге, оказались чрезвычайно просты. В апреле 1947 года Пэйтон написал Бернсу, что, по словам Перкинса, критики могут недооценить эту историю, потому что финальная часть книги, та, в которой он описал сегрегацию, выглядела несколько слабоватой после драматичного пика романа, а именно – кульминационной сцены в суде. Пэйтон сказал Бернсу, что согласен с Перкинсом, и был готов приступить к переработке. Но Перкинс, с которым Пэйтон познакомился, уже весьма отличался от того редактора, который работал с Томасом Вулфом.

В мае Перкинс наконец-то прислал Пэйтону контракт на «Плачь, любимая страна». К тому моменту Макс уже пришел к выводу, что настоящий главный герой в ней – это прекрасная и трагичная земля Южной Африки, но если говорить о герое-человеке, то это, несомненно, Зулу, ибо он великолепен.

«Кто-то может сказать, что финальная часть книги демонстрирует спад, но я не думаю, что ее можно рассматривать таким стандартным способом. Она помогает невероятно остро увидеть эту страну и расовый вопрос, но не в виде проблемы, а в виде ситуации как таковой. Это грустная книга, но именно такой она и должна быть. Так же было с “Илиадой” и “Библией”. Но, как говорится в “Экклезиасте”, “лишь земля вечна”». Перкинс спешно доставил рукопись в типографию, а затем написал автору, что, к сожалению, «обстоятельства таковы, что все продвигается очень медленно. Мы недостаточно работаем, это правда, у нас слишком много праздников и слишком мало часов». Когда Пэйтон признал, что не в состоянии понять важность размещения развязки, и предложил вырезать несколько сцен из второй части книги, Перкинс сказал ему: «В наши дни процесс печати и так отнимает очень много времени, поэтому я терпеть не могу все, что может замедлить процесс еще больше». Книга была опубликована в своем первозданном виде.

Теперь уже Перкинс не был таким требовательным перфекционистом, как когда-то. Иногда редактирование требует слишком много усилий и отнимает слишком много сил.

Пэйтон вернулся к исполнению своих обязанностей на родине. Он написал Максу:

«Вам будет интересно узнать, что вы упрямо не выходите у меня из головы и что у меня есть предчувствие, что мы снова встретимся в невыразимой и непередаваемой темнице этой земли».

«Плачь, любимая страна» продавалась чрезвычайно хорошо и была высоко оценена критиками.

«Не пытайтесь сделать блестящего ученика точной копией себя, – писал Гилберт Хайет[305] в книге “Искусство преподавания”. – Если вы отправите его в мир, обрамленного тем, что ему дали вы, и обученного хитростям мастерства, которому мог научиться только у вас, тогда он будет считаться вашим учеником больше, чем когда бы то ни было, и тогда вы заслужите право на его вечную благодарность».

В своей книге Хайет приводил Перкинса в пример как самого «замечательного учителя», прокомментировав это тем, что многие великие писатели растратили бы свой талант попусту, если бы Перкинс не помог им «направить свою везувианскую силу».

Именно весной 1946 года Перкинс, который до этого обучал преимущественно по почте, дал согласие Кеннету Д. Маккормику, молодому редактору с Манхэттена, который читал расширенный курс издательского дела в университете Нью-Йорка, прочесть лекцию. Много лет спустя Маккормик вспоминал, что, когда пригласил Макса в качестве наставника, «пообещал ему полный класс молодых дарований и редактора это очень воодушевило». Сторер Лант, который недавно стал президентом W. W. Norton and Company,[306] посетил эту лекцию в компании своего вице-президента и казначея Говарда Уилсона. Лант сказал, что класс сидел совершенно завороженный, и к концу вечера Сторер чувствовал, что они все, как и он сам, поверили в то, что Перкинс «был воплощением идеального издателя своего времени».

«Его речь текла спокойно, так, как будто ее написал Джеймс Джойс, и я снова и снова думал о Чарльзе Лэме.[307] Макс Перкинс выглядел так, словно у него не было возраста», – вспоминал Лант.

Маккормик был с этим согласен.

«К концу вечера Перкинс произвел ошеломительный эффект на аудиторию. Он мягко запудрил головы всем, не сказав ни слова, чтобы как-то отполировать собственную литературную репутацию», – говорил он. В это же время на Бродвее, чуть ниже по улице, ставили «Оклахому!»,[308] «Карусель»,[309] «Рожденную вчера»[310] и «Стеклянный зверинец».[311] После лекции, когда Говард Уилсон и Сторер Лант прошли мимо театральных афиш, один из них посмотрел на другого и сказал, подразумевая Перкинса:

– Это было лучшее выступление сезона.

Когда Перкинс ушел, торопясь на поезд, а студенты разошлись, Маккормик еще долго сидел в пустом классе. Думал он о том, о чем однажды сказал Бут Таркингтон[312] незадолго до смерти, – о том, как трудно ему реагировать на написанное и прочитанное в книгах.

«Я знаю все эти приемы», – говорил Таркингтон. Он и сам использовал их в течение стольких лет.

«Так же было и в тот день: я чувствовал, что Макс уже слишком хорошо знает свое ремесло и давно от него устал», – сказал Маккормик.

Перкинс совершил прорыв с Пэйтоном, своим новым автором, но у него все еще хватало сил, чтобы собрать остатки энергии для работы и с давними авторами, такими как Марсия Девенпорт. В течение первых месяцев 1947 года, пока Марсия работала над «Ист-Сайдом и Вест-Сайдом», она несколько раз встречалась с Максом, в основном для моральной поддержки.

Она сказала ему, что книга «слишком автобиографическая, поэтому я так тщательно ее запутываю – чтобы компенсировать автобиографичность, от которой я вечно шарахаюсь, как упрямая лошадь. Поэтому я всегда веду с собой войну на этой почве и пережила трудное время, пока наконец смирилась».

Ради дисциплины, придерживаясь обещания, данного Перкинсу, она продолжала работать. В четверть пятого утра 11 апреля она закончила рукопись и тем же вечером принесла ее Перкинсу. Она видела, что редактор выглядит уставшим и слабым, и ее очень встревожили его дрожащие руки. Марсия вспомнила, как пятнадцать лет назад она два часа кружила по кварталу, прежде чем решилась показать Максу своего «Моцарта».

– На этот раз я была в полном отчаянии и не могла бы ходить по кварталу. Я просто сидела, обхватив голову руками, и думала, куда бы устроиться поварихой, – сказала она Максу.

Миссис Девенпорт хотела уехать в Прагу и заняться там переделкой романа. Перед отъездом она заехала в офис Scribners, чтобы забрать машинописный вариант и предложения Перкинса по переделке – рецензию в три тысячи слов поддержки и разнообразных советов.

«Думаю, что вам удалось с первой же попытки написать весьма значительную книгу, но, как и любая другая, она нуждается в доработке. Все изменения в основном касаются расстановки акцентов, ибо сама схема верна. Вы разожгли огонь, теперь важно не погасить его», – написал он.

«Ист-Сайд и Вест-Сайд» – это история писательницы Джесси Борн в критически тяжелый период ее жизни. В длинном письме, которое написал ей Перкинс, была редакторская мудрость относительно не только романа миссис Девенпорт, но и всей художественной литературы в целом:

«Не стоит использовать обобщения – напишите о какой-то конкретной вещи, и пусть за нее говорят действия…»

…

«Когда вы описываете беседу людей – это уже сцена. Прерывайте их пояснительными отступлениями, но старайтесь, чтобы они были как можно короче. Диалог – это действие…»

…

«Вы склонны слишком многое объяснять. Несомненно, вы должны это делать, но, когда это происходит слишком часто, вы таким образом выражаете недоверие к своему сюжету и диалогам… Все, что нужно, – это усиливать то, что уже есть, и я думаю, что вы, естественно, в любом случае сделаете это во время доработки. Это по большей части касается сокращения текста, да и то небольшого…»

…

«Вы никогда не поймете, что представляет собой книга, пока не доберетесь до конца. Когда же вы ее поймете, остальное нужно будет преобразовать так, чтобы оно соответствовало этому мнению».

…

«Вы почти самостоятельно проделали всю работу. Теперь я думаю, что, если бы мне пришлось справляться с этим в одиночку, я бы наверняка сдалась», – написала Марсия Девенпорт Перкинсу из Праги.

В первую неделю июня, меньше чем через месяц после того, как она уехала в Чехословакию, Перкинс получил десять доработанных глав.

«Я ДУМАЮ, ПЕРВАЯ СТО ДВАДЦАТЬ ОДНА СТРАНИЦА ПРЕВОСХОДНА», – телеграфировал ей Перкинс.

«Я чувствую себя так странно по поводу этой книги, – написала она Максу. – Я никогда не могла сказать ничего о ней, даже о том, что это – книга как таковая. Я просто шла, как ослик, под ливнем того, что мне предлагали вы».

Больше она ни о чем не просила Макса – разве что отследить реакцию на книгу «Клуба книги месяца». Если они по какой-то причине захотят принять книгу и заключить одно из этих своих вялотекущих соглашений, в результате которого роман выйдет почти в то же время, что и новая книга Эрнеста Хемингуэя, то она вынуждена будет им отказать.

«Эта книга уже принесла мне достаточно страданий, не хватало еще, чтобы ее сокрушил Хэм», – говорила она.

Но миссис Девенпорт не стоило беспокоиться. Несмотря на то что Хемингуэй написал около тысячи рукописных страниц нового романа, произведение было все еще очень далеко от публикации. Перкинс до сих пор почти ничего не знал об этой книге.

Со времен издания громких произведений прошло почти десятилетие, и по поводу будущего Эрнеста Макс был настроен весьма пессимистично.

– Удивительно, но, похоже, Хемингуэй иссяк, – однажды признался он Луизе.

Весной 1947 года Уильям Б. Уисдом наконец подарил библиотеке Гарварда последнюю часть массивной коллекции материалов Томаса Вулфа, которую он собирал почти десять лет.

Очевидно, лучшим кандидатом на роль автора вступления к коллекции был Максвелл Э. Перкинс, выпускник Гарварда, поступивший туда в 1907 году. Макс согласился подготовить текст для бюллетеня Гарвардской библиотеки. Он выкраивал свободные минуты для нее, работая с Джеймсом Джонсом, который жил в Иллинойсе и работал над «Отныне и вовеки». Макс недостаточно хорошо понимал ее, чтобы представить в целом, но в майских письмах отправил несколько наблюдений. Одно из этих писем Джонс запомнил навсегда. В нем редактор отмечал, что, если автор слишком сильно переживает насчет сюжета, тот «обрастает мускулами», в то время как должен быть гибким.

«Ловкий человек может бросить шляпу через всю комнату и попасть на крючок вешалки, если сделает это не думая. Но он обязательно промахнется, если будет пытаться сделать это намеренно. Это нелепая и слишком смелая аналогия, но в ней что-то есть», – написал ему Перкинс.

Это письмо, теплое и полное веры в автора и хороших советов, значило для Джонса очень много.

«Оно заставило меня почувствовать себя одним из его сыновей, вот что оно сделало», – говорил он.

«Я определенно хочу приехать в Нью-Йорк, – писал Джонс Перкинсу. – Хотя бы ненадолго, чтобы увидеться с вами. Я чувствую, что могу многому у вас научиться и что это может мне помочь». Однако редактор так никогда и не прочитал этих слов.

В четверг двенадцатого июня 1947 года Чарльз Скрайбнер обедал вместе с Перкинсом. Макс в тот день выглядел совершенно измученным, как, впрочем, и на протяжении всего месяца: его мучили судороги. И все равно он отказывался брать отпуск. В тот же день он пил чай с Кэролайн Гордон Тейт. Они обсудили будущий сборник поэм ее мужа, несколько антологий, над которыми Тейты работали вместе. Перкинс отправился домой в Нью-Кейнан с портфелем, раздутым от рукописей, которые он взял на выходные. Вечером в воскресенье он почувствовал себя достаточно плохо, но не пожаловался. У него началась лихорадка, температура поднялась до ста трех градусов,[313] а кашель усилился. Они с Луизой решили, что это приступ плеврита. На следующее утро, несмотря на протесты жены, Макс поднялся и начал собираться на работу. Он смог проделать утренний ритуал в ванной, но был так слаб, что едва мог расстегнуть пижаму. Вечером Луиза подумала, что у него началась пневмония, и вызвала «скорую». Пока врач шел наверх с носилками, Перкинс тщательно проинструктировал дочь Берту: забрать две рукописи, лежащие возле его постели, одной из которых была «Плачь, любимая страна», а другой – «Отныне и вовеки», и передать их в прямо руки мисс Викофф, «и никому другому». Когда его выносили из дома, он попросил позвать повариху, которая на протяжении многих лет заботливо угождала его разборчивым вкусовым пристрастиям. Она поспешила на зов и встретила его у двери. Он посмотрел на нее с носилок, улыбнулся и сказал так, словно уже обо всем знал:

– Прощай, Элеанор.

– Прощайте, мистер Перкинс. Вы выглядите замечательно! – заверила его она.

На самом деле его лицо было бледно и искажено мукой. Он выглядел как умирающий. Его доставили в Стэмфордский госпиталь и обнаружили обширную пневмонию и плеврит. Его грудь разрывалась от боли при каждом приступе кашля. Макс беспомощно молотил руками, пытаясь сорвать окружавшую его кислородную палатку.

– Если бы я только мог выпить! – снова и снова повторял он, хотя и знал, что это еще больше его ослабит. Правила больницы запрещали коктейли.

Луиза просидела рядом всю ночь. По прогнозам врачей, он должен был вскоре выздороветь, но пенициллин был бессилен против его усталости от самой жизни. Ранним утром его хрипы уже не были такими напряженными. Чувствуя, что это конец, Луиза придвинулась к нему и прошептала его любимые строки из Шекспира, из плача Цимбелина:

Не страшись впредь солнца в зной,

Ни жестоких зимних вьюг:

Завершил ты труд земной,

На покой ушел ты, друг.

Светлый отрок ли в кудрях,

Трубочист ли, – завтра – прах.[314]

Перкинс часто говорил, что не прочь быть мертвым, но сам процесс умирания его страшит. Он то и дело проваливался в сон и был таким же беспокойным, как и умирающий князь Андрей в романе Толстого, который был так напуган некой ужасной «вещью», которая пыталась пробраться в его комнату, выбрался из кровати и прижался к двери.

«Еще раз оно надавило оттуда. Последние, сверхъестественные усилия тщетны, и обе половинки отворились беззвучно. Оно вошло, и оно есть смерть».

В пять часов утра во вторник 17 июня Макс вскочил с постели, как если бы его поразило нечто, что тихо вошло в комнату и теперь стояло в ожидании в первых лучах утреннего света. Кроме него в комнате была лишь Луиза, но он позвал двух дочерей:

– Пэгги! Нэнси!

Кивнув в сторону угла, он спросил:

– Кто это?

А после упал на кровать и умер.

Несмотря на то что в Scribners все знали, что Перкинс медленно умирает, весть потрясла всех.

«У меня никогда не было друга лучше, чем он», – написал Чарльз Скрайбнер Хемингуэю. В среду 18 июня он собрал редакторский штат компании и разделил между ними обязанности, которые так долго держал на своих плечах Перкинс. Скрайбнер знал, что его главной задачей было «сделать все возможное, чтобы заполнить пустоту, которую он оставил в нашей организации». Большая часть работы взял на себя Джон Холл Уилок. К счастью, Уоллес Мейер и Берроуз Митчелл тоже были там, чтобы продолжить дела. Скрайбнер немедленно вызвал всех молодых людей с нижних этажей на пятый. Редакторы писали своим новым авторам и делали все, что было в их силах, дабы успокоить тех.

«К счастью, самые лучшие решили, что теперь все зависит от них самих – им нужно продолжать писать и постараться сделать это как можно лучше, потому что этого бы хотел Макс», – сказал Хемингуэю Скрайбнер. Хемингуэй, который в том году потерял нескольких друзей, ответил Чарльзу, что все выглядит так, будто «наш Небесный Отец проигрывает в покер нижней палубе». Он отдал Перкинсу дань несколько лет спустя, посвятив редактору повесть «Старик и море».

Элизабет Леммон много лет назад забросила свое увлечение астрологией, так как предвидела множество катастроф в жизни ее друзей и родных. На следующее утро после смерти Перкинса ее сестра прочитала некролог в «The New York Times» и поспешила в ее домик-церковь. Она замерла у двери сестринской спальни и смогла вымолвить только:

– Ох, Бетт…

Элизабет поднялась:

– Макс мертв.

Через несколько дней она написала Луизе: «Я знала людей, которых все считали опорой и которые любили, когда на них опирались. Но Макс наполнял своей силой людей и помогал им встать на ноги».

Она хранила все письма, которые Макс когда-либо ей посылал, в обувной коробке в своей спальне, рассортировав их в хронологическом порядке.

В четверг 19 июня в двенадцать часов дня в церкви Святого Марка в Нью-Кейнане состоялись похороны Максвелла Эвартса Перкинса. Кому-то из двухсот пятидесяти провожающих пришлось стоять снаружи. Маленькая епископальная церковь была переполнена. Там были Эвартсы и Перкинсы, сотрудники Scribners и друзья из Нью-Кейнана, а также многие и многие другие, в том числе Старк Янг, Аллен и Кэролайн Гордон Тейт, Гамильтон Бассо. Чард Пауэрс Смит сказал, что «никогда еще не был на похоронах, где бы собралось так много светских людей, которые бы так много плакали и так плохо это скрывали». Хемингуэй не смог приехать по семейным причинам.

Зельда написала Луизе письмо, полное утешительных религиозных высказываний. Марсия Девенпорт была в Праге и заканчивала работу над «Ист-Сайдом и Вест-Сайдом», который после посвятила Перкинсу. Тэйлор Колдуэлл не выдержала новостей о смерти Макса и угодила в больницу. Ван Вик Брукс, который был другом Макса больше пятидесяти пяти лет и сам тяжело болел, написал Луизе, что его врач запретил ему принимать участие в похоронах, но, как он сам сказал, «я не мог думать ни о чем другом и не смогу еще очень долго». Перкинс был похоронен вечером на соседском кладбище Лейквью – таким было его желание. Позже Луиза заказала для него мессу.

Письмо Джеймса Джонса прибыло в кабинет Перкинса почти через неделю после похорон. Когда авторов Макса делили между сотрудниками, о Джонсе забыли. Но уже через несколько дней Уилок написал Джонсу и спросил, знает ли писатель, что Макс умер. Джонс написал в ответ:

«Меня долгое время преследовало чувство, что я должен приехать в Нью-Йорк, что он может умереть и что я – не ради эгоистичных целей, но ради творчества – должен быть рядом с ним, потому что мне еще стольким вещам нужно у него научиться. Но, как я уже говорил, жизнь не повторяет такое дважды: все это он уже пережил с Томасом Вулфом, но не со мной».

Несколько дней Джонс снова и снова думал о той фразе, которая подтолкнула его к писательству: «О утраченный и ветром оплаканный призрак, вернись, вернись!»

«Отныне и вовеки» не была издана вплоть до 1951 года. Ее огромный успех стал окончательным подтверждением великого дара Макса. Похороненное под завалами бумаг, на его столе лежало вступление к сборнику Томаса Вулфа, которое он написал для Гарвардской библиотеки и просматривал в последний раз. Так же, как предсмертное письмо Тома Перкинсу стало последним из того, что он написал, слова памяти Томаса Вулфа стали последними, которые редактировал Макс.

Несколько месяцев после смерти Макса Луиза чувствовала себя потерянной. Без его поддержки она была одинокой и уязвимой. У нее начались проблемы со сном в той спальне наверху, которую она делила с Максом, поэтому она установила замки на всех дверях. Она отремонтировала дом, добавив к нему помещение. В этот период церковь стала главной ее поддержкой. Она поговаривала об уходе в монастырь. Старые друзья получали письма, в которых она говорила, что молится, чтобы душа ее мужа заслужила милость и любовь Господа. Тем летом Молли Колумс написала Вану Вику Бруксу:

«Она пишет, как старая монашка… Луиза и правда верит, что знает о Боге столько же, сколько знал Макс?» Пять лет спустя, после всех карибских круизов, религиозных паломничеств и путешествий в Европу, Луиза все еще жила беспокойной жизнью в Нью-Кейнане. В июле 1952 года ее старшая дочь Берта и зять согласились перебраться в семейный дом, а сама Луиза переехала в пристроенную смежную комнату. Теперь ей было уже шестьдесят, и у нее начались проблемы с алкоголем.

«Я чувствую себя такой лицемеркой, когда хожу на мессу каждое утро и напиваюсь каждый вечер», – писала она Элизабет Леммон.

В воскресенье 21 февраля 1965 года в Нью-Кейнан были вызваны пожарные по адресу Парк-стрит, 56. Они обнаружили, что из пристроенного помещения, где жила Луиза Перкинс, идет дым. Кресло, в котором она спала, загорелось от сигареты. Ее срочно доставили в госпиталь Норволк с ожогами третей степени и признаками удушья дымом. Она умерла той же ночью.

Заупокойная месса была в одиннадцать часов утра в среду, в церкви Святого Алоизия. Под легким снегом Луизу Сандерс Перкинс похоронили рядом с мужем. Их надгробия были отмечены именами, датами и простыми крестами. Они смотрели на тихий пруд, который до сих пор зеркально мерцал в Раю и куда Макс часто водил своих дочерей, когда у него не было времени на настоящую прогулку.

Благодарность

«Еще слишком рано в полной степени оценивать достижения такого редактора, как Максвелл Перкинс. Эти достижения являются частью литературной истории наших дней здесь, в Америке», – написал Джон Холл Уилок в 1950 году во вступлении к книге «Редактор для автора».[315]

Когда я начал исследования в 1971 году, обнаружил, к своему изумлению, что до сих пор карьеру Перкинса никто не оценивал и все аспекты его жизни оставались в тени даже для тех людей, с которыми он был близко знаком. Чтобы не использовать вторичные факты, я в основном полагался на первоисточники: интервью с теми, кто знал редактора лично. Десятки людей помогали мне в сборе и трактовке информации о Максвелле Перкинсе и помогали перенести эту информацию на бумагу. Я выражаю глубочайшую благодарность тем, чьи имена перечислены ниже. Их слишком много, чтобы составить список. Также выражаю самую искреннюю надежду, что моя работа компенсирует время и силы, которые они в нее вложили. Я глубоко признателен пятерым дочерям Луизы и Макса Перкинсов: миссис Джон Фротингхем, Элизабет Горслайн, миссис Роберт Кинг, миссис Джордж Оуен и миссис Рид Йоргенсен. Каждая из них пустила меня в свой дом, проявив щедрость и гостеприимство. Они ничего не требовали взамен и ничего не запрещали. За шесть лет они стали для меня больше, чем просто источниками информации: они стали моими друзьями и поддерживали меня в работе. Также еще трое родственников Макса Перкинса щедро предоставили информацию. Его сестра, миссис Арчибальд Кокс, и брат Эдвард Н. Перкинс, а также его племянница Джоанна Терролле предложили мне множество прекрасных идей и забавных историй. Более того, миссис Терролле удерживала меня на верном пути в первые дни моего исследования, когда вокруг образовалось бесчисленное количество троп, по которым я мог пойти. Я также в долгу перед двумя самыми дорогими друзьями Макса Перкинса – Джоном Холлом Уилоком и Элизабет Леммон. Красноречивый мистер Уилок приложил немало усилий, ломая голову в попытках вспомнить какие-то особенные моменты последних девяноста лет, так что наши долгие интервью буквально заканчивались для него головной болью. Очаровательная мисс Леммон проявила не меньшую щедрость. Личные письма от Перкинса из обувной коробки – мои «Письма Асперна»[316] – могут быть сопоставимы по своей ценности только с неисчислимыми часами наших с ней бесед, ставших ее вкладом в этот проект. Помощь Малкольма Коули проявилась в трех важных аспектах. Его статья о Перкинсе для «The New Yorker» под названием «Непоколебимый друг», опубликованная в 1944 году, содержала самый исчерпывающий рассказ о жизни Перкинса. Она стала моим карманным справочником во время ранних исследований. Мистер Коули также щедро предоставил мне свое время, отвечая на десятки вопросов во время интервью и в письмах. И наконец, он представил мне полные записи, которые сделал во время написания «Непоколебимого друга».

Самой большой коллекцией материалов о Перкинсе, конечно, является архив издательства Charles Scribner’s Sons, размещенный в библиотеке Принстонского университета. Я благодарю Чарльза Скрайбнера – младшего за предоставленную возможность свободно пользоваться всеми этими голубыми коробками с письмами. Он поделился часами собственных воспоминаний о Перкинсе, помог разыскать многих людей, которые хорошо знали редактора, и предоставил стол для работы на время, которое я провел, рыская в картотеке на пятом этаже офиса Scribners в Нью-Йорке. Я также выражаю благодарность Берроузу Митчеллу, который помогал на ранних стадиях исследования и написания книги. Сердечные благодарности Ирме Викофф Мюнх, которая проработала секретарем Максвелла Перкинса двадцать пять лет, а также была его душеприказчицей, за воспоминания.

Хочу выразить благодарность за интервью, содержательную переписку, юридические разрешения, письма и прочую информацию, относящуюся к Максвеллу Перкинсу: ЛеБарону Р. Баркеру – младшему, Элизабет Кокс Бигелоу, судье Джону Биггсу – младшему, доктору Джону Бродли, Вэнсу Бурджейли, Нэнси Хейл Бауерс, Мадлейн Бойд, Кэрол Брэндт, профессору Мэттью Дж. Брукколи, Обри Бернсу, Кэтрин Ньюлин Берт, Натаниелю Берту, Эрскину Колдуэллу, Тэйлор Колдуэлл, Мелвилль Кейн, Кассу Кэнфилду, Маргарите Коен, Коринн Корниш, Эдле Кьюсик, Марсии Девенпорт, доктору Джозефине Эвартс Демарест, Элизабет и Прескотт Эвартс, Катерине Эвартс, Ричарду К. Эвартсу, Анне Гейсмар, Марте Геллхорн, Полу Гитлину, Арнольду Гингричу, Шейле Грэм, Кристин Уэстон Грисволд, Лауре Гатри Хирн, доктору Грегори Хемингуэю, Мэри Хемингуэй, Кэтрин Хепберн, Мэри Яковелль, Риду Йоргенсену, Мэттью Джозефсону, Фрэнсису Келлоггу, доктору Роберту Кингу, Джин Ланкастер, Рингу Ларднеру – младшему, Алисе Рузвельт Лонгворт, Стореру Ланту, Арчибальду Маклишу, Кеннету Д. Маккормику, Уоллесу Мейеру, Хэдли Р. Моврер, Роберту Наттану, Джорджу Оуену, Алану Пэйтону, Эмили Перкинс, Марджори Мортон-Принц, Дэвиду Рэнделлу, Диармуиду Расселу, Роберту Райану, Уильяму Севеджу, Герману Шейингу, Джорджу Шейффлину, Скотти Фицджеральд Смит, Элизабет Стритен, Х. Н. Суонсон, Аллену Тейту, Кэролайн Гордон Тейт, Эдварду Томасу, Маргарет Тернбулл, Говарду Уайту, Эдмунду Уилсону и Элизабет Йонгстрем.

Отдельная благодарность Максвеллу Гейсмару и Джеймсу Джонсу, которые, похоже, старались вернуть Перкинсу личные долги с моей помощью.

Большая часть моих исследований была произведена в отделе редких книг и зале рукописей библиотеки Firestone в университете Принстона. Я признателен Александру Кларк, Ванде Ренделл и всему коллективу за их помощь и доброту. Я встретил такую же помощь в библиотеке Houghton в университете Гарварда. Особая благодарность Родни Деннису и Марте Шоу, а также Неде Уэстлейк из библиотеки университета в Пенсильвании и Диане Хаскелл из библиотеки Ньюберри, которые вышли ради этой работы за пределы своего служебного долга.

За доступ к стенограммам Максвелла Перкинса, записям и прочей информации, связанной с его годами, проведенными в Гарварде, я благодарю офис Registrar и в особенности Филлис Стивенс. Я также благодарен своим друзьям за их преданность и щедрость, проявленную за последние семь лет: Алану Д. Бринкли, Энн Бринкли, Констанс Конгдон, Энн Дуглас, Джорджу Форджи, Маккинли К. Макаду, Полу Ф. Майки – младшему и моим бабушке и дедушке, Роуз и Джорджу М. Фридманам.

Ральфу Л. Стэни, моему лучшему другу, который никогда не терял веру в то, что он сам называл Книгой. Почти в одиночку он вытащил меня из серьезного кризиса. Колин Киган, который вдохновил меня. Эта Книга так же принадлежит им, как и мне.

Через тридцать лет после смерти Максвелла Перкинса было сказано, что издательский бизнес обгоняет искусство. Несмотря на это, в издательстве E. P. Dutton я встретил немало людей, которые ценят литературу. Я особенно благодарен Энн Ля Фарж и Деборе Пригофф за их редакторский и дружеский вклад в книгу.

Томас Б. Конгон, редактор этой книги, взял на себя ответственность дважды – гигантскую рукопись в работу и неизбежный риск оказаться в сравнении с великим мастером его профессии. Он вложил в эту книгу время и талант, оказывал мне неизменную поддержку и давал множество творческих советов – в духе настоящего Перкинса – с того момента, как впервые встретил меня в 1973 году.

И наконец, моя самая большая благодарность тем, чьи имена указаны в посвящении. Без постоянного воодушевления и наставлений со стороны профессора Карлоса Бэкера, моего бывшего советника из Принстона, где моя первая работа о Перкинсе выступила в качестве моей дипломной работы, я мог бы никогда не взяться за эту книгу. А без любви и поддержки моих родителей, Барбары и Ричарда Берг, я, возможно, никогда бы не смог ее закончить.

notes

Примечания

1

Родился в 1906 году в городе Мэдисон, штат Нью-Йорк. Занимал пост главного редактора в Doubleday & Company с 1942 по 1971 год. Однако в 1942 году прервал карьеру, так как во время Второй мировой войны служил в ВВС США. До 1987 года был старшим редактором-консультантом. Работал с выдающимися авторами, такими как Дафна дю Морье, Ричард Никсон, Эрл Уоррен, Роберт Кеннеди. Джон Т. Сарджент, редактор Doubleday и президент компании в 1961–1978 годах, писал о Маккормике: «Он был самым талантливым из редакторов, с которыми мне доводилось работать. У него был дар обращаться с начинающим с тем же вниманием, сочувствием, редакционным мастерством и энтузиазмом, с каким он работал с Ирвингом Стоуном, Робертом Грейвсом или Эйзенхауэром; и они стали в равной степени его поклонниками и друзьями». Маккормик получил множество наград издательской индустрии. Умер в 1997 году.

2

Родился в 1903 году в городе Уайт Оук, Джорждия. Карьеру начал в 1929 году, опубликовав произведения «Бастард» («The Bastard», на русский язык не переведено) и «Бедняга» («Poor Fool», на русский язык не переведено). Первая книга была запрещена, а тиражи изъяты властями. Самыми известными произведениями являются романы «Табачная дорога» («Tobacco Road») и «Божья делянка» («God’s Little Acre»). После публикации «Божьей делянки» НьюЙоркское Общество по борьбе с безнравственностью предъявило автору судебный иск. Колдуэлл был арестован, но суд освободил его от ответственности. В своих произведениях писатель поднимал серьезные социальные проблемы Юга. «Табачная дорога» и «Божья делянка» были хорошо приняты критиками, но политические взгляды автора сделали его противоречивой фигурой в американском обществе того времени. Умер в 1987 году.

3

Писательница, работавшая под несколькими псевдонимами (Маркус Голландии, Макс Райнер, Тэйлор Колдуэлл, Джанет Рэбэк). Фамилия по мужу Джейн Мириам Рэбэк. Родилась в 1900 году в Манчестере, Великобритания. В возрасте восьми лет начала писать рассказы, первый роман «Романтика Атлантиды» («The Romance of Atlantis») закончила в возрасте двенадцати лет (опубликован в 1975 году, на русский язык не переведен). В 1934 году начала работать над романом «Династия смерти» («Dynasty of Death»). В течение следующих 43 лет опубликовала более 42 романов, многие из них стали бестселлерами. Например, «По эту сторону невинности» («This Side of Innocence») был бестселлером 1946 года, держался в списке бестселлеров «The New York Times» шесть месяцев, в том числе девять недель на первом месте (на русский язык не переведен). Опубликованных работ писательницы продано примерно 30 миллионов экземпляров. Умерла в 1985 году.

4

Писательница и музыкальный критик. Родилась 1903 году. В 1928 году начала карьеру в редакции «The New Yorker», где работала до 1931 года. В 1929 году вышла замуж за Рассела Девенпорта, который вскоре после этого стал редактором «Fortune». В 1934 году состоялся ее дебют как музыкального критика в журнале «Stage». Первый писательский опыт – биография Вольфганга Амадея Моцарта (на русский язык не переведена). Умерла в 1966 году.

5

Родилась в 1896 году в Вашингтоне, округ Колумбия. Жила во Флориде и в своих произведениях широко описывала жизнь ее обитателей. Первый роман «Южная луна в надире» («South Moon Under», на русский язык не переведен) вышел в свет в 1933 году, стал книгой месяца в Book-of-the-Month Club и финалистом на соискание Пулитцеровской премии. Одна из ее неудач, роман «Золотые яблоки» («Golden Apples», на русский язык не переведен), вышел в 1935 году. Самая известная работа, повесть «Сверстники» («The Yearling»), получила в 1936 году Пулитцеровскую премию и была экранизирована (в русском варианте «Олененок»). Умерла в 1953 году.

6

Родился в 1876 году городе Камден, штат Огайо. Самоучка, оставил школу в возрасте 14 лет, так как из-за финансовых проблем в семье вынужден был подрабатывать (семейное прозвище Jobby получил благодаря умению быстро находить подработку). Долгое время довольно успешно занимался бизнесом, но в 1912 году из-за нервного срыва отказался от бизнеса и семьи. Первый роман «Ветреный сын г-на Макферсона» («Windy McPherson’s Son», на русский язык не переведен) был издан в 1916 году. С 1923 года полностью посвятил себя литературе. Новеллы Андерсона, как, например, сборники «Уайнсбург, Огайо», принадлежат к лучшим страницам американской литературы, произведения автора способствовали формированию творческого мышления и художественной идентичности таких писателей, как Фолкнер, Вулф, Стейнбек, Рэй Брэдбери. Умер в 1941 году.

7

Родился в 1893 году в Уилмингтоне, штат Делавэр. Окончил Гарвардский университет. В Первую мировую войну служил в полевой артиллерии во Франции. В 1922 году вышла в свет его повесть «Джентльмен выше всяких похвал» («The Unspeakable Gentleman»). Популярность ему принесла публикация и инсценировка (совместно с Дж. С. Кауфманом) романа «Покойный Джордж Эпли» («The Late George Apley»), за которую он получил Пулитцеровскую премию. К середине 1930-х годов успешно писал для глянцевых журналов, таких как «Saturday Evening Post». Произведения Маркванда «Уикфорд Пойнт» («Wickford Point»), «Г. М. Пулэм, эсквайр» («Н. М. Pulham, Esq.») воссоздают картину жизни высших слоев американского буржуазного общества Новой Англии и Нью-Йорка. Роман «Так мало времени» («So Little Time») затрагивает проблему отношения американской интеллигенции к фашизму. Также Маркванд был автором успешной серии шпионских романов о вымышленном г-не Мото, многие из которых легли в основу голливудских фильмов. Умер Маркванд в 1960 году.

8

Канадский писатель. Родился в 1903 году в Торонто. В 1920-е годы работал в «Daily Star» (Торонто), где подружился с Эрнестом Хемингуэем, бывшим сотрудником «Kansas City Star». Его рассказы были хорошо приняты, и вскоре Каллаган был признан одним из лучших авторов этого жанра. В 1929 году он провел несколько месяцев в Париже в кругу писателей Монпарнаса, в который входили Эрнест Хемингуэй, Эзра Паунд, Гертруда Стайн, Ф. Скотт Фицджеральд и Джеймс Джойс. Первый роман «Странный беглец» («Strange Fugitive») вышел в 1928 году, за ним последовал ряд рассказов, повестей и романов. Повесть «Клятва Люка Болдуина» («Luke Baldwin’s Vow»), опубликованная в 1947 году в «Saturday Evening Post», вскоре стала произведением мировой классики для подростков. Каллаган был постоянным сотрудником журналов «The New Yorker», «Harper’s Bazaar», «Esquire», «Cosmopolitan», «Saturday Evening Post», «Twentieth Century Literature» и других. Писатель пережил большинство своих современников и умер в 1990 году.

9

Писатель и журналист. Родился в 1904 году в Новом Орлеане, штат Луизиана. Работал корреспондентом в нескольких местных газетах. Автор одиннадцати романов. В течение двадцати лет был помощником редактора в «The New Yorker». Его самая известная работа, роман «Вид с вершины Помпей» («The View from Pompey’s Head», на русский язык не переведен), почти год был в списках бестселлеров 1954 года. Умер в 1964 году.

10

Историк, биограф, редактор и писатель. Родился в 1886 году в Линчберге, штат Вирджиния. В 1911 году в его руки попал архив переписки генерала Ли и президента Джексона, долгое время считавшийся утраченным. В 1915 году Фримен опубликовал книгу «Донесения Ли» («Lee’s Dispatches», на русский язык не переведена). После этого он издал биографию генерала Ли в четырех томах и в 1935 году за эту работу был удостоен Пулитцеровской премии. Затем Фримен обратился к личности Джорджа Вашингтона. Применяя тот же подход всесторонности исследования и объективности, Фриман издал шесть томов, посвященных жизни и деятельности политика. Шестой том он закончил незадолго до своей смерти в 1953 году, а опубликована была книга после смерти автора, в 1954 году. Заключительный седьмой том был написан соратниками Фримана, Джоном Александром Кэрроллом и Мэри Уэллс Ашворт, на основе исследований Фримана и опубликован в 1957 году. За биографию Джорджа Вашингтона историк удостоился Пулитцеровской премии посмертно.

11

Критик, литературовед, прозаик, драматург, один из крупнейших знатоков литературы США XX века. Родился в 1895 году в РедБанк, Нью-Джерси. В 1913 году, учась в Принстоне, познакомился с Ф. С. Фицджеральдом, редактировал его юношеские рукописи. Окончив Принстон, работал репортером, служил в Первую мировую войну санитаром во французском госпитале, а затем в армейской разведке. По возвращении в США занимался литературной и издательской деятельностью, писал обзоры и рецензии для журналов. Самые известные произведения – «Замок Акселя» («Axel’s Castle») и «Рана и лук» («The Wound and the Bow») (на русский язык не переведены). После смерти Фицджеральда подготовил к печати первые главы незаконченного романа писателя «Последний магнат». Сам Фицджеральд, работая над последним романом, отмечал, что пишет для двух людей – дочери Фрэнсис и «друга юности». Умер в 1972 году.

12

Поэт, писатель, эссеист и литературный критик, консультант по поэзии Библиотеки Конгресса США. Родился в городе Винчестер, штат Кентукки, в 1899 году. Еще до окончания обучения был принят в члены литературного кружка «фьюджитивистов», неформальную группу интеллектуалов Юга Америки, включавшую таких известных поэтов, как Джон Кроу Ренсом и Роберт Пенн Уоррен. С 1928 по 1932 годы во Франции познакомился с писателями Монпарнаса – Эрнестом Хемингуэем и Гертрудой Стайн; будучи в Лондоне, встречался с Томасом Элиотом. Непосредственно перед отъездом в Европу в 1928 году Тейт описал себя Джону Гулду Флетчеру как «насильственного атеиста». Он считал светские попытки разработать систему мировоззрения заблуждением: «Только Бог может дать подлинную цель» и «Религия есть единственный метод для проверки значений». Большая часть стихотворных произведений Тейта была опубликована в 1930-е годы, а в 1938 году увидел свет его единственный роман «Отцы» («The Fathers»). Тейт умер в 1979 году.

13

Родилась в 1884 году. Старшая дочь 26-го президента США Теодора Рузвельта, светская львица, известная своим острословием, противоречивая личность, прославившаяся эсцентричными выходками. Например, когда семье Рузвельт пришло время покинуть Белый дом, похоронила во дворе куклу вуду новой первой леди Нелли Тафт, отпускала похабные шутки в адрес Вудро Вильсона (будущего 28-го президента США), активно выступала против вступления США в Лигу Наций, уничтожила Томаса Дьюи, оппонента ее кузена Франклина заявлением, что он похож на «человечка со свадебного торта», намекая на его тонкие усики. В период Великой депрессии опубликовала автобиографию, которая прекрасно продавалась и получила восторженные отзывы критиков. Умерла в 1980 году.

14

Писательница, родилась в Бостоне в 1908 году. Изучала изобразительное искусство и некоторое время работала как художник. В 1928 году переехала в Нью-Йорк, где была помощником редактора в «Vogue», а затем репортером «The New York Times». В 1929 году стала писать юмористические зарисовки и рассказы для «The New Yorker». Первый роман «Молодые умирают хорошо» («The Young Die Good») опубликован в 1932 году. Самая известная работа «Блудница» («The Prodigal Women») написана в 1942 году. Была знакома с Уильямом Фолкнером и общалась с ним во время пребывания писателя в качестве приглашенного преподавателя в университет Вирджинии, где работал муж Нэнси. В эссе «Полковник Сарторис и г-н Сноупс» («Col. Sartoris and Mr. Snopes») Хейл описывает встречи с затворником Фолкнером. Творчество Хейл было по достоинству отмечено. Она получила премию О. Генри, премию Бенджамина Франклина как автор рассказов и премию Генри Х. Белламанна по литературе. Умерла в 1988 году.

15

Родился в 1903 году в Джанкшен Сити, штат Канзас. По окончании Канзасского университета Пеннелл, влюбленный в английскую литературу, отправился в Великобританию и поступил в Оксфорд, где учился в течение трех лет. Вернувшись в США, работал в нескольких газетах и на радио. В середине 1930-х годов переехал в Джанкшен Сити, где занялся обработкой огромного массива семейного биографического материала, множества изданий о Гражданской войне и сотни томов официальных отчетов. Его первый роман «История Рома Хэнкса и Киндреда Мэттерса» («The History of Rome Hanks and Kindred Matters») вышел в 1944 году и стал литературным событием. Второй роман «История Норы Бекхэм: музей домашней жизни» («The History of Nora Beckham: A Museum of Home Life») продолжил сагу его семьи. На русский произведения не переведены. Прогнозируемый третий том «История Томаса Вэгнэла» («The History of Thomas Wagnal») должна была продолжить повествование, но издана не была и существует только в рукописи. Пеннелл опубликовал также сборник стихов «Хмурый дом» («Darksome House»). Умер в 1963 году.

16

Оригинальное название «The History of Rome Hanks and Kindred Matters». На русский язык не переведен.

17

Южноафриканский писатель и либеральный политик британского происхождения, активист движения против апартеида. Родился в 1903 году в Питермарицбурге южноафриканской провинции Натал. Получив педагогическое образование, работал учителем, увлекался английской литературой. С 1935 до 1949 год занимал должность начальника колонии для чернокожих несовершеннолетних преступников. Гуманизировал порядки в колонии. Первую книгу «Плачь, любимая страна» («Cry, The Beloved Country») опубликовал в 1948 году. После выхода антирасистского романа вынужден был оставить госслужбу. Принимал участие в акциях протеста против апартеида и подвергался административным преследованиям. Книга «Плачь, любимая страна» выдержала несколько переизданий и была продана общим тиражом до 15 миллионов экземпляров. Она послужила основой бродвейского мюзикла «Потерянные в звездах» («Lost in the Stars») Максвелла Андерсона и Курта Вайля. Романы «Поздний плавунчик» («Too Late the Phalarope»), «Ах, но ваша земля прекрасна» («Ah, But Your Land Is Beautiful»), «Спасти любимую страну» («Save the Beloved Country»), сборник рассказов «Сказки несчастной земли» («Tales From a Troubled Land») поднимали темы расизма и борьбы против него. Пэйтону принадлежат биографии известных южноафриканских деятелей – ученого Яна Хендрика Хофмейера и англиканского епископа Джеффри Клайтона, а также этнографические путевые заметки о Калахари. Умер в 1988 году.

18

Писатель. Родился в 1921 году в городе Робинсон, Иллинойс. В 1939–1945 годах служил в составе 25-й пехотной дивизии, был свидетелем атаки на Перл-Харбор, участвовал в битве за Гуадалканал. Первый роман «Они унаследуют смех» («They Shall Inherit the Laughter») автобиографического содержания написал сразу после Второй мировой войны. После нескольких издательских отказов с пояснением, что работа слишком пронзительная и бесперспективная, отказался от идеи и начал второе произведение «Отныне и во веки веков». Роман увидел свет в 1951 году, а в 1952 году за эту работу автор получил Национальную книжную премию. В 1998 году книга вошла в рейтинг 100 лучших романов XX века по версии издательства Modern Library. Второй опубликованный роман «И подбежали они» («Some Came Running») уходит корнями в оставленную автором идею первого произведения («They Shall Inherit the Laughter»). В отличие от романа «Отныне и во веки веков», этот был растерзан критиками. Грамматические и пунктуационные ошибки не были восприняты как литературный прием, призванный подчеркнуть провинциальность персонажей и обстановки. Автор отказался от этого стиля, и «Тонкая красная линия», роман, посвященный битве за Гуадалканал, вышедший в 1962 году, уже написан в характерном для него позднем стиле. Между тем роман «И подбежали они» был переработан в киносценарий, и одноименный фильм 1958 года был прекрасно воспринят критиками и публикой, номинирован на несколько «Оскаров». Роман «Только позови» («Whistle»), описывающий пребывание Джонса в госпитале Мемфиса, не был закончен автором. Джонс знал, что умирает, и оставил многочисленные записи для Уильяма Морриса, чтобы тот завершил работу после его смерти в 1977 году. Роман был опубликован годом позже и завершил трилогию Джонса о войне (первые части «Отныне и во веки веков» и «Тонкая красная линия»).

19

Поэт, родился в Фар-Рокавей в 1886 году. В Гарварде, учась на первом курсе, опубликовал свою первую работу анонимно со своим другом Ваном Виком Бруксом, позднее был главным редактором «The Harvard Monthly». В 1910 году он начал работать в Charles Scribner’s Sons. В 1936 году за том сочинений «Collected Works» был награжден Золотой розой Поэтического общества Новой Англии, за «Poems Old and New» получил Премию памяти Риджли Торренса. Помимо множества других наград, был удостоен Золотой медали Поэтического общества Америки за выдающиеся достижения в искусстве. Был членом Американской академии искусств и литературы, вице-президентом Поэтического общества Америки, вице-президентом Национального института искусств и литературы, канцлером Академии американских поэтов. Умер в 1978 году.

20

Литератор и критик, член Американской академии искусств и литературы. Родился в Нью-Йорке в 1851 году. По окончании учебы с 1871 по 1879 год писал для «New York World», с 1879 по 1881 год был сотрудником «The Nation». С 1888 до 1926 года занимал пост литературного консультанта в Charles Scribner’s Sons. Опубликовал множество критических эссе об искусстве. Один из лучших специалистов своего времени, внесший значительный вклад в литературную жизнь Нью-Йорка. Умер в 1928 году.

21

Родился в 1843 в Нью-Йорке. Автор 20 романов, 112 рассказов и 12 пьес. В 1875–1876 годах жил в Париже, где написал роман «Американец». В этот период много общался со своим кумиром И. С. Тургеневым, который познакомил его с Флобером и ввел в кружок учеников мастера – Золя, Доде и Мопассана. В 1876 году переехал в Лондон. Здесь познакомился со Стивенсоном. В 1881 году вышли два романа, которые считаются вершиной американского психологического реализма, – «Женский портрет» и «Вашингтонская площадь». Следом автор публикует произведения «Бостонцы» и «Княгиня Казамассима», в которых обращается к теме социального реформаторства и анархизма. Джеймс возрождает жанр мистического рассказа. Большие романы XX века – «Крылья голубки», «Послы», «Золотая чаша» – насыщены психологически напряженными сценами, близкими по эстетике к модернизму. Произведения Джеймса довольно часто становились основой для киносценариев. За год до смерти принял британское подданство. Умер в 1916 году в Лондоне.

22

Урожденная Эдит Ньюболд Джонс. Писательница и дизайнер. Родилась в 1862 году в Нью-Йорке. Получила домашнее образование. Детство и юность провела в Европе. Была знакома со многими известными писателями. Особое влияние на ее творчество оказал Генри Джеймс. Наиболее известный роман, «Эпоха невинности» («The Age of Innocence»), был опубликован в 1920 году, а в 1921 году писательница стала первой женщиной, удостоенной Пулитцеровской премии. Во время Первой мировой войны работала журналистом, путешествуя по линиям фронта, о чем писала в многочисленных статьях. За активную помощь беженцам правительством Франции в 1916 году ей был вручен Орден Почетного легиона. Умерла в 1937 году. В ее честь назван кратер Уортон на Венере.

23

Самовлюблен, самодоволен (фр.).

24

Сэр Джон Рэндольф Лесли, 3-й баронет, двоюродный брат сэра Уинстона Черчилля, писатель и дипломат. Родился в Ирландии в 1885 году. До Первой мировой войны путешествовал, женился на Марджори, младшей дочери Генри Клэя Айда, посла США в Испании и генерал-губернатора Филиппин. Во время войны служил в British Ambulance Corps. После войны был направлен в Вашингтон, округ Колумбия, для содействия нормализации ирландскоамериканско-английских отношений. Работал в широком диапазоне стилей как в стихах, так и прозе. Его перу принадлежат роман «The Oppidan» (1922), биография Мэри Анны Фицгерберт, фаворитки принца Уэльского, будущего английского короля Георга IV и множество других работ (на русский язык не переведены). С началом Второй мировой войны в 1939 году вступил в ополчение. Остаток жизни провел между Гласлау и Лондоном. Умер в 1971 году.

25

YMCA (ИМКА; от англ. Young Men’s Christian Association – Юношеская христианская ассоциация) – молодежная волонтерская организация, известная благодаря сети детских лагерей. Основана в Лондоне в 1844 году Джорджем Вильямсом (1821–1905), насчитывает около 45 млн участников в более чем 130 странах мира.

26

Писатель и редактор. Родился в Бостоне в 1848 году. Поступил в Гарвард, но прервал обучение, чтобы сопровождать отца в Китай в качестве своего личного секретаря. Затем учился в Гейдельбергском университете. Много путешествовал по Японии, Китаю и потом по Европе. Работал в редакции «New York Tribune» в 1871 году, редактировал «American Cyclopaedia». С 1879 года сотрудничал с издательством Charles Scribner’s Sons, а с 1886 года и вплоть до отставки в 1914 году был главным редактором журнала «Scribner’s Magazine». После 1914 года он был главным консультантом Scribners. Умер в 1922 году.

27

Поэт, писатель. Родился в 1880 году в Вулверхемптоне, графство Стаффордшир, Англия. Учился в Оксфорде, но оставил его, не получив степени магистра. В 21 год издал первое собрание стихотворений – «Ткущиеся годы» («The Loom of Years»), которое вызвало положительные отклики таких поэтов, как Уильям Батлер Йейтс и Джордж Мередит. В своем творчестве тяготел к классическому, традиционному литературному стилю, находясь под влиянием Вордсворта и Теннисона. Создал около шестидесяти книг, включая поэзию, романы и сборники рассказов, наиболее известен балладами «Разбойник» и «Шарманка». Впервые посетил США в 1913 году с лекциями на тему международного мира и разоружения. Во вторую поездку в США посетил главные американские университеты, включая Принстон, где в феврале 1914 года ему предложили место приглашенного профессора. И в течение следующих девяти лет он жил между Великобританией и США и читал лекции по современной английской литературе. В Принстоне его студентами были, помимо Ф. Скотта Фицджеральда, Эдмунд Уилсон и Джон Пил Бишоп. Во время Второй мировой войны жил в США и Канаде, а главной темой творчества стал английский солдат. В 1949 году поэт возвратился в Англию. В 1953 году издал автобиографию «Два памятных мира» («Two Worlds for Memory»), в которой рассказал о жизни по обе стороны Атлантики. Последний сборник стихотворений «Письмо к Лукиану» («A Letter to Lucian and Other Poems») вышел в 1956 году, а в следующем году он опубликовал последнюю книгу «Дух обвиняет, или справедливость для Кейсмента» («Accusing Ghost, or Justice for Casement»), изданную в США с названием «Призрак Кейсмента обвиняет» («The Accusing Ghost of Roger Casement») и посвященную британскому дипломату и деятелю ирландского национально-освободительного движения Роджеру Дэвиду Кейсменту. Умер в 1958 году.

28

Романист, поэт, литературный критик и журналист. Родился в 1898 в Белсано, Пенсильвания. В 1920 году закончил Гарвард. На старшем курсе во время Первой мировой войны прервал учебу и поступил на службу American Field Service во Франции и писал о событиях на Западном фронте для «Pittsburgh Gazette» (ныне «Pittsburgh Post-Gazette»). По окончании учебы жил в Париже и входил в кружок писателей Монпарнаса. Был близко знаком с Эрнестом Хемингуэем, Ф. Скоттом Фицджеральдом, Джоном Дос Пассосом, Эзрой Паунд, Эдмундом Уилсоном, Эрскином Колдуэллом и другими. Хемингуэй в поздней версии «Снегов Килиманджаро» заменил его имя описанием «…тот самый американский поэт, на столике перед ним гора блюдечек, и лицо у него глупое и рыхлое, как картофелина…». Позднее вместе с Эдмундом Уилсоном стал известным летописцем так называемого «потерянного поколения». Американский историк литературы Ван Вик Брукс охарактеризовал его работу как «бесценные литературные записи самого драматического периода в американской истории литературы». С 1929 по 1944 год был помощником редактора «The New Republic». Постепенно взгляды писателя приобрели все более радикально левое направление. Как и некоторые из его коллег, он впоследствии оказался под наблюдением Дж. Эдгара Гувера, главы ФБР. В 1935 году он и другие писатели левого крыла основали Лигу американских писателей. Туда вошли Эрскин Колдуэлл, Арчибальд Маклиш, Дэвид Огден Стюарт, Джон Дос Пассос и другие. Коули был назначен вице-президентом и в течение следующих нескольких лет принимал участие в нескольких кампаниях, в том числе попытках убедить правительство США поддержать республиканцев в гражданской войне в Испании. После неудачного опыта на государственной службе Коули сотрудничал с Viking Press как литературный консультант. В 1949 году вернулся на политическую сцену, свидетельствуя против Анджела Хисса. Умер в 1989 году.

29

Родился в 1889 году на Манхэттене. Получил степень бакалавра в Гарвардском университете в 1913 году. Во время учебы был редактором «Harvard Lampoon», юмористического журнала. По окончании сотрудничал с «The Independent», а затем был редактором в «Scribner’s Magazine». После ухода из «Scribner’s Magazine» в 1924 году он занялся литературным творчеством и преподаванием. Является автором 25 книг, в том числе биографии и произведений исторической документальной литературы. Также писал для «The New York Times Magazine» и «The New York Times Book Revie». Умер в 1967 году.

30

Оригинальное название «Of Making Many Books: A Hundred years of Reading, Writing and Publishing». Издана в 1946 году, на русский язык не переведена.

31

Оригинальное название «Our Times: The United States , 1900–1925». На русский язык не переведена.

32

Родился в Чикаго в 1881 году. Комментатор, известный инициалами FPA. Прославился своим остроумием. Наиболее популярными были его работы в газетной колонке «The Conning Tower». Автор стихов, в 1920-е и 1930-е годы был членом общества The Algonquin Round Table. Умер в 1960 году.

33

«Second Book of Princeton Verse» издан Принстонским университетом в 1922 году вслед за первым сборником «A Book of Princeton Verse», вышедшим в 1916 году. Во второй сборник были включены кроме прочих работы Джона Пила Бишопа.

34

Критик и литературовед. Родился в 1886 году в Плейнфилде, НьюДжерси. Еще студентом в соавторстве со своим другом, Джоном Холлом Уилоком, опубликовал первую книгу, сборник стихов «Вирши двух студентов» («Verses by Two Undergraduates»). По окончании Гарварда в 1904 г. работал журналистом. В 1907–1909 гг. путешествовал по Европе, в 1910–1913 гг. преподавал в Стэнфордском университете. В своем творчестве призывал представителей американской литературы к обновлению художественных форм, проповедовал развитие национального культурного самосознания. Критика пуританских традиций получила отображение в работах «Вино пуритан» («The Wine of the Puritans»), «Америка на пороге зрелости» («America’s Coming-of-Age»). Главная тема первых двух работ была развита в следующих произведениях «Мучительное испытание Марка Твена» («The Ordeal of Mark Twain») и «Паломничество Генри Джеймса» («The Pilgrimage of Henry James»). Идеи Брукса, восторженно принятые американской демократической общественностью, оказали значительное влияние на литературу. Крупнейшей работой является пенталогия «Творцы и созидатели» («Makers and Finders: A History of the Writer in America», 1800–1915). Одна из пяти книг «Расцвет Новой Англии, 1815–1865» («The Flowering of New England») была удостоена Национальной книжной премии American Booksellers Association и Пулитцеровской премии по истории. В работе «О сегодняшней литературе» («On Literature Today») критиковал пессимистическое видение жизни в новейшей американской литературе, в частности у Э. Хемингуэя. Его перу принадлежат переводы с французского Р. Роллана, Ж. Дюамеля и других, а также три тома автобиографической прозы: «Сцены и портреты: воспоминания о детстве и юности» («Scenes and Portraits: Memories of Childhood and Youth»), «Дни Феникса» («Days of the Phoenix»), «Из-под сени гор» («From the Shadow of the Mountain»). Умер в 1963 году.

35

Роман написан в соавторстве Марком Твеном (Сэмюэлем Лэнгхорном Клеменсом) и Чарлзом Дадли Уорнером.

36

Основан в 1836 году. Старейший литературный журнал США. Публикует стихи и художественную литературу студентов Йеля два раза за учебный год.

37

Оригинальное название «Two years before the mast».

38

Писатель и историк. Родился в Бостоне в 1838 году. По окончании Гарварда в 1858 году слушал лекции по гражданскому праву в Берлинском университете и два года путешествовал по Германии, Бельгии, Голландии, Италии, Франции. В 1868 году возвратился в США, работал журналистом. В 1870 году был приглашен в Гарвард на должность профессора средневековой истории. Автор девятитомной «Истории Соединенных Штатов во времена правления Джефферсона и Медисона» (1889–1891), после выхода которой был избран президентом Американской исторической ассоциации. В 1880-х годах написал два романа – «Демократия» и «Эстер». Самое известное произведение, автобиографическая книга «Воспитание Генри Адамса» была напечатана небольшим тиражом в 1907 году, однако только после смерти Адамса в 1918 году вышло издание Массачусетского исторического общества, доступное для широкой публики. В 1919 году книга была отмеченная Пулитцеровской премией и стала классикой американской литературы.

39

Перевод М. А. Шерешевской.

40

Драматург. Родился в Чикаго, штат Иллинойс, в 1886 году. Написал свои самые знаменитые пьесы, например «Нелл из Армии спасения» («Salvation Nell») и «Роман» («Romance», по которой в 1930 году был снят голливудский фильм с Гретой Гарбо), в молодом возрасте. В 29 лет у него обнаружили ревматоидный артрит, и его талант был омрачен болезнью и инвалидностью. Умер в 1946 году.

41

Философ и психолог, один из основателей и ведущий представитель прагматизма и функционализма. Автор учебных пособий и научных работ. Старший брат писателя Генри Джеймса. Родился в 1842 году в Нью-Йорке. С 1885 года – профессор философии, а в период 1889–1907 годы – профессор психологии Гарвардского университета. Умер в 1910 году.

42

Родился в 1860 году в Кале, штат Мэн. Выдающийся наставник писателей и прекрасный декламатор поэзии. Получил образование в Гарварде в 1882 году. Работал учителем в школе для мальчиков в Нью-Джерси, а затем в Гарвардской школе права. В течение девяти лет был театральным критиком и книжным рецензентом для «Boston Post». В 1893 году вернулся в Гарвард как преподаватель английского отделения, где проработал до выхода на пенсию в 1928 г. Его курс в Гарварде с 1905 года слушали студенты, а позже известные поэты Tомас Элиот и Конрад Эйкен; историки Ван Вик Брукс и Бернард Де Вото; журналисты Хейвуд Браун, Джон Рид и Уолтер Липпманн; драматурги Сэмюэль Берман и Роберт Шервуд; романист Джон Дос Пассос; критики Брукс Аткинсон и Малкольм Коули. Известный как Коуп (Copey) многим из коллег и поклонников, он стал знаменит благодаря поэтическим чтениям Гарварде в 1930е годы. Его вечеринки по понедельникам для студентов, на которые могли неожиданно нагрянуть такие гости, как Роберт Фрост, Эрнест Хемингуэй или Арчибальд Маклиш, стали легендарными. Его «Хрестоматия Коупленда» («Copeland Reader»), антология, содержавшая отрывки из его любимых произведений, очертила сферу его литературных интересов и была чрезвычайно популяра. Его слава была так велика, что в 1907 году студенты основали ассоциацию его выпускников, которая просуществовала до 1937 г. Умер в 1952 году.

43

Четвертое самое старое здание в Гарвард Ярд. Строительство было завершено в декабре 1763 года. Названо в 1812 году в честь богатого английского купца Мэтью Холли, который завещал Гарварду 1000 фунтов (наибольшее пожертвование в истории университета). Известные обитатели Холлис Холл – писатель, философ, пастор, лектор и общественный деятель Ральф Уолдо Эмерсон; писатель, мыслитель, натуралист, общественный деятель, аболиционист Генри Дэвид Торо; лауреат ряда американских литературных премий, включая две Пулитцеровские, писатель Джон Апдайк и другие.

44

Родился в Бостоне в 1855 году. Ученый, известен серией учебников, исследованиями Уильяма Шекспира, литературной истории Америки. Окончил Гарвард в 1877 году. В 1880 году приглашен в этот университет в качестве преподавателя. С 1888 по 1898 год был ассистентом, а с 1898 по 1917 год профессором английского языка, после чего он был заслуженным профессором. Член Исторического общества штата Массачусетс, а также член Американской академии искусств и наук. В 1916 году он получил почетные степени Гарвардского и Колумбийского университетов. Умер в 1921 году.

45

«Живчик».

46

Историк, биограф, преподаватель. Родился в 1921 году в Балтиморе. В 1932 году, когда ему было 11 лет, его родители сдавали Скотту Фицджеральду дом, и мальчик познакомился с писателем. Затем он служил в армии, некоторое время работал в Париже, учился в Гарварде, где специализировался на европейской истории. Затем преподавал гуманитарные науки в Массачусетском университете и американскую литературу в Университете Брауна. После публикации биографии Фицджеральда Тернбулл выпустил как редактор два тома писем писателя, а в 1967 году – биографию Томаса Вулфа. Покончил с собой в 1970 году.

47

Родился в 1882 году в Форт-Уэйн, Индиана. Литературный и театральный критик, редактор. В 1914–1923 годах сотрудничал с журналом «The Smart Set», переориентировав его публикации на аудиторию молодых интеллектуалов. В 1924 году основал журнал «The American Mercury», который в течение десяти лет во многом определял литературные вкусы США. Первым обратил внимание на творчество Юджина О’Нила, будущего лауреата Нобелевской премии по литературе 1936 года и лауреата Пулицеровской премии, и сумел увидеть в нем выдающегося драматурга. В 1932–1935 годах редактировал основанный им журнал «The American Spectator». С 1943 года вел свою собственную колонку в «The New York Journal American». Автор множества книг. Умер в 1958 году.

48

Оригинальное название «Tales of the Jazz Age». Существует несколько вариантов перевода на русский.

49

Оригинальное название «The Vegetable, or From President to Postman». В русском переводе – «Размазня».

50

Представители клана Бэрриморов. Этель (настоящее имя Этель Мэй Блайт) родилась в Филадельфии, Пенсильвания, в 1879 году. Она была вторым ребенком в семье и сестрой актеров Лайонела и Джона Бэрриморов (Джон Сидни Блайт). Среди бродвейских ролей известны Нора в «Кукольном доме» и Джульетта в «Ромео и Джульетте». В 1945 году за роль в фильме «Только одинокое сердце» удостоена премии «Оскар» в номинации «Лучшая актриса второго плана». За вклад в кинематограф США удостоена звезды на голливудской «Аллее славы». Умерла в 1959 году. Ее младший брат Джон Бэрримор – актер театра, исполнитель шекспировских ролей на сцене и звезда немого и звукового кино. Сыграл в «Живом Трупе» Л. Толстого, «Правосудии» Дж. Голсуорси, стал знаменитым Ричардом III и незабываемым Гамлетом. Удостоен звезды на голливудской «Аллее славы» за вклад в развитие киноиндустрии. Умер в 1942 году.

51

Режиссер и драматург. Родился в Нью-Йорке в 1892 году. Окончил школу права, однако по специальности работал недолго. В 1914 году написал первую пьесу «Суд» («Испытание»). Экспрессионистская антиутопическая «Счетная машина» появилась в 1923 году. Пьеса «Уличная сцена» завоевала Пулитцеровскую премию за реалистическое изображение обитателей городских трущоб. Райс – автор монографии «Живой театр» и автобиографии «Особое мнение». Умер в 1967 году.

52

Итальянский писатель и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1934 года «За творческую смелость и изобретательность в возрождении драматургического и сценического искусства». Родился в 1867 году в Джирдженти (ныне Агридженто). Начинал как поэт. Автор множества новелл. Первую пьесу написал в 1910 году. Сюжеты многих пьес основаны на ранее написанных новеллах. В драме «Шесть персонажей в поисках автора» («Sei personaggi in cerca d’autore») воплощено противоречие между искусством и жизнью и представлена социальная трагедия людей, бессильных против навязанной им «маски». Пьеса разделена на два плана: фантастический и реальный. В первом плане персонажи задуманной, но ненаписанной пьесы, требуют написания, а во втором плане предстает трагедия персонажей этой пьесы. Умер Пиранделло в 1936 году.

53

Родился в 1885 году. Спортивный обозреватель и писатель, наиболее известен сатирическими сочинениями о спорте, браке и театре. По окончании учебы в Чикагском технологическом институте работал клерком. В 1905 году начал карьеру как спортивный комментатор в «South Bend Tribune». Некоторое время работал в Чикаго в различных изданиях («Chicago Examiner», «Tribune»). Писал о бейсболе и вел спортивные новости. Часть этой работы была положена в основу книги «Ты знаешь меня, Эл» («You Know Me Al»), эпистолярного сатирического романа, который увидел свет в 1916 году. Первоначально произведение было опубликовано в виде шести отдельных, но взаимосвязанных рассказов в «Saturday Evening Post». Журналист Эндрю Фергюсон назвал книгу одной из пяти лучших США в юмористическом жанре. Она имела успех и была признана такими серьезными и далекими от этого жанра писателями, как Вирджиния Вульф и Дж. Б. Пристли. В конце Первой мировой войны Ларднер побывал в Европе: «Мои четыре недели во Франции» («My Four Weeks in France»), «Задай им перцу: письма Жека – убийцы кайзера» («Treat ‘Em Rough: Letters from Jak the Kaiser Killer»). В середине 20-х годов у писателя наступил творческий кризис. По словам критика Максвелла Гайсмара, он «раньше, чем Синклер Льюис, открыл и осмеял тип современного ему буржуа, духовно ничтожного “бэббита”… но своей “Главной улицы” не создал». В произведениях Ларднера звучат не только горечь и гнев, но и смирение художника, признавшего существующий порядок вечным и незыблемым. В 1933 году он опубликовал серию рассказов «Проигрывай, улыбаясь» («Lose with a Smile»), для которых характерно ощущение трагичности и бесцельности жизни. Увлечение театром побудило Ларднера написать несколько пьес в соавторстве с Джорджем Майклом Коханом и Джорджем Кауфманом. Хемингуэй считал его своим учителем. Умер Ларднер в 1933 году.

54

В переводе с английского – «улица жестяных сковородок» – собирательное название американской коммерческой музыкальной индустрии.

55

В оригинале «The Golden Honeymoon». На русский язык не переведена.

56

Оригинальное название «How to Write Short Stories. With Samples». На русский язык не переведена.

57

Родился в Уилмингтоне, штат Делавэр, в 1895 году. Во время Первой мировой войны с 1917 по 1918 год был рядовым в артиллерии в армии США. В 1918 году получил звание бакалавра литературы в Принстоне, а в 1922 году – звание бакалавра права в Гарвардской школе права. В Принстоне делил комнату и дружил с Ф. Скоттом Фицджеральдом. С 1922 по 1937 год владел частной юридической практикой в Уилмингтоне, был гражданским помощником военного министра в штате Делавэр с 1923 по 1937 год. Занимал должность федерального судьи Соединенных Штатов. Умер в 1979 году.

58

Оригинальное название «The Black Cargo». На русский язык не переведена.

59

Оригинальное название «Worning Hill». На русский язык не переведен.

60

Жозеф Эрнест Нефтали Дюфо. Американский художник и писатель франко-канадского происхождения. Родился в 1892 году в Канаде. Начал рисовать в возрасте четырех лет. После учебы был ковбоем, но, будучи обвиненным в краже скота, отправился в Соединенные Штаты с новым именем Уильям Джеймс Родерик. Сменил несколько занятий, попал в тюрьму, работал каскадером в кино, служил в армии США в 1918–1919 годы. В 1920 году продал первый рассказ. После серии новых рассказов купил с женой небольшое ранчо в Неваде, где написал самое известное произведение «Дымка. Конь ковбоя» («Smoky the Cowhorse»), опубликованное в 1926 году. Книга выдержала несколько экранизаций. Беллетризованная автобиография «Одинокий ковбой» («Lone Cowboy») была написана в 1930 году и стала выбором месяца Book-of-the-Month Club. Всего он написал и проиллюстрировал 23 книги. Умер в 1942 году.

61

Ежегодная литературная премия за выдающийся вклад в американскую литературу для детей. Вручается с 1922 года.

62

Прозвище президента Silent Cal – Молчаливый Кэл.

63

Родился в 1888 году в Дофин Кантри, Пенсильвания. Учился в Принстоне, где писал стихи и прозу для студенческого журнала, а на старших курсах был его главным редактором. Слушал лекции в Кембридже. После Первой мировой войны, в которой он принимал участие, жил в Уэймуте. Первая книга «Барабаны» («Drums») была названа лучшим романом об Американской революции. Она была включена в список 100 выдающихся книг 1924–1944 годов по версии «Life Magazine». Автор пяти исторических романов. Умер в 1944 году.

64

Родился в 1898 году в Дефанс, Огайо. Поступил на службу в Американский корпус морской пехоты и служил во Франции, где в 1918 году попал под газовую атаку. По возвращении домой сменил несколько занятий, прежде чем стал журналистом. Книжный магазин, который он открыл, стал местом собраний литераторов, включая Синклера Льюиса. В 1923 году издал роман «Сквозь пшеницу» («Through the Wheat»), который был основан на его собственных военных впечатлениях. Умер в 1935 году.

65

Родился в Бостоне, штат Массачусетс, в 1875 году. Получил степень бакалавра в Гарварде в 1896 году и в 1899 году степень бакалавра права Гарвардской школы права. В 1901 году стал помощником в офисе нью-йоркского окружного прокурора, а в 1904 году опубликовал первый рассказ в журнале «Leslie’s Monthly». В 1908 году покинул пост окружного прокурора и открыл юридическую практику в Нью-Йорке. В 1919 году создал персонаж хитрого старого адвоката Эфраима Татта, борца с несправедливостью. Опубликовал десятки рассказов о Татте в «Saturday Evening Post». Персонаж стал самым известным адвокатом Америки, особенно после появления книги «Адвокат янки» («Yankee Lawyer»), автобиографии вымышленного персонажа. Трейн опубликовал два научнофантастических романа в соавторстве с выдающимся физиком Робертом У. Вудом («The Man Who Rocked the Earth» и «The Moon Maker»). Умер в 1945 году.

66

Критик, писатель и редактор «Scribner’s Magazine» до 1930 года, был избран членом Американской академии искусств и литературы в 1906 году.

67

Родился в 1894 году в Нью-Йорке. Начал писать, будучи студентом Гарвардского университета. Первый роман опубликовал в 1919 году. В 1940 году написал свою самую успешную книгу «Портрет Дженни» («Portrait of Jennie»), которая является шедевром в жанре фэнтези. Умер в 1985 году.

68

Оригинальное название «Absolution».

69

«Гедеоновы братья», ассоциация евангельских христиан «Гедеон» – межцерковное содружество христиан, занимающееся распространением бесплатных экземпляров Библии.

70

Родился в 1885 году в Хэйли, Айдахо. По окончании учебы преподавал, но в 1908 году был уволен за провокационное поведение в крайне консервативном учебном заведении. Уехал в Лондон, где познакомился с У. Б. Йейтсом и некоторое время был его секретарем. Первые публикации – стихи собственного сочинения и переводы итальянских, китайских и японских поэтов. Один из «открывателей» верлибра для Америки. Представитель имажизма, он в 1915 году опубликовал «Des Imagistes» – антологию поэзии и теории имажизма. Занимался также литературной критикой, анализировал произведения современников: Т. С. Элиота, Джеймса Джойса, Роберта Фроста, Д. Г. Лоуренса и Эрнеста Хемингуэя. С 1917 года сотрудничал с «The Egoist» и «The Little Review», а также писал музыкальные рецензии в «New Age» под псевдонимом Уильям Атлинг. С 1925 года жил в Италии. Пришел к выводу, что причиной Первой мировой войны является финансовый капитализм, который назвал «ростовщичеством», а фашизм считал средством реформы. Мировые войны объявил конфликтами «между ростовщиками и теми, кто желает трудиться на совесть». Хотя Хемингуэй отговаривал его от встречи с Муссолини, встреча все же состоялась в 1933 году. Во время Второй мировой войны вел программы итальянского радио на английском языке, в том числе антиамериканского и антисемитского характера, критиковал внешнеполитический курс Рузвельта, призывая последнего перейти на сторону Третьего рейха, который называл «естественным цивилизатором России», и поддерживал войну против СССР. С 1945 по 1948 год находился в лагере для военнопленных в Пизе, в 1948 году был отправлен в США и отдан под суд за пропаганду фашизма, однако был признан недееспособным и помещен в психиатрическую больницу. В 1949 году был удостоен Боллингеновской премии библиотеки Конгресса за книгу «Пизанские песни». После длительных споров, расколовших американскую литературную элиту, премию ему оставили, но право присуждения на последующие годы передали Йельскому университету. В 1958 году, после многочисленных просьб о помиловании со стороны известных писателей (антифашист Эрнест Хемингуэй, получая Нобелевскую премию, сказал, что она по праву принадлежит Паунду и поэта стоит освободить), был выпущен из больницы и вернулся в Италию. Последние годы провел в добровольном молчании. Умер в 1972 году.

71

Имя Άηδής с др. – греч. – противный, tri-malchio – трижды противный. Персонаж древнеримского романа «Сатирикон», до наших дней дошедшего в фрагментах. Трималхион – разбогатевший вольноотпущенник, отталкивающе невежественный, окруживший себя множеством прихлебателей.

72

Бесси Уоллис Симпсон, урожденная Уорфилд. Родилась в 1896 году. Герцог Виндзорский, бывший король Великобритании Эдуард VIII, женился на дважды разведенной Уоллис Симпсон в 1937 году. Чтобы осуществить свое желание, Эдуард отрекся от престола в декабре 1936 года.

73

Джеймс Юэлл Браун «Джеб» Стюарт (1833–1864) – кавалерист, генерал-майор армии Конфедеративных Штатов Америки.

74

Американский предприниматель и филантроп, основатель частного исследовательского университета (Университет Джонса Хопкинса) в Балтиморе, штат Мэриленд, а также госпиталя, университетской клиники и центра биомедицинских исследований медицинского факультета Университета Джонса Хопкинса.

75

«Белая сестра» – фильм, вышедший в Голливуде в 1923 году, классика американского кинематографа.

76

Делом (фр.).

77

Родился в 1889 году в Вустере. Журналист, актер и сценарист. Известен едким юмором. Работал журналистом для «Vanity Fair», «The New Yorker» и других. Близкий друг писательницы Дороти Паркер, был среди лидеров литературного кружка Algonquin Round Table. В 1935 году был удостоен премии Американской киноакадемии за короткометражный комедийный фильм «Как спать» по собственному сценарию, в котором он также выступил в качестве актера и режиссера. Умер в 1945 году.

78

Родился в 1894 году в городе Колумбус, штат Огайо. Закончил Йельский университет в 1916 году. Заинтересовался театром и в 1920 году стал драматургом на Бродвее. Дружил с Дороти Паркер, Робертом Бенчли, Джорджем С. Кауфманом, Эрнестом Хемингуэем. Член голливудской Антинацистской лиги и член коммунистической партии США. В 1950 году его занесли в черный список «красной угрозы». Уехал с супругой в Лондон, где умер в 1980 году.

79

Родился в 1866 году в Кентленде, штат Индиана. Писатель, журнались и драматург. Закончил университет Пердью. В 1890 году сотрудничал с «Chicago Morning News». Литературная репутация зиждется на его достижениях в юмористическом жанре. Он блестяще показал американский характер периода первой большой волны миграции из сельской местности в разрастающиеся города. Его работы – это юмористические картины нравов американцев Среднего Запада XIX века. Современники считали его одним из величайших американских писателей своего времени. Умер в 1944 году.

80

Оригинальное название «The Story of a Wonder Man». На русский язык не переведена.

81

Розовой называют вечеринку, носящую лесбийский характер.

82

Имеется в виду длина киноленты.

83

Патрик Колум – ирландский поэт, прозаик, драматург, биограф и коллекционер фольклора, один из ведущих деятелей ирландского литературного возрождения. Родился в графстве Лонгфорд, Ирландия, в 1881 году. Закончив учебу, работал клерком на железной дороге до 1903 года. В это время начал писать, встретился с рядом ведущих ирландских писателей, в том числе Йейтсом, леди Грегори и Джорджем Уильямом Расселлом. Познакомился с Джеймсом Джойсом, с которым они стали друзьями на всю жизнь. Первая книга «Пустынная земля» («Wild Earth») вышла в 1907 году, за ней последовали и другие. Главные поэтические сборники Колума: «Пустынная земля» («Wild Earth»), «Драматические легенды» («Dramatic Legends»), «Твари» («Creatures»), «Старые пастбища» («Old Pastures»), «Цветы на картине» («Flower Pieces»). Автор романа «Замок победителей» («Castle Conquer»). В 1911 году совместно с Мэри Ганнинг Магуайр, Дэвидом Хьюстоном и Томасом Макдона основал недолго просуществовавший (до 1914 года) литературный журнал «The Irish Review», который публиковал работы Йейтса, Джорджа Мура, Оливера Сент-Джон Гогарти и других. В 1912 году женился на Мэри Ганнинг Магуайр. В 1914 году пара отправилась в США, где обосновалась на восемь лет. В Америке опубликовал ряд сборников для детей. В 1916 году вышла книга «The King of Ireland’s Son» – перевод с гэльского ирландских народных сказок. Три из его книг для детей были номинированы на медаль Джона Ньюбери. Колум в общей сложности опубликовал 61 книгу, не считая его пьес. Умер в 1971 году.

Мэри Колум, урожденная Магуайр, родилась в 1884 году в Колуни, Ирландия. Образование получила в Королевском университете. Была основателем литературного общества, в котором познакомилась с Йейтсом. После окончания в 1909 году преподавала. В зрелом возрасте публиковалась «Scribner’s Magazine», «The Nation», «The New Republic», «Freeman», «The New York Times Review of Books», «The Saturday Review of Books», «The Tribune». Умерла в 1957 году. Произведение «Наш друг Джеймс Джойс» («Our Friend James Joyce»), написанное ею совместно с мужем, было опубликовано уже после ее смерти.

84

Родился в Бруклине, Нью-Йорк, в 1886 году. Получил образование в Академии в Олбани и в Йельском университете, который окончил в 1907 году. Будучи студентом, редактировал юмористический журнал «The Yale Record». Сотрудничал с «The Saturday Review of Literature» с 1924 года. В 1942 году был удостоен Пулитцеровской премии в области поэзии за сборник «The Dust Which Is God», опубликованный в 1941 году. Он также является автором «The Reader’s Encyclopedia», справочника по мировой литературе. Умер в 1950 году.

85

Элеонора Мортон Уайли родилась в 1885 году в Сомервиле, НьюДжерси. Поэтесса и писательница. Опубликовала ряд успешных сборников, в том числе «Nets to Catch the Wind, Black Armor». Работала редактором поэзии в журнале «Vanity Fair» и пишущим редактором «The New Republic». Вторая жена Уильяма Роуза Бене, с которым они поженились в 1923 году. Умерла в 1928 году.

86

Оригинальное название «Life and the Dream», опубликованы в 1947 году. На русский язык не переведены.

87

Родился в Роттердаме в 1882 году. В 1902 году отправился в США, учился в Корнелльском университете, где получил степень бакалавра в 1905 году. Во время революции 1905 года работал в России в качестве корреспондента Associated Press. В 1911 году получил степень доктора философии в Мюнхенском университете за работу, которая в 1913 году стала его первой книгой «Падение Голландской республики». В начале Первой мировой войны был военным корреспондентом в Бельгии. Переехав в США, с 1915 года стал профессором истории в Корнелльском университете, а позже – в Гарварде. В 1919 году получил американское гражданство. В 1920 – 1930-х годах занимался журналистикой, был радиокомментатором, обозревателем ряда газет и журналов, приглашенным лектором в нескольких университетах США. Автор научно-популярных книг, вышедших общим тиражом в 6 миллионов экземпляров. Наиболее известной книгой является «История человечества» («The Story of Mankind»), за которую он был удостоен учрежденной в 1922 году медали Джона Ньюбери и стал ее первым лауреатом. Эту книгу при жизни дополнял сам Хендрик ван Лоон, затем дополнения вносил его сын и другие историки. Умер в 1944 году.

88

Настоящее имя Тигран Куюмджян. Английский писатель армянского происхождения, родился в 1895 году в болгарском городе Руса. Оказавшись с семьей в Англии, с отличием окончил колледж Малверн и поступил на медицинский факультет Эдинбургского университета. Поняв, что совершил ошибку, покинул Эдинбург и с надеждой стать писателем направился в Лондон. Там познакомился с будущими знаменитыми собратьями по перу – Олдосом Хаксли, Дэвидом Гербертом Лоуренсом, Джорджем Муром. В начале двадцатых годов написал роман «Зеленая шляпа», после издания которого в 1924 году получил всемирную известность. Через четыре года роман был экранизирован в Голливуде, главные роли исполнили Грета Гарбо и Джон Гильберт. С тех пор ни одно его литературное произведение не смогло повторить этот успех. Его почитал Скотт Фицджеральд, но недолюбливал Эрнест Хемингуэй, так как Арлен в одном из рассказов иронически вывел еще безвестного Хемингуэя под настоящим именем. Арлен – автор множества книг и пьес, по его сценариям снято около тридцати фильмов, многие из которых удостоились кинопремии «Оскар». Умер в 1956 году.

89

Родилась в Роджерсвилле, штат Теннесси, в 1887 году. По окончании учебы стала журналисткой. Работала для «Washington Post», а позднее стала театральным критиком для «Philadelphia Public Ledger». Переехав в Нью-Йорк 1915 году, стала публиковаться в «The New York Times», «Vogue» и «Vanity Fair». Борец за права женщин. Умерла в 1934 году.

90

Родился в 1892 году в Чарлстауне, Западная Вирджиния. Поступил в Принстон в 1913 году, где подружился с Эдмундом Уилсоном и Ф. Скоттом Фицджеральдом. По окончании с 1917 года служил в армии в Европе. По возвращении в США писал стихи, эссе и обзоры для «Vanity Fair» в Нью-Йорке. Стал прообразом для персонажа Томаса Д’Инвильерса из романа Фицджеральда «По эту сторону рая». Умер в 1944 году.

91

Оригинальное название «The Undertaker’s Garland», опубликован в 1922 году. На русский язык не переведен.

92

Родилась в 1874 году в Аллегейни, Пенсильвания. Писательница и теоретик литературы, она оставила след прежде всего как организатор литературных обществ для молодых англоязычных авторов, для которых была наставником и порой спонсором. Ее квартира на улице Флёрюс, 27 стала одним из центров художественной и литературной жизни Парижа. Гертруде принадлежит авторство термина «потерянное поколение», которым она называла уехавших за границу американских писателей, собиравшихся у нее в салоне. Термин впоследствии послужил определением для целой группы писателей послевоенного времени, выразивших в своих произведениях разочарование в современной цивилизации, пессимизм и утрату прежних идеалов (Э. Хемингуэй, Дж. Дос Пассос, Томас Элиот, Ф. С. Фицджеральд, Э. М. Ремарк и др.). Умерла в 1946 году.

93

Оригинальное название «The Making of Americans: Being a History of a Family’s Progress», опубликован в 1925 году. На русский язык не переведен.

94

Писатель и художник. Родился в 1896 году в Чикаго, Иллинойс. По окончании школы в 1907 году в сопровождении наставника отправился за границу изучать классическое искусство, литературу и архитектуру. В течение шести месяцев посетил Францию, Англию, Италию, Грецию и Ближний Восток. С 1913 по 1916 год учился в Гарварде. Во время Первой мировой войны с июля 1917 года работал шофером-добровольцем в Париже и на севере Италии в санитарном подразделении. Первый роман «Посвящение одного человека» («One Man’s Initiation») вышел в 1917 году. Летом 1918 года писатель был мобилизован в армию США и отправлен в Париж. Армейское начальство разрешило ему посещать курсы антропологии в Сорбонне. В 1921 году увидел свет роман «Три солдата» («Three Soldiers»), который представляет собой пример литературы «потерянного поколения». Придерживался левых взглядов. В 1928 году провел несколько месяцев в СССР, однако порвал с коммунизмом советского типа после поездки в 1937 году корреспондентом в Испанию во время Гражданской войны, где был убит его друг Хосе Роблес. Эта поездка привела и к его разрыву с Хемингуэем. Самыми известными работами писателя стала трилогия «США», включающая книги «42-я параллель» («The 42nd Parallel»), изданная в 1930 году; «1919» («Nineteen Nineteen»), увидевшая свет в 1932-м, и «Большие деньги» («The Big Money»), напечатанная в 1936 году. Умер в 1970 году.

95

Форд Герман Хюффер, родился в 1873 году в Великобритании. Писатель, поэт, литературный критик и редактор. Среди наиболее значимых работ выделяют трилогию «Пятая королева», тетралогию «Конец парада» и роман «Солдат всегда солдат». С началом Первой мировой войны поступил на службу в Бюро военной пропаганды, где работали Джон Голсуорси и Гилберт Кит Честертон. Летом 1915 года был отправлен на фронт во Францию, в битве на Сомме был контужен и в 1917 году комиссован. Через два года изменил имя на Форд Мэдокс Форд (в честь деда). В 1922 году переехал в Париж, где познакомился с Джеймсом Джойсом, Эрнестом Хемингуэем и Гертрудой Стайн, чьи произведения публиковал в созданном им в 1924 году журнале «The Transatlantic Review». В последние годы жил в США, где преподавал в одном из Мичиганских колледжей. Умер в 1939 году.

96

Американский писатель и издатель. Родился в 1895 году в городе Клифтон, штат Канзас. В 1916 году поступил в университет Миннесоты, в 1918 году после семестра учебы завербовался и служил в военной авиации США. По окончании Первой мировой войны вернулся в США и перевелся в университет Южной Калифорнии, где учился до 1920 года. Затем переехал в Чикаго, а позднее в НьюЙорк, где работал в качестве обнаженной модели в художественной школе. Недолго сотрудничал с «Contact Review», публикуя стихи Эзры Паунда, Уоллеса Стивенса, Марианны Мур и других. Переехал в Париж. Подготовил и редактировал рукопись «Улисса» Джеймса Джойса, с которым дружил. В 1923 году основал издательство Contact Publishing Company, существовавшее до 1929 года. В 1923 году издал первую книгу Эрнеста Хемингуэя «Три истории и десять стихотворений» («Three Stories & Ten Poems»), в 1925 году – книгу Гертруды Стайн «Происхождение американцев» («The Making of Americans»). Ранние годы описал в автобиографическом произведении «Being Geniuses Together» (в 1968 году было дополнено Кей Бойл). Наиболее известная книга Мак-Алмона «Деревня: как это случилось через пятнадцать лет» («Village: As It Happened Through a Fifteen Year Period», на русский язык не переведена) вышла в 1924 году. В 1940 году бежал из оккупированной немцами Франции и вернулся в США. Умер в 1956 году.

97

Джеральд Клери Мерфи и Сара Шерман Вибог – богатые экспатрианты, американцы, переехавшие на французскую Ривьеру в начале XX века. Их гостеприимство и художественное чутье создали живой круг художников и писателей «потерянного поколения».

98

Оригинальное название «Fifty Grand». На русский язык не переведен.

99

Издатель и театральный продюсер. Родился в 1883 году. Совместно с Альбертом Бони в 1917 году в Нью-Йорке основал Modern Library and Boni & Liveright publishers. В течение следующих шестнадцати лет фирма, которая в 1928 году изменила свое название на Horace Liveright, Inc., а в 1931 на Liveright, Inc., опубликовала более тысячи книг. До банкротства в 1933 году и последующей реорганизации как Liveright Publishing Corporation, Inc. добилась широкой известности. Они были первыми американскими издателями Уильяма Фолкнера, Эрнеста Хемингуэя, Зигмунда Фрейда. В 1920-х годах в издательстве увидели свет «Бесплодная земля» («The Waste Land») T. С. Элиота, «Моя жизнь» («My Life») Айседоры Дункан, «Personae» Эзры Паунда, «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида, пьесы Юджина О’Нила. Ливерайт умер в 1933 году, вскоре после банкротства.

100

И да здравствует новый ансамбль! (фр.)

101

Писатель и историк англо-французского происхождения. Родился в Сен-Клу, пригороде Парижа, в 1870 году. С 1902 года – подданный Великобритании. Один из самых плодовитых английских писателей начала XX века. Работал в тесном сотрудничестве с Г. К. Честертоном и Б. Шоу. Совместная работа с Честертоном дала жизнь термину «Честербеллок». Беллока называли одним из «большой четверки» писателей эпохи короля Эдуарда, наряду с Уэллсом, Бернардом Шоу и Гилбертом Честертоном. Все они постоянно устраивали дискуссии и спорили. Умер в 1953 году.

102

Борьбе за существование (исп.).

103

Серьезности (фр.).

104

Управляющий (фр.).

105

Потерянное поколение (фр.).

106

Поэт и прозаик, член Американской академии искусств и литературы. Родился в 1889 году в Саванне, Джорджия. По окончании частной школы поступил в Гарвард, где вместе с Т. С. Элиотом редактировал журнал «Адвокат», благодаря чему они подружились и сотрудничали в течение всей жизни. Первый сборник стихов «Earth Triumphant», опубликованный в 1914 году, сразу создал ему репутацию талантливого поэта. Лауреат Пулитцеровской премии за сборник «Избранные стихи» 1930 года и Национальной книжной премии за сборник «Собранные стихи» 1953 года. Умер в 1973 году.

107

Пфайффер родилась в Паркерсберге, Айова, в 1895 году. В Пигготт, Арканзас, ее семья переехала позже. Пфайффер училась в школе журналистики Университета Миссури, который окончила в 1918 году. Некоторое время работала в газетах в Кливленде и Нью-Йорке, а затем перешла в «Vogue». Работа для этого издания в Париже и привела ее к встрече с Хемингуэем и его первой женой Хэдли Ричардсон в 1926 году.

108

На русский язык не переведена.

109

На русский язык не переведены.

110

Писательница-новеллистка, самый знаменитый писатель Новой Зеландии. В девичестве Бичем. Родилась в 1888 году в Веллингтоне, Новая Зеландия. Начала публиковаться в девятилетнем возрасте. Ее первые рассказы появились в журналах «High School Reporter» и «Wellington Girls’ High School magazine» в 1898 и 1899 годах. В 1902 году поступила в Королевский колледж в Лондоне, который закончила в 1906 году. На ее творчество большое влияние оказали произведения Чехова, которого она открыла для себя в 1909 году. Мэнсфилд дружила с такими писателями, как Д. Лоуренс, Вирджиния Вулф, О. Хаксли. Умерла в 1923 году.

111

Кризис среднего возраста (фр.).

112

Герберт Джонатан Кейп родился в Лондоне 15 ноября 1879 года, получил среднее образование и подростком поступил в книжный магазин Hatchards на Пикадилли как мальчик на посылках. В 1921 году со своим деловым партнером Вреном Говардом основал собственную издательскую фирму, главой которой был вплоть до своей смерти в 1960 году. В список авторов издательства входили поэты (Роберт Ли Фрост, Сесил Дэй-Льюис), детские писатели (Хью Джон Лофтинг). Они издавали Яна Флеминга и Джеймса Джойса. Их автором был Томас Эдвард Лоуренс. После смерти Кейпа после нескольких слияний в 1987 году его издательская фирма стала частью Random House.

113

Писатель, бизнесмен, конгрессмен, филантроп. Родился в 1886 году в штате Теннесси. По окончании учебы торговал кленовым сиропом, работал публицистом, менеджером и редактором журнала. В 1919 году совместно с Роем Дерштайном и Алексом Осборном основал рекламное агентство, впоследствии ставшее крупнейшим в мире (BBDO). Первым в истории Америки предложил использовать СМИ для продвижения политических кандидатов во время выборов. В 1937 году решил сам сделать политическую карьеру, был избран в палату представителей от республиканской партии. Написал множество книг. Широчайшую популярность ему принесла книга «Человек, которого никто не знает» («The Man Nobody Knows»). Умер в 1967 году.

114

Оригинальное название «Now I Lay Me». На русский язык был переведен как «На сон грядущий» и «Теперь я ложусь».

115

Художник и друг Эрнеста Хемингуэя и других представителей «потерянного поколения». Носил прозвище Майк. Родился в 1896 году в Луисвилле, Кентукки. Учась в Принстоне, подружился с Ф. Скоттом Фицджеральдом и стал моделью персонажа «По эту сторону рая» Берна Холидея. Редактировал студенческую газету «Daily Princetonian». В Первую мировую войну с 1917 года служил во французском Красном Кресте. После войны жил в Париже, где влился в богемную среду «потерянного поколения» и познакомился с Эзрой Паунд, Джеймсом Джойсом и Эрнестом Хемингуэем, с которым в течение 15 лет они будут близкими друзьями. Эрнест и Майк – модели двух персонажей романа «Острова в океане», художника Тома Хадсона (Хемингуэй) и писателя Роджера Дэвиса (Майк). Майк оставил множество картин, иллюстрировал произведения Эзры Паунда. Он автор портрета Хемингуэя на обложке его биографии, написанной Карлосом Бейкером «Эрнест Хемингуэй: история жизни», вышедшей в 1969 году. Умер в 1987 году.

116

Американский художник. Родился в 1884 году в Бангоре, штат Мэн. В 1915 году, за два года до вступления США в Первую мировую войну, принимал участие в сражениях на французском театре военных действий. Позже от правительства Франции получил Военный Крест за храбрость в битве при Вердене. Иногда его называют «американским Ренуаром». Друг Эрнеста Хемингуэя, которого он изобразил для обложки журнала «Time» в 1937 году. Умер в 1970 году.

117

Американская писательница, возлюбленная Гертруды Стайн. Родилась в 1877 году в Сан-Франциско. В 1907 году встретила в Париже Гертруду Стайн, с которой прожила вместе почти сорок лет, включая годы нацистской оккупации. В 1963 году издала книгу мемуаров «То, что запомнилось». Умерла в 1967 году.

118

First National Pictures – ныне не существующая американская продакшн-компания и дочернее предприятие Warner Bros., основанная в 1917 году компанией Paramount Pictures. (Примеч. пер.)

119

Американская химическая компания, одна из крупнейших в мире, основана в 1802 году, штаб-квартира находится в Уилмингтоне, штат Делавэр.

120

Стиль Greek Revival получил распространение в США в начале XIX века, тяготеет к античным древнегреческим образцам и аналогам эпохи классической Греции.

121

Оригинальное название «The Shores of Light: A Literary Chronicle of the Twenties and Thirties». Издано в 1952 году, на русский язык не переведено.

122

Оригинальное название «Author’s House». Опубликовано в 1936 году, на русский язык не переведено.

123

В биологии и психологии термин, описывающий феномен, при котором самцы проявляют продолжительную высокую сексуальную активность по отношению к каждой новой, готовой к оплодотворению самке.

124

В оригинале «The Copeland Reader». Издана в 1926 году. На русский язык не переведена.

125

Оригиальное название «Copey of Harvard: A Biography of Charles Townsend Copeland». Издана в 1960 году, на русский язык не переведена.

126

Журналист, искусствовед, художественный критик. Родился в 1888 году в Шарлотсвилле, Вирджиния. Один из представителей золотого века детектива. Начал профессиональную карьеру литературного редактора в «Los Angeles Times», где прославился своими едкими рецензиями. Сторонник натурализма Теодора Драйзера, собственный роман «Многообещающий человек» («The Man of Promise», на русский язык не переведен) написал в подобном стиле. Работы Райта отражали широкий круг его интересов. В 1915 году увидела свет его книга о Ницше, в которой он популяризует работы философа. Однако наиболее уважаемы в интеллектуальных кругах его произведения об искусстве. Он исследовал живопись – от Мане до кубизма, дал высокую оценку неизвестным работам Сезанна и предсказал расцвет абстракционизма. Он также опубликовал работу, посвященную эстетической философии, «The Creative Will», которая оказала значительное влияние на формирование творческого мышления и художественной идентичности таких писателей, как, например, Уильям Фолкнер. После ряда скандалов, связанных с его германофильством, и несправедливым обвинением в шпионаже в пользу Германии долгое время работал обозревателем газеты в Сан-Франциско. Вернувшись в Нью-Йорк в 1920 году, Райт под псевдонимом С. С. Ван Дайн работал в жанре детективной беллетристики. В течение двух лет после публикации первой книги стал одним из самых продаваемых авторов в Соединенных Штатах. Райт также написал серию коротких рассказов для Warner Brothers в начале 1930-х годов и успешно сотрудничал с Голливудом. Умер в 1939 году.

127

Оригинальное название «The Benson Murder Case».

128

Оригинальное название «The “Canary” Murder Case».

129

Оригинальное название «The Greene Murder Case».

130

Мера длины, равная 0,5 м.

131

Американский критик и автор. Родился в Дублине, Ирландия, в 1887 году. Работал в британском консульстве, ушел в отставку в 1920 году и поселился в Нью-Йорке, где занялся литературой. Сотрудничал с периодическими изданиями, писал критические статьи, переводил произведения французских и немецких авторов, в частности полное собрание сочинений Ги де Мопассана. Умер в 1946 году.

132

Британский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения.

133

Около 1707 года Свифт познакомился с девятнадцатилетней Эстер Ваномри, которую в своих письмах называл Ванессой. Сохранилась часть писем Ванессы к Свифту – «грустные, нежные и восхищенные».

134

Родился в 1871 году в Нью-арке, Нью-Джерси. По окончании школы и колледжа учился в Сиракузском университете в городе Сиракьюс, штат Нью-Йорк. В 1891 году начал карьеру журналиста. Первое произведение «Мэгги, уличная девчонка» («Maggie: A Girl of the Streets») увидело свет в 1893 году и сделало автора популярным. В 1895 году он опубликовал сборник стихов «Черные всадники и другие строки» («The Black Riders and Other Lines»). Вторым (после Уолта Уитмена) он использовал технику свободного стиха (верлибра). В 1894 году он издал роман «Алый знак доблести» («The Red Badge of Courage»), который до сих пор считается лучшим в американской литературе романом о Гражданской войне. Самые известные его рассказы «Голубой отель» («The Blue Hotel») и «Как новобрачная приехала в Йеллоу-Скай» («The Bride Comes to Yellow Sky») увидели свет в 1895 году. В 1898 году вышел сборник его рассказов «Шлюпка в открытом море и другие приключенческие рассказы» («The Open Boat and Other Tales of Adventure»), а в 1899 году – сборник стихов «Добрая война» («War is kind»), роман «На действительной службе» («Active Service») и сборник психологического рассказа «Чудовище и другие рассказы» («The Monster and Other Stories»). В 1990 году были изданы сборники «Раны под дождем» («Wounds in the Rain») и «Уиломвильские рассказы» («Whilomville Stories»). Крейн умер в 1900 году. Его последний роман «О’Рудди» («The O’Ruddy») увидел свет уже после его смерти в 1903 году.

135

Оригинальное название «A Valediction of My Name, in the Window».

136

Англицизм, означает однотомник, объемный сборник литературных произведений одного автора.

137

Оригинальное название «How to Write Short Stories».

138

Оригинальное название «The Love Nest». В некоторых переводах «Гнездышко любви».

139

Оригинальное название «Round Up». На русский язык не переведена.

140

Оригинальное название «I Thought of Daisy». На русский язык не переведен.

141

Оригинальное название «The Mating of Marjorie». На русский язык не переведен.

142

Оригинальное название «A Very Late Spring». На русский язык не переведен.

143

Оригинальное название «The Bishop Murder Case». Существует вариант русского перевода под названием «Злой гений Нью-Йорка [Дело Епископа]».

144

Современное название Тортю, ранее Тортуга, в переводе «черепаха». Скалистый остров в Карибском море к северо-востоку от Наветренного пролива.

145

Guggenheim Foundation – некоммерческая организация по поддержке современного искусства. Создана Соломоном Р. Гуггенхаймом, миллионером и меценатом, и немецкой художницей-абстракционисткой Хиллой фон Ребай в 1937 году.

146

Оригинальное название «American Earth». На русский язык не переведен.

147

Оригинальное название «Autumn Hill». На русский язык не переведен.

148

Оригинальное название «God’s Little Acre». На русский язык не переведен.

149

Оригинальное название «A History of Our Own Times». На русский язык не переведен.

150

Оригинальное название «Return to Yesterday». На русский язык не переведен.

151

Писатель, лауреат трех Пулитцеровских премий – 1933 и 1953 года в жанре поэзии, а 1959 года за драматическое произведение «J.B.», обладатель президентской Медали свободы 1977 года. Родился в 1892 году в Гленко, Иллинойс. По окончании Йеля в 1945 году получил степень бакалавра искусств. В годы Первой мировой войны служил в артиллерии армии США (демобилизован в звании капитана артиллерии). По возвращении в 1919 году в США поступил в Гарвардскую школу права, где получил степень бакалавра права. В 1920–1923 годах вел юридическую практику в Бостоне. В 1923–1928 годах жил в Париже, был вхож в кружок Гертруды Стайн, где общался с американскими писателями-экспатриантами. В 1930–1938 годах был редактором журнала «Fortune». В 1939 году был назначен заведующим Библиотеки Конгресса, где работал до 1944 года. Затем получил должность помощника государственного секретаря, которую занимал до 1945 года. Один из создателей ЮНЕСКО. В 1949 году был приглашен в Гарвард на должность преподавателя риторики, где проработал до 1961 года. В 1953–1956 годах был президентом Американской академии искусств и литературы. Умер в 1982 году.

152

В 1933 году «Conquistador», посвященная завоеванию Кортесом ацтеков, была удостоена Пулитцеровской премии, первой из трех присужденных Маклишу.

153

«Старый мудрый психиатр, великий доктор Хемингштейн» – цитата из эссе «Смерть после полудня». Хемингуэй часто использовал имя Доктор Хемингштейн (Dr. Hemingstein), общаясь с друзьями. Так первое издание «Иметь и не иметь», вышедшее в Charles Scribner’s Sons в 1937 году он подписал друзьям именно так. Здесь Хемингуэй, вероятно, намекает, что в США и без того достаточно великих и популярных писателей.

154

Акт Волстеда (1919 г.) был принят с целью принудительного проведения в жизнь положений восемнадцатой поправки к Конституции США о сухом законе, который вводил меры контроля за запретом на производство, перевозку и продажу алкоголя.

155

Исчерпанного человека (фр.).

156

Оригинальное название «Save Me the Waltz». На русский язык не переведена.

157

Фицджеральд снимает дом La Paix в Роджерс-Фордж, пригороде Балтимора. Владелец дома – Баярд Тернбулл, отец биографа Фицджеральда Эндрю Тернбулла.

158

Вероятно, аллюзия на слова шута из «Короля Лира»: «Speak less than thou knowest» (буквально – «Говори меньше, чем знаешь»), «Молчи о том, что знаешь» в переводе Щепкиной-Куперник или «Не мели языком» в переводе Пастернака.

159

Яйца (исп.).

160

Здесь Gal – это сокращенное galley (англ.) – гранки; «Hemingway’s Death» – «Death in the Afternoon» автора Хемингуэя; Scotch – шрифт.

161

Люди, которые потеряли социальный статус после революции: аристократы, военные, бюрократы, клерки и т. д. Выражение вошло в обиход после вышедшего в свет в 1897 году рассказа Максима Горького «Бывшие люди».

162

Книга не была переведена на русский язык.

163

Писатель и историк. Родился в 1878 году в Бруклине, Нью-Йорк. В 1898 году получил степень бакалавра в Политехническом институте Бруклина, а в 1900 году и степень магистра в Йельском университете. По окончании работал в сфере инвестиционнобанковских услуг, и, дослужившись до должности партнера в фирме-члене Нью-Йоркской фондовой биржы, в 1912 году он посчитал, что его сбережений достаточно, чтобы начать карьеру писателя. В 1917 году работал в Инкваэри, группе дознавателей, которые по поручению президента Вильсона готовили материалы для будущих мирных переговоров к Парижской мирной конференции. В 1918 году получил должность капитана в Военно-разведывательном отделе Генерального штаба армии США, а в конце 1918 года был выбран членом делегации США на Парижской мирной конференции. Всеобщее признание получил за трилогию об истории Новой Англии, изданную в 1921–1926 годах, получив Пулитцеровскую премию за первый том. В 1927 году выходит книга общественной истории колониальной эпохи «Провинциальное общество, 1690–1763» («Provincial Society»). Автор многочисленных популярных книг и статей. Его «Американская эпопея» («Epic of America») стала международным бестселлером и была включена «Life Magazine» в список 100 выдающихся книг 1924–1944 годов. Умер в 1949 году.

164

Марк Твен. «Письма с Земли».

165

Писатель, редактор и театральный критик. Родился в 1893 году. Работал в журнале «The Dial», в 1958 году вел телевизионную программу «The Subject is Jazz». Также писал для «Vanity Fair» и «Saturday Evening Post». В 1930-е годы адаптировал для Бродвея «Лисистрату» и «Сон в летнюю ночь». Позже снимал фильмы, писал сценарии для радио и стал первым директором CBS News. Умер в 1970 году.

166

Поэт и романист. Родился в 1882 году. Учился в Оксфорде. Автор коротких рассказов, романов, киносценариев, стихов. Его самая известная книга «The Diary of a Dude Wrangler» увидела свет в 1924 году. Умер в 1954 году.

167

Поэт. Родился в штате Массачусетс в 1894 году. В Йельском университете был членом старейшего тайного общества «Череп и кости» и входил в группу «Возрождение», включающую талантливых писателей – выпускников Йеля (Стивен Винсент Бене, Арчибальд Маклиш, Коул Портер и Торнтон Уайлдер). По окончании путешествовал по Европе и сменил ряд рабочих мест, был помощником редактора в «Atlantic Monthly Press». Первая книга стихов, «Trinc», была опубликована в 1927 году. В 1930 году получил стипендию Гуггенхайма и в следующем году опубликовал сборник «Пять сезонов» («The Five Seasons»). Работа над следующим произведением «Земная комедия» («The Earthly Comedy») была остановлена в связи с болезнью и смертью автора в 1948 году.

168

Оригинальное название «Too Strong for Fantasy». На русский язык не переведена.

169

Родилась в округе Тодд, Кентукки, в 1895 году. Известный романист и литературный критик. Супруга Аллена Тейта. Обладательница двух престижных литературных премий – Гуггенхайма в 1932 году и О. Генри в 1934 году. Умерла в 1981 году.

170

Южными аграриями называлась группа из двенадцати американских писателей, поэтов, эссеистов и романистов, творчество которых корнями уходило в традиции южных штатов. Они объединились ради проюжного аграрного манифеста – сборника статей, опубликованных в 1930 году под названием «Я буду стоять на своем: Юг и аграрная традиция».

171

Оригинальное название «Penhally». На русский язык не переведен.

172

30-й президент США.

173

29-й президент США.

174

Уильям Рэндольф Херст – американский медиамагнат, основатель холдинга Hearst Corporation, ведущий газетный издатель. Создал индустрию новостей и придумал делать деньги на сплетнях и скандалах.

175

«Гамак Флориды» – термин, используемый в юго-восточных штатах для области, формирующей экологический остров в контрастной экосистеме.

176

Писатель. Родился в 1837 году в Виви, Индиана. Был рукоположен в методистской церкви в 1856 году. Самые известные работы: «Mystery of Metropolisville» 1873 года; «The Faith Doctor» 1891 года; «Schoolmaster’s Stories for Boys And Girls» 1874 года; «The Household History of the United States» 1888 года; «A History of the United States and Its People» 1888 года и др. Ни одна из его работ не переведена на русский язык. Умер в 1902 году.

177

Примо Карнéра – боксер-профессионал, первый итальянский чемпион мира в супертяжелом весе.

178

Журналист, писатель, поэт, литературный критик и радикальный политический активист. Родился в 1883 году в Канандаиге, штат Нью-Йорк. В молодости был социалистом и троцкистом, позднее изменил взгляды и стал антикоммунистом. Был редактором «The Reader’s Digest». Помимо книг на политические темы, создал ряд художественных произведений, в частности «Радость смеха» («Enjoyment of Laughter») и «Радость поэзии» («Enjoyment of Poetry») (на русский язык не переведены), а также две автобиографические книги – «Радость жизни» («Enjoyment of Living») и «Любовь и революция: мое путешествие по эпохе» («Love and Revolution: My Journey Through an Epoch»). Умер в 1969 году.

179

Частный женский гуманитарный колледж в Нортгемптоне, штат Массачусетс. Самый большой в ассоциации «Семь сестер» – ассоциации семи старейших и наиболее престижных женских колледжей на восточном побережье США.

180

«Дождь» (1932 г.) – драма режиссера Льюиса Майлстоуна по новелле Сомерсета Моэма.

181

Принципал (лат. principal) – физическое или юридическое лицо, участвующее в операции от своего имени и за свой счет (в отличие от посредника, брокера).

182

«Sweet Afton» – лирическая поэма Роберта Бернса о реке Эфтон, положена на музыку Джонатана И. Спилмана.

183

«Малыши в Стране игрушек» написана Виктором Гербертом. Соединила многочисленных персонажей из «Сказок матушки Гусыни».

184

Перевод с англ. Марии Чайковской.

185

Успех у критики, но не у широкой публики, то есть отсутствие коммерческого успеха.

186

Оригинальное название «Anthony Adverse». В 1936 году экранизирована (фильм был лауреатом четырех премий «Оскар»). На русский язык не переведена.

187

Оригинальное название «So Red the Rose». В 1935 году экранизирована. Книга на русский язык не переведена.

188

Здесь Перкинс ссылается на отрывки Вулфа, которые в результате полностью не вошли в роман и которые коллекционер Уильям Б. Уисдом передал библиотеке Гарварда (Houghton Library). Отрывок с подзаголовком «Человек на колесе: первая часть третьего раздела К-19» не вошел во второй роман Вулфа «О времени и о реке», но материал из него был использован автором. Отрывок «Авраам Джонс» также связан с главами романа «О времени и о реке».

189

Оригинальное название «Books of The Times». Издана в 1935 году, на русский язык не переведена.

190

Адам Бид – главный герой романа Джорджа Элиота «Адам Бид».

191

Перевод Норы Галь, Раисы Облонской.

192

Удача (англ.).

193

Оригинальное название «Call It Sleep». На русском издана под названием «Наверное, это сон».

194

Оригинальное название «The Kidnap Murder Case». На русский язык не переведена.

195

Эссе вошло как заглавное произведение в сборник «Крушение» («Crack-Up»), включающий еще два других эссе, написанные для «Esquire», а также ранее не опубликованные письма и заметки. Сборник был составлен и отредактирован Эдмундом Уилсоном вскоре после смерти Фицджеральда в 1940 году.

196

Оригинальное название «Garden Murder Case». На русский язык не переведена.

197

На русский язык не переведен.

198

Сборник получил в 1936 году Золотую розу Поэтического общества Новой Англии, а в 1962 году премию Боллингена Библиотеки редких книг и рукописей Бейнеке Йельского университета.

199

Оригинальное название «The Vision of Spangler’s Paul». На русский язык не переведена.

200

Историк и писатель, специалист по истории американского Запада. Родился в 1897 году в Огдене, штат Юта. Прервал учебу в Гарварде ради службы в армии в Первую мировую войну. По возвращении и окончании университета публиковал статьи и романы, которые часто провоцировали полемику из-за либеральной точки зрения автора. Писал для влиятельных периодических изданий, в «Harper’s Magazine» вел колонку с 1935 года вплоть до своей смерти в 1955 году. Был редактором «Saturday Review of Literature». Удостоен Пулитцеровской премии за книгу «Через широкую Миссури» («Across the Wide Missouri»). Его «Курс империи» («The Course of Empire») выиграл Национальную книжную премию (National Book Award for Nonfiction). Авторитет в области творчества Марка Твена. Среди его книг – «Америка Марка Твена» («Mark Twain’s America»), роман «Кривая миля» («The Crooked Mile»).

201

Оригинальное название – «The Yearling», в буквальном переводе – «годовалый». На русский язык повесть была переведена с названием «Сверстники».

202

В буквальном переводе «Клуб книги месяца». Клуб основан в 1926 году и предлагает своим членам ежемесячно ограниченное количество книжных новинок, которые рассылаются по почте.

203

Примерно 233 кг.

204

Прекрасная эпоха (фр.).

205

Американский боксер-профессионал и актер, чемпион мира в тяжелом весе в 1934–1935 годах. Голливудский красавчик и шоумен, за свою игровую манеру ведения боев снискал прозвище «сумасбродного Макси», «кулачного арлекина Голливуда» и др. Из боев устраивал зрелища.

206

Оригинальное название «Afternoon of an Author». На русский язык не переведена.

207

Перевод Н. Волжиной

208

«Исповеди» (лат.).

209

Оригинальное название «Courthouse Square». На русский язык не переведен.

210

Оригинальное название «Old Man Rivers». На русский язык не переведен.

211

Оригинальное название «The Lion at Morning». На русский язык не переведен.

212

Оригинальное название «No More Rivers». На русский язык не переведен.

213

Перевод Норы Галь.

214

В оригинале «No Door». На русский язык не переведен.

215

Несостоявшийся (фр.).

216

North American Newspaper Alliance (NANA) – мощнейший медиасиндикат, расцвет которого пришелся на период между 1922 и 1980 годами. Привлекал к работе множество талантливых писателей того времени, включая Грэнтланда Райса, Джозефа Элсопа, Майкла Стерна, Дороти Томпсон, Эдну Фербер и Эрнеста Хемингуэя.

217

Американская писательница, путешественница и журналистка, признанная одним из величайших военных корреспондентов XX века. Она подготовила репортажи о практически всех крупных мировых конфликтах, которые произошли за ее шестидесятилетнюю карьеру. Третья жена Эрнеста Хемингуэя.

218

Оригинальное название «What Mad Pursuit». Книга была написана в 1931 году, на русский язык не переведена.

219

Оригинальное название «The Trouble I’ve Seen». Книга была написана в 1936 году, на русский язык не переведена.

220

Оригинальное название «Exiles», на русский язык не переведен.

221

Писатель и журналист. Родился в Нью-Гемпшире в 1904 году. В 1920-е годы оказался в Париже среди американских экспатриантов, художников, представителей «потерянного поколения». Печатал стихи в ряде журналов, в том числе в «Transition», «Scribner’s Magazine», «The New Republic», позднее в «The New Yorker» и «Esquire». В 1935 году Scribner опубликовало его роман о скачках «Free For All» (на русский язык не переведен), который был оценен критиками, но продавался плохо. В 1937 году Шипмэн участвовал в Гражданской войне в Испании. Во Вторую мировую войну служил в армии США. После войны в основном писал о скачках в качестве обозревателя газет «The Form Morning Telegraph» и «Daily Racing» до самой смерти в 1957 году.

222

Первый еврейский американец – успешный тореро. Родился в Нью-Йорке в 1903 году. В 1922 году отправился в Мексику, где начал карьеру в корриде. Он выступал в Испании, Португалии, Мексике, Колумбии и Панаме. В «Смерти после полудня» Хемингуэй описывает его как самого искусного и грациозного мастера плаща. Позднее Сидни написал автобиографию «Bullfighter from Brooklyn» (на русский язык не переведена), а также появился в нескольких фильмах в США и Мексике. Умер в 1976 году.

223

Оригинальное название «Art and the Life of Action». Написана в 1934 году. На русский язык не переведена.

224

Родился в 1881 году. По окончании Гарварда представлял таких авторов, как Джек Лондон и Герберт Уэллс. В 1929 году открыл собственное агентство, представляющее Ф. Скотта Фицджеральда, Агату Кристи, Уильяма Фолкнера, Филиппа Уайли, Перл Бак, Д. Сэлинджера. Умер в 1959 году.

225

Оригинальное название «Of Lena Geyer». На русский язык не переведен.

226

Писатель, редактор и пресс-секретарь Белого дома. Родился в 1902 году в Роли, Северная Каролина. Был сторонником «Нового курса» Рузвельта. Работая в «News & Observer», выступал за равные права для афро-американцев. Автор многочисленных книг и статей. Умер в 1981 году.

227

Один из основателей (совместно с Генри Кэнби) и издатель (до 1939 года) «Saturday Review of Literature». Родился в Монтгомери, штат Алабама, в 1898 году, учился в Гарварде. С 1921 по 1924 год был менеджером по продажам в «New York Evening Post». Умер в 1988 году.

228

Оригинальное название – «Chickamauga». Повествует об одном из важнейших сражений и единственной крупной победе конфедератов на Западном театре боевых действий Гражданской войны в США. Чикамога стала второй по числу потерь битвой после Геттисберга. На русский язык произведение не переведено.

229

Английская актриса, известная исполнением ролей в пьесах Уильяма Шекспира, Бернарда Шоу, Генрика Ибсена и др. Героиня пьесы «Милый лжец». Бернард Шоу специально для нее написал несколько ролей, в том числе роль Элизы в пьесе «Пигмалион».

230

Буквально – «E, воспоминания». На русский язык не переведен.

231

Ирландский поэт, художник и теософ Джордж Уильям Рассел подписывал свои произведения псевдонимом Ӕ.

232

Russell and Volkening, Inc. – одно из старейших литературных агентств Нью-Йорка, существующее с 1940 года.

233

Литературный редактор, режиссер и литературный критик. Родился в 1907 году в Нью-Йорке. Главный редактор издательства Alfred A. Knopf. В его издательском портфеле произведения таких авторов, как Бруно Травен, Раймонд Торнтон Чандлер, Сэмюэл Дэшилл Хэммет, Джеймс Мёрсер Лэнгстон Хьюз. Смит был убежденным марксистом. Работал в Голливуде. Умер в 1999 году.

234

Последний редактор Томаса Вулфа. Родился в 1900 году в Нэшвилле, штат Теннеси. Выпускник Гарварда. Редактировал три посмертные книги Вульфа (романы «Паутина и скала» и «Домой возврата нет» и сборник рассказов «Там, за холмами»), что требовало значительной редакторской работы, так как рукописи не были готовы к публикации. Умер в 1958 году.

235

Редактор Harper & Brothers с 1925 года. Его издательский портфель включает произведения таких авторов, как Эдна Сент-Винсент Миллей (первая женщина – Пулитцеровский лауреат) и Торнтон Найвен Уайлдер.

236

Драматург, редактор и сценарист. Родился в 1896 году в НьюРошелле, штат Нью-Йорк. Обладатель трех Пулитцеровских премий за пьесы «Восторг идиота» («Idiot’s Delight»), «Эйб Линкольн в Иллинойсе» («Abe Lincoln in Illinois»), «Да сгинет ночь» («There Shall Be No Night»). Писал сценарии для кино, по его пьесам снято множество фильмов (например, дважды экранизированный «Мост Ватерлоо»). Во время Второй мировой войны был спичрайтером Франклина Д. Рузвельта. Этому периоду жизни Шервуда посвящена книга «Рузвельт и Гопкинс глазами очевидца», которая также получила Пулитцеровскую премию. После войны вернулся в Голливуд и обратился к драматургии. Фильм «Лучшие годы нашей жизни», для которого Шервуд написал сценарий, принес ему премию «Оскар». Умер в 1955 году.

237

Родилась в 1904 в Лидсе (Великобритания). Быстро добилась известности благодаря колонке «Hollywood Today», которую вела в течение более чем 35 лет с перерывом для работы военным корреспондентом во время Второй мировой войны. В 1937 году ей предстояла помолвка, но Шейла встретила Фицджеральда, и вскоре после этого помолвка была расторгнута. Она говорила: «Обо мне будут помнить, если вообще вспомнят, только благодаря Скотту Фицджеральду». Именно Шейла нашла тело писателя в гостиной квартиры, где он умер от сердечного приступа в 1940 году.

238

Один из псевдонимов Тэйлор Колдуэлл.

239

После публикации книга даже вызвала легкий переполох, когда выяснилось, что за мужским именем скрывается женщина.

240

Оригинальное название «For Dear Life». На русский язык не переведена.

241

Лиса (англ.). (Примеч. пер.)

242

105 °F = 40 °C, 100 °F = 37,7 °C.

243

Ночной клуб на Манхэттене. С 1929 по 1965 год, пока был открыт, считался одним из самых престижных клубов в мире.

244

У. Шекспир «Король Лир» (пер. Б. Пастернака).

245

Оригинальное название «A Western Journey». На русский язык не переведено.

246

Перевод Норы Галь, Раисы Облонской.

247

Оригинальное название «The Winter Murder Case». На русский язык не переведен.

248

Родился в Уотертауне, Нью-Йорк, в 1894 году. В 1916 году получил степень бакалавра искусств в Йельском университете, в 1921-м – степень бакалавра права в Гарварде. По окончании учебы занимался юридической практикой в Рочестере. Поэт, писатель и историк. Первый сборник поэзии вышел в 1925 году. Роман 1939 года «Артиллерия времени» («Artillery of Time») о янки, обитателях фермы, начинается событиями 1850-х и продолжается в эпоху индустриализации. Для серии книг «Реки Америки» подготовил том, посвященный реке Хусатоник («The Housatonic: Puritan River») Умер в 1977 году.

249

Писатель, сценарист и журналист, придерживавшийся левых взглядов. Родился в 1904 году в Нью-Йорке. Окончив Колумбийский университет, работал журналистом. Записался в 15-ю интербригаду имени Авраама Линкольна, сражавшуюся на стороне республиканцев в Испании. По возвращении опубликовал военные мемуары «Люди в бою». Во время Второй мировой войны стал создавать сценарии для голливудских фильмов о войне. Сочинив сценарий фильма «Цель – Бирма», в 1946 году был номинирован на «Оскар» за лучший литературный первоисточник. Осенью 1947 года Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC) допросила его о членстве в Коммунистической партии, на что Альва отказался отвечать и отправился в тюрьму на 10 месяцев. После этого он не мог работать в Голливуде, и его карьера рухнула. Он был вынужден работать звукорежиссером в ночном клубе и администратором кинотеатров. Писал книги, в том числе о жертвах HUAC. Умер в 1985 году.

250

Временного пристанища (фр.).

251

«Мальборо: его жизнь и деяния», оригинальное название «Marlborough: His Life and Times».

252

Оригинальное название «Puzzled America», опубликована в 1935 году. На русский язык не переведена.

253

Один из персонажей шоу, в основе которого лежало изображение белыми актерами чернокожих африканцев, карикатурное пение и танцы рабов. В первой части шоу исполнители располагались полукругом, с собеседником (с белым лицом) в центре, г-ном Тамбо (Mr. Tambo), играющем на бубне, и г-ном Кости (Mr. Bones), который гремел парой трещоток из костей, по краям. После пения следовали шутки между собеседником, г-ном Тамбо и г-ном Кости, баллады и инструментальные номера, в основном на банджо и скрипке. Вторая часть, попурри, состояла из ряда отдельных номеров. Иногда была и третья часть – фарс, пародия или комическая опера.

254

Дорога, соединяющая Мьянму с Китаем. Расположена между городами Куньмин (Китай) и Лашо (Мьянма). В ходе Второй мировой войны являлась основным источником американской помощи блокированному Китаю.

255

Диминуция (лат. diminutio – уменьшение) – техника ритмической композиции и прием орнаментики в старинной музыке. Под диминуцией как техникой ритмической композиции понимается пропорциональное уменьшение длительностей по отношению к (прежде звучавшему или нотированному в качестве модели) мелодическому оригиналу.

256

Фильм 1937 года. Премия «Оскар» за лучший оригинальный сюжет.

257

Оригинальное название «».

258

Театральная труппа Принстонского университета, основанная в 1891 году. Это третья старейшая музыкально-комедийная труппа США и единственная, которая ежегодно гастролировала со студенческими работами. В 1915–1916 годах труппа выступала с опереттой «Сглаз» («The Evil Eye»), авторами которой были Эдмунд Уилсон, который написал текст, и Ф. Скотт Фицджеральд, который написал тексты песен. Фицджеральд в период с 1914 по 1917 годы написал для клуба множество текстов песен и даже обратил на себя внимание газет.

259

The Friends of the Princeton University Library – добровольное сообщество, существующее при библиотеке Принстонского университета. Сообщество объединяет людей, интересующихся книгами, библиотеками, рукописями, изобразительным искусством и т. д.

«Друзья библиотеки» участвуют в многочисленных мероприятиях и программах библиотеки Принстонского университета, поддерживают и пополняют ее фонды.

260

Родился в Бруклине, Нью-Йорк, в 1899 году. Окончил Колумбийский университет. В 1920-е годы жил в Европе. Писал стихи, которые публиковал в «Galimathias» и других журналах. В 1922–1924 годах был младшим редактором «Broom», в 1928–1929 годах редактором «Transition». Также был постоянным автором «The New Republic», «The Nation», «The New Yorker» и «Saturday Evening Post». Написал следующие биографии: «Золя и его время» («Zola and His Time»), «Жан-Жак Руссо», «Стендаль, или Стремление к счастью» («Stendhal: or the Pursuit of Happiness»). Автор мемуаров: «Жизнь среди сюрреалистов» («Life Among the Surrealists») и «Атеист в храме» («Infidel in the Temple»). Умер в 1978 году.

261

Профессор английского языка и литературы. Родился в 1907 году. По окончании Принстонского университета он получил степень магистра Гарвардского университета, прежде чем вернуться в Принстон, чтобы получить докторскую степень в 1934 году. Преподавал в Йельском университете, в колледже Уэллса в городе Орора, штат Нью-Йорк, и в колледже Карлтон в Нортфилде, штат Миннесота; в 1951 году был приглашен в Корнеллский университет, где вплоть до отставки в 1975 году занимал должность профессора английского языка. Помимо биографии Ф. Скотта Фицджеральда написал биографию Форда Мэдокса Форда. Умер в 1988 году.

262

Писатель. Родился в Кливленде, штат Огайо, в 1882 году. Он посещал школы во Франции и Англии, окончил Гарвард в 1905 году. После обучения работал инструктором в Военно-морской академии. В основном известен теорией, что сэр Эдвард Дайер был автором произведений Шекспира. В 1943 году опубликовал книгу «Уилл Шекспир и рука Дайера» («Will Shakspere and the Dyer’s Hand»). Умер в 1964 году.

263

Оригинальное название «The Founding of New England». Опубликована в 1921 году, на русский язык не переведена.

264

Оригинальное название «The Epic of America». Опубликована в 1931 году, на русский язык не переведена.

265

Оригинальное название «The March of Democracy», в двух томах. Опубликована в 1932–1933 годах, на русский язык не переведена.

266

Оригинальное название «The Americans». Опубликована в 1943 году, на русский язык не переведена.

267

Оригинальное название «The Eagles Gather». Опубликована в 1940 году, на русский язык не переведена.

268

Оригинальное название «The Earth Is the Lord’s: A Tale of the Rise of Genghis Khan». На русский язык не переведена.

269

Оригинальное название «Great Lion of God». Опубликована в 1970 году, на русский язык не переведена.

270

Оригинальное название «A Pillar of Iron». Опубликована в 1965 году, на русский язык не переведена.

271

Оригинальное название «Glory and the Lightning». Опубликована в 1974 году, на русский язык не переведена.

272

Оригинальное название «Cross Creek». Опубликован в 1942 году, на русский язык не переведен.

273

Оригинальное название «The Prodigal Women». Опубликован в 1942 году, на русский язык не переведен.

274

Оригинальное название «The Valley of Decision». Опубликован в 1942 году, на русский язык не переведен.

275

Отсылка к роману Джорджа дю Морье «Трилби».

276

Поэт, писатель, литературный критик. Родился в 1905 году в Гутри, Кентукки. В 1925 году получил степень бакалавра в университете Вандербильта, в 1926 году стал магистром в Калифорнийском университете в Беркли. В 1927–1928 годах продолжил обучение в аспирантуре Йельского университета. Как стипендиат Родса, в 1930 году учился в Оксфорде. По стипендии Гуггенхайма учился в Италии. В это же время вышел его первый поэтический сборник. В 1957 году ему присуждены Национальная книжная и Пулитцеровская премии за книгу стихов «Обещания» («Promises»). Вершиной его творчества является роман «Вся королевская рать» («All the King’s Men»), изданный в 1946 году. Роман удостоен Пулитцеровской премии 1947 года. В соавторстве с К. Бруксом он издал критические работы «Как понимать поэзию» («Understanding Poetry») в 1938 году, «Как понимать прозу» («Understanding Fiction») в 1943 году. Публицистическое произведение «Наследие гражданской войны» («Legacy of the Civil War») увидело свет в 1961 году. В 1944 году Уоррен занимал пост консультанта по поэзии в библиотеке Конгресса, в 1967 году ему присуждена Боллингеновская премия. В 1987 году удостоен Национальной медали США в области искусств. Умер в 1989 году.

277

Писатель, поэт. Родился в 1898 году в Бетлехеме, Пенсильвания. В 1919 году получил степень бакалавра, а в 1920 году – магистра искусств в Йельском университете. По окончании год провел в Париже, писал стихи и прозу. В 1926 году получил стипендию Саймона Гуггенхайма. Сотрудничал с периодическими изданиями. Наиболее известны научно-фантастические рассказы Бене из сборника «Дьявол и Дэниел Уэбстер» («The Devil and Daniel Webster»), изданного в 1937 году, в том числе рассказ «На реках вавилонских» («By the Waters of Babylon»). Заглавный рассказ сборника, «Дьявол и Дэниэл Уэбстер», получил премию О. Генри. Дважды лауреат Пулитцеровской премии – за поэмы «Тело Джона Брауна» («John Brown’s Body») и «Западная звезда» («Western Star», опубликована посмертно). Умер в 1943 году.

278

Оригинальное название «Paris Underground». Опубликована в 1943 году, на русский язык не переведена.

279

Писатель. Родился в 1898 году в Уолтеме, штат Массачусетс, получил образование в Гарвардском университете, служил в ВМС США во время Первой мировой войны. По его роману «Мрачная женщина» («The Gaunt Woman», на русский язык не переведен), изданному в 1943 году, в 1951 году был снят фильм «Герметичный груз» («Sealed Cargo»). Умер в 1973 году.

280

Оригинальное название «East Side, West Side». Издан в 1947 году, на русский язык не переведен.

281

Родилась в Уннао, в настоящее время штат Уттар-Прадеш, Индия, в 1904 году. В 1923 году вышла замуж за американского бизнесмена Роберта Уэстона и переехала в США, где начала писать. В 1940 году получила стипендию Гуггенхайма. Роман «Индиго», изданный в 1943 году, считается ее лучшей работой, благодаря которой у нее сформировалась репутация автора психологического романа. Из-под ее пера вышли 10 романов, более 30 рассказов, 2 научно-популярные книги. Детская книга «Бимса, танцующий медведь» («Bhimsa, the Dancing Bear»), изданная в 1945 году, получила медаль Джона Ньюбери в 1946 году. Умерла в 1989 году.

282

Американская и французская писательница. Родилась в Нёйи-сюрСен близ Парижа в 1903 году. Была знакома довольно тесно с рядом известных писателей, художников, психоаналитиков, в частности с Генри Миллером, Джоном Стейнбеком, Антоненом Арто, Эдмундом Уилсоном, Отто Ранком и другими. Свои взгляды о них отразила в дневниках, которые вела более 60 лет. Первая женщина, успешно работающая в эротическом жанре, признана одной из лучших авторов этого жанра. Роман «Дельта Венеры» («Delta of Venus»), написанный в 1940-х годах, был впервые опубликован только в 1977 году. Умерла в 1977 году.

283

Поэт и журналист. Родился в 1904 году. В 1924 году в Париже подружился с Хемингуэем, который посвятил ему сборник «Мужчины без женщин». Умер в 1957 году.

284

Критик, журналист, редактор. Сотрудничал с «The New Republic», «The Dial». В 1922 году был редактором и составителем известного в США иконоборческого сборника эссе «Цивилизация Соединенных Штатов» («Civilization in the United States an Inquiry by Thirty Americans»). Среди авторов сборника были такие критики и публицисты, как Ван Вик Брукс, Генри Менкен, Джордж Натан, Льюис Мэмфорд и другие. Стирнс был членом американской группы экспатриантов в Париже наряду с другими известными эмигрантами, такими как Эрнест Хемингуэй, Ф. Скотт Фицджеральд и Джон Дос Пассос. Для многих летописцев эпохи он был квинтэссенцией экспатриантов, символом «потерянного поколения» в американской литературе.

285

Отсыл на образ редактора по фамилии Фокс (Лис) из романа Томаса Вулфа «Паутина и скала».

286

Политический деятель, 29-й военный министр США в кабинете президента Улисса Гранта. Родился в штате Иллинойс в 1831 году. Умер, находясь на посту министра, в 1869 году.

287

Латинский юридический термин, соответствующий понятию «добросовестность» и означающий убеждение лица, что данное его правовое отношение правомерно.

288

Подполковник морской пехоты Соединенных Штатов, автор и иллюстратор. Родился в Хантсвилле, штат Техас, в 1893 году. Поступил в Корпус морской пехоты США в 1917 году, где и служил до своей смерти в 1944 г. В Первую мировую войну был награжден Военно-морским крестом. Сослуживец познакомил его с редакторами издательства Scribners, с которым он сотрудничал, не оставляя службы.

289

Оригинальное название «Fix Bayonets», издана в 1926 году. На русский язык не переведена.

290

Оригинальное название «Jeb Stuart», издана в 1930 году. На русский язык не переведена.

291

Персонаж британской народной песни, олицетворяющий зерновую культуру и изготовленные из нее пиво и виски, а также герой одноименной баллады Роберта Бернса. Так же называется автобиографическая повесть Джека Лондона, рассказывающая о жизни писателя, связанной с выпивкой.

292

Оригинальное название «The Final Hour». На русский не переведен.

293

Актер театра и кино, телеи радиоведущий. Родился в Лондоне. В 1908 году семья переехала в США. Снялся в 75 фильмах, принял участие в 450 телепрограммах, более чем в тысяче радиошоу. В годы Второй мировой войны дал множество концертов для солдат действующей армии и флота. Неоднократно выступал перед американскими военнослужащими во время корейской, вьетнамской войны и уже в преклонном возрасте – во время операции «Буря в пустыне». Получил звание Почетного ветерана вооруженных сил США и награду имени Джина Хершолта. Стал первым актером Голливуда, в честь которого назван корабль военно-морских сил США – транспортный корабль «Боб Хоуп». Умер в 2003 году.

294

Родился в 1900 году в Дане, Индиана. Был корреспондентом газетной сети Скриппса – Говарда. После вступления США во Вторую мировую вел репортажи из Европы и с Тихого океана. В основном описывал происходящее с точки зрения простого солдата. Освещал Североафриканскую и Итальянскую кампании, высадку союзников в Нормандии, был свидетелем освобождения Парижа. В августе 1944 года отправился писать о действиях ВМФ во время вторжения на Окинаву. Был убит огнем противника на Иэдзиме. Сочинения военного времени были изданы в четырех книгах: «Ernie Pyle In England», «Here Is Your War», «Brave Men» и «Last Chapter». В 1944 году он был награжден Пулитцеровской премией за репортажи об американских пехотинцах, написанные от первого лица.

295

Сценарист Голливуда, первый удостоенный премии «Оскар». Номинировался 6 раз, выигрывал премию дважды. Родился в 1894 году в Нью-Йорке. В 1926 году был приглашен в Голливуд. Первый же сценарий к фильму Дж. фон Штернберга «Подполье», вышедшему в 1927 году, был удостоен «Оскара». Внес вклад в становление разных жанров – от гангстерского («Подполье», «Лицо со шрамом») до бурлескной комедии («Его девушка Пятница», «Серенада трех сердец») и триллера («Дурная слава», «Завороженный»). В 1939 году по его сценариям были поставлены все три самые кассовые ленты года – «Унесенные ветром», «Грозовой перевал» и «Ганга Дин». В 1940-е годы встал на позиции радикального сионизма, подвергал острой критике еврейские организации и британское правительство за то, что они сделали недостаточно для предотвращения Холокоста. Антибританские выступления привели к бойкоту его фильмов в Великобритании. Умер в 1964 году.

296

Британский экономист и политический деятель, лидер фабианства, философско-экономического течения реформистски-социалистического толка. Родился в 1859 году в Лондоне, учился в Биркбеке (Лондонский университет) и Кингс-колледже. В 1896 году участвовал в создании Лондонской школы экономики и политических наук. В 1897 году был в числе учредителей экономического факультета Лондонского университета. С 1910 года член Лейбористской партии. В 1913 году вместе с женой основал левоцентристский журнал «New Statesman». В 1922–1929 годах депутат Палаты общин. В 1924-м министр торговли, в 1929–1931 годах министр доминионов и колоний. В 1932 году посетил с женой СССР, и в 1935 году они опубликовали работу «Советский коммунизм – новая цивилизация?», вскоре переведенную и изданную в СССР. Супруги опубликовали множество трудов, В. И. Ленин первый том их произведения «Промышленная демократия» перевел на русский язык, а перевод второго тома отредактировал под новым заглавием «Теория и практика английского тред-юнионизма». Умер Вебб в 1947 году.

297

Драматург, теоретик театра. Родился в 1888 году в Атлантике, Пенсильвания. В 1908 году поступил в университет Северной Дакоты, где впервые увидел театральный спектакль. По окончании университета преподавал английский язык и литературу и параллельно продолжал обучение в Стэнфордском университете, где получил степень магистра в области английской литературы. В 1917 году получил место преподавателя в калифорнийском колледже Уиттера, но из-за пацифистских взглядов был уволен. Работал в редакциях нескольких газет. В 1920 году написал первую пьесу «Белая пустыня» («White Desert»), которая была поставлена в 1923 году. В соавторстве с Лоуренсом Сталлингсом, журналистом и коллегой Андерсона по «New York World», они написали антивоенную пьесу «Какова цена славы?» («What Price Glory?»). В 1933 году написал пьесу «Оба ваши дома» («Both Your Houses»), за которую был удостоен Пулитцеровской премии. В 1935 году была поставлена его трагедия «Воцарение зимы» («Winterset»), удостоенная в том же году Премии кружка театральных критиков. Второй раз эту премию он получил за пьесу «Хай Тор» («High Tor»). Был первым американским драматургом, работавшим над теорией трагедии. В 1947 году вышел его сборник «В стороне от Бродвея. Очерки о театре» («Off Broadway, Essays about the Theater»), в котором он обобщил свой опыт драматурга и рассмотрел роль театра в обществе. Умер в 1959 году.

298

Драматург, сценарист, поэт, литературный критик, журналист, прозаик и фотограф. Родился в 1894 году в Мейконе, Джорджия. Получил степень магистра Джорджтаунского университета. Работал репортером в «New York World». Известен как соавтор Максвелла Андерсона, с которым в 1924 году создал пьесу «Какова цена славы?», выдержавшую 435 постановок и дважды экранизированную. Автор новаторского автобиографического романа о службе во время Первой мировой войны «Plumes», опубликованного в 1925 году. Умер в 1968 году.

299

Отсыл к принятому в Англии в 1782 году правилу, согласно которому мужу разрешалось бить жену палкой, если палка была не толще его большого пальца. Здесь имеются в виду правила, пользующиеся широкой популярностью, но неуместные в некоторых ситуациях.

300

Оригинальное название «From Here to Eternity».

301

«The Whiffenpoof Song» – традиционный номер мужской студенческой капеллы Yale Whiffenpoofs Йельского университета. Капелла была основана в 1909 году, когда морозной январской ночью пятеро певцов Йельского хора Yale Glee Club, спасаясь от холода, зашли в знаменитую Йельскую таверну Mory’s Temple Bar. Луи Линдер, бармен и любитель музыки, основал группу, которая встречалась в баре еженедельно для репетиций. На сегодняшний день Yale Whiffenpoofs – одна из самых известных традиций Йельского университета. В течение учебного года они выступают по понедельникам в Mory’s Temple Bar, а с 2010 года по средам в Union League Cafе́ в Нью-Хейвене. Whiffenpoofs путешествуют в течение учебного года, а летом отправляются в трехмесячное мировое турне. Сама «The Whiffenpoof Song» – это положенное на музыку адаптированное произведение Редьярда Киплинга «Джентльмен в драгунах» («Gentlemen Ranker»). Слово whiffenpoof возникло в 1908 году. В оперетте «Маленький Немо» Виктора Герберта так называлось мифическое существо.

302

Оригинальное название «Barrack-Room Ballads». Изданы в 1892 году, существует множество переводов на русский язык как отдельных стихотворений, так и всего сборника.

303

Писатель, драматург, журналист. Родился в 1922 году в Кливленде, Огайо. Во Вторую мировую с 1942 по 1944 годы был водителем «скорой помощи», а с 1944 по 1946 год служил в армии США. Армия стала центральной темой многих его поздних работ. Умер в 2010 году.

304

Оригинальное название «The End of My Life». На русский язык не переведен.

305

Ученый, писатель, интеллектуал, критик и историк литературы. Родился в Шотландии в 1906 году. По окончании средней школы окончил университет в Глазго и Баллиол-колледж в Оксфорде. В 1938 году переехал в США и был приглашен в Колумбийский университет на кафедру латинского и греческого языка. Жил в Колумбии до 1971 года (за исключением периода службы в британской армии во время Второй мировой войны). Принял американское гражданство в 1951 году, после того как в 1950 году получил должность профессора латинского языка и литературы. Много сил посвятил повышению уровня массовой культуры, опубликовал многочисленные эссе и книги, вел программу на радио, выступал в качестве судьи Клуба книги месяца, работал в редакции журнала «Horizon». Умер в 1978 году.

306

Издательская компания, основанная в 1923 году, когда Уильям Нортон основал фирму со своей женой Мэри и стал ее первым президентом. Известна своими антологиями («Norton Anthology»), в частности антологией английской литературы («Norton Anthology of English Literature»).

307

Поэт, публицист, литературный критик эпохи романтизма. Родился в Лондоне в 1775 году. Учился в бесплатной школе для бедных «Приют Христа» в Лондоне. Был вынужден прервать обучение, так как должен был помогать семье. Работал мелким клерком, а в 1792 году устроился в «Ост-Индскую компанию», где прослужил примерно до 1825 года. Вместе со старшей сестрой Мэри в 1807 году создал пользовавшиеся популярностью прозаические пересказы произведений Шекспира для детей («Tales from Shakespeare»). В 1908 году вышла его антология «Английские драматические поэты, современники Шекспира» («Specimens of English Dramatic poets who lived about the time of Shakespeare»), а позже его литературно-критические очерки о трагедиях Шекспира. Самым значительным произведением являются «Очерки Элии» («Essays of Elia»), написанные в период с 1810 по 1823 год, а также «Новые очерки Элии» («The Last Essays of Elia»), изданные в 1833 году. Элиа – литературный псевдоним Лэма, который умер в 1834 году. Лэм вошел в литературу удивительной легкостью языка, образного и с тонким юмором, правдивого, что сделало его непревзойденным мастером эссе. Возможно, здесь Сторер Лант намекает именно на эту особенность, а возможно, в связи с тем, что Перкинс «выглядел так, словно у него не было возраста» – это аллюзия на стихотворение Лэма «The Old Familiar Faces», написанное автором до 1778 года и известное в различных русских переводах как «Знакомые старые лица» или «Прежние милые лица».

308

«Оклахома!» Ричарда Роджерса (музыка) и Оскара Хаммерстайна II (либретто и тексты песен) – один из первых мюзиклов в современном понимании слова. В основе либретто – пьеса 1931 года «Зеленеют сирени» Линна Риггса. Впервые был поставлен в 1943 году в театре Шуберта в Нью-Хейвене под названием «Поехали!» («Away We Go!»), затем в Бостоне. Премьера же спектакля с называнием «Оклахома!» состоялась на Бродвее в том году. Он выдержал более 2 тысяч постановок. Песня «Оклахома» из мюзикла стала официальным гимном штата Оклахома.

Автор либретто и текстов песен Оскар Хаммерстайн родился в 1895 году. Изучал юриспруденцию в Колумбийском университете. В 1914 году принял участие в Varsity Show, театральном фестивале Колумбийского университета, с пьесой «On Your Way». Оставил учебу ради театра. Самые известные работы – «Oklahoma!», «Carousel», «South Pacific», «The Sound of Music» (по мотивам которого был снят фильм «Звуки музыки») и другие – были созданы начиная с 1943 года в сотрудничестве с Ричардом Роджерсом. Дважды лауреат премии «Оскар» за лучшую песню. В 1950 году вместе с Роджерсом получил золотую медаль организации The Hundred Year Association of New York за выдающиеся заслуги перед Нью-Йорком. Дважды удостоен Пулитцеровской премии и пять раз премии «Тони». Умер в 1960 году.

309

«Карусель» – второй музыкальный опыт Роджерса и Хаммерстайна. В основе либретто – пьеса Ференца Мольнара «Лилиом» («Liliom»), премьера которой состоялась в Будапеште в 1909 году. Действие «Карусели» перенесено из Будапешта на побережье штата Мэн. Премьера на Бродвее состоялась в 1945 году. Мюзикл выдержал 890 спектаклей, пользовался огромной популярностью, хотя и не достиг такого коммерческого успеха, как «Оклахома!». В 1999 году журнал «Time» назвал «Карусель» лучшим мюзиклом XX века.

310

Пьеса «Рожденная вчера» («Born Yesterday»), написанная и поставленная Гарсоном Канином, выдержала 1942 спектакля. Гарсон Канин родился 24 ноября 1912 года в Рочестере, штат Нью-Йорк. Окончил Американскую академию драматического искусства в Нью-Йорке и в 1933 году дебютировал на Бродвее как актер. В 1935 году стал помощником драматурга, продюсера и режиссера Джорджа Эббота. В 1936 году стал режиссером своей первой бродвейской пьесы «Направь свой путь» («Hitch Your Wagon»). В том же году был приглашен в Голливуд. Самые успешные его работы как сценариста созданы в сотрудничестве с его женой, актрисой Рут Гордон. Среди его успешных работ как режиссера – документальный фильм о падении фашистской Германии «Истинная слава» («The True Glory»), пьеса «Дневник Анны Франк» («The Diary of Anne Frank»), которая выдержала 717 показов, мюзикл «Смешная девчонка» («Funny Girl»), выдержавший 1348 показов. Умер в 1999 году.

311

«Стеклянный зверинец» – отчасти автобиографическая пьеса Теннесси Уильямса. Впервые была поставлена в 1944 году в Чикаго, где имела большой успех. На Бродвее дебют состоялся в 1945 году, после чего пьеса не сходила со сцен бродвейских театров больше года. Удостоена премии театрального сезона 1944–1945 годов, присуждаемой Нью-Йоркским кружком театральных критиков. Автор пьесы Томас Ланир «Теннесси» Уильямс родился в Коламбусе, Миссисипи, в 1911 году. В 1929–1931 годах учился в Миссурийском университете. Участвовал в литературных конкурсах, представляя туда стихи, эссе, рассказы и пьесы. В 1936 году поступил в Университет Вашингтона в Сент-Луисе, в 1938-м перевелся в Айовский университет, который и закончил со степенью бакалавра искусств. Затем учился в театральной мастерской при Новой школе в Нью-Йорке. В 1939-м взял псевдоним «Теннесси». Следующая после «Стеклянного зверинца» пьеса «Трамвай “Желание”» вышла в 1947 году, имела оглушительный успех, закрепила за автором репутацию крупного драматурга, в 1948 году автор был удостоен Пулитцеровской премии, а в 1952 году выдвигался на соискание премии «Оскар» как лучший сценарист за ее адаптацию для кино. Имя Теннесси Уильямса увековечено на «Аллее славы» в Сент-Луисе. Умер в 1983 году.

312

Писатель, один из трех (наряду с Уильямом Фолкнером и Джоном Апдайком) более одного раза удостоенный Пулитцеровской премии за художественное произведение. Родился в 1869 году в Индианаполисе, штат Индиана. Учился в средней школе в Индианаполисе, затем в частной школе-интернате и некоторое время в университете Пердью (позже стал его почетным доктором и меценатом, также был почетным доктором Колумбийского университета), затем в Принстоне, где подружился с будущим президентом США Вудро Вильсоном. Был популярен среди соучеников, которые называли его «Тарк». Университет не окончил. Практически все его произведения посвящены Среднему Западу. Один из самых известных романов, «Великолепные Эмберсоны» («The Magnificent Ambersons»), вышедший в 1942 году, был экранизирован Орсоном Уэллсом. До 1960 года произведения автора были экранизированы 57 раз. Умер в 1946 году.

313

39 °C.

314

Уильям Шекспир, «Цимбелин», перевод А. И. Курошевой.

315

Оригинальное название «Editor to Author». На русский язык не переведена.

316

Произведение Генри Джеймса.

Table of Contents

Эндрю Скотт Берг Гений. История человека, открывшего миру Хемингуэя и Фицджеральда

Часть первая

I Достойная вещь

II Рай

III Истоки

IV Расцвет

V Новый дом

VI Компаньоны

VII Темпераментный человек

VIII Немного честной помощи

Часть вторая

IX Кризис веры

X Ментор

XI Причитания

XII Вопрос полов

XIII Триумф над временем

Часть третья

XIV Снова домой

XV Трудные времена

XVI Письмо

XVII Печальное прощание

XVIII Ветер огорчений

Часть четвертая

XIX Всему свое время

XX Диминуции[255]

XXI Портрет в серых и черных тонах

XXII Полет шляпы

Благодарность

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316