Annotation

Что, если бы "Coca Cola" поделилась с миром пресловутой секретной формулой? Что, если бы легендарный Марк Цукерберг обнародовал свои идеи до того, как создать "Facebook"? Пошаговая, рассчитанная на интерактив, история трех бизнес проектов от "миллионера поневоле" Джонатана Лоста. Колоритная картинка современного бизнеса, в которой есть все – от детективных погонь и любовных переживаний до финансовых решений и хитрых маркетинговых схем. Первый из четырех романов об американском бизнесмене. Основан на реальных фактах. Рекомендован для прочтения флибустьерам, рестораторам, бизнесменам с большой дороги и всем, умеющим читать между строк.

- ПЛАСТИД

- АДСКАЯ КУХНЯ

- ШКОЛА МИДА

- ЛИАРЫ

- ХЛОЯ

- ЯЧЕЙКА СОРОК СЕМЬ

- ВООРУЖЕН И ОПАСЕН

- ПУСТЫЕ ХЛОПОТЫ

- ИНОГДА ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

- В КРУГЕ ПЕРВОМ

- ИСХОД

- ДРУГИЕ БЕРЕГА

- ОСТОВ

- ЗАПАДНЯ

- КОНЮШНИ АВГИЯ

- КЭРОЛ

- РЕПЕТИЦИЯ ОРКЕСТРА

- НЕБЕСА

- ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО

- КОРОЛЕВСКАЯ ЛИЛИЯ

- БУРЯ

- БОЛЬШИЕ НАДЕЖДЫ

- ДЕБРИ ФРАНЧАЙЗИНГА

- ТЕХАС

- СВЯТАЯ ПРОСТОТА

- В СВЕТЕ ПРОЖЕКТОРОВ

- ПЕРВЫЕ СТАТУЭТКИ

- РЫЖИЕ НАЧИНАЮТ

- СИЭТЛ

- ВИНС

- БУДНИ ЗЕМЛЕКОПОВ

- ЛИБЕРТА

- ДЕВОЧКА СО СПИЧКАМИ

- ГОЛОС ИЗ ПРОШЛОГО

- ДЖЕНТЛЬМЕНЫ УДАЧИ

- КУРСЫ КРОЙКИ И ШИТЬЯ

- АРМИЯ ИМПЕРАТОРА

- ТАИНСТВЕННЫЙ МИСТЕР С.

- НА ПИРСЕ

- АССИРИЯ

- БАДИ АРАВИЙСКИЙ

- НИМФЕИ

- КЭРОЛ В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

- КОНЕЦ

- ДАТСКИЙ ПРОТОКОЛ

- МЭДИСОНСКАЯ ЧЕТВЕРКА

- ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА

- ГУЛ

- ЧИСЛА

- МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

- notes

- 1

Если вы думаете, что самый лучший, самый дорогой в мире кофе делают из зерен, которыми испражняются мустанги на островах Индонезии, значит, о настоящем кофе вы не знаете ничего. Ровным счетом.

Грэнт Уолберг,A.A.P.

БЛАГОДАРНОСТИ

Автор выражает искреннюю признательность:

М-ру Виканжело Баллаку (The Academy of Motion Picture Arts and Sciences)

М-cc Шанталь Диннаж (The Hollywood Foreign Press Association)

М-ру Клаусу Швабу (World Economic Forum)

М-ру Дитеру Косслику (Berlin International Film Festival)

М-ру Нэйлу Портнову (The GRAMMY Foundation)

М-ру Гиллу Джейкобу (Cannes International Film)

М-ру Брюсу Розенблуму (The Academy of Television Arts & Sciences)

М-ру Паоло Баратто (Venice Biennale)

М-ру Ларсу Хайкенстену (The Nobel Foundation)

М-cc Аннике Понтикис (The Nobel Foundation)

М-ру Трэйси Роббинсу (InterContinental Hotels Group PLC)

М-ру Стивену П. Холмсу (Wyndham Worldwide)

М-ру Арне М. Сорренсону (Marriott International, Inc.)

М-ру КристоферуДж. Насетте (Hilton Worldwide)

М-сс Джойс Индербитцим(Hilton Worldwide)

М-сс Труди Ротио ([битая ссылка] Carlson Rezidor Hotel Group)

М-ру ДжонуУоллису (Hyatt Hotels Corporation)

М-ру РобертуЯнуЭрлу (Planet Hollywood International, Inc)

М-ру Рональду С.Бискину (Wolfgang Puck Worldwide, Inc.),

а также другим представителям международных коммерческих и общественных организаций, включая всемирно известные event агентства, к которым он имел честь обратиться, за их решения по поводу нижеизложенного проекта.

Страшно подумать, что бы могло произойти, сложись все иначе.

ПЛАСТИД

Я всегда мечтал путешествовать налегке. Когда весь багаж помещается в карманах, а проще говоря, вы не везете ничего, кроме паспорта и бумажника. Попахивает утопией. Как минимум, несессер нужен обязательно. А иначе, как прожить без станка для бритья и дорожного набора? Предположим, комплект белья можно купить по дороге в отель. Но с годами добавляются теплые носки, дорожный плед, медикаменты. А если вы ведете жизнь невидимки – то есть человека, не привязанного к месту и не стесненного финансами – то без хорошего лэптопа никак не обойтись. Айфон или айпэд, конечно, снимают проблему коммуникации. Ведь даже человек с плохим зрением в состоянии мгновенно увеличить изображение чего бы то ни было, совершив едва заметное движение большим и указательным пальцами. Его, кстати, традиционно используют парамедики, чтобы получить доступ к зрачкам потерпевших. Но когда дело касается ожидания в кресле аэропорта, в городских пробках и прочих вынужденных простоев, большой экран под рукой просто незаменим. Я помню, как пару лет назад застрял в PRG на четыре дня. Все трансатлантические рейсы были отменены из-за того, что в Исландии проснулся вулкан. Произнести его название без вывиха языка невозможно. Отель был расположен на территории аэропорта, питание тоже обеспечили. Можно было вернуться в Sheraton, но с утра до вечера моросил дождь, и Прагу заволокло туманом. В итоге я получил уникальную возможность дорваться до коллекции европейского кино, которую возил неприкосновенной годами на жестком диске своего «Макинтоша». Лучшие золотые львы, серебряные медведи под сенью пальмовых ветвей четверо суток гостили в моем номере. Я делал паузы только по физиологическим причинам. И мне не хватало моего кофе, потому что коробка уже давно была отправлена на материк. Что за коробка? Не самый дешевый, но все же вполне действенный способ осуществить пресловутую розовую мечту путешественника. Жизнь налегке. В двадцать первом веке все почтовые операторы предлагают курьерскую доставку. Так что нам повезло. Путешествуя из страны в страну, из города в город, из отеля в отель больше нет смысла возить с собой все свое барахло. Самое нужное помещается в стандартную коробку почтовой службы. Остальное можно купить, где бы вы ни находились. Курьер сам заберет ваш скарб из номера отеля и доставит в любую точку земного шара. Без преувеличений. Даже самые глухие места на карте – это только вопрос цены. А поскольку львиная доля моих переездов не выходила за пределы популярных магистралей, курьеры с моей коробкой в основномкурсировали внутри сети интерконтинентальных отелей. Заклеенный скотчем почтовый ящик стал моим предвестником. Сначала в отеле появляется он, затем я. В редких случаях мы приходим одновременно. Раз или два приходилось заполнять бланки розыска, но все разрешилось благополучно. Увы, мне есть что терять. Мой упакован по одному и тому же шаблону. На лист пенопласта я кладу кожаный кейс, обвязанный пленкой. Как правило, это самая ценная часть груза. Кейс мне изготовили по заказу в мастерской Джона МакКанингема, Баффало, штат Нью-Йорк. Много лет назад. Добротная кожа рыжего цвета, надежные фиксаторы. Внутри – ложемент из настоящей губки (не путать с поролоном). Левая, самая крупная ячейка, отведена под электрическую плитку образца 1935 года. Такой пользовались английские моряки. У нее литой керамический корпус, который сверху напоминает круглый лабиринт. От центра, между толстыми стенками, проложена стальная спираль, похоже, оригинальная. Вилку, конечно, пришлось заменить. Прелесть этого изделия, помимо камерных размеров, состоит в том, что оно дает ровное тепло и быстро нагревается до запредельных температур. В прямоугольной секции рядом с плиткой покоится настоящая персидская далла. Восемнадцатый век. Олово ручной плавки, обшитое чеканной медью. Древний мастер изобразил караван верблюдов, бредущих по пескам. Семь всадников. За ними, замыкая шествие, идет одинокий лев. Выше, над черепом слона, парит орел. В сердце вписан трилистник, и языки пламени в шахматном порядке разбросаны по всей поверхности. Орнаментом этой картине служат густые заросли, образованные искуссным сплетением цветов нарцисса, шиповника и гвоздики. Короткая ручка отделана не деревом, а черным камнем, похожим на гагат. Такая ручка «лежит» в ладони. Мерную ложку мне подарили. Этот скуп обычной формы, но сделан в Колумбии из чистого серебра. По легенде, настоящая чашка кофе должна быть приготовлена из двадцати трех кофейных зерен. Именно столько в молотом состоянии помещается в эту мерную ложку. Не знаю, о каких именно зернах шла речь в легенде, уверяющей также, что заветная чашка, выпитая утром, предвещает счастливый день, полный успеха. Словом, фольклор. Мне грех жаловаться, но чтобы удача каждого дня зависела от утренней чашки кофе…

Вторую половину кейса занимают семь одинаковых прямоугольных ниш, в которых я держу стеклянные капсулы в бамбуковой оплетке. Святая святых моего кофейного храма. В каждой из них зерна особого сорта.Что касается кофемолок, то никаких особых предпочтений у меня нет. На рынке хватает именитых производителей, и в любом отделе кухонной техники можно выбрать портативную машинку для перемалывания зерен в пыль. Так что кофемолка идет поверх кейса. Вместе с парой брюк, книгой, бельем и прочим хламом, который я отказываюсь тащить на себе.

Конечно, в отелях, где я останавливаюсь, есть возможность спуститься в ресторан или выпить кофе в баре. Можно заказать чашку в номер. На худой конец, вас ждет стандартная кофеварка – этот черный лакированный склеп со сменными фильтрами. В соломенной корзине по соседству, как правило, оставляют пару-тройку кофейных пакетов (среди прочего – обязательно хотя бы один – decafe). Чем дороже отель, тем качественнее будет кофе в корзинке. Но странный процесс, в ходе которого кусок пластика будет шипеть, кряхтеть, сморкаться и плевать кипятком сквозь кофейную жижу, пока не выдавит этот субстрат в кувшин из небьющегося стекла, не имеет ничего общего с завариванием кофе. А в ресторан не принято ходить с собственными зернами. Так что меня можно считать гурманом поневоле.

Кое-где к почтовой коробке с моим именем так привыкли, что иногда пытаются подтрунивать надо мною. Порой даже на грани фола. Однажды я пожаловался Джоан, очаровательному менеджеру Hyattв Честере, что, если она еще раз поселит на моем этаже трубача (мне плевать, в каких оркестрах он играет и сколько регалий над его каминной доской), то следующая посылка станет последней. Джоан изобразила фальшивый ужас. Она прикрыла губы рукой и произнесла вполтона, подобострастно глядя мне в глаза: вы пришлете нам свое сердце? Стоило оценить степень ее дружеского сарказма. Нет, ответил я. Просток вам я больше не приеду. А в коробке будет пластид.

АДСКАЯ КУХНЯ

—Джонни! Джонни!Джонни! Джонни!

Он всегда кричал это полуистерическим голосом. Орал каждые две минуты. По поводу и без повода. Казалось, будто невидимая рука, поселившаяся в мотне засаленных штанов размера четыре икс, периодически сжимала его тестикулы, выдавливая один и тот же вопль из жирной глотки: Джонни! Единственное слово, которое он знал. Между залом и кухней была подсобка в три шага шириной. В зале он вел себя паинькой, угождая клиентам, но стоило ему перекатиться (триста фунтов веса при росте пять футов) в подсобку, как он тотчас вспоминал обо мне. Словно в дверной косяк перегородки был вмонтирован зловещий датчик, посылавший мое имя в его заплывший салом мозг всякий раз, когда он приближался к кухне. Как же я ненавидел этот кусок дерьма! У ненависти есть множество степеней. Пусть самый отчаянный бедолага назовет крайнюю, я все равно смогу добавить к ней свою. Мы невзлюбили друг друга с первого взгляда. Но когда я попал в эту богадельню три года назад, жирный окорок подъедался помощником хозяина. С самого начала он был высокомерен до предела, и я старался не подставляться понапрасну. А если случались откровенные наезды с его стороны, я не велся, предпочитая сразу обращаться к Дорис. Она знала, как вести себя с этим уродом. Жирдяй Тони, так называли его за глаза в этой дыре. Джон, хозяин «Берлоги» и муж Дорис, умер от инсульта, а год спустя врачи поставили ей диагноз в клинике Хэттуэя. Она старалась держаться бодрой, как ни в чем не бывало. Но мы понимали, что исход предрешен, и, рано или поздно, бар придется продать. Жирдяй становился тем наглее, чем меньше оставалось сил у Дорис и чем реже появлялась она в заведении. У него не было шансов, и он это понимал. Старуха никогда не продала бы «Берлогу» этому ублюдку, даже если бы он согласился заплатить втридорога. И дело было не в том, что он не справлялся со своими обязанностями. Как раз наоборот. За долгое врямя Джону удалось выдрессировать этого хряка до состояния циркового хомячка. Но ни такта,ни уважения (что уж говорить о сострадании) воспитать в нем так и не вышло. Дорис чувствовала его сердцем. В жизни попадаются омерзительные особи, которых природа создает для баланса. Если есть розарий, значит, где-то поблизости бродит скунс. Так случилось, что единственный дядя жирдяя из Оклахомы двинул лыжи в аккурат той зимой, когда Дорис стала носить вязаные шапки не снимая. Деньги от продажи захолустной дядюшкиной фермы пришлись как нельзя кстати. И жирный Тони придумал план. Не надеясь победить в лобовую, он пополз огородами. В Квинсе он уговорил адвоката (старые карточные долги) сторговаться с хозяйкой, а потом переоформил все на себя. Я помню тот день, когда его наглая рожа застыла на пороге бара и растеклась квазисчастливой улыбкой. Двух официанток он уволил тотчас (ни одна из них не дала ему даже прикоснуться). Меня ожидала та же участь. Если бы Тони умел готовить. А стряпать он не любил. Не умел. И не мог. Оказаться в жаре с таким весом, в царстве огня и пара, значило приближать неотвратимый апоплексический удар. Мог ли он найти другого повара? Вполне. Но головная боль управляющего в «Берлоге» заключалась в том, что удержать классного спеца в этом захолустье было почти невозможно. Трасса 92 служила единственной живоносной артерией, приносившей клиента. Местные забулдыги не в счет – проку от них мало. Удачное расположение и доступные цены – вот то, что делало этот бар популярным к востоку от Артура. В часы пик в зале было не протолкнуться. Покойный Джон когда-то даже заказал огромный выносной щит «Извините, все занято», чтобы люди понапрасну не останавливались. В такие часы кухня гудела на всех парах, и поварам приходилось ох как не сладко. Надо отдать последнюю дань уважения Дорис – за четыре месяца до смерти и за два до продажи она сделала то, о чем Джона умоляли годами. Она купила новые вытяжки и добавила два притока. Если бы старина Пол, полукровка из Вайоминга, обучавший меня кулинарным азам, увидел теперь свою кухню, он бы наверняка крякнул что-нибудь скабрезное. Пол зарабатывал больше, чем кто-либо до него, но и продержался в «Берлоге» неестественно долго. Его погубила трава. В зале висел пасторальный пейзаж – песчаная коса на берегу океана – и Пол, появляясь в «Берлоге» к началу смены, прикасался пальцами к прибою наподобие того, как набожные католики опускают пальцы в чашу при входе в собор. Он грезил Калифорнией. Парень с его талантом мог устроиться, где угодно. Пол был поваром от Бога, а таких ребят надо поискать. «Однажды, —любил повторять он, пережив очередной девятый вал, —я приколю свою бандану ножом к барной стойке и пошлю вас всех на хер. В Санта-Розе есть отпадный пляж. Я сделаю плот из конопли, повешу звездно-полосатый парус, возьму гитару и мешок дури вместо подушки. Я назову его «Сэйнт Пол». И он заливался заразительным смехом, вытирая пот со лба. Жирдяй Тони смотрел на него с уважительной опаской. Пол запретил ему переступать порог кухни. На всякий случай рядом с дверью висела старая разделочная доска, и Пол любил, покончив с очередной порцией стейка, засандалить нож с двадцати футов. Себя он называл проститутом. «Я умею готовить лангустов и парфе по-берлински, —говорил он, —а кто я здесь? Король фритюра? Властелин недожаренных гренок?..». Он учил меня тому, что умел, и чем лучше у меня получалось, тем больше удалялся он от процесса, постепенно погружаясь на дно своей безмятежности. Все выглядело, как обычно. Он живо передвигался по кухне, говорил и смеялся. Но я понимал, что настоящий Пол в тот момент сидел на песке в тысяче миль отсюда и смотрел, как занимается волна. Остановить этот процесс никто бы не смог. Он стал опаздывать. Затем начал пропадать, ссылаясь на внезапную простуду. А потом просто исчез. Мы даже не попрощались. Придя на смену, я обнаружил надпись кетчупом на задней стенке холодильника: «Беги отсюда, малыш».

Но мне, в отличие от него, убежать было гораздо сложнее. И Жиробас это прекрасно знал. После ухода Пола магический круг, не дававший ему войти на кухню, исчез. Он стал наглеть, но я регулярно отплевывался и в самых патовых случаях апеллировал к Джону или Дорис. Обычно двух-трех фигуральных зуботычин в месяц хватало, чтобы удерживать этого говнюка в узде. Но все изменилось, когда он стал хозяином. Четверых развязных девиц вместо уволенных официанток, похоже, отобрали прямо с панели. Двух из них он точно пер по очереди на столе в своем кабинете. И к нам повалила шоферня. Рыцари дальнобоя, любящие украдкой погладить бедро хохочущей потаскухи, подающей сыр с ветчиной. Не то чтобы их до этого не хватало. Но раньше кроме них попадалась и приличная публика. Ковбои на колесах питались без излишеств, не скупились на чаевые несвежим красоткам в надежде на заветный трах и в основном брали количеством. Жирдяя Тони такой расклад устраивал вполне. Кухню тоже. Однотипные заказы довели процесс приготовления до автоматизма. Самая затратнаяпо временичасть работы состояла в разделелке туш, потому что именно на этом «Берлога» недурно зарабатывала. Порционные куски, будь-то телятина или свинина, всегда стоят дороже. Но если в баре есть парень, способный правильно расписать тушу, такой бар никогда не будет внакладе. Простой повар, заказывающий вырезку для стейка, имеет одно блюдо на выходе, в то время как повар-мясник может приготовить десятки. Особо ушлые профи умеют обносить кости под ноль, включая мозг, и даже сращивать эти отходы под прессом на манер котлеты в МакДональдсе. Причем мясо остается упругим и волокнистым – носа не подточишь. Пол такими выкрутасами не занимался. Он научил меня традиционной разделке и дал еще один козырь против Жирдяя. Как ни крути, я был ему нужен. И, несмотря на это, заграбастав бар, он словно сорвался с цепи. Придраться по качеству было не к чему. Простой ассортимент, стандартный для большинства забегаловок, в конце концов, превращает любого болвана в мастера своего дела. Попробуйте приготовить тысячу стейков, и тысячу первый вы сможете сделать с закрытыми глазами, с плеером в ушах.Поэтому Жирный Тони стал давить на время. Едва официантка приносила заказ, как уже через минуту он принимался горланить мое имя. Поначалу он даже пробовал висеть у меня над душой, но случайно опрокинутая кастрюля с кипятком, от которой он едва увернулся, и постоянно скользкий пол (на кухне я носил специальную резиновую обувь) убедили его оставаться в подсобке. На смене нас было трое. Трэвис, вчерашний школьник, помогал мне куховарить. Не шибко смышленый, он отличался добросовестностью и не тормозил по пустякам. Все самое рутинное делала мексиканка лет шестидесяти, Анна. После ухода Пола я был на правах шефа. Но Жирдяй никогда не упоминал мой статус. Вместо этого он продолжал орать мое имя, доходя до истерики в часы пик. Уверен, Пол давно бы заколол эту толстую гниду, а мне приходилось собирать воедино всю свою выдержку и продолжать нарезку с каменным лицом, не отрывая глаз от доски. Как же я его ненавидел. Наша троица превратилась в классную команду, работа кипела в руках, за что бы мы ни брались, но заслужить хотя бы похвалу так и не удалось (что уж там говорить о лишней десятке в конце недели). Мне было обидно за ребят. На выходных я лазил в интернете, пытаясь подтянуть теорию к тому, что делал руками. Прямо из сети загружал профессиональные пособия и руководства, смотрел в YouTube технику работы с ножом. На курсы поваров у меня просто не хватало времени. Там же, в интернете, я набрел на мизонплас (miseenplace), ставшую жизненно необходимой, как только мы начали задыхаться. Оказалось, все лучшие кухни мира практикуют заготовку полуфабрикатов. И это во много раз облегчает работу смены. Нужно только выделить те составные и процессы, которые можно подготовить/осуществить заранее. Я представил, как будет брызгать слюной Жиртрест, не видя привычной запарки, и стал рыть в указанном направлении с двойным энтузиазмом. В первую очередь, нам требовалось перераспределить обязанности. Затем выбрать день, с которого начнется новая эра на кухне. Вернее, вечер накануне дня «Д». Под градом дневных заказов у нас не было физической возможности посвятить время и силы заготовке продуктов впрок. Здесь надо было сделать ход конем, запустить маховик в понедельник вечером (бар в это время был закрыт после буйного уик-энда), чтобы уже во вторник самим оказаться на коне. Продумав все мелочи, я доходчиво объяснил своим подмастерьям смысл нововведения. И у нас получилось. Самое забавное, что Жирдяй Тони долго не мог понять, как нам удается разгребать заказы без обычной запары. Теперь кухня работала, как часы. Изменило ли это отношение хозяина? Стал ли он кричать меньше? Я смотрел на его красную рожу, скорченную в гневной гримасе, и ничего не слышал, как если бы кто-то оставил изображение, полностью убрав звук. Я думал: у меня университетский диплом, я столько лет преподавал в частной школе и до сих пор легко цитирую Байрона или Бодлера в оригинале. Что же стало с моей жизнью? Как меня угораздило застрять в этой дыре? В чем должна состоять вина человека, чтобы из уютного офиса в Мэдфорде (PacoRabanne, круассаны с земляничным джемом, новинки в BookaMillion, выставки и концерты по выходным) вдруг в одночасье оказаться на заплеванной жиром кухне перед телячьей вырезкой, где патологически злобный имбицил ежедневно и ежеминутно толкает тебя к выбору между тюрьмой и инсультом.

На самом деле, вопрос был риторическим. И я, разумеется, знал ответ. Среди тысяч поездов в безнадегу в этом мире есть один сумасшедший экспресс, который за секунду гарантированно доставит вас из райского блаженства в самую задницу мира. Имя ему – любовь.

ШКОЛА МИДА

Пару фотографий в черной мантии и магистерской кэпи обошлись мне в двадцать девять тысяч долларов. По остатку. Это был далеко не самый большой долг. Многие назвали бы его приятным. Прочие университетские выпускники, оказавшись за порогом Альма Матер, задолжали Дяде Сэму пятьдесят штук и больше. Но мне все время удавалось находить подработки. Я редактировал чужие книжки, обучал языку иммигрантов и каждое лето проводил в лагерях, дрессируя детишек. Домой я приезжал только на Рождество, да и то не каждый год. Наука давалась мне легко. Где-то с третьего курса в академической среде преподавателей нашего колледжа каким-то негласным образом сложилось твердое убеждение, что я непременно останусь для получения PhD, а там в скором времени пополню лавы профессорского состава. Увы. Они пытались увидеть меня там, где сам себя я совсем не видел. После сотен книг и пособий, наскоро проглоченных за пару лет, у меня осталась изжога. Мне нужно было передохнуть и осмотреться. Я разослал резюме в несколько школ, где требовались преподаватели английского и литературы. Школьная программа, представлялось мне, не требует особых пируэтов, и богатый «лагерный» опыт мог стать дополнительным плюсом в пользу моей кандитатуры. Первым откликнулись в Миде. Из комнаты университетского дормитория, не заезжая в родительскте пенаты, я отправился прямиком в Мэдфорд, штат Орегон. Квартира на Роквелл авеню была равно удалена от школы и делового центра. Окна моей гостиной выходили на городской парк. Из спальни я видел свой седан, припаркованный на заднем дворе. Рента обходилась мне в 900 долларов. Дом состоял из четырех квартир. В моей ранее жила пожилая еврейская чета, затем семья мексиканцев. Последних выселили принудительно после того, как отец семейства загремел за торговлю наркотиками и был депортирован. Лэндлорд собственноручно побелил стены, поменял сантехнику и пол в ванной. Когда я впервые вошел, меня покорила роскошная кухня, залитая светом, с широкой мраморной столешницей и нежный палевый ковролин зала. Сюда требовалась пара кресел в имперском стиле. По счастью, мебельный магазин находился всего в двух кварталах, так что мне не пришлось нанимать грузовик. Кровать я купил в первый же день и по случаю обзавелся двумя стульями из массива, старого стиля, когда плотники еше не ведали, что комод можно смастерить из древесной пыли, и слово «ИКЕА» вызывало у них нелепую усмешку. Моим соседом по этажу оказался пожилой чернокожий по имени Эндрю. Сноб и меломан. Большую часть жизни он провел в блюзовых барах Чикаго. Эндрю носил черные очки, пестрые рубахи и кожаный котелок вне зависимости от погоды, водил огромную ржавую «Импалу» и мурчал под нос бесконечные джазовые композиции. Мне повезло. Иметь в соседях музыканта – то еще счастье. Половина из них помешана на акустике, так что вам уготована участь жертвы космических децибел. Но, к моему огромному счастью, у Эндрю были наушники Staх, брендовая вещица ценой в шесть косарей. Поэтому все, что мне иногда перепадало, – приглушенное мычание за стеной, когда Эндрю пытался повторить партию Роя Брауна или Элмора Джеймса. Мы не разговаривали. Он душевно снимал шляпу при встрече. Я, улыбаясь, говорил «хай». Квартира снизу пустовала, ибо отчаянно нуждалась в ремонте. По слухам, мексиканцы пару раз устраивали потоп, и, видимоперенервничав, бедолага снизу неудачно покурил в постели. Хотя до вызова пожарных не дошло, жалюзи в окнах первого этажа были вечно опущены, а сквозняки время от времени доносили из-под запертой двери запах гари. Дорога от моей квартиры до работы занимала двенадцать минут. Школа Мида располагалась в юго-восточной части Мэдфорда. До того, как попасть туда, я навел кое-какие справки. Это была одна из лучших частных школ в штате Орегон и третья из самых старых. Элая Мид, потомок того самого генерала Джорджа Гордона Мида, героя гражданской войны, основал школу в 1896 году. Здание было довольно громоздким, в лучших традициях английской архитектуры. Говорили, что в первоначальном виде оно больше походило на гарнизонную казарму. Минимум лепнины, строгость и простота. Но где-то на рубеже веков серость фасадных плит надоела очередному директору, и стены отдекорировали облицовкой из теплого привозного ракушечника. Оконные ниши освежили мраморными окладами с карнизами. Получилось весьма недурно. При последующих реконструкциях дубовые панели интерьера, вызывывшие неприятные ассоциации с английским правосудием, заменили на светло-ореховые, стены выкрасили в пастельно-бежевые тона и добавили больше ламп. Словом, приехав в Мэдфорд, я застал очаровательное строение, окруженное сочными газонами и парком, больше напоминавшим Шервудский лес. В отдельном комплексе разполагались спортивные залы и бассейн, соединенный с ними крытым переходом. Альберт Гризби, директор Уиткинса, встретил меня весьма радушно. Признаться, я был даже удивлен. Но в первые же минуты разговора выяснилось, что куратор моего дипломного проекта, профессор Уилсон, его давний друг от младых ногтей. Не сказав мне ни слова, Уилсон позвонил в школу, а затем прислал рекомендательное письмо. Гризби говорил бархатным голосом, был могуч в плечах, носил роскошную шевелюру и пепельную бородку в испанском стиле. Он напоминал Ричарда Брэнсона. Уверен, дамы из попечительского совета таяли, втречая его взгляд, а спонсоры вносили щедрые пожертвования. Основная ставка в школе Мида традиционно делалась на точные науки. К гуманитарным дисциплинам относились с неким снисхождением, и этим объяснялось то, что способному новичку со студенческой скамьи позволили влиться в коллектив. Я получил персональное место на преподавательской парковке, свой личный кабинет, доступ в богатейшую библиотеку впридачу к весьма пристойному жалованью и социальному пакету. О большем стыдно было бы мечтать. В школе Мида учились отпрыски из благонадежных семей с хорошим достатком. Здесь не торговали крэком на переменах и не пользовались металллодетекторами, хотя была собственная охрана и попадавшиеся на каждом шагу камеры наблюдения. Шансы нарваться на хамство со стороны учеников равнялись нулю. Они не называли своих одноклассников гуди-гуди за уважительное обращение с педагогами. Задолго до Грисби в школе Мида был выстроен собственный стиль общения, особый микроклимат, как если бы все в мастерской трудились над одним и тем же общим делом, не особо обращая внимание на ранги, но при этом глубоко уважая друг друга. За шесть лет работы здесь я повидал многое. Первоклашек, облепивших любвеобильную Челси, учительницу рисования (у нас было два пьяных соития, утомительных и обоюдно ненужных), так что ее почти не было видно, и только рука в белой блузке тянула кисть к мольберту, когда она учила их рисовать натюрморт. Легендарную троицу «МэcТринити»: Майка, Билла и Джо, когда они в выпускном классе (уже основав свою ITкомпанию и зарабатывая куда больше любого педагога) яростно спорили, испещрив доску функциями и интегралами, вырывая мел друг у друга, чтобы добавить, чуть ли не на полу, еще один ряд символов, а когда абсолютно обалдевший мистер Салливан, убеленный сединами математик, попытался вклиниться, Майкл, писавший иероглифы с таким остервенением, как если бы это была его последняя молитва, за которой либо рай, либо вечные муки ада, на секунду вынырнул из огненного котла, где кипел его мозг, и, не отрываясь, бросил приглушенное: сэр, умоляю вас, заткнитесь. Что сделал Салливан? Только то, о чем его попросили. Записки, которые принято было писать на французском до того, как в каждом классе стали изобретать свой собственный шифр. Открый урок с представителями Пентагона и ВМС, что-то вроде внепротокольного визита с легким патриотическим уклоном. Видно было, что милитаристская тематика почти никого не зацепила. Встреча напоминала футбол в одни ворота, публика откровенно скучала. Первые ряды прониклись не столько интересом, сколько сочувствием и необходимостью поддержать хороший тон, почти угробленный едва прикрытым игнором средних и особенно дальних рядов. Парни в черных мундирах с отменной выправкой мастерски держали удар. Когда встреча подошла к концу, Грисби по инерции спросил, есть ли у кого вопросы. Банальная концовка банального спектакля. Но тут на самом дальнем рядуподнялась рука. Рик Донован, неказистый очкарик, которого даже самые талантливые ученики считали законченным задротом, поднялся с места и спросил: скажите, а чем отличается система охлаждения порционных камер SSGNтипа «Огайо» от российских лодок «Антей» проект 949А? У высокопоставленного представителя в штатском отвисла челюсть. Адмирал улыбнулся директору: у вас все такие? Грисби настороженно обвел своих подопечных долгим взглядом. Нет, ответил он, адмиралу, только половина. Вторая половина – ядерщики.

Помню, как третий «бета» провожал Артура Лоу. У парня была саркома. Одноклассники принесли столько игрушек, что родители не могли сдержать слез. Мальчик сидел в коляске и был радостно спокоен. Он гладил плюшевого кота, лежавшего на коленях. Думаю, он понимал, что больше сюда не вернется, но тогда его больше занимал белый полупрозрачный пакет размером с чемодан, забитый под завязку всякой всячиной. В комнате для отдыха преподавателей в тот день висела напряженная тишина. Мы предпочли отсиживаться в кабинетах, и даже вечно улыбчивый Грисби выглядел задумчиво-растерянным. После меня в школе появились еще два педагога. Поэтому старожилы, не сговариваясь, приняли меня в свою гвардию, как сказали бы юристы, на правах младшего партнера. Я любил Мид. Это было сообщество образованных людей, всегда внимательных и остроумных, готовых к круглосуточной игре в бисер и подруниванию над собой. Нам щедро платили. Нам давали время на саморазвитие, потому что администрация желала, чтобы дети Мида получали все самое свежее и лучшее. И там, где в других частных школах традиционно разгоняли детский мозг, как процессор, мы культивировали извилины, порождая интерес. А это непросто. Взрослых можно заинтриговать обманом. С детьми такие трюки не проходят. Дети чувствуют вас. Чтобы удивить ребенка, нужно удивляться самому, причем абсолютно искренне. Надо переживать науку заново, пересказывать ее, превращая в упоительный рассказ. Как разговор ночью вокруг костра, который ты разжег. И вот уже утро, день, и проходит целая вечность, а у них в глазах все еще живут отблески того огня, которого больше нет. В этом весь фокус.

Ближе к тридцати годам я заработал авторитет продвинутого малого, с которым приятно иметь дело. В моей квартире появилась плазма и приличная стереосистема. Бар был заполнен дорогими напитками. Под окном стоял роскошный черный седан, не старше лет трех, как правило, японец. Несмотря на мое подспудное желание облагородить съемные стены, некоторые из девушек, регулярно появлявшихся в моей спальне, находили холостяцкую берлогу излишне холодной и неустроенной. Видимо, возникало это от моей врожденной тяги к минимализму. Да и скромные размеры квартир в домах, построенных под ренту, не способствуют аристократическим замашкам. Но дамы настаивали. Так на подоконниках в гостевой поселились кремовые вазоны с папоротниками (Челси, 23 года, веб-дизайнер), карнизы под ольху с няшными занавесками (Мириам, 27лет, соискательница PhD по структурной лингвистике), напольный коврик в ванной в виде двух сердец, натуральная шерсть (Ванесса, 27, библиотекарь). Коврик пролежал почти два месяца и был испорчен бутылкой «Напа Вэлли», опрокинутой во время приема ванны при свечах с Джоан, 24 (врет, дай бог, чтобы двадцать), студенткой медицинского университета. Были еще вязаные салфетки, этажерка для DVD, трехэтажная ваза под фрукты и прочая всячина. Каждая вторая порывалась «освежить» безупречно белые стены моей квартиры пейзажами в духе Дега, голландскими натюрмортами, а то и угловатой авангардной пеcтрятиной. Я не возражал. За меня это делал контракт с домовладельцем. Стены должны были оставаться неприкосновенными, и, к счастью, большинству моих пассий не хватило смекалки, которой обладала Мириам. Напомню, Мириам подарила карниз с занавесками, так вот для карниза она подыскала особые зажимы на липучках. Недюжинная смекалка для женского ума. В итоге стены не пострадали, хотя наши с ней отношения это не спасло. Небо свидетель, я всегда старался быть честным. Да, я шел на поводу у чувств, потому что всякий раз они были так свежи и увлекательны, что кружили мне голову, и я, как сказал кто-то из великих, падал лицом в цветы. Но, очарованный вечной игрой, я видел только здесь и сейчас, и никогда не задумывался о завтра. Тем более, не обманывал и не обещал. Любил страстно, не оставляя следов. И заботился о двоих. Если меня считали галантным, то не потому, что я старался напоказ. Все эти приношения в мою пещеру я находил трогательными, ибо понимал, что таким образом каждая из них хотела разделить мой быт, получить кусочек «своего» пространства, если не в сердце, то хотя бы в том месте, где обитал человек, которого, как они пытались убедить себя, они любили. Не моя вина, что чувства способны гаснуть так же быстро, как и зарождаться. Я никогда не потакал инстинкту. В моей постели не было животных. Возможно, из-за этого я не добрал чего-то в ощущениях, но зато, выбирая умных женщин, вы страхуетесь от резаных вен, круглосуточных звонков, битых стекол и поломанной мебели. Никто не сожжет вашу машину в память о разлуке. Любовь напоминает танец. Подход, череда обязательных фигур, несколько произвольных, финальный поклон. Глупо продолжать двигаться, когда музыка стихла. Пусть я играл, но играл честно. Если бы одной из них суждено было запасть мне в сердце, если бы сумбурное блаженство не заканчивалось одинаковой сиреневой пустотой, уверен, мы бы не расстались. Но все укладывалось в каноны жанра. И, признаться, я не особенно об этом переживал. Мы были молоды, влюблялись, поедали друг друга и, взаимно опустошенные, возвращались к обычной жизни врозь. Милые встречи, светлые расставания. И так продолжалось до тех пор, пока я не встретил Хлою.

ЛИАРЫ

В последней, четвертой по счету, квартире нашего дома, о которой я не упоминал, жила эксцентричная старая дева по имени Филис. Мы почти не пересекались, потому что Филис вела ночной образ жизни. Иногда не важно, кем тебя считают другие. Важно, кем ты считаешь себя сам. Филис считала себя скульптором. Белые следы на полу в фойе, из-за которых она постоянно выслушивала от лэндлорда, были не героином и не мукой, а особым алебастром, который ей привозили под заказ в фургонах FedEx'а. В одной из спален (она жила под квартирой Эндрю), как я понимал, находилась ее студия. По ночам, если очень хорошо прислушаться, буквально прижавшись ухом к ковролину, можно было разобрать бесконечную партию виолончели. Филис творила. Я представлял ее: высохший профиль в шерстяном свитере грубой вязки, некогда белом, поредевшие волосы собраны в шиньон (перекрашенный мяч от пинг-понга?) над теменем, серая пергаментная кожа лица, вечно дымящая сигарета (она курила мундштук) и увесистый кусок глины перед ней на станке, в который она запускает свои костлявые пальцы, обреченные на артрит. Стэнтон – физик из Мида – помимо естествознания разбиравшийся в искусстве, как-то рассказал мне о Филис. Но не потому, что лучшие ее работы находились в Британском Королевском музее. Жена Стэнтона часто навещала мать, и та любила вспоминать былое, часть которого припадала на Филис, чьей закадычной подругой («пропади та пропадом») она некогда была. Аманда (так звали мать) уверяла, что Филис провела полтора года в Дэнвере. Там она забеременела и бросила учебу. Неудачный аборт, череда любовников, претензии на богемную жизнь при минимуме таланта и почти полном отсутствии трудолюбия. Она до последнего оставалась в лагере хиппи. Уже тогда, на волне возврата к истокам, появились ее первые «лиары». Представьте грубую каменную массу, из которой собрались лепить человеческий торс. Без рук, без ног. Просто вытянутый кусок глины, приглаженный руками, а позднее отшлифованный до идеально гладкого состояния. В верхней части яйцевидный отросток – это голова. Иногда с шеей, иногда без. И никаких половых признаков, которыми можно было бы увязать сии творения с богами плодородия или первобытными идолами. Размеры скульптур варьировались от нескольких дюймов до реальных человеческих пропорций. Это было удобно. Маленькие «лиары» расходились по сувенирным лавкам. Филис называла этот размер «подножным» творчеством и считала, что разменивает себя за гроши. Она пожаловалась как-то, что после оплаты материала, налогов и почтовых расходов на пересылку ей остается 25 центов с каждого экземпляра. Можете поверить? В былые годы даже на это можно было бы неплохо жить. Когда-то ее «работы» попадались в любом салоне от западного до восточного побережья. Но в семидесятых спрос стал снижаться. В восьмидесятых он начал хиреть. В девяностых пикировать. Чтобы выжить от некогда прибыльного промысла, ей приходилось лепить в промышленных масштабах, вкладывать собственные средства, а потом ждать месяцами, пока салоны пришлют чек. Худшее, конечно, заключалось в возвратах. Они достали до такой степени, что однажды Филис запретила приносить их домой. Вместо этого она приходила на почту раз в неделю, вскрывала и перепаковывала посылки, добавляя письма, и отправляла их другим адресатам. Снова за свой счет. «Чтобы заработать на пачку сигарет, —говорила она Аманде, —я должна продать двадцать своих «малюток». Из чего становилось ясно, что прокормиться лепкой нельзя. Филис выживала на грантах. В начале девяностых она весьма успешно кормилась от многочисленных феминистких организаций, и ее лиар размером в три фута был даже установлен в нью-йоркской штаб квартире одной из них. Были еще ежегодные выставки типа «Женщина творит», когда их возили по Среднему Западу, поили, кормили, оплачивали отели и разрешали продавать экспонаты (с доставкой за счет покупателя после официального закрытия выставки в последнем городе программы). Потом ей пришлось продать свою «шикарную» квартиру в Филадельфии и удалиться в провинцию. Зарабатывать искусством в мегаполисах стало невозможно. Так считала Филис. Зато федеральное правительство учредило программу помощи для жителей провинции. И Филис купила фургон. Пока позволяло здоровье, она колесила с марта по октябрь по сельским ярмаркам, сбывая скульптуры и заодно, если удастся, регистрируясь локально. Имея местный адрес, она подавала заявление на помощь. Раз в год пять-семь сотен долларов с одной точки. Ее поймали в Южной Дакоте в девяносто седьмом. Судья присудил штраф плюс полтора года условно за мошненничество. Филис отбаранибала пять лет за конвеером химзавода в Роллтоне, штат Массачусетс. Но лепить не бросила. Ухмыльнувшись при виде накатившего возраста, она приехала в Мэдфорд, сняла квартиру и оформила социальную помощь. Иногда бралась за подработки. Ей предлагали вести детский кружок, но она отказалась. Лиары пылились в витринах по всей округе, она лепила их скорее по инерции, чем расчитывая на прибыль. Но все изменилось, когда муниципалитет Канби заказал ей скульптурную группу для городского парка. Кому-то там попалась на глаза забавная фигурка, и он показал ее мэру. Проект одобрили. Конечно, для скульптур под открытым небом требовалось изменить состав материалов. Филис это удалось. Выбор мєрии, помимо спорных эстетических моментов, базировался на грубом экономическом расчете. Каменные памятники обходились городской казне гораздо дешевле массивных поделок из бронзы, чугуна и прочих металлов, а их сопротивляемость среде в разы превосходила любые сорта дерева. Свою роль сыграла и кандидатура автора. Изначальный список претендентов состоял из пяти фамилий. Филис в нем не было. Но когда каждый из пяти скульптуров назвал примерную сумму гонорара, чиновникам пришлось долго гладить подбородки. Вот тогда на столе мэра появился лиар. Филис не только не входила в пантеон американского культурного Олимпа, ее вообще не было даже на предгорьях. Ни в каталогах обществ, ни в альманахах, ни в телефонных справочниках. Сотруднику мэрии пришлось созваниться с лавкой, в которой год назад была приобретена фигурка, и после долгого кряхтения хозяина удалось заполучить ее номер. Филис взяла паузу, чтобы обдумать предложение. Но правда состояла в том, что даже за треть от предложенной суммы она готова была обставить лиарами весь Перхем и Дорсет впридачу. Хотя для крупных форм квартира на Роквелл Авеню решительно не годилась. Размеры дверного проема и узкий коридор могли помешать большому искусству. Поэтому, подписав контракт с мэрией на семь фигур и получив внушительный аванс, Филис сняла одно из складских помещений напротив городского кладбища, рядом с мастерской по производству надгробий. График работы остался прежним. На всякий случай она предупредила офис шерифа, что занимается творчеством по ночам, дабы избавиться от визитов патрульных. Все же колеблющийся свет в окнах (Филис работала при свечах) в окружении могильных плит, как давних, так и еще не проданных, смотрелся диковато. Если бы местной публике хватило воображения, городом поползли бы зловещие слухи о старой ведьме, которая, пользуясь силами мертвецов, ваяет белых бесформенных големов посреди могил. Но обывателям было плевать. Через месяц после открытия обновленного парка в Канби пришли заказы из Биллингса и Эльма. Следом поступил огромный – 34 композиции – контракт с одним из национальных парков. В последнем, правда, решительно настаивали, что готовы обеспечить мастерскую на месте, а это не совсем нравилось Филис. Газеты штата стали писать о лиарах. Национальный еженедельник «Дом и сад» опубликовал обширное интервью со скульптором, поместив несколько снимков лучших работ. Наконец, один из ведущих эстетов рассмотрел в «танце глины» «экзистенциальную потенцию», «момент зарождения ипостаси самой в себе, когда ни одно из будущих воплощений еще не явлено миру, и все – только мятежный порыв, только импульс, только оголенная страсть жизни». Эти строки так поразили Филис, что она заучила их наизусть, попутно поражаясь глубине своей творческой концепции. За это стоило выпить. Она накупила самого лучшего алкоголя почти на 900 долларов, блок сигарет, курицу-гриль, пару салатов и под Ростроповича пила двое суток напролет, из которых последние десять часов в состоянии лежа. Пара дней ушла на то, чтобы прийти в себя и привести в порядок квартиру. Оправившись, она обнаружила на автоответчике среди прочих сообщение из Вашингтона. В корпоративном отделе национального ритейлера «Эйс энд Спэйс» (16 тысяч магазинов в США и Канаде) интересовались, не задумывалась ли она о том, чтобы открыть авторскую коллекцию скульптур для частного сада. Оказалось, люди стали искать копии увиденного в парках, но не в натуральную величину, а, скажем, в масштабе один к трем, один к пяти. Такие работы весьма органично могли бы вписаться в зеленые экстерьеры, как на лужайках перед домом, так и на заднем дворе. Филис прослушала сообщение трижды. Она сообразила, что сможет отобрать десять-двенадцать скульптур, чтобы воспроизвести их в среднем диапазоне для базовой коллекции. Плюс 5-7 новых для ежегодного пополнения. Коммерческая жилка заметно пульсировала на прикрытом пепельной прядью виске. Еще она подумала, что для промышленного литья вполне подойдут полые фигуры. Мастер-каркас можно было сделать из проволоки и ткани, протравленной эпоксидной смолой. Хотя, какое ей до этого дело? Пускай промышленники сами ломают голову. Тиражировать – их задача. А ее призвание – творчество. И она, впервые за долгие месяцы, подняв жалюзи, отворила окно мастерской настежь, словно бы впуская в нее внешний мир, пришедший с повинной после стольких десятилетий откровенного свинства. В это мгновение она заметила, как напротив дома остановился серебристый кабриолет.

ХЛОЯ

Случайно бросив взгляд в сторону окна, я обратил внимание на двух девушек, выходивших из новенького «Мерседеса». Одна, коротко стриженая, которая секундой ранее припарковала автомобиль, носила явно выраженный мальчиковый стиль – мешковатые джинсы, клетчатая рубаха навыпуск и кожаные сандалии на босу ногу. Даже пересекая дорогу, она не отводила глаз от планшета, вперившись в него поверх монолитно черных хьюгобосс. Ее звали Трейси. В этом угловатом сорокалетнем подростке никто из непосвященных никогда бы не узнал суперкрутого декоратора, расписанного на четыре года вперед. Собственное агентство. Филиалы в пяти штатах, а еще в Лондоне, Париже, Цюрихе и Амстердаме. Каждый третий международный фестиваль оформляли профессионалы «Капеллы». Она работала со Стингом, Кокером, Рианой, Ю2 и еще дюжиной исполнителей из первого эшелона, числилась в штатных консультантах большинства всемирноизвестных галерей, и на последней олимпиаде ее люди входили в команду организаторов. Трейси жила в самолетах между Нью-Йорком и Лондоном. В Сиэтле у нее был дом со студией, оборудованной по последнему писку техники. Когда парижский офис вплотную занялся декорациями для французской недели мод, все шло, как по маслу. Но для коллекций третьего дня нужно было что-то необычно антропоморфное, подвижное и без яркого смыслового пятна. Трейси подвесила эту задачу на виртуальной доске своей команды с тэгом в тысячу долларов. Утром ей прислали линк. В статье говорилось о лиарах, там же присутствовали фотографии и адрес мастерской. Так возникла причина выгулять ее новый кабриолет, заодно проведав лучшую университетскую подругу. Признаться, завидев их поначалу, я подумал о «паре». В отличие от Трейси, Хлоя была утонченно женственна. Ей было слегка за тридцать. В летней тунике, открывавшей ровный загар, и босоножках терракотового цвета, ее русые волосы, собранные в хвост, достигали поясницы. Глядя на ее роскошную фигуру, я испытал легкое волнение. И одновременно робкую грусть от того, что эта женщина никогда не станет моей. Что-то из разряда «будь счастлива, прекрасная незнакомка». Мне тогда исполнилось двадцать восемь. Не чувствуя особого дефицита любовных отношений и уже изрядно причастившись тайны под названием «утренняя женщина» (шаг за кулисы), я начинал постигать первые ноты умиротворения, наблюдая за тем, как очередная королевская трехпалубная (90-60-90) бригантина скользит мимо на всех парусах, и радовался ее мощи и красоте, но еще больше тому, что она не влетела со всей дури в мою гавань, растрощив порт и причалы, процарапав килем кровавый рубец по дну затона и отколов целый утес моего быта на поругание медузам. Я учился благословлять проходящих. Мне казалось, это легко удалось и в случае с Хлоей. Но только потому, что тогда я не стоял рядом, не чувствовал ее дыхания и не видел спрятанных за полароидом глаз. По большому счету, тот раз нельзя было назвать нашей встречей. Встреча произошла позже. И снова абсолютно неожиданно, но теперь уже не оставив мне ни единого шанса. Все началось с того, что некто Чарли Кэмпбелл, ученик мэндфордской школы Святой Сесилии, стал серьезно отставать в английском. До конца семестра оставалось меньше двух месяцев. Мне позвонила его мать. Кто-то из знакомых посоветовал ей обратиться ко мне по поводу индивидуального репетиторства с сыном. Я ответил, что уже давно ничем подобным не занимаюсь. И это было чистой правдой. Мне с лихвой хватало чеков от Мида, притом я научился ценить свободное время. Но она продолжала настаивать. Потом назвала почасовую ставку, которую обещала платить. Я помедлил. С точки зрения профессиональной этики, в частных уроках на стороне не было ничего дурного. Если только подопечный не учился в том же заведении, где учитель преподавал. Меня подкупил ее голос. Мягкий, переливчатый, местами томный. Мы договорились о встрече, и она назвала адрес. Вечером в пятницу, пораньше разобравшись с текучкой, я пересек Абрахам Роуд и направился на северо-запад. С самого утра лил дождь. Заметно похолодало. Дворники моей «Короллы» едва справлялись с потоками воды, пока я медленно плыл по Бидл стрит, силясь отыскать нужный номер. Дом, в котором жил младший Кэмпбелл, был старинным добротным двухэтажним особняком с мезонином и угловой башней. Припарковавшись, я поднялся по широким каменным ступеням. Но дверь отворили, прежде чем я успел дотянуться рукой до звонка. На пороге возникла…Хлоя. В кремовой водолазке и бриджах, теперь она носила каре. Ее губы разошлись в перламутровой улыбке: Джонаттан? За спиной, в глубине просторного холла, плясали языки пламени, обрамленные фигурным камином. Пахло домашним теплом и лилиями, изысканной туалетной водой (AntonioVisconti, как узнал я позже) и чем-то еще. В правой руке она держала шпатель: хотите блинчиков? (о да, это был запах ванили и масла). Чарли! Из верхних комнат донеслось нечто невразумительное. И я вошел. Говорят, чтобы влюбиться, мужчине достаточно восьми секунд. Похоже, в тот вечер мне хватило трех. С точки зрения психологии, ее линия была безупречна. Заперев машину и пустившись трусцой по бетонной дорожке к дому, я все равно намок. Порывистый ветер прошивал мою влажную тенниску, пока я влетел на крыльцо. Я продрог. Но тут дверь открывает: а) обворожительная женщина, б) меня обдает ароматным теплом домашнего очага, в) она предлагает разделить с ней ужин. И я вошел в этом дом, как уходят в религию. Все, разумеется, оставалось в рамках приличий. Мы с удовольствием поужинали. Потом я провел первый урок, не взяв денег. Парень оказался вполне смышленым. Мне удалось обнаружить основные прорехи в его знаниях, и мы условились, что будем заниматься дважды в неделю, чтобы успеть исправить ситуацию. Нечего и говорить, что к этим занятиям я готовился с тройным прилежанием. В течение первых нескольких недель мне не попалось ни одного следа Кэмпбелла старшего. Хлоя не носила кольца. Ни в гардеробной, ни в платяном шкафу рядом с детской (пусть мне простят любопытство обреченного) не было мужских вещей, и на полке над умывальником я обнаружил только две щетки. В завершении занятий мы часто болтали о разном, но при этом ни она, ни ее сын ни разу не обмолвились о муже/отце. Я узнал, что Хлоя писала книги. Легкую романтическую прозу для подростков, больше подходившую юным девушкам. Она издавала роман каждый год. И хотя работала скорее для себя, критики отзывались о ее творчестве вполне хвалебно. Как глупо это, наверное, выглядит, резюмировала она однажды, сапожник без сапог. Имелось ввиду, что мать зарабатывала писательством в то время, как ее сын не мог справиться с проблемами по английскому. Но она призналась, что не умеет учить, а Чаку был нужен авторитет. Иначе он не стал бы и слушать. В скором времени появились первые плоды наших занятий. Кэмпбелл младший подтянул хвосты, закрыл половину задолженностей и написал сочинение по творчеству Шекспира на твердую «Б». Хлоя шумно радовалась переменам. Между тем было заметно, что ей неловко оставаться со мной наедине. Мы оба находились в легком замешательстве и несли всякую чепуху. Примерно через месяц со дня знакомства я, как обычно, приехал на урок. Стояла ранняя осень. Газон перед домом был присыпан первой желтой листвой, оттого что накануне ночью неожиданно ударил мороз. Мне открыли не сразу. Хлоя выглядела уставшей. Я заметил необычные тени и легкую припухлость под глазами. Было похоже, что, прежде чем впустить меня, она наскоро избавилась от следов, оставленных недавними слезами. Я спросил: что-то случилось? Она не ответила. Вместо этого она взяла мою руку и повела за собой. На столе в библиотеке стояла открытая бутылка OpusOne и два чистых бокала. Она обернулась, чтобы закрыть дверь. Я порывисто обнял ее. Наши губы мгновенно нашли друг друга. Затем все произошло слишком стремительно, впопыхах, с оторванными пуговицами, наспех разбросанной одеждой. Кожаное кресло оказалось слишком мало для двоих. Мне пришлось двигаться в акробатической позе, напрягая мышцы спины и ног на грани вывиха. Она выгибалась, еле слышно постанывая. Голова ее была запрокинута, глаза прикрыты. Когда я, обессилев, сполз на пол, тяжело дыша, но все еще покрывая поцелуями ее бедро, она закрыла лицо рукой и залилась тихим смехом. Радостный перелив. Я сидел у ее ног с абсолютно идиотским выражением на лице, чувствуя ворс персидского ковра голой задницей. Наверное, у меня была довольная улыбка землекопа, который шесть недель рыл колодец, пока наконец добрался до воды, вдоволь напился и уже даже блаженно отлил. Но ее смешило другое. Потом она не раз вспоминала мне, с каким зверским выражением лица я рвал зубами упаковку презерватива. Просто боялся отпустить тебя, пытался оправдываться я. Как еще можно открыть ее одной рукой? Но она продолжала хохотать, говоря, что в тот момент я был похож на какого-то безумного санитара, который нагнулся на поле боя над упавшим бойцом и вскрывает перевязочный бинт, сжав челюсти, одним могучим рывком шеи. Я не спорил. Мы оба смеялись. Боец и вправду истекал, успевал заметить я приглушенным тоном и потупившись, прежде чем подушка, тетрадь или пустая бутылка от кока-колы шумно опускалась на мой череп. К вину в тот вечер мы так и не притронулись. Я был за рулем, кроме того, с минуты на минуту должен был вернуться Чак, которого она отослала проведать друга, и в моих интересах было отправиться восвояси до его возвращения. А что ты ему сказала?– поинтересовался я. Сказала, что ты отменил урок. Лгунья. Еще какая! И она закрыла за мной двери. Я брел к машине, чувствуя, что она смотрит мне вслед. Как обычно бывает в подобных ситуациях, мне хотелось петь, бежать и прыгать, мое сердце разрывалось от счастья. Но я изображал безмятежность, словно играл на камеру, и только мурлыкал под нос что-то из репертуара Синатры. Следующим утром, едва в голове прояснилось, мне стала ясна щекотливость положения, в котором я оказался. Бросить уроки с Чаком я не мог. Парень делал очевидные успехи, но он нуждался в моей поддержке. Оставить его на половине пути означало откровенно предать. Кто знает, как поведет он себя, если возникнут трудности. В конце концов, я был нанят на весь семестр, а значит, был обязан продолжать занятия. Вот только брать плату за них стало невозможно. И дело было не в деньгах как таковых (видит Бог, я сам готов был платить, только чтобы бывать в этом доме и видеться с Хлоей), никакой финансовой погоды для меня они не делали. Пару лишних книг, купленных в Borders, пару обедов в OliveGarden или еще одна бутылка дорого вина в мою коллекцию. Если отбросить все подобающие в подобных случаях околичности, реверансы и па-де-де приличий, вопрос звучал так: как можно брать деньги у любимой женщины (или еще точнее, если уж совсем без сантиментов, физиологически строго – у женщины, с которой спишь)? Ответ очевиден. Однако от этого не легче, ибо дьявол, как известно, в деталях. Если возникнет необходимость объясниться, как это объяснить? Ты отказываешься от оплаты, потому что со вчерашнего вечера жизнь перевела вас на бартер? Получается, с твоей стороны очевидная услуга, а как расплачивается она? Позволяет побыть в себе? Выходит, ты занимаешься с ее сыном, потому что она спит с тобой? И ведь ясно, что это бред. Но здесь все зависит не от того, что думаешь ты, а как к этому отнесется она. Как она воспримет твое джентльменство. В такой ситуации я оказался впервые. До встречи с Хлоей все было ясно. Я ничего не делил с моими девушками, все строилось на игре чувств и ею же ограничивалось. Никто ничего никому не оставался должен в итоге. Хлоя была иной. Она первая из моих женщин была старше меня. Ее сексуальность не ограничивалась физиологией, а начиналась гораздо глубже и вела в неизвестность. Я боялся оборвать нить, которую только что нащупал. Меня тянуло к ней. Мы стали встречаться чаще. Дома я успешно репетиторствовал с Чаком, а на выходных подбирал ее в каком-нибудь шпионском кафе (всякий раз она выбирала их сама), и мы отправлялись загород. Любовь на колесах, которая вполне устраивала моих бывших, Хлое не приличествовала по определению. Все равно, что пригласить герцогиню в МакДональдс. Ей нужен был хотя бы минимальный набор комфорта в виде хлопковых полотенец и горячей воды. Пожертвовать этим она могла разве что в обмен на буколический ужин (салат из королевских креветок, домашний пошехонский сыр, французский батон, бутылка SpringMountain или ChateauMontelenaтрехлетней выдержки) на лесной опушке, в тени столетнего дуба, растущего на вершине холма, с которого открывается панорамный вид, напоминающий долины Калабрии. Я заранее разузнал адреса пригородных отелей, где можно было уединиться в уютной атмосфере без пятен на обоях, битых раковин и матрасных клещей. Ездить ко мне она отказывалась. Я находил это нормальным. Женщинам нравятся тайны, а некоторые их просто обожают. Поначалу мне казалось, что игра в любовников добавляет нашим отношениям какой-то особой страсти и прелести. Однако позже я начал подозревать, что за конспиративными встречами скрывалось нечто большее. И тому были причины. На мой вопрос в самом начале наших отношений она прямо ответила, что давно разведена. Но я не мог не заметить, что она избегает встреч в людных местах. Мы не ходили в кино, не посещали концертов вместе и не бывали с ней в ресторанах. Она никогда не представляла меня своим подругам, хотя любила потрещать с ними о своем, о женском. Мой статус для Чака остался прежним. Если взглянуть со стороны, можно было бы увидеть, что в ее жизни мне отвели особое место и время, вполне комфортное для меня, но без надежды хотя бы заглянуть за соседние перегородки. Так в особо строгих семьях приучают щенка не выходить за пределы холла. Случайному любовнику этого хватает. Но для того, кто имел неосторожность «вклеиться» по-настоящему, циновки в прихожей уже недостаточно.

ЯЧЕЙКА СОРОК СЕМЬ

Где-то в середине ноября, когда после уроков я открыл дверцу своего автомобиля, меня окликнули. Справа на учительской парковке через машину от моей стоял черныйLandCruiser. Окно со стороны водителя было опущено. На меня смотрел худощавый, почти лысый мужчина лет пятидесяти. В левой руке между татуировкой и массивным золотым перстнем он держал сигарету. Можно вас на секунду? Он радушно улыбнулся. Но улыбка показалась мне фальшивой. Его рот исполнял сольную партию, а немигающие глаза по-прежнему буравили холодом. От такой улыбки бывает не по себе. Да, сказал я, конечно. И, бросив кейс на заднее сиденье, прикрыл дверцу, так и не запустив двигатель. Я отец Чака, пояснил он, пока я брел к его автомобилю, Чака Кэмпбелла. Не могу сказать, что эта новость обрадовала меня, но и особого волнения я тоже не испытал. Он услужливо распахнул дверь. Взобравшись на пассажирское сиденье, обшитое черной кожей, я заметил, что интерьер он держал в идеальном состоянии. Торпеда была образцово отполирована, хромированные детали играли глянцем, всюду, куда ни кинешь взгляд, главенствовала чистота и аккуратность. Создавалось впечатление, будто машину только что выгнали из салона. Он избавился от сигареты и протянул мне ладонь: Генри. Пришлось пожать длинные холодные пальцы. Рад познакомиться, соврал я, ответив стандартной двухсекундной улыбкой.На что он иронично повернул голову и произнес с сарказмом или даже издевкой: не думаю. Уж радости я вам точно не доставлю. Это был неожиданный поворот. До этой фразы какая-то часть меня еще надеялась, что все обойдется. Разговор вполне мог лечь в безопасное русло, к примеру, об успехах сына в английском, после того как с ним стали заниматься индивидуально. Но я ошибся. Черная рубаха от Carden была расстегнута на две верхних пуговицы, подчеркивая мощную шею с выдающимся кадыком (таких называют «долговязый») и фрагмент седых волос на груди. От него пахло хорошим табаком и дорогим одеколоном. Черные джинсы, темные мокасины на ногах. Ни дать ни взять, похоронный агент. Из стереодинамиков доносилось приглушенное гитарное арпеджио UriahHeep. Он ткнул пальцем в кнопку на торпеде, музыка прекратилась. Давайте начистоту, док, сказал он, повернувшись ко мне и глядя в глаза. Улыбки на его лице и след простыл. Одна рука при этом легла на руль, вторую он завел за мой подголовник. Лицо его оказалась ближе ко мне, чем ожидалось, словом, он влез в мою зону комфорта. Хлоя – удивительная женщина. Вы это знаете. Мы познакомились, когда ей было семнадцать. В двадцать она стала моей женой. Мы венчались, если вам это о чем-то говорит. Потом родился Чак. В том, что произошло дальше, был виновен я и только я. Ей не нравилось то,чем я занимался, хотя она и знала-то десятую часть. Вобщем, она добилась развода. Я оставил ей все. Но, чтобы ни писали там в бумажках и как бы ни складывалась жизнь, это моя женщина и мой сын. Где бы они ни были, я всегда буду рядом. И Хлоя знает об этом. Я хоронил ее отца. Я забочусь о том, чтобы они ни в чем не нуждались. Вы видели дом. Вы же не думаете, что на алименты можно жить так, как они живут? Он вопросительно, с оттенком цинизма, сузил глаза. А зачем вы все это мне говорите?– произнес я, выдержав его взгляд. Я говорю с вами, потому что вы умный, образованный человек. Он сказал это с абсолютно каменным лицом. Тем, кто был до вас, а их было немало, уж поверьте мне, повезло гораздо меньше. Я не виню Хлою. Она молода. Она красива. Она может увлекаться. Беда в том, что она не рассказывает о том, о чем требовалось бы. Иначе желающих бросаться в омут с головой было бы гораздо меньше. Понимаете? Он перевел взгляд на огненные ветви кленов за лобовым стеклом, помолчав. Вот представьте, что вы пишете фамильную сагу. Долго, кропотливо, год за годом. И всякий раз попадаются придурки, которые лезут в вашу канву со своими анекдотами. Он страдальчески ухмыльнулся. Ей-богу, впору отстреливать. Он лизнул палец, чтобы снять ворсинку с рукава рубахи. Затем снова посмотрел на меня. Я не знаю, что она там вам наговорила, но теперь вы видите, как обстоят дела на самом деле. И сделаете правильный вывод. Здесь – он снял и протянул мне конверт, который все это время выглядывал из-за противосолнечного козырька, прижатый к велюру – плата за труды. А еще ключ от камеры хранения, на тот случай, если вы не поверите. Я отвернул клапан конверта. Внутри лежал чек (лицом вниз, так что суммы я не видел) и небольшой алюминиевый ключ с картонной биркой. Порошка не наблюдалось. Тем временем он водрузил на нос солнечные очки. Контора называется «Американ Сторидж». В самом конце Огайо Драйв. Номер – на тэге. Если выпадет свободная минута, поезжайте. Вам понравится. И он утопил кнопку на руле, включив двигатель. Показывая тем самым, что разговор окончен. Я выбрался наружу, не проронив ни слова. В самый последний момент он поймал рукав моей куртки и придержал его. Не очень вежливо. Я мог бы запросто освободиться. Но помедлил. И еще, сказал он мне в затылок тоном из рубрики «заруби себе на носу», этого разговора не было. Не просто не было, но и никогда не будет. Я хочу, чтобы ты понимал (упс, вот так мы и перешли на «ты»), сейчас ты закроешь дверь и все, что произойдет дальше, будет зависеть только от тебя. Слышишь? Больше никаких черновиков. Ты живешь набело. Облажаешься – никто тебе не поможет. На меня был наставлен бледный череп с лицом, перекошенным гневом, который до сих пор ему удавалось скрыть. Потом он разжал пальцы, захлопнул дверь. Я стоял на парковке с конвертом в руках, пока он сдавал назад, преградив мне путь к автомобилю. Выровняв колеса, он притормозил: док! На лице снова была фальшивая улыбка. Спасибо за Чака! Двумя пальцами левой руки он отсалютовал мне на армейский манер и утопил педаль газа. Джип сорвался с места, взвизгнув на повороте. Стив, преподаватель химии, появившийся на парковке, обернулся на звук, затем вопросительно взглянул на меня. Я скорчил гримасу недоумения. Дескать, дураков хватает. Причем самые отъявленные из них иногда без спроса паркуются на учительском месте. И как ни в чем не бывало, вернулся к машине. Меня бил озноб. Я здорово перенервничал. Минут десять просто сидел, тупо глядя перед собой. Основа любого стресса – неожиданность. Я не был готов к этому разговору. Не то, чтобы испугался, но ему удалось застать меня врасплох. Скорее, чисто механически, чем из интереса, я перевернул конверт и вытряхнул его содержимое на колени. Чек в пять тысяч долларов был выписан на мое имя Генри Кэмпбеллом, «Грэйт Вастерн Бэнк». Ух ты! Теперь мне придется ходить к Чаку еще полгода, чтобы отработать такую уйму денег. Или заниматься с ним две недели по двадцать четыре часа в сутки, пока окончательно не затрахаю его мозг, а заодно его мамашу. Ха! Да, я был отчасти зол на Хлою, потому что считал, что мы были в достаточно близких отношениях для посвящения в подобные «фамильные» секреты. Хотя с какой стати я должен верить его словам? У него явная паранойя. Комплекс брошенного мужа, который с годами разросся до маниакального убеждения, что его бывшая жена должна навечно принадлежать ему и только ему. Прямо патриархальный деспот. Автор фамильной саги. Ладно, писатель, посмотрим что еще ты сочинил. Успокоившись, я наконец-то завел машину и отправился искать Огайо Драйв. Все равно ни о чем другом думать не получалось. Место оказалось отдаленным и достаточно глухим. Сначала я долго плыл по околице, дома попадались все реже, потом справа показался заброшенный кирпичный завод. Древний мост, перекинутый над бывшим карьером, ржавел всеми цветами радуги. Начало смеркаться. Когда мои фары уперлись в цинковый щит «Американ Сторидж», была четверть шестого. Дорогу между ангарами (я насчитал восемь штук) посыпали крупным гравием. Бокс, ключ от которого лежал на сидении рядом со мной, располагался в шестом. Перед тем, как остановиться у ворот,я круто вывернул руль влево, перегородив проезд. Иных машин поблизости не наблюдалось, и в узком коридоре между ангаром и каймой поля это была единственная возможность осветить то, что ожидало меня внутри в наступающих сумерках. Я вышел из машины, не выключая фар. Перед железной гармошкой на секунду задумался. Стоит ли открывать? Там, по ту сторону жалюзи, могло быть все, что угодно. Фунт героина с моим именем на бумажном пакете, перехваченном клейкой лентой (как только я коснусь этого свертка, врубят свет, и с неба посыпятся агенты АНБ). А может, заспиртованные головы всех «придурков с анекдотами», как он их называл. В индивидуальных колбах на полу, прикрытые серой мешковиной от посторонних глаз. Или всего один, которого пытали, привязав к стулу посреди бокса, а потом перерезали горло кухонным ножом. Тем самым, который недавно куда-то запропастился вместе с моими отпечатками на рукояти. Причем тут же выясняется: бокс был снят на мое имя пару месяцев назад. От старшего Кэмпбелла можно было ожидать, чего угодно. Осознавая, что могу подставиться, я все же решил идти до конца. Победило любопытство. Плевый замок (баксов 7-8 в любом Уолмарте) немного заржавел. Я слегка помучился, пытаясь расшевелить его внутренности ритмичными поворотами влево-вправо. Когда он сдался, я подцепил нижнюю скобу гармошки и потащил ее вверх. К счастью, барабан наверху (мне приходилось видать эту древнюю штуку ранее) оказался в порядке. Получив импульс, дверь дальше пошла сама, сматываясь со скрипом. И через секунду я увидел бокс, засыпанный под завязку. Это было настоящее кладбище. Кладбище книг, сваленных как попало, скопом. Я увидел стопки с одинаковым корешком в типографской перевязи. Их даже не распечатали. Я поднял одну и смахнул пыль. На добротной тканевой обложке была нарисована девочка на велосипеде с привязанным к рулю розовым воздушным шаром. «Волшебное лето», прочитал я вслух. Хлоя Кэмпбелл. С обложки соседней книги мне улыбалась такая же девочка, только все еще в пыли. И с другой, и с третьей, и с десятой. Стоило взглянуть на дату выпуска, на тираж, чтобы понять: здесь похоронено все или почти все. Но насыпь не была однородной. Скорее, она состояла из двух могил. Подальше, в глубине бокса, ближе к стене, фары вырвали из тьмы цветное припорошенное пылью некогда глянцевое пятно. И еще пару таких во всевозможных ракурсах валялись вокруг. Я не стал лезть за ними. Было ясно, что там, подальше, выгрузили первую партию, старую, быть может, прошлогоднюю. А здесь, ближе к выходу, насыпь посвежее. Именно насыпь. Разгружая вручную, трудно сотворить подобный хаос. Видимо, сюда подогнали грузовик и высыпали тираж, опрокинув кузов. Потом грейдером задвинули его подальше, освободив место для следующего завоза. Я достал сигарету. Потревоженная светом фар, на вершине книжного кургана показалась одинокая мышь. Втянула вечерний воздух и пропала.Этой «библиотеке» не хватало хотя бы одной закладки. Я взял ближайший том, вытащил из внутреннего кармана конверт с чеком Кэмпбелла и, воткнув между страниц, оставил книгу на видном месте. Мне вспомнился лысый череп, злые глаза, вперившиеся в меня поверх очков. Я выпустил струю дыма ему в лицо, мысленно добавив: f*ckyou.

APPASSIANATO

,

APIACERE

В ближайший уик-энд мы, как обычно, отправились загород. Она сидела рядом со мной, взбалмошная, в цветастом платье и платке, который гармонировал с ее солнечными очками, но все же более подходил для прогулок в кабриолете. Маскировка, подумалось мне. Она рассказывала, как выручала утром соседского кота, застрявшего в заборе на заднем дворе. Жестикулировала и смеялась. Мы почти проехали всю Вебстер стрит. Но перед 16 улицей я вдруг перестроился и погнал назад. Хлоя, непонимая, смолкла. Что-то случилось?– спросила она. Мы что-то забыли? Я взглянул на нее с улыбкой, которая больше напоминала издевку. И ничего не ответил. По BuzzFMпередавали WalkingonBrokenGlassЭнни Ленокс, вещь, которую она любила. Я сделал погромче. Потом ей позвонил кто-то из подруг и очень меня выручил минут на пять, избавив от объяснений. Она опомнилась, только когда я припарковал машину наРоквелл авеню. Приехали, сказал я. Она вышла и огляделась по сторонам. Я кажется, была в этом доме, неуверенно произнесла она. Правда? Я изобразил удивление. Ну, пошли. И я взял ее за руку и повел мимо студии Филис на второй этаж также, как несколько месяцев назад она вела меня в библиотеку дома, который купил ей Генри Кэмпбелл. Едва мы вошли, я поволок ее в спальню. По дороге, взвигнув, она едва не сломала каблук. Я даже не дал ей раздеться. Толкнул на кровать. Задрав платье, я стянул с нее трусики, приспустил свои джинсы и первый раз засандалил без всякий прелюдий. Она лежала на животе, впившись розовыми ногтями в мою постель. Я наяривал, придавив ее сзади. Она стонала. Я ускорился. Под напористым действием моих толчков матрас стал наползать вперед, и ее голова начала стучать о спинку кровати. Мне было плевать. Ей тоже. В последний момент я едва не опоздал, но все уже успел выйти и забрызгал ей вырез на спине до самых волос. Что это было?– промурлыкала она. Единственная туфля, наконец соскользнула с ее ступни на ковролин. Я потянулся к тумбе и надергал пару клинексов из коробки, стоявшей у изголовья. Наконец, смахнув рукавом блейзера пот со лба, я ответил: Гайдн, сюита ля бемоль, часть первая. Так и не повернувшись, она спросила: а сколько всего там частей? Три, сказал я. А может, четыре. Не помню. Поживем – увидим. Нужно было вернуться к машине за продуктами. Я натянул джинсы и оставил ее в спальне одну. К счастью, по дороге никто из соседей мне не попался, вид у меня был ошалелый, как после дури. Отголоски студенческой поры. Пару часов назад мы собирались на пикник в мотеле. Согласен, корявое выражение. Хотя, по сути, все то же самое, только внутри, а не снаружи. Как еще это назовешь? Мотник? Или пиктель? Два стандартных пакета из «Хай-Ви» уже никак не похожи на виноградные корзины, в которых томились фрукты и ветчина на опушке Булонского леса. Пусть их. Меньше романтики, но голод и молодость те же. Когда я вернулся, она успела оправиться и сидела в кресле гостиной. Видимо, перед этим бросив взгляд в зеркало, она поняла, что прическу после моей внезапной атаки уже не спасти. И довершила урон, расправив волосы. Значит, сказала она, загадочно оглядываясь по сторонам, здесь ты живешь. Я опустил пакеты на мраморную столешницу: как ты догадалась? Она хмыкнула, улыбнувшись: мило. Я ничего не ответил, потому что жирный соус для монгольского бифа с грибами и луком предательски протек из картонной коробки. Бог с ним, с рисом, но он попутно залил десертные булочки и даже блестел на упаковке заветных китайских печений. Что теперь будет с желаниями?—подумалось мне. Пока я накрывал на стол, она по-хозяйски прошлась от ванной комнаты до спальни, задержалась в гостиной, рассматривая надписи на СD дисках из моей коллекции. Ты слушаешь Скрябина?– донеслось из комнаты. Я перелил соус в пиалу, чтобы немного подогреть в микроволновке. Рис был еще теплым. Но лучше было разложить его по порциям, избавившись тем самым от запачканного картона. Я слушаю все, крикнул я, но под настроение. Потом добавил пару вилок (мы обходились без палочек принципиально), ложку для соуса, салфетки. И зажег большую восковую свечу в центре подноса. Когда я медленно вплыл, она восхищенно причмокнула. Что будешь пить? На улице уже горели фонари. Я опустил жалюзи по дороге к бару. За волшебной полукруглой дверцей в свете вмонтированных ламп и зеркал красовалась золотая мечта любого университетского алкоголика. Остановились на OdetteEstate урожая позапрошлого года. Потом мы сели друг напротив друга. Я разлил вино. В колеблющемся пламени свечи она была особенно прекрасна. Рис (оба вида) пошел на ура в комбинации с фруктовым салатом. Бифф был просто восхитителен. Сладкий зеленый перец добавлял ему особой пикантности. Но креветки… Креветки способны творить чудеса. Я понял это, когда, поцеловав ее долго и страстно, не отпуская, оторвал от стула и перенес на софу. Мы боролись за право первой скрипки. Она была слишком настойчива, и я уступил. Она брала реванш. Грубо, без сантиментов, отдавшись чистой механике.Скачками это не назовешь, скорее, верховой прогулкой. На скачках лошадь летит галопом, и всадник почти не касается седла, а вот если пустить ее рысью, тогда при правильной посадке наездница выполняет ритмичные движения тазом. Нечто подобное проделывала и Хлоя. Она не спешила, чтобы не сбить шаг. Мы прогулялись примерно до северных околиц и финишировали одновременно. Лежа на кровати, она стала вслепую шарить рукой в сумке: надо позвонить Чаку. Отдышись, сказал я. И потом не факт, что ты попадешь домой сегодня. Мы вспомнили при десерт. Я поставил блюзовые композиции, негромко, но уверен, что Эндрю за стеной одобрил бы мой выбор. Она стала кружиться в такт. Обнаженная и взъерошенная. Я удалился в ванную. Вернувшись, присоединился к ней. Мы танцевали голышом, прижимаясь друг к другу. Мы пили вино. Она рассказывала, как Трейси привезла ее с собой к Филис. Она позволила вам войти, удивился я. Да, и даже провела экскурсию. Трэйси хотела увидеть все, что у нее было. И как, спросил я, было что посмотреть? О, там полно скульптур. Все стены в сплошных полках и все заставлено. Она разрешила фотографировать. И вообще оказалась вполне милой бабулькой. Правда ей, по-моему, нездоровилось. Выглядела она как-то неважно. Ну и в квартире – сам понимаешь, творческий беспорядок. Ну да, кивнул я. А чего же ты не поднялась? Куда? К тебе? – она улыбнулась, прищурившись. К абсолютно незнакомому мужчине? А что, парировал я, могла бы эдак запросто, по-соседки. Прийти и трахнуть. И, кстати, Трэйси с собой захватить. Она впилась зубами в мою дельту, прежде чем я успел договорить: засранец! Потом обняла меня посильнее, и мы медленно двигались, подпевая Джонни Винтеру. Она опустилась на стул и демонстративно запрокинула голову. Поднесла бокал к губам. Сделала глоток, затем второй. Красная струйка тонкой линией побежала с подбородка по ложбинке между грудей и стала спускаться к пупку. Я понял, куда она клонит, но у меня был свой интерес. Спешить не хотелось. Я подождал, пока она пустит по руслу еще немного. Потом приник, стоя на коленях и стал поедать вино с самого низа, начиная у обшивки стула. Пить она больше не могла. Мы сползли на ковролин. Мадди Уоттерс затянул WhoDoYouTrust, но голос повис где-то под потолком. А внизу мы увлеклись другой музыкой, то сливаясь в унисон, то разбредаясь по своим партитурам, гармонично и вразнобой, поддерживая партнера, чтобы позабыть о нем в следующее мгновение. Мы сбивались с ритма, возвращались к репризам, гнали по нотам наперегонки и дразнили друг друга, импровизируя. Чувствуя близость развязки, я перевел тему в верхний регистр. Круглый прикроватный светильник был выключен, однако свет с улицы, проскользнув в щель между жалюзи и стеной, зацепил его по касательной. Мне почему-то вспомнился череп Кэмпбелла. Глупо, неожиданно и совсем не к месту. В уме вспыхнула картинка: он сидит здесь в кресле голый, в ее бюстгальтере, крошечный член заперт в пластиковый чехол. Он плачет, он закрывает глаза руками, чтобы не видеть нашего совокупления. И я взорвался. Финальное крещендо повергло все впрах. Только выжившие литавры пульсировали в мозгу несколько последних тактов, перед тем как стихнуть. Мы очнулись, лежа на спине, почти под столом. Наверное, так же снизу выглядит концертный рояль. Часы показывали половину второго. Город спал. По низу тянуло холодом, и мы кряхтя, как пенсионеры, наконец-то перебрались в спальню. Она попыталась заснуть. Я лежал на боку рядом, гладя ее волосы. Давно нужно было купить кинг сайз, потому что для двоих это ложе было узковато. С другой стороны, дополнительная ширина требовалось не часто, но вполне ощутимо съела бы простор и уют. Женщины редко ночевали в моей пещере. Если это случалось летом, я предпочитал досыпать на софе в гостиной, потеть легче порознь. Где-то в начале пятого, прикоснувшись к ее бедру, одинокий трубач внезапно вернулся к жизни. Она почувствовала это одновременно со мной. Улыбнулась, проверила упругость. Я прошептал ей на ухо пару скабрезных глупостей. Она потащила меня к себе и направила под одеялом. Но мы так и не спелись. Было слишком поздно или, скорее, рано. Этот марафон начисто меня измотал, и маэстро сник посредине увертюры. Я отполз восвояси. Она понимающе улыбнулась, не открывая глаз. В этом месте, сказал я, композитор выронил перо. Сказал, обнял ее и замертво провалился в пушистые объятия сна. В тот день мы проспали почти дополудня. Я проснулся от того, что в коридоре натужно ревел пылесос. Хлои рядом не было, но я заметил ее сумку на софе в гостиной. В ванной шумела вода. Вот она, великая прелесть субботы, подумалось мне. Ты можешь валяться, сколько угодно. Я стал прикидывать в уме, что у нас есть на завтрак. Но она вышла из ванной при полном параде – одетой и в косметике, свежая, отдохнувшая и готовая разить наповал. Завтракать она отказалась. Мне пришлось спешно принимать душ, чтобы одеться и отвезти ее домой. После чашки кофе(она только пригубила) мы вышли через черный ход на парковку. Я вел машину, не снимая руки с ее колена. По дороге мы болтали о пустяках. Почти в самом конце поездки, уже на Бидл стрит, она сказала, что во мне как будто проснулся звереныш. Этой ночью, призналась она, я словно узнала тебя с другой стороны. Мы улыбнулись друг другу с нежностью. Я-то понимал, что той ночью с другой стороны мы познали Генри Кэмпбелла.

ВООРУЖЕН И ОПАСЕН

О чем действительно стоило позаботиться, так это о посещении «Смит и Генри». В доме, где я вырос, никогда не было оружия. Более того, в среде, к которой принадлежали мои предки, хранение оружия считалось колониальным пережитком. Спокойный район, образованные соседи. Если кому-то доставались в наследство коллекционные ружья, их скорее продавали или прятали под замок. Аркебузы на стене попахивали китчем. Мои родители полагали, что пистолет в кладовке, рядом с коробками от обуви, способен принести больше вреда, чем пользы. Их уверенность подпитывало ТВ регулярными репортажами о том, как малыши нашли кольт, пока родителей не было дома, о школьниках, устроивших вендетту. Журналы приводили тревожную статистику самоубийств в результате затяжной депрессии среди образованных людей старше сорока. Но мой дед по маминой линии был родом из Форт Логана. И он плевать хотел на то, что думали люди южнее Лейквью. Когда мне было двенадцать, и мы с сестрой по привычке проводили июль на ферме в Монтане, он научил меня стрелять. Вместо мишеней мы использовали старые масляные фильтры. Оранжевые, их было хорошо видно на фоне зелени холма, а подставкой служила толстая дубовая жердь ограды. У деда было двадцать семь стволов. От старых «Смит и Вессонов» до армейской Ф16. Больше других мне нравился Beretta, модель 92. Увесистый, с мягким спуском, минимальной отдачей и хорошим боем. Я любил чувствовать в руке его холод. В день моего совершеннолетия дед протянул мне традиционный конверт и подмигнул, как старый заговорщик, убедившись, что родители этого не увидят. Намека я не понял. Через день, уже вернувшись на ферму, он позвонил мне. Ты помнишь «Крестный отец», вторую часть?– спросил он. Я сказал: да, помню. Тогда он нарочито понизил голос: посмотри за бочком. И повесил трубку. Отправившись в ванную, я нашел тряпичный сверток, втиснутый там, где он сказал. Внутри лежал мой любимый пистолет. На рукояти было выгравировано «Дорогому Джонаттану в день совершеннолетия от Джозефа МакГоверна на долгую память». Перед тем, как отправиться в колледж, я закопал его ночью в футляре и прорезиненном пакете под яблоней на заднем дворе. Там он и поныне. Однако до Рождества оставалось больше месяца, а ствол уже был нужен. Я потратил около часа на то, чтобы узнать о порядке оформления и пробежаться по ассортименту. Более других мне понравился RugerLC9s калибра 9 мм. Небольшой, такой легко спрятать в кармане. Система двойного предохранителя. Приличная скорость. Хорошая останавливающая сила. Надежная вещица для ближнего боя. Единственный минус (как сказал мне продавец) —«очень бьет по ушам». Хотя в моем случае, когда нужно отпугнуть идиота, громкость скорее плюс. Я не рисовался. Не пробовал выглядеть крутым. Для того, чтобы выяснить отношения с адекватным человеком, как правило, всегда хватает языка. Кэмпбелл с его гангстерскими атрибутами и манией псевдослужителя к таковым не относился. Наше знакомство закончилось откровенной угрозой. Угрозой, на которую я честно и добросовестно положил. Не только из-за любви к Хлое, но еще и потому, что, как взрослый мальчик, не терплю чужих дядь, которые указывают, что мне делать. Кстати, по той же причине никогда не хожу на выборы. За годы преподавания в Миде мне удалось кое-что скопить. Долг за колледж давно был погашен. Я не тратился на дорогие шмотки, никогда не бывал в казино, а отпуск проводил с семьей или друзьями в Калифорнии. При таком образе жизни банковский счет приятно набухает месяц за месяцем. Я стал обращать повышенное внимание на особняки, мимо которых все это время проезжал абсолютно беззаботно. Гостиная вдруг оказывалась узковата для еще одного кресла или компьютерного стола. Когда лэндлорд решил все-таки приступить к ремонту обгоревшей квартиры, и каждое утро в восемь ноль-ноль под моим полом разверзался ад в виде воющих пил, бесконечного стука молотков в сопровождении веселых мексиканских песен, я понял, что медлить не стоит. Суммы, скопившейся на счету, было недостаточно на покупку дома, но зато я мог внести больше половины его стоимости в качестве первого платежа. Любой банк счел бы меня надежным клиентом. Здесь были еще свои нюансы, о которых я слыхал вскользь из разговоров коллег. Можно было найти золотой баланс между уровнем предоплаты и процентами по кредиту при том, что банки соревновались наперегонки. Но влазить в эти дебри я не спешил. Мне нужна твоя помощь, сказал я Хлое при случае. Пришлось наплести что-то про мой вкус. На самом деле мне хотелось, чтобы дом, в первую очередь, нравился ей. Мы стали обсуждать детали вроде района, количества этажей, размеров сада. Узнав, что я ищу дом с тремя спальнями, она внимательно взглянула на меня, но ничего не сказала. Я заметил хорошо и глубоко спрятанную улыбку. С этого момента на выходных мы стали устраивать туры по открытым домам в округе. Страницы, которые я пропускал, получая по пятницам еженедельную «толстушку», теперь пристально мною вычитывались. И для интересных предложений я даже завел жирный маркер цвета ультрафиолет. Мы обменивались свежими ссылками. Обсуждали новые варианты. Поиск дома стал нашим общим делом, требовавшим гораздо больше общения. Забавнее всего было то, что риэлторы, словно сговорившись, считали нас супружеской парой. Блуждая по ковролину пустых гостиных, в новых коридорах и закоулках, нам всегда удавалось поймать секунду для страстного поцелуя украдкой. Нередко нас оставляли в спальне одних, тактично удалившись. Не для совокуплений на полу, а затем, чтобы мы поглубже прочувствовали это место «своим». Как на зло, почти каждый последующий вариант оказывался лучше предыдущего. Светлее, просторнее, доступнее да еще с бронебойной изюминкой, вроде дизайнерского ремонта, бассейна с подсветской или полностью оборудованной мастерской в подвале. От некоторых из этих бонусов приятно сосало под ложечкой. Моя рука непроизвольно тянулась к карману за чековой книжкой, и, покидая зеленый газон, хотелось захватить с собой табличку «Продается». Но Хлоя добросовестно играла роль помощника. Здесь недостаточно света зимой, говорила она. Или «пол придется менять».Или «в этой части города подтапливает при оттепели, придется покупать дополнительный насос». Ее «инженерные» познания разили меня наповал. Я как-то сказал, что обязательно куплю ей каску строителя и оранжевую жилетку. Ты будешь смотреться отпадно. Она повела бровью: в смысле, на голое тело? Я кивнул. Извращенец, шепнула она, сжав мои пальцы.

Дом на Уэст стрит мы договорились посмотреть в пятницу, в четыре. Накануне вечером мне позвонил риэлтор, некто Миранда Гомес, сказав, что у нее есть замечательный вариант, просто созданный для нас. Просторный и недорогой. Она попросила меня записать адрес. После уроков я некоторое время провел в своем кабинете, подготавливая программы на понедельник. Уже по дороге набрал Хлою. Она сказала, что выезжает. Я сравнительно неплохо ориентировался в этой части города, поэтому не стал прибегать к услугам джипиэс. Было еще светло. Добрался я быстро. Дом оказался симпатичным двухэтажным коттеджем. С улицы был виден фрагмент застекленной веранды, обычно их используют для зимнего сада. Имелся гараж на два автомобиля. Я припарковался прямо перед ним, рядом с белым доджем, очевидно, принадлежавшим риэлтору. Телефон отозвался веселой трелью. Я немного повозился, пытаясь выловить его в широком кармане пальто. Это было смс от Хлои: «Буду чуть позже. Целую». Я выбрался наружу, но перед тем, как войти, несколько минут осматривался по сторонам. Улица была тупиковой, из тех, что оканчиваюся круглым разворотом, до которого отсюда было еще футов триста. Это радовало. Меньше машин, тише, воздух свежее. Второй плюс заключался в том, что дом стоял посредине участка, равно удаленный от соседей справа и слева. Моим родителям в этом смысле повезло меньше. Они,как и я с братом, в избытке познали, что такое соседская газонокосилка в семь утра. Здесь звук, долетающий внутрь, будет гораздо тише. Еще мне понравилась старая ель с могучей кроной у подножия альпинария. Я представил, как сметаю иглы с бетонной дорожки, вдыхая хвойный аромат. Голубые вершины таких же виднелись за кофейной крышей, на заднем дворе. Парадная дверь была полуоткрыта, в гостиной горел свет. Я постучал перчаткой в дверь. Мис Гомес, позвал я. Но никто не ответил. Пришлось стучать громче. Наконец, я утопил клавишу на стене, разбудив бигбэновские куранты в глубине холла. Послышались неясные звуки. Мои часы показывали четыре ноль семь. Я открыл дверь и сделал несколько шагов. Внутри было тепло. Закатное солнце проникало в дом со стороны сада сквозь большие панорамные окна. Его-то я и принял за освещение. Мобильный в моем кармане завибрировал, напевая Three Coins in theFountain—позывной Хлои. Я хотел ответить, но прежде, чем мне удалось поднести его к уху, яркая вспышка обожгла меня откуда-то сбоку сзади. Резко, очень больно. И тотчас обрушила вместе с домом в какую-то ватную синильную черноту. Я просто растворился. Если бы нужно было передать глубину этого состояния, я бы, пожалуй, процитировал классику: и в глазах его воцарилась мгла, чернее, чем в заду у вороного мустанга безлунной ночью в прериях. Меня больше не существовало. Я не знаю, как долго это длилось. Внезапно на черном фоне я увидел строгое лицо отца. Квод лицет йови нон лицет бови, – произнес он чеканно, но как-то натужно, сбиваясь на фальцет. Затем я оказался в школьном кабинете химии. У доски лицом ко мне стоял наш старый мясник, мистер Харрис в жутко окровавленном фартуке. Перед ним на широкой столешнице был распят соседский кот, которого Харррис собирался разделывать. Кот упорно молчал. Широкий тесак в волосатой руке был хирургически чист, поблескивая смертельной сталью. Понимаешь, сказал мне мясник, все прекрасно, пока ты принимаешь жизнь такой, как есть. В подтверждение этих слов кот слегка приподнял голову, покосился на меня и кивнул. Но, – убрав большой палец левой руки к ладони и согнув указательный, он получил некий измерительный инструмент, который совместил с котом и двигал, как бы прикидывая, как он будет делить тушку,– но все тотчас усложняется, как только ты пытаешься ее изменить.Тесак мгновенно взлетел вверх. Но я уже со всех ног бежал к базе, сжимая под мышкой мяч. На мне был шлем. Сквозь забрало я видел ликующие трибуны. Я мчался во весь опор, поражаясь собственной легкости. Кто-то сзади пытался ухватить меня за футболку. Я увернулся, прибавил еще чуть-чуть. Огромный мужик, похожий на Халка, едва не сгреб меня в охапку. Чудом я уклонился. До базы осталось всего ничего. Я оторвался от земли в гигантском затяжном прыжке и уже на лету вытащил левой рукой…голову Хлои. Задыхаясь от ужаса, я очнулся.

Первым, что я увидел, был белый потолок. Голова безумно болела. На лбу нащупал марлевую повязку, которая шла до затылка. В серебристом штативе у изголовья висел пакет с какой-то жидкостью. Прозрачная трубка от него спускалась к моему предплечью, зафиксированная пластырем. Я покосился вниз, потащил одеяло. На мне была больничная распашонка, мечта гомосека, и больше ничего. В палату вошла молодая медсестра справиться о моем здоровье. Я пожаловался на головную боль. Она вернулась с парой таблеток в пластиковой ячейке и дала мне запить их водой. К вам посетитель, предупредила она напоследок. Я приготовился увидеть Хлою, но, когда открыл глаза, рядом сидел помощник шерифа. Рослый деревенский парень жевал резинку. Он спросил, как я себя чувствую и помню ли, что произошло. Слава Богу, память у меня не отшибло. Я подробно рассказал ему все до того момента, как исчез в доме. Слушая меня, он делал пометки в какой-то форме, приколотой к черному планшету, щедро пересыпая стандартные вопросы стандартным «сэр». Затем он показал мне два фото и спросил, знаю ли я этих людей. Оба были скопированы из полицейского досье. Обычных людей не фотографируют в фас и профиль с обязательным номером. Ни одного из этих мексиканцев я раньше не видел. Кто это?– спросил я. Полицейский спрятал фото обратно в конверт. Они утверждают, что нашли вас в доме без сознания. Когда патрульный приехал на вызов, они как раз несли вас к автомобилю. Сказали, что собрались везти в госпиталь. Он протянул мне очередной лист бумаги. Здесь перечень вещей, которые были при вас. Посмотрите, все ли на месте. Деньги, часы, может быть, драгоценности, ну там кольцо или запонки. Я внимательно прочитал. Нет, все на месте. А что вам сказал риэлтор? Сержант задвинул резинку поглубже за щеку: мы проверим сэр, не волнуйтесь. Вообще, дом был снят на сестру одного из этих парней, ну, что я вам показывал. И продавать она вроде как не собиралась. Да, подытожил он, путаница какая-то. Напоследок он пожелал мне скорейшего выздоровления. Следом за ним пришел врач. Улыбчивый пожилой джентльмен с бородкой, в прекрасном настроении. От него я узнал, что скорую вызвала полиция. Меня приняли без сознания с сотрясением мозга и рассечением кожи в районе затылка (ерунда, царапина, могли зацепить мебель при падении). Еще пару тестов. Посмотрим динамику. Словом, денек-второй, и отпустим вас на поправку. Нечего тут, юноша, прохлаждаться. Таблетки, видимо подействовали. Боль притупилась, и я заснул. Некоторое время спустя меня разбудил легкий стук в дверь. На пороге появилась Хлоя. Заплаканное лицо, скомканная салфетка в руке. Мы поцеловались. Вернее, она прикоснулась губами к моей щеке с пробивающейся щетиной. Ты должен уехать – первое, что сказала она, присев у кровати. Я покачал головой: только с тобой. Она взяла мою руку, поднесла к губам: прошу тебя. Я прикоснулся к ее коже: мы можем уехать вместе, куда угодно. Ты, я и Чак. Она мгновенно стала серьезной: меня он не тронет. Тем более Чака. Он даже приблизиться не смеет, у него судебный запрет. Может быть, согласился я, но на его псов этот запрет не распространяется. Ты не понимаешь, она изобразила ужас. Это страшный человек.От него сбежать невозможно. Давай попробуем, не сдавался я. Она встала и отвернулась к окну: я уже пробовала. Четыре города за десять лет. Я расклеил ссохшиеся губы в улыбке: значит, я мог стать пятым твоим ухажером, закатанным в асфальт. Дурак, бросила она, не поворачиваясь. Это я вызвала копов. Должна была ехать к тебе, и вдруг кто-то позвонил из школы, просили срочно явиться. Я поехала, а потом додумалась перезвонить Чаку. Он сказал, все ок, мам, все нормально, ни сном ни духом. Ну, я и поняла. Давай потеряемся, прошептал я. У меня есть деньги. Нам хватит. Она не ответила. Долго стояла, разглядывая что-то за окном. Ты не понимаешь, произнесла она наконец. Он отец Чака. Е-нутый на всю голову, но отец. Для него он готов сделать все, что угодно. И потом… – она запнулась. В палате повисло минутное молчание. Ну да, сказал я, он тебя любит. Я ухмыльнулся. Понравилось жить в золотой клетке? Она обернулась. Посмотрела мне в глаза. Затяжным, пронзительным взглядом. А потом, не проронив ни звука, вышла из палаты.

Под вечер мне сделали перевязку и поменяли капельницу. Обычно при сотрясениях нарушается сон, сказала сестра, поэтому мне дали снотворного. Я лежал, отстраненно наблюдая за тем, как краски дня постепенно бледнели, уступая всепоглощающей серости, все более и более зыбкой. На противоположной стене под потолком висел телевизор. Я не включал его. Последний раз я попал в госпиталь в тринадцать, когда мне удалили аппендицит. Это была другая больница, в другом штате. Почти двадцать лет назад. Но, похоже, не все меняется в этом мире.

ПУСТЫЕ ХЛОПОТЫ

В ящике тумбы вместе с носовым платком, визиткой шерифа и начатой пачкой «Холс» лежал мой мобильник. За выходные он так ни разу и не зазвонил. Когда меня выпустили в понедельник, я первым делом вызвал такси и отправился за машиной. Все это время она простояла там, где была припаркована, – у гаража злополучного дома. Звонить в дверь я не стал. Домой приехал ближе к полудню. Принял душ, побрился, переоделся, собрал все необходимое. Винная коллекция перекочевала в картонный ящик. Часть вещей я упаковал в багажник, остальное – в основном одежду– сложил на заднем сидении. По дороге в Мид я думал, что сказать Грисби. Весть о моем увольнении он воспринял стоически и поинтересовался причиной. Мне ничего не осталось, как сыграть. Я соврал, что после госпиталя не могу концентрироваться на деталях. Проблемы с памятью. Врачи говорят, такое бывает после травм. Он по-отечески опустил руку мне на плечо: возьмите отпуск. Я покачал головой. Что ж, выдохнул он, очень жаль. Время для Мида было уже позднее, мне не удалось попрощаться с коллегами, избежав при этом пространных объяснений. Я любил эти стены и покинул их с тяжелым сердцем. Солгавший единожды, будет лгать впредь, подумалось мне. И я поехал в полицейский участок. Визитка, оставленная копом, пришлась кстати, меня приняли без проволочек. Проблема была в том, что, просматривая список моих вещей, составленный полицией, тогда в больнице я позабыл о стволе. Его в перечне не было. Хотя я точно помнил: во внутреннем кармане пальто лежал ругер с полной обоймой. Видимо, перед тем, как отнести меня в свой седан, те двое успели пошарить по карманам. А может, там же на месте перепрятали или избавились от чужого ствола, завидев полицию. Как бы то ни было, оружие исчезло. Пикантность ситуации состояла в том, что я так и не выяснил, имел ли я право носить его с собой. Хранить – да, бесспорно. Таскать в карманах или кейсе – не уверен. Пришлось соврать, что, когда я забирал машину утром, из бардачка исчез пистолет. Я готов был заплатить штраф. Все же это лучше, чем ствол с моими отпечатками, всплывший при ограблении банка или бандитских разборках. Меня внимательно выслушали и попросили заполнить рапорт о потере оружия. На том и разошлись.

В понедельник, за два часа до захода солнца, я был свободен, как пилигрим, страдающий амнезией. Моя «Тойота» рассекала холодный ноябрьский воздух. Весь мой скарб (бог с ней, с плазмой) был при мне. Ничто, кроме женщины, так и не ставшей моей, и разорванной ренты не удерживало меня позади. Я не знал, куда еду и зачем. Бак был полон. Бумажник распух от наличных. Впереди лежала бесконечная дорога. Я сделал MoreThanWords погромче, убавил печку и пару часов наслаждался тупым вождением, без цели, намерений и задних мыслей. Мой мозг приближался к статусу табула раса. Я дал вольную телу. Теперь оно вело меня вперед. Оно хотело отлить – я сворачивал на заправку. Оно хотело есть – я ужинал в придорожном кафе. Когда ему потребовался отдых и совсем стемнело, я остановился на ночлег в первом попавшемся мотеле. Типичный одноэтажный клоповник из тех, где разрешается курить, все же имел кабельное и вай-фай (за пароль с меня содрали дополнительные пять баксов). Я спал, как убитый. Утром, позавтракав омлетом с пережаренной ветчиной и запив это чашкой помоев, почему-то называемых кофе, я принялся шарить по сайтам в поисках работы. Мне повезло. Учителя требовались повсюду. По умолчанию, решено было до поры до времени избегать мегаполисов. Жизнь в большом городе, даже если речь шла о дорогих районах резиденшиал, меня несколько утомила. Хотелось меньше суеты и больше живописи. В конце концов, чем были мои обычные выходные на протяжении всех этих лет, как не бегством из каменных пещер на лоно природы. Я подумал, что жизнь в провинции скучнее, но зато и более спокойна. Будет время осмотреться по сторонам и помыслить о делах наших скорбных. После Мида я мог запросто открыть любую провинциальную дверь. Такое бывает. Иногда гарвардский профессор, окончательно отравившись парами Камю, Эллингтона и дорогого вермута, способен низринуть себя до сельских пейзажей Айовы. Я летал не так высоко, но мой прежний педагогический опыт давал мне фору. Вобщем, целый день был потрачен на бесконечные рассылки резюме по всему Западу. Уже к вечеру стали приходить первые ответы. Меня рады были бы увидеть в Стоктоне и Раш Вэлли, с нетерпением ожидали в Фэрфилде, Нефи, и Сидар Форд. К следующему полудню таких приглашений было уже двадцать шесть. Ни одно из них не сулило заработков, даже отдаленно напоминавших школу Мида. Но я понимал, что смогу сэкономить на ренте и прочих расходах. Чем глубже в лес, тем дешевле хижины. Конечно, забираться в откровенную тьмутаракань, где на заброшенном консервном заводе воют выпи, а в округе шляются великовозрастные жертвы инцестов с вечной улыбкой вокруг гнилых зубов, мне не хотелось. И на помощь пришел Google. GoogleEarthпоказывала мне любую из заданных локаций во всевозможных ракурсах – со спутника, с высоты птичьего полета, в уличном режиме, как если бы я сам прогуливался по округе. После такого знакомства некоторые из предложенных мест отпали сами собой. Другие показались мне симпатичными. С самого начала Флаин Спэрроу в Юте подкупал богатой зеленью, аккуратными домами (его основали мормоны на рубеже веков) и удобной транспортной развязкой. До Хэбэр Сити оттуда можно было добраться за два часа, что немаловажно для общения с внешним миром. Я решил временно не пользоваться кредиткой и не звонить с нового места. Пускай обо мне забудут. Директором местной школы оказалась миниатюрная Пэгги Джонс, дамочка с принципами, эдакая провинциальная егоза «метр в кепке» с комплексом вечной отличницы. Школа сияла чистотой. Приняли меня вполне радушно. В нашем первом разговоре Джонс заметила, что, хотя Флаинг Спэрроу нельзя назвать центром современной цивилизации, она надеялась, что в моем лице школа обретет гида и помощника в освоении самых передовых методик. О да, сказал я, разумеется, и подумал: с тем и приехал. По части жилья проблем тоже не возникло. Здесь не было квартир, зато сдавались целые дома за половину того, что мне приходилось платить в Мэдфорде. Меня все устроило. Через день я переехал в небольшой двухэтажный дом на самом отшибе, у соснового бора. В моем полном распоряжении была большая гостиная внизу, светлая кухня, подозрительно чистая ванная с туалетом и две спальни на втором этаже. Еще имелся чердак. Вход в погреб был закрыт, о чем мне предупредительно сообщил агент еще до показа. Мол, там хозяева хранят свои пожитки, включая старую мебель. Я не возражал. Мне понравился этот дом, потому что он был теплым, светлым и уютным, стоял в тихом месте, а с балкона второго этажа открывался потрясающий вид на бесконечное поле, обрамленное лесными зарослями с обеих сторон. Сплошная тишина и умиротворение. Как раз то, что нужно для размышлений о жизни, счастье и любви. Но зимой школьные будни поглотили меня целиком. Личного кабинета уже не было, зато рядом с учительской имелся зал для настольного тенниса. Через пару дней я выяснил, что физкультурник, биолог и химичка играют так себе, а вот географ способен содрать три шкуры. Ему было под пятьдесят, и он двигался, как бог– плавно, с хорошо поставленной академической стойкой. Он расстреливал меня, смеясь, финтил, заставлял проваливаться, словом, от души издевался над наивным любителем. После нескольких партий с меня градом лил пот. Поэтому мы договорились сражаться в конце дня, перед уходом. Вечерами я читал. Телевизора у меня не было, мне вполне хватало ноутбука. По выходным здесь все ходили в церковь. Миссис Джонс как-то спросила, скрывая явное недоумение, почему она не видит меня в соборе? Их бин агностик, сказал я первое, что взбрело в голову, почему-то на немецком. Вы не верите?– проникновенно спросила она. Верю, ответил я, но не могу определиться. Она многозначительно покачала головой, но оставила меня в покое. Флаинг Спэрроу с его патриархальным укладом явно не был построен для развлечений. Продвинутая местная публика предпочитала сваливать в Солт Лэйк при первой же возможности и там уже отрываться на всю, вдали от осуждающих взглядов и слухов. Пару раз меня звали с собой. Я вежливо отказывался. Напиться и отодрать по пьяни коллегу, с которой потом всю неделю будешь встречаться нос к носу и сконфуженно отводить глаза – то еще удовольствие. Я часто думал о Хлое. По сути, из-за моей дурацкой привязанности к ней (не секс был тому основой, многие двадцатилетки давали ей фору за глаза) я потерял любимую работу, обычный уклад и едва не расстался с жизнью. И я готов был идти дальше, если бы она сделала хоть малейший шаг мне навстречу. Хотя бы кивок, разворот туфель в мою сторону. Alas! А если этого не случилось, то кем я был в ее жизни? Бойфрендом, парнем на перепихнуться? И кем был он? Наверное, удобно держать при себе чудовище, которое оплачивает твои счета, играет с ребенком и заодно отгоняет от тебя очередного любовника, едва чувства переживут пик. Выбираясь в Хэбэр Сити, я пытался дозвониться до нее, но никто не отвечал. Видимо, она поменяла номер, а может, переехала. Мои смски и имейлы проваливались в пустоту. Впрочем, я не злился на нее. Даже прекратилпопытки понять. Типичная позиция агностика. Весной, стоя перед равниной, переживающей обновление, я склонен был полагать, что все идет, как и должно, и, видимо, есть какой-то особый положительный смысл в том, что история наших отношений с Хлоей закончилась так, а не иначе. Пропитанная влагой земля пахла жизнью. Я не мог надышаться запахом прелого луга, его дурманящей новизной и подумал, что непременно брошу курить. Это намерение возникло примерно за четыре месяца до того момента, когда я обнаружил, что курение не просто гробит жизнь. В редких случаях оно может ее спасти.

ИНОГДА ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

Это было обычное субботнее утро. С ночи зарядил мелкий дождь. Я позавтракал и вышел на веранду с чашкой кофе на блюдце. Задний двор представлял собой ровный прямоугольник с идеально подстриженным сочным газоном. Ни цветов, ни кустов, ни деревьев. Вместо привычного городского забора по периметру стояли квадратные в сечении столбы. Их соединяли всего две жерди наподобие той, которую мы с дедом когда-то использовали для тира. В четырех футах по ту сторону начинался кукурузный лес. Я не силен в агрономии, но сорт, который они культивировали в Флаинг Спэрроу, для меня был необычным. Никогда раньше не видел стеблей в семь футов высотой. Из-за них часть газона была прилично затенена, и создавалась атмосфера какой-то камерности, скрытого зеленого уюта. Еще будучи в Мэдфорде, я привык заваривать особый кофе на выходных. Просто для того, чтобы обозначить праздник – законную свободу от трудовой повинности будней. В праздник полагалось быть праздным. У меня была хлопковая кремовая пижама и натуральный халат цвета беж. Субботним утром я пил кофе на веранде и считал себя сибаритом. Столика с креслом я еще не купил. Сидел на перилах. Широкий навес укрывал меня от дождя. Сделав глоток и наслаждаясь вкусом, я внимал тому, как исполинские стебли насыщались небесной влагой при полном безветрии. Сама безмятежность. Не хватало лишь одного. Я решил вернуться в дом за сигаретой. Пачка на кухне оказалась пустой. Я вспомнил о блоке в спальне, выпотрошенном наполовину. Поднялся, вскрыл пачку, подвесил сигарету к губе. Вспомнил, что накануне оставил зажигалку на подоконнике. И, уже стоя у окна, увидел их.

Старый «Бьюик Лесабр» был оставлен внизу, перегородив выезд. Дом какбы находился на возвышенности и, как множество старых домов, не имел гаража. Гараж построили позднее, футах в ста от дома. Едва потеплело, я стал лениться и оставлял машину на драйвее, не слишком заботясь о сохранности. Публика в городке была набожная. Кражи случались редко. Те, которые вышли из Бьюика (их было четверо), разделились. Двое подошли к моей машине. Один присел рядом с колесом. Выкинул лезвие ножа и загнал его в покрышку. Второй осматривался по сторонам. Остальные не сводили глаз с дома, неспеша приближаясь. По крайней мере двое из них были мексиканцами. И у того, кто шел первым, из-за ремня джинсов выглядывала рукоять, которую, похоже, он не особо скрывал. Мне потребовалось мгновение, чтобы схватить бумажник. Я сгреб в охапку первые попавшиеся шмотки и пулей спустился вниз. Стараясь двигаться быстро, но бесшумно, пробрался на веранду и пересек задний двор. Перед тем, как нырнуть между жердями забора, оглянулся. Их пока не было. На перилах поверх итальянского фарфорового блюдца остывал мой PikePlaceRoastStatbucks. Рядом на полу лежал субботний выпуск NYT, которому так и не суждено было покинуть пластиковый пакет. Последний стоп-кадр из прежней идиллии, оставшийся в моем мозгу. Я бросился в заросли кукурузы. Бежать в комнатных тапках по пересеченной местности оказалось мучительно неудобно. Но у меня не было выбора. И, больше прочего, я боялся потерять то, что есть. Единственное, о чем я мог тогда думать, так это о балконе второго этажа. Рано или поздно (лучше поздно) они поднимутся туда, а оттуда поле, как на ладони. Меня они не увидят, однако по движению стеблей поймут, где я. И хотя снайперки у них наверняка нет, нарваться на шальную пистолетную пулю – событие тоже не из приятных. Понимая это, я взял вправо. Рассчитывая, что так пересеку поле быстрее и укроюсь в лесу. Если продолжать двигаться прямо, а у них хватит мозгов, они сообразят устроить засаду по ту сторону. Все равно кукуруза упрется в дорогу, иного пути нет. Поэтому кто-то из них может перегнать машину и ждать меня с дробовиком наперевес, пока другие кинутся по моим следам. Какого хера!– яростно шипел я, задыхаясь. Какого хера! Мокрые стебли больно хлестали по лицу и цеплялись за полы халата. Он промок и отяжелел. Пришлось от него избавиться. Было холодно ногам. Наконец оказавшись в лесу, я упал на колени, чтобы пару секунд отдышаться. Пижама была перепачкана. Я снял нее, натянул джинсы и байку. Лес был более сырым, нежели мне казалось. Тапки скользили по глине, и я поминутно балансировал, чтобы не упасть. В голове все время громко стучал тупой шаманский бубен. Останки ветвей и какой-то мерзкий кустарник, стелившийся по земле, больно царапали лодыжки. Я спугнул лося, при этом сам чуть не обделался. Долго бежал. Споткнулся о корень, скатился в овраг, едва не свернув себе шею, и там затих, разглядывая грязное, искаженное ужасом лицо на дне лесного ручья. Мне хотелось только одного: растерзать этого старого ублюдка. Добраться до него любой ценой. Но не убить, а вывезти в укромное место и там годами резать его по миллиметру в день, обкалывая антибиотиками и витаминами, чтобы он не двинул коней раньше, чем я того пожелаю. Мать твою, ради этого стоило жить! Я жадно напился. Потом перевернулся на спину и лежал, прислушиваясь. Мне повезло. Эти компрачикосы рассчитывали застать меня врасплох, но облажались. Каковы мои шансы? Даже если бы в доме у меня имелся ствол, справиться с четырьмя наемниками было бы непросто. Максимум, если улыбнется удача, можно продержаться до приезда полиции. При условии, что успеешь ее вызвать, и не схлопочешь свинец, пока они в пути. Но на погоню эти придурки явно не расчитывали, а иначе захватили бы с собой пса. Вот когда бы мне пришлось по-настоящему туго. Хотя… может, в это самое мгновение моя смерть, широкоскулая и подтянутая, с вываленным языком, покидала заднее сиденье автомобиля и держала голову пониже к земле, направляясь в сторону кукурузных початков. Рассиживаться нельзя. Я с горечью вспомнил о мобильном, повисшем на проводе зарядки в гостиной. Будь он со мной, я мог бы вызвать полицию и раздобыть машину до города. Без него – либо перекантоваться в округе, либо попробовать автостопом. На вокзал соваться опасно. Это первое, что придет им в голову. Отсиживаться в полицейском участке тоже не получится. Они могут улизнуть и прохлаждаться где-нибудь в машине, припаркованной в переулке по соседству, хорошо понимая, что рано или поздно я выйду наружу. Выбравшись из оврага, я побрел спешным шагом. Старался придерживаться направления. Мой расчет был на то, что через несколько миль равнина перейдет в пригорок, а за ним будет дорога на Чарлстон. Не магистраль, но вполне удобоваримая, популярная среди аграриев, особенно в эту пору. Через пять часов лесной прогулки я смертельно устал и не менее смертельно проголодался. Меня подобрал фермер. Я соврал, что пошел искать собаку, забрел в чащу и заблудился. С грязными тапочками на ногах выглядело это правдоподобно. Особенно, когда я сказал, что учитель, и упомянул пару имен, известных в округе. Мне дали сэндвич. Чтобы добраться до города в кабине трактора, нам понадобилось три с половиной часа… Уже в Чарлстоне, обувшись в DollarGeneral, наевшись и выспавшись в местном отеле (усталость и стресс победили животный страх), я стал раздумывать, что делать дальше. Было ясно: Кэмпбелл пошел на принцип. Уехав из Мэдфорда, я наивно рассчитывал, что все уляжется самособой. Увы. Видно, старый психопат решил меня доконать. И будет гнать до конца. Отныне мне придется просчитывать ходы наперед, шифроваться еще тщательнее, таскать при себе оружие и поминутно оглядываться. Вобщем, вести жизнь параноика с тою только разницей, что мои опасения реальны. Нет, теоретически, насмотревшись боевиков, можно пойти ва-банк. Показать этому засранцу, кто круче. Найти его самому – уверен,этого он ожидает меньше всего – и растрелять гребаный джип из «АКС» на тихой проселочной дороге. Но так бывает только в кино. Во-первых, добраться до него совсем не просто. Во-вторых, он окружен отпетыми ублюдками, многим из которых нечего терять. В-третьих, чтобы выстрелить в человека, нужно дойти до грани или иметь яйца совсем другого размера. Я мог бы спустить курок в случае сиюминутной смертельной угрозы, но исполнить запланированное убийство – пас. Не мой удел. Попутно я пытался оценить, каковы шансы получить защиту от полиции, однако и здесь рассчитывать было не на что. Копы эффективны, когда действуют по факту, а нет тела, значит, нет дела. К тому же он присылает кого-то, но никогда не приходит сам. Попробуй докажи в этом случае его причастность. Больше всего тогда меня волновал вопрос, как они смогли вычислить. Я нарочно выбрал дыру потише. Избегал людных мест, где могли бы работать камеры, подключенные к системе распознавания лиц. Купил новый мобильный. Не пользовался кредитными картами. Отсылал почту из муниципальной библиотеки, которая почти в двухстах милях на север. Там же в отделении банка получал зарплату наличными. Даже мои родные не знали, где я нахожусь. Допустим, вездесущая Пэгги Джонс позвонила в Мид ради проформы, чтобы получить от Грисби рекомендацию. Кэмпбелл мог поинтересоваться у него, куда пропал репетитор его сына. Маловероятно. К личной информации Грисби всегда относился чересчур щепетильно. С другой стороны, я не мог представить, что старый пердун отправил десять команд на поиски бывшего любовника его еще более бывшей жены. Понадобилось бы слишком много людей и времени на то, чтобы пропесочить каждую школу хотя бы в соседних штатах. Я провалялся двое суток в отеле, выкуривая сигарету за сигаретой, пока не нашел зацепку, по которой они вышли на меня. SSN. Где бы ты ни находился, как бы далеко ни забрался, все это не имеет значения. Чтобы жить, нужно зарабатывать. Ни одна официальная контора, чем бы она ни занималась, не примет тебя в штат без SSN. Номер социального страхования следует вместе с тобой повсюду. Его можно подделать, но это федеральное преступление с гарантированной отсидкой лет на десять. К базе SSN имеют доступ налоговики, полиция, ФБР, Агенство по борьбе с наркотиками, пограничники и еще с дюжину агентств. А это значит, что любой продажный коп, прокурор, который у него в долгу, пограничник, закрывающий глаза на его посылки из Мексики, определит, где я, как только школьная бухгалтерия выдаст мне зарплатный чек. Сбежать от этого невозможно. Если работать официально. Если нет – добро пожаловать в мир нелегалов. О карьере учителя, конечно, придется забыть. Зато мои руки могут понадобиться на сборе урожая в Калифорнии, теплицах Флориды, стройках Чикаго, Далласа или Нью-Йорка. Можно трудиться бок о бок с мексиканскими нелегалами за пару долларов в час, вернуться к подпольному репетиторству, а летом жарить сосиски на пляжах в Санта-Монике. Можно уехать в Канаду и там жениться, взяв фамилию супруги. Или забиться в самую глубокую задницу, где хозяин местной забегаловки, распознав в тебе белую кость, позволит стоять за плитой помощником шефа и заплатит кэшем. Парадокс заключался в том, что у меня были деньги. Я мог безбедно существовать годами, вообще не работая. По крайней мере, пока ситуация не изменится. Но проедать воздушную подушку не хотелось, и у меня была почти бессознательная уверенностьв том, что однажды эта сумма понадобится мне для какого-то дела. В итоге, поскитавшись около месяца по задворкам Северо-Запада, мне ничего не оставалось, как постучаться в «Берлогу» мистера Пэрри в Бактейле, штат Небраска.

И вот я в этой заднице – вуаля!

В КРУГЕ ПЕРВОМ

Память является худшим врагом человека. Особенно в те роковые моменты, когда предстоит пережить житейские перемены от хорошего к плохому. По сравнению с моей работой в Миде, кухарка в «Берлоге» была падением ниже плинтуса. Никогда еще за всю мою долгую самостоятельную жизнь со студенческой скамьи мне не приходилось заниматься ничем, хотя бы отдаленно напоминающим эти каменоломни. Даже в те годы, когда я побирался, подрабатывая частными уроками, или мучил скаутов правильным английским в детских лагерях. Все же я работал по профилю. И мой профиль был интеллектуальным. Грубо говоря, мне платили за то, что я эксплуатировал собственные мозги. Здесь же, в Бактейле, на мои умственные способности, университетский диплом и огромный педагогический опыт всем было насрать. Их больше интересовало, как быстро я сумею нарезать лук и прожарить отбивную. Нечего и говорить, что мои первые дни в «Берлоге» были сущимъ адомъ (давайте сохраним эту старорусскую орфографию, чуть ниже я объясню, почему). Есть повара от Бога. Без сомнений, я к таким не принадлежал. Некоторые даже физически приспособлены лучше к тому или иному ремеслу. К примеру, посмотрите на руки знаменитых пианистов. Рихтер, Рахманинов, Горовиц, Ван Клиберн. Все они размахом ладони покрывали полторы октавы. С моими природными данными в кулинарии, после долгих изнурительных тренировок, я мог рассчитывать разве что на собачий вальс. Рожденный ползать, как говорится. К тому же любая успешная коммерческая кухня строится на скорости, а скорость была явно не тем, за что мне изрядно платили все эти годы до того. На мое счастье Пол, мой первый шеф, обладал исключительным терпением и нечеловеческим чувством юмора. Там, где я косячил, он впрягался за меня. Сноровку я добывал потом и кровью, причем нередко кровью в прямом смысле слова. Такова плата новичков за профессиональную технику. Иногда, едва что-то начинало получаться, и у меня был повод застыть на секунду с глупой улыбкой в ответ на похвалу Пола, предательская память садилась в угол, сплетала руки на груди и кричала мне «Браво!» с ударением в конце, на французский манер. Браво, говорила она, для этого и вправду стоило учиться шесть лет в университете. Да ты просто милашка. И мне казалось, что другой я, мой двойник, по-прежнему жил в Мэнфорде, спорил с учениками, водил податливую «Тойоту», обсуждал выставки авангардистов с коллегами, ужинал в лучших ресторанах по выходным и проникал в женские тайны, плененный их свежестью, яркостью и новизной. Память всякий раз говорила мне, что он украл мою жизнь. В такие минуты мне почему-то думалось о русской иммиграции. Не той, которая привела на Запад Бродского и десятки тысяч врачей, инженеров, музыкантов, сделав из них таксистов и сантехников. В Советской России не было иерархии сословий. Поэтому переход от пробирок в лаборатории к пассатижам электрика хоть и воспринимался неоднозначно, не был ударом судьбы. Тем более, что за должность на кафедре в Ленинградском НИИ платили копейки, а, став электриком в Бостоне, ты мог (впервые в жизни!) достойно содержать семью, купить машину и через пару летполучить кредит на собственный дом. Я думал о самой первой волне. О той, которая заставила бежать русских дворян от надвигающейся чумы большевизма в начале двадцатого века. Вот кому поистине пришлось несладко. Бывшая княгиня шла в гувернантки, граф нанимался в конюхи, если у него не хватало мужества застрелиться. Хуже всего доставалось тем, как ни странно, у кого на новой родине были связи и друзья. Как только заканчивались деньги с распродажи фамильных драгоценностей (речь о тех, кому удалось их вывезти), все тотчас о тебе забывали. Среди извращенцев тех времен считалось особым шиком иметь русскую прислугу не ниже княжны. Так вот я не был дворянином и не задирал нос. Однако не требовалось семи пядей во лбу для понимания, что мое появление на кухне «Берлоги» было полным и отвратительным мезальянсом. Впору припасть к колонне в русском храме, воздыхая: за что, Господи, за что?

А, если серьезно, высшее образование, тренируя мозг и развивая мышление, дает один неоценимый козырь—способность абстрагироваться. Сначала она спасает тебя от рутины. Потом, когда из постоянно повторяющихся действий рождается автоматизм, и ты перестаешь резать или обжигать пальцы, начинается самое интересное. Тебе хочется новизны. Ибо единожды отравившись творчеством, остановить мозг уже невозможно. Мне настолько надоели стейки и картофель фри, что я стал на ходу импровизировать просто со скуки. Менял форму нарезки, добавлял специи, совершенствовал прожарку, меняя температурные режимы, декорировал овощами. Я, конечно, понимал, что все эти фокусы из другой лиги, но меня это не смущало. Мне хотелось расти и совершенствоваться, коль скоро время это позволяло. Я стал готовить новые блюда для себя, Трэвиса и Анны. Готовить тайно. Жирдяю Тони знать об этом не полагалось. Несколько раз в неделю мы баловались отменной вкуснятиной. Пока мне хватало продуктов. Но,если выкроить лишнее время после того, как я набил руку, не составляло труда, то входящий ассортимент в долгоиграющей забегаловке с вечным меню рано или поздно должен был исчерпать себя. В один прекрасный день мне захотелось большего. Приносить же с собой артишоки или филе палтуса я не мог. Помимо требованийFDA, это было бы грубым нарушением профессиональной этики. Все равно, что заявиться с собственным трупом в анатомичку. Как результат, дальнейшие опыты пришлось ставить уже дома. В Бактейле многоквартирных коттеджей не было отродясь. Зато хватало домов заброшенных, особенно на околицах. Жить в них было невозможно, но хозяева рентной недвижимости любили устраивать экскурсии для новоприбывших по этим загаженным сараям с прогнившими полами, выбитыми стеклами и стенами, покрытыми графити. Да, по сравнению с этим, дома, которые они предлагали, могли показаться просто дворцами. Устроившись в «Берлогу», я выбрал приземистый, аккуратный, с одной спальней, крышу которого отремонтировали буквально накануне. От него до работы можно было доковылять пешком минут за двадцать. Ковролин в доме имел неопределенную бурую окраску и разил псиной (до меня здесь долгое время держали собаку), несмотря на грузовик вылитой химии. Обои в гостиной и спальне были поклеены еще при Рузвельте. Что на них изобразили изначально, навек останется загадкой. Ванна грешила пятнами ржавчины, но я уже знал, как с этим бороться. И, несмотря на все эти «прелести», хозяйка стояла намертво. Восьмидесятилетняя хрупкая старушка с волосами, подкрашенными перламутром, на мои замечания не проронила ни слова. Когда я сказал, что вынужден буду поменять половое покрытие и освежить стены, она ядовито улыбнулась во весь протез: вы можете делать, что угодно, но рента останется той же. Странное упорство, ведь конкурентов у меня просто не было. В жизни случается всякое, поэтому выражение «дойти до последней черты» всегда в ходу. Дело в том, что, попадая в Бактейл, эту самую черту требовалось переступить. В первый же день я купил дробовик с патронтажем. Это для дома. «Смит и Вессон» двенадцатого калибра лежал в моей сумке, с которой я никогда не расставался. Возвращась домой заполночь (у меня был велосипед), я перекладывал его за ремень на той случай, если кто-либо из загулявших торчков решится поискать удачи. Пришлось заново, уже в третий раз, закупать мебель и кухонную утварь. Стиральная машина в подвале проржавела до такой степени, что пользоваться ею не представлялось возможным. Еще одна статья затрат. Хотя плита оказалась вполне живой и даже газовой. Со временем я научился это ценить. Вся профессиональная кухня в мире готовится на огне. Электрическими же плитами пользуютя в основном забегаловки. Об этом мне сказал Пол задолго до того, как я стал учеником чернокнижника. Мне не в чем его винить. Наоборот. Ему попался дерьмовый материал. Белоручка, вчерашний учитель, почти ровесник. Мне стало дурно в первый же день от духоты, в которой он парил ежедневно. Из этого комка он лепил повара, терпеливо, шаг за шагом, понимая, что я готов сорваться и скипнуть в любую минуту. Он возился со мной. Хотя сплошь и рядом было принято швырять учеников в топку: достойный выберется, на остальных насрать. Пол шутил там, где у других срывало башню. Никогда не укорял и не обзывал. За те полтора года, что мы проработали в «Берлоге» вместе, он поставил мне базу. Из подобранного изгоя, не отличавшего петрушки от сельдерея, он вырастил толкового подмастерье (как я понял потом), свою смену. Даже если бы он захотел поделиться большим, в то время я не был в состоянии это принять. Мы готовили в тылу врага. А радовать Толстяка своими оплошностями не хотелось. Я всегда понимал, что Пол снизошел до «Берлоги», и узнать, какая тайна стояла за его бегством из мира высокой кухни в наши подземелья, мне так и не удалось. Наверное, в чем-то мы были похожи. Может быть, поэтому он относился ко мне, как к родственной душе. Когда Пол исчез, а я смог удержаться на ногах, у меня по мере роста стали возникать сотни вопросов, но отвечать на них было уже некому. Тогда я залез в интернет. Присягнул на верность всемирной паутине. Нахвататься каких-то навыков– еще не значит быть специалистом. Мне не хватало системы, я это чувствовал. Все эти разрозненные знания и умения нужно было свести воедино, перед тем как идти дальше. И я начал с того, что по-пиратски скачал профессиональные руководства для поваров. Помимо американских мэтров, в сети попался перевод учебника кулинарной мекки – французской академии LeCordonBleu. В онлайн магазине я заказал набор ножей. Хвала YouTube, лучшие повара мира делились своими техниками в видеоуроках, и можно было тренироваться, не выходя из дома. На доске в дюйм толщиной, склеенной из квадратов разных пород, преимущественно твердых, а потому тяжелой и, словно приклеенной к столу,я стал практиковать разные виды нарезки. Оказалось, кроме обычной «чоп» есть понятие «конкассей», когда овощи нарезают крупно, и «минс» – очень мелкая нарезка, а вдобавок к «слайс» существует «эмансей» – нарезка очень тонкими ломтиками. В первые недели у меня безумно болела кисть левой руки. До работы (бар открывался в пять, персонал приходил в четыре) я штудировал пособия и осваивал работу с ножом. Так вот, человеку с широкой ладонью, но короткими пальцами держать фаланги почти вертикально, фиксируя ими овощи или мясо на доске – задача не из простых. Первыми начинают болеть пальцы, затем ноет запястье. Ясное дело – все это происходит он непривычки, но рукам от такого логического объяснения не легче. Проблема в том, что только в таком положении, когда боковая часть ножа скользит по фалангам, можно получить вожделенную скорость. Вариантов обезопасить пальцы есть дюжина, а вот резать быстро и при этом не крошить себя в салат – увы. Зато потом происходит чудо. Есть доска, на которой лежит морковь. В кадре появляются руки и нож. Они зависают над морковью. Потом плывут справа налево, оставляя за собой стопку оранжевых игровых фишек. Едва научившись, я стал получать сумасшедшее удовольствие от процесса. Мне хотелось нарезать все подряд – апельсины, сосиски и даже карандаши. Однако то, что творили на экране китайские повара, было выше любого осмысления. Нож буквально исчезал из виду. Они могли насечь горы полуфабрикатов за минуту. Скорость на грани помешательства. Я понял, что стоит остановиться, и вернулся к европейским истокам. Как выяснилось, французы давно унифицировали нарезку овощей. Мне проще всего было начинать с кубиков гранью в 2 см – ладж дайс, затем, постепенно уменьшая размер до медиум дайс (12 мм) и смол дайс (6 мм). Это еще не все. Более мелкий размер требует хорошей моторики. Он называется брунюаз и имеет стороны 3 мм на 3 мм на 3мм. Но и за ним есть еще файн брунюаз с гранью в 1,5 мм. Соответственно, если говорить не о кубиках, а о соломке, то размеру смол дайс будет отвечать батонней (при той же ширине и высоте ее длина составляет 6-7 см), соответственно для брунюаз – жюльен (длина 6 см) и для файн брунюаз – файн жюльен (при длине 5 см). Разобравшись с пищей для лилипутов, нарезать ромбики размером пейзан (12 мм х 12мм х 3 мм) или круглые рондель, было уже сущим пустяком. Хотя немного больше пришлось повозиться с турне. Несмотря на то, что это самая крупная форма по сравнению с предыдущими, она требует больше времени. Вначале картофелину формируют в бочонок. Затем в многогранник. Наконец, отсекают лишние фаски, так что в итоге получается 7 одинаковых сторон при высоте в 5 сантиметров. Причем, если картофель или морковь, сформированные таким образом, имеют высоту 4 см, их принято называть кокот, а если на сантиметр больше – шато. Для того, чтобы получить шарики из цельного картофеля, французы пользуются специальными ложками, напоминающими скуп для мороженого. В результате выходят шарики паризьен (диаметром 3 см) или нуазет (2,5 см). Мне самому все это казалось бутафорией и мышиной возней. Но когда я сварил тривиальный куриный бульон, приготовил домашнюю лапшу и нарезал морковь с картофелем по-французски, а затем приправил все это свежей зеленью (alaShaefonadde), курица едва не воскресла. Ибо плавать в этом божественном блюде показалось ей святотатством. Я подумал, что сказал бы Жирдяй Тони, приготовь я его любимую французскую картошку в виде шариков паризьен (ты что, мать твою, совсем охренел, что это за дерьмо чепушилы?). О нет, сие яство не для свиного рыла. Как и полагается всякому приличному маньяку, я вел двойную жизнь. Если утрировать, то можно сказать, что время с утра и до обеда я посвящал коленопреклоненной молитве, а с обеда до полуночи пахал на панели. Готовил изысканные блюда в первой половине дня и травил своих соотечественников убойным холестерином после. Меня это даже забавляло. Пол, которого кулинарное свинство время от времени доставало, любил приправить очередной гамбургер тихим «жрите,твари». Я не мог понять одного. Как люди, предки которых поколениями готовили вкусную и здоровую пищу, могли скатиться до создания национального продукта под названием фастфуд. Я сам вырос в обыкновенной семье среднего достатка. Моя мать прекрасно готовит. Сколько помню себя, овощи всегда превалировали у нас над жирной едой. Это были салаты, печеный картофель, овощная подливка, бобовые. Отварное мясо соперничало с тушеным, в тех случаях, конечно, когда отец не готовил стейк на заднем дворе. Мы почти не ели жареного. Два раза в неделю на столе была рыба. Мама делала превосходный суп из моллюсков, грибной суп, томатный, уху и даже борщ. Я уже не говорю о куриных отбивных, котлетах на пару, мясных рулетах. Овощной гарнир всегда сопровождал главные блюда, а еще на столе в обязательном порядке стояли пиалы с сыром, тертой морковью, нарезанным луком. Чтотакое кетчуп и майонез, я узнал из телевизора. В нашем доме бешамель делала мама. Хлеб в моих сэндвичах с ореховым маслом был самого грубого – его называли «фермерским» —помола. И еще мне давали два яблока или апельсин. Для фруктов в нашем холодильнике вообщебыла отдельная полка, она никогда не пустовала. Утро мы, как правило, начинали с молочных каш, голландского сыра, яиц вкрутую и заварного чая с гренками. К гренкам подавали домашний джем. По воскресеньям полагался омлет. Меня приучили пить простую воду со льдом. Сода (она же поп, кола, коук) в нашем доме стояла в основном для гостей. Единственным поводом, когда мне с братьями и сестрой разрешалось выпить металлическую банку кока-колы, была пицца. Родители заказывали ее дважды в месяц, по пятницам. Отец звонил в итальянский ресторан, называл «комплектацию» (грибы, лук, домашние колбаски, сладкий перец, два вида сыра), а потом, примерно через полчаса, сам доставлял ее домой в двух огромных картонных коробках. Тонкий слой теста, вкуснейшая начинка, готовка на дровах. Она была бесподобна. Не чета стандартной лепехе из сетевых пиццерий. Разумеется, как и в семьях моих одноклассников и знакомых, время от времени мы ели пасту с томатным соусом на фарше, мексиканские тако, куда по желанию накладывали себе всякой всячины, и хот-доги (мама ушла и будет поздно). Но все это было скорее пикантным исключением из правила, по которому мы питались изо дня в день. И наши родители. И родители наших родителей. Кто же тогда придумал кормить людей тем, что никогда или почти никогда не станет есть сам? Кто подсадил на это меню самоубийц собственных детей по всей стране? Недостаток времени – просто отговорка. Всегда можно перекусить здоровой пищей, продуктов для этого предостаточно. Сэндвич из хлеба с отрубями, с листком латука, ломтиком грудинки и долькой лимона куда полезнее любого супер-пупергамбургера. И не менее питателен. В стране есть целые институты,специализирующиеся на здоровой пище. Они и иже с ними который год бьют в набат по поводу тотального ожирения. Но здесь, как с куревом. Людям нравится покупать дерьмо, которое их убивает. Кто бы и что бы ни говорил вокруг. Потому что единственный бог, которому поклоняется цивилизация, – это лень. Вы можете приготовить фруктовый салат, отварить мясо, запечь картофель в фольге, но вам лень. Вместо этого вы покупаете порезанную булку с куском чего-то, напоминающим мясо, и раздвигаете челюсти до отказа, имитируя звериный оскал (почувствуй себя хищником?), чтобы как-то затолкать кусок этого «праздника» в себя. Притом платите за все это идиотскую цену, абсолютно не совместимую с себестоимостью. Но вам нравится. А раз так – чтож, как сказал Пол, жрите, ленивые твари. Добро пожаловать в «Берлогу». В отличие от вульгарной стряпни, мои «надомные» штудии давали куда больше поводов для гордости. Я бежал от обыденного. Европейская кухня увлекала меня все сильнее. Там было, где разгуляться. Будучи завсегдатаем хороших ресторанов в свое время, я, разумеется, знал, что американская кухня – не лучший образец изысканности. В шестнадцать лет на школьных каникулах нас собрали в группу из трех классов и повезли в Лондон. Первый в моей жизни трансатлантический перелет. Конечно, я был олух-олухом, типичный тинейджер-раздолбай, которого больше интересовали задницы одноклассниц, чем Трафальгарская площадь. Поездка оказалась феерическим коктейлем из культурных ландшафтов, бесконечного драйва, весны, хохота, травы и алкоголя, но еще нас пару раз кормили за пределами отеля, и это было нечто. Там я попробовал заливного угря и настоящий английский пудинг. С итальянской кухней мое знакомство состоялось в основном благодаря «Олив Гарден», «Биба» и «Мамма Мария». В «Коте» и «Дэниэл» я причастился кухни французской. Что касается морепродуктов не в калифорнийском, а средиземноморском ключе, то здесь моим бессменным гидом на протяжении многих лет выступал «Зе Бэй Хаус». И все же одно дело время от времени ужинать в дорогих ресторанах, совсем другое – пытаться приготовить что-либо из их репертуара самому. Представьте, что вам достается партитура третьей симфонии Шостаковича, а вы ни сном, ни духом. Приходится часами сидеть одному в оркестровой яме, издавая неудобоваримые полузвуки из инструментов, выбранных наугад. Приблизительно так я и начинал. Трудности возникли уже на этапе подбора ингредиентов. В такой дыре, как Бактейл, я не мог найти даже пятой части от того, что было бы мне доступно, останься я в Мэдфорде. На весь городок здесь приходился один продуктовый магазин (бывший хозяйственный)«Доллар Дженерал» и забетонированная площадка у автовокзала, которую в теплое время года использовали по четвергам и уик-эндам для фермерского рынка. Я не мог купить обыкновенную свеклу, гречку, пармезан, не говоря уже об артишоках, белых грибах, свежих лангустах, оленине или мясе птицы Элиа. Когда ассортимент блюд типа чечевичного супа или кукурузной каши вкрутую с жареным луком, шампиньонами и куриным филе в сметаном соусе истощился, мне не осталось ничего иного, как упасть на хвост Трэвису. Покупка собственной машины неотвратимо привела бы к засветке SSN. Даже если бы я приобрел последнюю колымагу за 200 долларов. Всеравно ее пришлось бы регистрировать, оформлять страховку и номера. Интересно, что стало с моей «Тойотой»? Пустили с аукциона как собственность, оставленную без присмотра? Езда без номеров и страховки могла обернуться тюремным сроком, поэтому этот вариант я сразу отбросил. Трэвис, как выяснилось, отправлялся в Норт-Платт каждый уик-энд. Там у него жили друзья, с которыми он любил оттянуться. Как я понял, в Норт-Платте находился еще кто-то, помимо друзей, о ком Трэвис предпочитал помалкивать. Мне это было только на руку. Трэвис привозил мне продукты по списку прямо домой, за что я оплачивал ему бензин в оба конца плюс пиво. Мы оба оставались довольны. Готовка – весьма обыденное слово. Готовил я на работе. Дома —куховарил. Это понятие сродни алхимическому процессу золотоварения. Никогда не знаешь, что получится в итоге. Любой рецепт, даже самый подробный, – всего лишь карта местности. Он даст вам основные ориентиры, но из него вы не узнаете, как пахнет трава, как веет ветер, как пружинит земля под ногами, какой вид открывается с этого места. В процессе приготовления пищи есть десятки нюансов, каждый из которых влияет на результат. Начнем с того, что вы никогда не найдете два одинаковых помидора. А уж как только в дело включается человеческий фактор (ведь все готовится на глаз и на вкус), каждое новое блюдо получается иным по определению. Как нельзя дважды войти в одну и ту же реку. У каждой хозяйки свой суп, учит народная мудрость. Я начинал с грибного. Затем попробовал сырный суп с курицей. По рецепту морковь и картофель предлагалось нарезать кубиками и соломкой, здесь мои навыки пришлись кстати. Потом я впервые сварил вишисуаз. Книга, в которой мне попался его рецепт, утверждала, что суп был придуман шеф-поваром ресторана Риц-Карлтон в Нью-Йорке французом Луи Диатом. Овощной бульон (так требовал первоисточник) не произвел на меня должного впечатления. Тогда я заменил его мясным, и вышло гораздо вкуснее. Восточный суп шурпа долго не давался мне из-за того, что я не мог найти баранину. Всякий раз Трэвис возвращал список с одной невычеркнутой позицией. Наконец, в одном из магазинов этнической кухни в Норфолке мне попалось (сайта у них не было, пришлось звонить) баранье филе – 6 кусков в замороженном виде. Я рассчитался картой и заплатил за доставку в специальном ящике из пенопласта. С салом дела обстояли проще. И вот, когда я отварил мясное ассорти, добавил овощи (картофель, лук, морковь, помидоры, сладкий перец), довел до готовности и, охладив, посыпал мелко нарезанной зеленью,мне захотелось перечитать Хайяма. Баранина была нежной и податливой, а такого наваристого супа никогда не встретишь на Среднем Западе. Потом я изобразил рагу по-креольски. Благо, креветки в наших краях не редкость. Причем креветки (среднего размера) вводятся на последнем этапе, а до этого крупно нарезанные спаржа, перец, измельченные лук и чеснок нужно томить в оливковом масле. Потребуются еще куриный бульон, мука и, конечно, креольские специи. Не стану врать, я купил готовую смесь. Собрать и перетереть самому орегано, тимьян, лук, чеснок,паприку и три вида перца у меня не хватило бы духу. После ввода креветок следовало подождать пару минут, не перемешивая. Затем поперчить, посолить. И есть, не отходя от кассы. Уверен, Рауль Гименес, шеф-повар ресторана «Эспозито», по-отечески потрепал бы мою щеку своей мозолистой рукой. Я решил осознанно избегать этих модных словечек, вроде ризотто, фондю, фуагра, всем набивших оскомину. Мне хотелось готовить нечто необычное, вкусное и питательное одновременно. Однажды в понедельник (мой законный выходной) мне взбрело в голову сотворить карбонады по-фламандски. Впервые, как и все в моей кулинарной практике. Блюдо казалось несложным. Я отбил говяжье филе, обжарил его с двух сторон. Потом в оставшемся жире довел измельченный лук до золотистого цвета и там же припустил зелень, добавив еще немного масла. Лук, мясо и зелень следовало уложить в кастрюле слоями. Сверху шел толстый кусок хлеба без корки, предварительно смазанный горчицей. Далее полагалось добавить один лавровый лист, тмин по вкусу и тушить все это хозяйство два часа на медленном огне, подливая некрепкое пиво (я купил «Бадвайзер») по мере необходимости. Блюдо следовало подавать с отварным картофелем (я приготовил паризьен) и подливкой, приправленной уксусом с сахаром. Но до этого не дошло. Я никак не мог уловить тот самый момент «необходимости». Мясо стало подгорать. То ли сорт пива был выбран неправильно, то ли готовить следовало в сотейнике, а не в кастрюле. В конце концов, я угробил блюдо и спас продукты, залив в кастрюлю кварту сметанного соуса с лимонной цедрой и чесноком. К карбонадам это уже не имело никакого отношения. Но я съел с аппетитом, а Трэвису с Анной моя стряпня пришлась даже по вкусу. Видимо, за ночь сметанно-пивной маринад придал ей неповторимую прелесть. Тем не менее, факт оставался фактом: я похоронил рецепт и признал поражение. В качестве реабилитации решено было продемонстрировать салат из зеленой фасоли по-колумбийски. В Колумбии любят молодые побеги, и фасоль – одна из их разновидностей. В отличие от большинства салатов, рецепт этого выглядел замысловато. Для начала фасоль следовало очистить и бланшировать в течение пяти минут. После чего остудить в холодной воде и тщательно просушить. Тем временем в салатницу нужно было положить нарезанный кольцами лук. К луку добавить фасоль. К фасоли нарезанные четвертинками помидоры. Мне понравился соус. Для того, чтобы его приготовить, нужно было смешать оливковое масло, орегано (свежего я не нашел, поэтому использовал порошок), сок лайма, перец и соль. И это еще не все. Салат полагалось охладить, а перед подачей посыпать перетертыми яйцами, сваренными вкрутую. Словом, вышло недурно. Признаю, некоторое время я испытывал панический страх перед рыбой. Во-первых, из-за того, что разные сорта требовали знания тонкостей разделки. Во-вторых, работая с рыбой, нужно уделять особое внимание специям, иначе рыбная натура возьмет верх над вашими замыслами. И с первым, и со вторым мне удалось сладить в течение примерно года. Наоборот, выпечка доставляла мне сплошное удовольствие. Я научился печь булочки, бисквиты, пироги, печенье, пирожные, рулеты и торты. В том, как мука превращается в хлеб, есть древний сакральный смысл. И я почувствовал, как мои руки лежат к тесту. Каждую неделю я старался осваивать два-три новых блюда. Это не всегда удавалось. Иногда смена в «Берлоге» превращалась в адскую запарку, и снова стоять у плиты утром у меня не было ни сил, ни желания. В такие дни я отлеживался, просматривая фильмы или читая. Но иногда я кулинарил вдохновенно, часами напролет, вообще не чувствуя усталости. Самые изощренные блюда попадали в копилку моего опыта. Я совершенствовал соусы и закуски, жюльены и маринады, мороженое и кремы. А однажды приготовил настоящего зайца по-валлийски. Не спрашивайте, откуда я его взял. И не говорите соседям или полиции.

ИСХОД

В ночь на субботу мне приснился сон. Я, как обычно, жарил стэйки в «Берлоге». Стоял солнечный день. Никого, кроме меня, в кухне не было. Вдруг на пороге появился мальчикпосыльный в фирменной куртке и кепке DHL. Он принес мне коробку. Я расписался на планшете с бумажкой, который он мне протянул. Мерзкий скотч долго не поддавался (как всегда), и я даже стал нервничать по этому поводу. Наконец я схватил нож, вскрыл коробку и достал из нее голову Жирдяя Тони в пластиковом пакете, обложенную толстым слоем сухого льда. Как водится, к продукту прилагалась квитанция и еще пакетик с гелевыми шариками внутри – такие обычно кладут в коробки с обувью. Голова была отменного качества, лысая, без единой капли крови. Я промыл ее под напором горячей воды, потер губкой. В кастрюлю залил два галона трехпроцентного уксуса, добавил три ложки соли и семь лавровых листов. Перед тем, как опустить голову в маринад, я оттопырил нижнюю челюсть, обеспечивая доступ в ротовую полость. Накрыл крышкой и перенес кастрюлю в холодильник. Пока она там прохлаждалась, я стал готовить начинку. Отменное телячье филе и печень нарезал полосками и прогрел в кастрюле, пока мясо не побелело. Вытащил на салфетку и отжал. Измельченный лук спассировал на оливковом масле до светло-коричневого цвета. Затем я взял другую кастрюлю. Вылил в нее галон молока и опустил батон белого хлеба. Дал хорошо пропитаться. Потом вытащил и отжал. Раскрошил его в кастрюле с мясом, добавил две луковицы, два яйца, ложку перца и немного мускатного ореха. Тщательно перемешал. На столе в несколько слоев я расстелил марлевую салфетку. Нарезал тонкими пластинами шпик. Достал из холодильника голову и тщательно вытер ее кухонным полотенцем перед тем, как положить лицом в шпик. Внутри она оказалась восхитительно пустой. Я открыл банку маринованных огурцов и нарезал их. Отварил семь яиц, охладил и нарезал вслед за огурцами. Зажал голову вертикально между двумя мисками. Большой ложкой я заложил слой начинки на самое дно черепа, потом слой огурцов, слой яиц. Снова несколько ложек начинки. И так, пока голова не заполнилась. Я обернул ее марлей, намертво связав концы, положил в кастрюлю и залил водой. Из корней петрушки, сельдерея и моркови нарубил ассорти, с доски высыпал в кастрюлю. Ложка перца, две ложки соли. Закрыв крышкой, поставил на огонь. И пошел курить. Знаком ее готовности были широко открытые глаза. Я слил бульон. Загнав вилку в ухо, вытащил голову на блюдо, при этом она сузила губы и выпустила длинный ручей пара. Разрумяненный Жирдяй Тони улыбался. Но не моргал. Меня он не видел. Это был взгляд вникуда. Я нарезал апельсины в кожуре, листья латука, выложил их вокруг, декорируя. Свекольным соком навел на щеках два шутовских румянца и щедро посыпал голову и все вокруг порошком из пряностей и шанхайского пепла. К тому моменту на мне вместо фартука был уже фрак. С подносом в руках я вышел в зал роскошного ресторана. Потолков в нем не было. Из высоких стрельчатых окон лился безмятежный утренний свет. Вдоль стен белели колонны, словно в соборе. По обе стороны от прохода с мраморными плитами на полу располагались столы, застланные белыми скатертями. Бесконечные ряды в шахматном порядке тянулись до самого горизонта. Стулья тоже были белыми, с бархатной обшивкой. Повсюду в больших кадках росли пальмы. Вокруг не было ни души. Я шел, и мои шаги отдавались гулким эхом. Потом заметил никелированную тележку и опустил взгляд на нее. Мне сразу полегчало. Нести блюдо самому больше не было смысла. Я расположил тележку по центру прохода, подравнял, проверил ход колес. Потом со всей дури пнул ее ногой, и она стала стремительно удаляться с громким скрипом колес. И я проснулся. До работы оставалось четыре часа. Я выпил стакан воды и принял душ. Есть мне не хотелось. Блуждая в интернете, просмотрел новости и скопировал пару интересных рецептов. На обед я доел томатный суп-пюре и приготовил на пару котлету из скумбрии. К последней на скорую руку смастерил салат из пекинской капусты, сладкого перца, лука, яйца вкрутую и оливкового масла с тмином. Этой заправки мне хватило, чтобы не спеша, в свое удовольствие крутить педали до самой «Берлоги». Как всегда, Жирдяй изображал бурную деятельность. Мы привычно не поздоровались. Он должен был мне зарплату за две недели – еще одна «прелесть» работы нелегалом. Мало того, что вы плюете в собственную старость (и цента отчислений с вашей паханины на стороне не пойдет вам на пенсию), этот мудак, ваш хозяин, определяет сам, когда платить. Я переоделся, вымыл руки и стал разогревать плиты. Трэвис занялся чисткой картофеля для фритюра. Он выглядел слегка задумчивым и в ответ на мои подколки отвечал односложно или что-то бурчал под нос. Клиентов было немного. Во время перерыва мы сидели на заднем дворе. Молча курили. День выдался славный, солнечный, вмеру теплый, с пасторальными ватными облаками на пронзительно голубом небосводе. Последние деньки лета. Я ухожу, шеф, сказал Трэвис. Я понимающе кивнул: нашел что-то поприличнее? Трэвис сбил пепел в банку из-под кофе: дядя зовет в Чикаго. Ммм,промычал я с показной завистью, большой город. У дяди свой ресторан? Трэвис улыбнулся в стиле «если бы»: у него склад где-то на окраине. На той неделе был пожар. Короче, нужны руки. Дядя говорит, работы хватит на пару месяцев. А там посмотрим. Может, что подыщу. Он сузил глаза, затянулся, по-ковбойски уставившись на горизонт. Возражать не было смысла. Мы оба понимали, что в этой заднице ловить нечего. Тем более молодому парню, который уже нахватался азов достаточно, чтобы стать хорошим помощником шефа. В большом городе больше возможностей. Я был рад за него, хотя успел к нему привыкнуть. Когда?– спросил я, раздавив бычок об асфальт. Трэвис добил свой: самолет во вторник. Пытливые воробьи в поисках крошек почти вплотную подобрались к нашим ногам. Я прикинул, что так быстро замену ему не найдут, но на всякий случай уточнил: Жирдяй знает? Трэвис покачал головой, улыбнувшись, как заговорщик: сначала я хочу получить чек. Ну да, согласился я. Было ясно, что после того, как он скажет об уходе, никакого расчета не будет. Значит, требовалось забрать последний чек и свалить по-английски, не прощаясь. Судиться с этим хмырем за пару сотен себе накладнее. Жирдяй это прекрасно понимал. Мы вернулись в кухню. Линда принесла свежие заказы, и я подвесил их на стойке. Все оставшееся время Трэвис вел себя с прежним рвением, как ни в чем не бывало. В конце смены, уже заполночь, персонал стали приглашать в кабинет менеджера, по одному. Каждый выходил с конвертом в руках. Я стоял последним, хотя по статусу должен был получать деньги одним из первых. Но я не заморачивался. Чисто технически можно было оправдаться, что они забирали свое по ведомости, а мне полагался голый кэш. Поэтому я не делал особой трагедии. Когда я вошел, Жирдяй выглядел удивленным. Он уже свернул свою бухгалтерию и с ключами от машины в пухлой руке собирался на выход. А, насупившись, недовольно простонал он. Вернулся к столу. Достал из кармана засаленный кожаный портмоне и отслюнявил мне четыре бумажки. Я вопросительно вскинул брови. У нас упала клиентура, пробурчал он, не глядя на меня. Я показательно покрутил эти четыре сотни в руке: ты должен мне за две недели, Тони. Он взглянул на меня исподлобья, тяжело, по-звериному: больше дать не могу. Зайдешь потом. Он сгреб сумку, телефон и ключи. По дороге на выход, пересекая зал, у меня было достаточно времени, чтобы подумать, ничего ли я не забыл. Свои ножи я держал дома. Униформа была чужой, обувь со мной. Чтож, говнюк, не мешало бы сжечь твою богадельню на прощанье. Или приготовить последнее парфе, насрав тебе в праздничную пиалу. Пожалуй, кто-нибудь из местных так бы и поступил. Но мне не хотелось мараться. Жирная тварь! Он понял, что своим ежедневным говноедством так и не смог меня достать, и решил бить рублем. Заставить выклянчивать заработанное. Причем отныне он платил бы мне в несколько порций, растягивая собственное удовольствие. Хрен с тобой, урод. Гори в аду. На улице я подошел к машине Трэвиса. Он убрал GunsnRoses. Я наклонился к окну: до Чикаго подкинешь? Я только что уволился.

ДРУГИЕ БЕРЕГА

По сравнению с бегством из Мэдфорда и Флаинг Спэрроу, мой отъезд из Бактейла был почти плановым. У меня оставалось пару дней, чтобы собрать манатки. Повезло даже взять последний билет до Чикаго на тот же рейс. Трэвис строил из себя деловую колбасу, но скрыть радость ему удавалось плохо. Из Охары я взял такси. Мы доехали до парка на 17-й стрит. По словам Трэвиса, его дядя должен был подхватить нас у восточного входа, однако добравшись туда, мы не увидели никакой машины. Пока летели, мне стало известно, что дядя Роджер когда-то дослужился до торгового директора в «Кодаке», но потом ушел в собственный бизнес. Стал торговать тканями. Теперь у него было много клиентов, в основном среди пошивочных мастерских. Правда, в последнее время дела шли не так гладко. Китайцы стали выбивать с рынка посредников и выходить на самый мелкий опт напрямую. Работать стало труднее. А теперь еще и пожар. Трэвис печально замотал головой: дядя старше моего отца на двадцать лет, уже почти старик. Но еще держится. Слава Богу, стены не пострадали. Говорит, с одной стороны полки сгорели почти полностью. Вместе с рулонами. С другой огонь почти ничего не тронул, но дым и пена сделали свое дело, и теперь даже ту ткань, что вроде бы уцелела, всеравно придется выкидывать. Дела, вобщем. Я на этом складе лет с пяти себя помню. Большой такой дом, каменный. Дядя говорил, его когда-то построил голландский фермер. Летом такая жара вокруг, а туда зайдешь —холодок, что в погребе. И запах стоит интересный – шерсть. Трэвис улыбнулся по-детски. Я допил свой мартини: ничего, получит страховку, отремонтирует, всебудет в порядке. Трэвис отвернулся к окну, помолчал. Потом взглянул на меня кислым взглядом: не все так просто. Дядя сказал, страховая возместит убытки только по зданию. Я многозначительно поднял брови. И понимающе кивнул. В наше время страхуются все. Самый последний лавочник стремится защитить себя от любых рисков и, в первую очередь, страхует товар. Если это не было сделано, и я угадал суть, то похоже, наш дядя Роджер имел на своих полках продукцию, которая могла заинтересовать федеральную таможенную службу. Такое случается. Тем более, если главная его клиентура – швейные цеховики. Эти ребята повсеместно не гнушаются припахивать липовых иммигрантов. Шить из левого материала им не привыкать. Тут уж с кем поведешься, как говорится. Я не осуждал подпольного контрабандиста, мне скорее было интересно, как он выберется из этой передряги. При необходимости я мог бы даже помочь в плане лишних рабочих рук. Кто сказал, что дипломированный педагог, ставший поваром, не может подсобить на стройке? Где наша не пропадала? Держаться Трэвиса мне следовало еще и потому, что снимать жилье в таком мегаполисе, как Чикаго, всегда легче с кем-то. Для одного выходит слишком накладно. Конечно, оказаться в комнате после собственных апартаментов и съемных домов как-то неожиданно. Но мне ли привыкать к сюрпризам. После трех лет в «Берлоге» я почти одичал. Пора пробиваться на свет Божий. Посмотреть, как живут люди там, наверху.

Наконец, у обочины напротив нас остановилась видавшая виды «Шэви», отрыгнув облачком черного дыма. На месте водителя сидел дед в клетчатом котелке. Он с трудом повернул голову. На лице его застыла гримаса то ли раздражения, то ли скорби. Огромный нос, мешки под глазами. Он смотрел сквозь нас, пока его тонкие губы медленно обретали подобие улыбки. Трэвис, тихо выдавил он. И также неспешно потянул рычаг, освободив крышку багажника. Мы закинули свои пожитки, потом расположились на задних сиденьях. В салоне пахло мочой и какой-то индийской хренью. Дядя Роджер тронул с толчком. Машина плавно набирала ход. Трэвис представил меня дяде, но тот только кивнул, не проронив ни слова. Было похоже, что езда отнимает все его силы и внимание. Он включил какую-то местную радиостанцию. Из динамиков позади нас понеслось кантри. Я сидел на растрескавшейся кожаной обшивке, борясь с подсознательным желанием отодрать от нее кусок. Освежевать пластами. Или хотя бы запустить пальцы в поролоновую вагину. Мы долго петляли по бульварам и дважды застревали в пробках, прежде чем выбраться на шоссе. Но даже за городом машин было предостаточно. Я успел отвыкнуть от такой толчеи. Мне было как-то некомфортно. Дядя Роджер вел с бесстрашием манекена, его профиль висел над рулем с той же неизменной гримасой. Сморщенной рукой он нащупал сигарету в кармане пиджака. Прикурил ее от серебристой зажигалки. Как мама?– спросил он, не поворачиваясь. Трэвис ответил, что все в порядке. Старик выпустил сизую струйку дыма краем рта. Минут через десять мы остановились у придорожной забегаловки, чтобы перекусить. Местечко было не лучше «Берлоги», мы с Трэвисом даже переглянулись. Старик купил нам омлет с беконом и по чашке черного кофе. Сам он стрескал подогретый кусок черничного пирога с подливкой из мороженого. Я попытался заплатить, он остановил мою руку. Снова поморщился, не поднимая глаз. Похоже, его что-то беспокоило физически. Мой статус оставался неопределенным до той минуты, пока он, справившись, не изрек безапеляционно: остановитесь у меня, завтра отвезу вас на место. Мы вернулись к машине. Часа через полтора я уже принимал душ, перед тем как забыться невинным сном в розовой комнате со скошенным потолком, которая когда-то давно принадлежала его дочери. Трэвис спал за стеной. Дом поскрипывал на ветру. Ветки разросшегося ореха царапали крышу при каждом порыве.

ОСТОВ

Ранним утром меня разбудил стук в дверь. Дядя Роджер был уже при полном параде – в шляпе и подтяжках. Двигался он бодро, на впалых щеках поселился легкий румянец. Его супруга, дородная женщина, накрыла нам завтрак в гостиной. После овсянки с беконом и тостеров мы снова погрузились в «Шэви». Старик выглядел живее, чем вчера, хотя мимика осталась неизменной. Минут сорок мы пилили по шестьдесят четвертому шоссе на юго-запад. Потом свернули в сторону Уитона. Когда-то это был отдельный город, сказал дядя Роджер. Но Чикаго растет. Пять лет назад они изменили межу, теперь это уже не пригород. Кхе-кхе. Он откашлялся глубоко и душевно. Я подумал, что земля в этих края наверняка взлетела в цене, как только отошла к Чикаго. Всюду одно и то же. А если так, то отчего бы ему не продать эту недожженную недвижимость с участком какому-нибудь фонду или корпорации, тем более, что,как я понял, дела с бизнесом на тканях явно не так хороши. В этот момент мы как раз проехали через кленовую рощу. Старый, покрытый глубокими трещинами асфальт упирался в парковку, посыпанную гравием. Перед ней возвышался двухэтажный каменный дом, когда-то переделанный под склад. Стену, где раньше была дверь, расширили под ворота. Вместо крыльца пристроили рампу для грузовиков. Дом выглядел древним, с отвалившейся местами штукатуркой фасада, но еще вполне крепким. Не знаю, кем был построивший его фермер, однако на материал (каменная кладка в два фута толщиной) он явно не поскупился. И, судя по размерам этого строения, у него была большая семья. Конечно, окна потом заложили кирпичом на две трети, когда отапливать такую громадину стало накладно. Эта болезнь почти всей старой архитектуры. Люди девятнадцатого века тянулись к свету, а двадцатого к теплу. Поэтому вторые почти повсеместно изуродовали окна фасадов. Уменьшили их до необходимого минимума. Пройдитесь по главной улице в любом провинциальном городе, этого не скрыть. А на складе дневной свет вообще не нужен. Поэтому все окна, кроме одного внизу и двух на верхнем этаже, просто заколотили наглухо. Пара таких разломанных щитов теперь валялась на земле перед домом. Во время пожара их просто выбили. Глубоко в гравий впечатались вмятины от колес пожарных машин. Вокруг было намусорено битой плиткой, обгоревшей мебелью и кусками дерматина. Старик вылез из машины и долго копался в карманах брюк, прежде чем ему удалось выудить нужный ключ. Он отпер замок, широкая дверь ворот подалась с лязгом. Уже здесь на крыльце, еще не войдя внутрь здания, я почувствовал сильный запах гари. Каменный пол был усыпан осколками стекла, кусками гипса, обгоревшей шерстью. Света не было.Старик прихватил с собой увесистый фонарь. Стены и потолок покрывал густой слой сажи, создавая подобие некоего грота. Остов сгоревших полок торчал острыми сколами посредине зала. Потолок над ними прогорел в нескольких местах, но крыша не пострадала. По крайней мере, заглянув в эти черные пятна, я не увидел неба. Аккуратно ступая, мы чавкали в грязи, образованной сажей и пеной ярко-бурого цвета. Проводка, тихо пояснил старик, высветив на стене место, откуда пошла искра. Поскольку полки были придвинуты почти вплотную, огонь тотчас перекинулся на ткани. А вообще ему повезло. Могло быть гораздо хуже. Товар, конечно, пропал, но здание пострадало не сильно. Я попытался вглядеться во тьму. В дальнем конце зала с правой стороны винтовая лестница шла на второй этаж. Но меня заинтересовало не это. Я сделал несколько шагов вперед. Остановился, почувствовав преграду под ногами. Старик метнул луч фонаря в дальний угол, и я заметил очертания древнего камина, припорошенного пеплом. Солнце проникало внутрь слоистыми пучками света. Отраженные слизью на полу, они рассеивались, не освещая. В одном Трэвис был прав – внутри царила прохлада. Но общая картина от этого лучше не казалась. Скорее, наоборот. Я не знал, что собирался делать с этим зданием его дядя. И все же увиденного хватило, чтобы понять: прежде, чем сюда ступит нога плотника или маляра, надо будет убрать последствия стихии, просто чтобы обеспечить доступ к стенам и комуникациям. А работы здесь не на одну неделю. Если же он решит реставрировать стены, то мы застрянем на месяц. Нахрапом старую школу не взять, придется играться перфоратарами. Я посмотрел на старика. Он стоял, задумчиво обшаривая фонарем обгоревшие дыры в поисках вчерашнего дня. Чтож, лиха беда начало. В багажнике «Шэви» дядя Роджер привез пару совковых лопат, веники и рабочие комбинезоны. Последние он купил в Уолмарте. Мой был слегка узковат. Тачка, пила и совки ждали нас внутри. Мы начали с того, что освободили окна, чтобы впотьмах не поубиваться. Затем я вооружился топором, а Трэвис был на подхвате. Старые полки, вернее, то, что от них осталось, нужно было разобрать и вынести на улицу. Полуобгоревшие рулоны ткани, пропитавшись сыростью, отяжелели неимоверно. Нам приходилось брать их вдвоем, чтобы с пола загрузить на тачку. И больше трех за раз увезти бы не удалось. Все это время центральные ворота оставались раскрыты настежь, поддерживая сквозняки. Так появлялась надежда, что мы не угорим от копоти раньше времени. Старик копошился рядом с нами, помогая по мелочам. Медленно, но верно, мы продвигались дюйм за дюймом. Когда расчистим пол, сказал я, нужно будет что-то вроде длинной швабры. Старик согласился. Мы курили на улице, расположившись под навесом, прямо на рампе. За парковкой начинался овраг, поросший орешником и кустами сирени. Я подошел поближе. Футах в двухстах по ту сторону велась стройка. Высился башенный кран, я видел сложенные в штабель плиты перекрытий и аккуратные пластиковые времянки для рабочих. Синими огоньками искрила сварка. Похоже, некогда отдаленный пригород теперь активно обживался. Мы работали до позднего вечера с перерывом на перекус. После обеда грузовик доставил большой контейнер для мусора, старик пожаловался, что фирма запросила за эту ржавую посудину «все его деньги». И зашелся кашлем. Проще было бы по-тихому закопать этот хлам. Все равно натуральное – перегниет, и шут с ним, без вреда природе. Мы перегрузили то, что успели вынести, в контейнер. Пол еще скользил под ногами, но уже начал подсыхать. Мести его пока не было смысла. Нужно было сначала разобраться с пеплом на потолке, стенах, а потом простучать штукатурку. Трэвис перемазался, на чем свет стоял, и утверждал, что я был не лучше. Мы вдоволь наржались. Самым смешным было то, что я даже понятия не имел, сколько мне заплатят. Просто работал и все. За еду и ночлег. Вырваться из «Берлоги» само по себе казалось праздником, поэтому меня все устраивало.

ЗАПАДНЯ

Перед тем, как уехать, уже в потемках я застолбил местоположение в GPS айфона так, чтобы этого никто не заметил. Дома у старика был WiFi. Я посидел с лэптопом до полуночи. И вот что я нарыл. Район, где находился склад дяди Роджа, назывался Тахома Крик. Как и любой уважающий себя муниципалитет, мэрия города Чикаго имела план развития на ближайшую декаду. И документ этот был опубликован в открытом доступе для обсуждения с общественностью. Обычная, стандартная процедура. Интересным оказалось другое. Стройка, увиденная днем, принадлежала подрядчику «Симменс и Майер», который за ближайшие десять месяцев обязался возвести новый бизнес-центр. Стоило бросить взгляд на карту в той же GoogleEarth, чтобы понять, что на десять миль в округе ничего подобного нет. Недалеко от центра по планам архитекторов и планировщиков должна была пройти дорога. Университет Тринити согласовал строительство двух дополнительных корпусов и студенческого городка для физико-химического факультета. А сразу за ним должен был вырасти жилой район. Им даже нарезали наделы. «Грехем Электрикс» год назад начала тянуть ветку в Тахома Крик, но меня порадовало еще и то, что при посредничестве университета нашлись доноры, оплатившие строительство нового хаба. Теперь, хвастался ректор, ученые Тринити получат сверхновые испытательные площадки и лаборатории с самым скоростным интернетом. На месте бывшего машиностроительного завода планировалось разбить промышленный парк, у них уже были крупные инвесторы для переноса и расширения производств. Словом, слегка углубившись в планы Чикагского муниципалитета, я понял, что в скором времени сюда подтянется индустрия развлечений – торговые центры, клубы и рестораны. Пока же ничего подобного не было. Я еще раз внимательно отследил круг радиусом в пять миль, центром которого был склад дяди Роджа. На всю эту площадь только две забегаловки. И, судя по всему, не самого высокого толка. Вот почему старику сегодня днем пришлось пилить минут двадцать за более-менее сносными сэндвичами и пивом. Вобщем, Гугл меня определенно раззадорил. Здесь было, о чем подумать. Положительным моментом были амбиции Трэвиса. Отрицательным – закрытая от моего сканера мозговая деятельность его дяди, спорадическая, в жесткой борьбе с атеросклерозными бляшками, усугубленная старыми болячками и общим скептическим восприятием жизни. Достаточно взглянуть на его вечно недовольное лицо. С такими людьми тяжело иметь дело. Если он упрется, ни деньги, ни здравый смысл не заставят его свернуть. Это не поза, а состояние души. Однажды моя мать в шутку упрекнула деда, что его ранчо, обычно такое ухоженное, выглядит слегка запущенным. Так и есть, согласился дед, и добавил: видишь ли, я так долго разгребал все это дерьмо, что теперь мне самому на все насрать. Хотя тогда он был еще бодр и в прекрасной памяти. Но что-то изменилось, что-то глубоко внутри. У старика Роджера вполне определенно могли быть свои виды, и к этому следовало быть готовым. Ибо больнее всего судьба в этом мире лупит именно по раскатанной губе. Я решил осмотреться. Начать с технических моментов. Моим первым открытием уже на следующее утро была дверь в глубине склада, слева от камина. За ней оказалась натуральная подсобка, захламленная донельзя, но тоже с окнами, довольно просторная, если вынести все ненужное. И еще там был древний умывальник, ржавый, нерабочий. Ни дым, ни копоть в чулан не проникли, хотя и без них ремонт был просто жизненно необходим. Затем по дубовой лестнице я поднялся на второй этаж. Пол основательно прогорел в двух местах. В одном из них особенно сильно и неудачно, так что без замены двух балок было не обойтись. Гарью здесь пахло невыносимо. Но крыша была цела, ни единого потека. Маневрируя между сугробами старой рухляди на полу, присыпаными пылью, я отметил прерасный вид из окна, которое так же безвкусно обкорнали кладкой. Белые стены, подумалось мне, и побольше цветов.

Когда мы с Трэвисом привели в порядок каменный пол первого этажа, я заметил, что дядя Родж встал перед дилеммой. Он ничего нам об этом не говорил. Однако, наблюдая за ним, я понимал, о чем он думает. После того, как мы смахнули сажу со стен, вид лучше не стал. Грязные жирные потеки вгоняли в тоску как его, так и потенциальных покупателей. Приглашенный электрик залупил цену за ремонт проводки. Дядя Родж полдня плевался и возмущенно бормотал что-то себе под нос, пока мы монотонно, дюйм за дюймом простукивали стены. Как я и предполагал, штукатурка пережила стихию. Меня это не особенно радовало. Стены были кривыми, как и полагалось старому дому фермера, но я сильно сомневался, что местные мастера захотят играться с выравниванием поверх старой облицовки. Обычно такие парни любят сбивать ее до кирпича, а уж потом наносить новую. Так дороже для хозяина и, соответственно, доходнее для них. Своего они не упустят. Там, где горели полки, прислонившись почти к стене, и с другой стороны, между окон, мы отвалили на пол почти восемь ведер растрескавшейся смеси. Картина стала еще «веселее». Продавать этот «курятник» в таком виде можно было только на слом. То есть незаслуженно дешево, почти по цене земельного участка. С другой стороны, любое улучшение требовало вложений. Хуже того, прежде, чем отстегивать на ремонт, надо было определиться с его будущим назначением, а у дяди Роджа, как я понимал, не было конкретной позиции в этом вопросе. Он попросту не знал, кому это сбагрить. Для хознужд хватило бы починить проводку и выбелить стены. Для производства нужно было тянуть еще одну фазу, разбираться с водопроводом и сливом и еще черти с чем. Кстати, о чертях. Если подновить фасад, снять мох с крыши и навести марафет внутри, здесь вполне можно было бы обустроить молитвенный дом. Поэтому, когда к нам нагрянул убеленный сединами преподобный Найджел, а следом за ним предводитель общины менонитов, я понял, что медлить больше нельзя. Действовать следовало быстро, но тонко. Я начал с Трэвиса. Просто бросил зерно, почти оговорился. В духе, как славно было бы иметь свой ресторан в твои годы. Большой зал внизу, маленький наверху. В подсобке можно оборудовать кухню – до газа футов триста. Парнишка повздыхал с глупой улыбкой. Потом задумался. Я понял, что он мой. Здесь ни одного кабака поблизости, подливал я время от времени. Вокруг стройки, через год народу тут будут толпы, и они захотят есть. Они скажут, накорми нас, Трэвис. А где будешь ты? Жарить куриные стейки в «Маме Джо»? Я видел, что задел его не нашутку, и взял следующее полено: дядя любит тебя, я знаю. Не упусти шанс. Поговори с ним. Потом я дал ему потомиться пару дней на медленном огне. Прежде, чем сделать финальный пас. Я сказал, что готов вложиться в ресторан на правах партнера. Для Трэвиса это было бы серьезное подспорье в разговорах с дядей. Как ни крути, а дядя Родж почувствует запах денег. В этом я не сомневался. Через пару дней за ужином, когдя тетя Полли, покончив с посудой, ушла к себе, и мы остались втроем, чтобы пропустить по стаканчику вермута, старик взглянул на меня: Трэвис говорит, ты собираешься открыть ресторан. На его лице не было ни тени улыбки, ни издевки, ни заранее принятого решения. Он просто излагал. Я кивнул: у меня есть сорок штук, хватит, чтобы привести здание в порядок. Старик поморщился в смысле «допустим». Еще двадцать я готов вложить в оборудование – плиты, холодильники, вытяжки. Семь – на мебель и посуду. Пять на рекламу. Плюс покупка лицензий. Если вы поможете с парковкой – у нас все получится. Он посмотрел на Трэвиса. Тот сидел, потупившись. Старик поднес к губам бокал и пустил глоток вермута в закадычье. А зачем мне весь этот цурес? Я пригубил свой: и дом, и земля останутся ваши. Мы откроем компанию – я и Трэвис. Ресторан будет в аренде. На десять лет. 25 сотен в месяц после открытия и 3 тысячи после года. Если мы облажаемся, у вас останется готовый бизнес. И стоить он будет подороже того, что вы можете выручить сейчас. Вы ничем не рискуете. Он продолжал молча цедить вино. Трэвис проглотил язык, и мне это казалось забавным, хотя и играло против меня. Молится чтоли, сукин сын. Мог бы поддакнуть, расшевелить старика. Стакан опустел, он потянулся к бутылке, плеснул еще четверть. Грузно закупорил. Повел бровью: а чем вы собираетесь купить людей? Никто не станет ехать сюда ради обычной забегаловки. Местные вам не подмога. Я поймал на себе взгляд Трэвиса. Старик был прав. Рано или поздно в Тахома Крике будет людно, но пока солнце взойдет, роса глаза выест. Времени на раскачку у нас впритык. Ресторан должен выстрелить. Как насчет блюд из конопли? Первый

в Иллинойсе ресторан «Волшебный горшок»,даже в Колорадо обзавидуются. Я не стал озвучивать такие мысли. Вместо этого заверил тихим голосом, как можно более убедительно: мы что-нибудь придумаем. Старик закивал: ну да. Он встал, убрал бутылку в стенной шкаф и отнес свой стакан в умывальник. Я вижу, деньги у вас есть. Хм. Осталось разобраться с мозгами. Он произнес это, удаляясь к себе, и я не видел выражения его лица. Шутил он, подтрунивал или откровенно издевался – так и осталось загадкой. После того, как мы разбрелись, действие продолжилось в спальне хозяйки. Говорили они негромко. Акустика деревянного дома позволяла угадывать интонацию, но не разбирать слова. Я долго ворочался в постели. Оно и понятно. В случае, если он согласится, мне предстояло рискнуть всем, что у меня было. На Трэвиса я не расчитывал, понимая, денег у него нет. Внизу тетя Полли говорила о чем-то менторским тоном, а старик все больше отмалчивался. Наконец, он выдал какую-то тираду слов на десять, которую она оборвала более громким и решительным «все». На этом дом уснул.

КОНЮШНИ АВГИЯ

Утром мы как всегда загрузились в машину. Ни слова не говоря, дядя Родж свернул на Линкольн роуд и минут через двадцать остановился перед фасадом юридической фирмы «Руберман и Cалимофф». Нас приняли без записи, потому что хозяин был старым другом дяди Трэвиса. Он делал для него все, от первой купчей и до завещания. Старик изложил суть вопроса с арендой ресторана. При первых же словах я заметил, как Трэвис залился румянцем, видимо, от нервов. Я старался быть спокойным. Шапса Руберман внимательно выслушал, сделав несколько пометок карандашом в блокноте. Потом задал пару наводящих вопросов. В основном, его интересовали обязанности сторон и как решится судьба ресторана после оговоренного срока. Я назвал сумму инвестиций. Адвокат почтительно улыбнулся Роджу и заверил, что подготовка чернового варианта займет пару дней. Разумеется, оговорился он, обведя нас всех доверительным взглядом, если вам не к спеху. Нет, не к спеху, подтвердили мы. После этого мы поехали в Тахома Крик. Но переодеться не успели. Как знатный подрядчик, дядя Родж стал расхаживать внутри склада с тетрадкой и ручкой. Останавливаясь, он составлял перечень предстоящих работ. Мы облазили все этажи и закоулки, спустились в подвал. Увидев старинную бутовую кладку, на которую опиралось это здание, я пришел в священный восторг. Трэвис присвистнул. Старик с гордостью похлопал по стене, освещая ее переносным фонарем: вот так вот раньше строили, ребятки. Мы тоже прикоснулись к камню. Здесь можно было устроить винный погреб, высота каменных потолков это вполне позволяла. Потом в подсобке, которой предстояло стать кухней, мы обсудили варианты подвода коммуникаций с учетом будущей расстановки плит, разделочных столов и холодильников. Впрочем, старик сразу оговорил, что влазить в кухонные дела он не собирается. Мол, не его ума дело. Он согласился взять на себя электрику и найти рабочих для отделки. Мы договорились, что к рампе будут пристроены ступени с пандусом. Вместо широких ворот придется сделать входную группу из стекла и металлопластика под дерево. Дядя Родж знал контору в пригороде, хозяин которой был ему обязан. С учетом того, что мы решили вернуть оконным проемам их первоначальные размеры, замена окон обещала стать весьма дорогостоящей затеей. Плитка на полу тоже нуждалась в замене, а ко второму этажу мы не могли подступиться, пока плотники не заменят прогоревшие балки и залатают потолок. Отопление такой кубатуры вообще стало отдельной темой, требующей особых знаний. Ни я, ни Трэвис, ни его дядя таковых не имели. Тут нужен был бы независимый консультант, который мог бы добросовестно отнестись к проблеме, а не втюхивать отопительные блоки «ВАРТО» только потому, что он их дилер. Дядя Родж пообещал разобраться и в этом вопросе. Думаю, все трое, мы выглядели деловито. Но мне хотелось взяться за голову от понимания того, какая «работка» здесь предстоит. Я не был уверен, успеем ли мы открыться до Нового года. А ведь это было бы самым желанным моментом. В такие дни все знаковые точки в любом городе забиты под завязку,мы могли бы оттянуть на себя часть приличной клиентуры, если найдем, что предложить. И здесь у меня были кое-какие соображения. Но, вместо того, чтобы посвятить время разработке концепции, я должен был часами просиживать в интернете, пытаясь делать дюжину дел одновременно. Для начала нам надо было формализовать отношения с Трэвисом и его дядей. Проще говоря, создать компанию, которая затем возьмет в аренду ресторан. Сложностей с этим не возникло, но были некоторые нюансы. В Иллинойсе действовал корпоративный налог, а в Неваде, Вайоминге и Делавере его не было. С другой стороны, нам нужно было становиться на учет в FDA и приобретать лицензию на алкоголь. Словом, пришлось покопаться в поисках ответов. Дядя Родж попутно решал проблемы с местной администрацией, менял статус недвижимости, получал разрешения. Погода стояла на редкость теплая и сухая. Особенно этому радовались подрядчики, ведь иметь дело с сухим грунтом приятнее, чем копаться в грязи. Шпаклевка сохла быстрее, бетон схватывался под руками. Мой банковский счет таял с маниакальной скоростью, и не могу сказать, что я отнесся к этому уж совсем хладнокровно. Еще предстояло закупать оборудование, а у меня рябило не только в глазах, но и в голове. Что я знал о всех этих технических премудростях? Почти ничего, я был поваром-самоучкой. Приходилось доверяться порядочности проектантов и подрядчиков. В конце концов, успокаивал я себя, все они местные и работают на авторитет. Дядя Родж проводил дни «на объекте», как он теперь этоназывал. Трэвис помогал ему делать закупки и следил за порядком. Когда возник скандал с бригадой мексиканцев из-за того, что вместо пятерых мастеров на работу вышли только трое, дядя Родж расчитал всех и нанял ребят из Уинфилда. Время решало все. Мы понимали, что надо гнать на всех парах. Маляры мешали монтажникам вентиляции, плиточники имели зуб на плотника, а у Трэвиса не было времени вникать в их дрязги, потому что он следил за тем, как на улице заливают бетон под парковку. Фасад был уже вторую неделю одет в леса, когда с лестницы упал рабочий. Бедолага отделался сломанной ногой. Тотчас на стройке появился инспектор, но все документы были в порядке, и Дядя Родж испытал гордость, услышав похвалу за «надлежащее ведение дел». Полоску земли перед фасадом мы решили оставить под зелень. Тогда старику пришла в голову идея о туях. Конечно, сказал он, когда восемь пятилетних красавиц, пересаженных вместе с кубом земли на каждую, выстроились в ряд перед окнами,– конечно, если делать не через задницу, а как положено, нам нужно было бы нанять ландшафтного дизайнера и заплатить еще и ему. Но что-что, а посадить клумбу моя Полли умеет не хуже этих китайцев. И он, конечно же, был прав. Когда отреставрировали дубовую лестницу и камин, я начал понимать, что моих денег не хватит. С грехом пополам можно было закрыть вопрос с мебелью, если не гнаться за модерном или рококо. А ведь еще нужны были приличные гардины, цветы, посуда в зал (кухонную мы купили в полном комплекте), вывеска и, наконец, массивная рекламная кампания, чтобы раскрутить наше детище с нуля. Стало очевидно, что новосозданной компании J&Travis («Джей энд Трэвис») было самое время подумать о кредите. Под честное слово или залог имущества, которое нам не принадлежит. Я съездил в Чикаго и встретился с кредитными экспертами четырех банков. Всем им нужен был серьезный бизнес-план и гарантии. На первое мне не хотелось тратить время, а вторых просто не было. Как-то поздним вечером после ужина дядя Родж положил передо мной чек в двадцать тысяч долларов. Это маленький мир, Джонаттан, сказал он. Почему ты не пришел ко мне сразу? Мог бы хотя бы сказать.Он покачал головой с негодованием, глядя в скатерть. Я хочу, чтобы эти деньги легли на счет как взнос со стороны Трэвиса. Чтобы он не выглядел полным сиротой. Идет? Я, конечно же, согласился. Трэвис посмотрел на дядю глазами преданной собаки. Надо отдать должное – он трудился, не покладая рук. Поскольку дядя занимался закупкой материалов и бесконечными вопросами с поставщиками, а я проводил на бывшем складе от силы пару часов в день (интернет нам обещали подключить, но пока его не было), Трэвис взвалил бремя ремонта на свои юношеские плечи и неплохо справлялся. Оборотной стороной его успеха явилось представление о том, что пока он работает, все остальные сачкуют. Обычное мнение оператора станка о менеджменте завода. Я стал замечать командные нотки в его голосе. Меня это втайне веселило. Всегда приятно наблюдать за человеком в разных ситуациях. Однажды утром после завтрака Трэвис вознамерился непременно взять меня с собой на стройку. Мебель подождет, безапелляционно брякнул он, допив кофе. Я уже собрался разъяснить этому молодцу правду-матку, но меня опередил дядя Родж. Оставь его, сказал он племяннику. Не мешай. Он должен придумать шницель. Если бы старик знал, что мои дела совсем не так плохи (а иначе к чему вся эта затея с рестораном), он бы не стал перечить Трэвису. Но мне надо было расставить кое-какие акценты и выбрать правильное время. Я уже разослал запросы поставщикам мебели в трех штатах, теперь следовало дождаться квот и обсудить вопросы доставки. Накануне после часа лазаний на карачках у меня возникла твердая убежденность в том, что мы сможем разместить двадцать столов внизу и пятнадцать наверху без особого стеснения. Клиентам хватит места, чтобы разминуться, не столконувшись при этом с официантами. Я подобрал круглые столы с массивными ножками темного цвета. В сочетании со светло-бежевым искусственным мрамором пола они смотрелись шикарно. Кроме того, при желании эту модель можно было удлинить за счет дополнительной секции. Добротный домашний стол показался бы диковинкой в обычном ресторане, но, во-первых, я заранее знал, что столы будут покрыты скатертью, а во-вторых, именно такого «уютного» эффекта я и добивался. К каждому следовал набор из четырех стульев с прекрасной жаккардовой обивкой. Мне попадались и модели с шелком, но, увы, шелк не настолько долговечен. Зону перед камином мы обозначили мягким уголком из нескольких диванов и кресел, на пол заказали дорогой ковролин. Под лестницей обустроили барную стойку. Пить вино, наблюдая за языками пламени в камине, – что может быть лучше долгими зимними вечерами? С гардинами ситуация складывалась сложнее. Я нашел агента одной славной бельгийской компании в Чикаго, и он порывался привезти образцы, но мне не хотелось делать это до того, как доставят мебель и скатерти. Нужно было почувствовать, как все вместе заиграет в одном цветовом ключе, создавая определенную атмосферу. Вот чего я добивался.

В субботу после обеда я дал тете Полли отгул. Сам съездил за продуктами и стал к плите. Перед этим попросил ее предоставить в мое полное распоряжение всю кухонную утварь. За час до возвращения трудоголиков я отварил картофель в соленой воде, остудил и очистил его от кожуры. Нашел большой сотейник. Отсыпал в него пять столовых ложек сахара. Сначала растопил его на медленном огне, затем поддал жару, добиваясь, чтобы жидкость загустела, превращаясь в сироп. Я нарезал картофель на четвертинки и добавил его в сотейник. Аккуратно обжаривал до коричневой корочки. И параллельно приступил к мясу. Отбил свиную вырезку, поперчил, посолил. Потом положил примерно посредине каждой отбивной тонкий ломтик пармезана, сверху нарезал яйца. Свернул их, сотворив нечто вроде колбасок, перевязал каждую ниткой и обжарил на растительном масле, но не сильно. Покончив с картофелем, я переставил мясо в духовке и уже там довел до готовности. К этому полагался легкий летний салат из нарезанных помидоров, яиц, сладкого перца, цветной капусты, нескольких листьев шпината, шампиньонов и огурцов. Заправкой служило оливковое масло, а в качестве специй полагались соль, каенский перец и ложка лимонного сока. На десерт времени почти не оставалось. Поэтому я решил отделаться фирменной шарлоткой с тою только разницей, что вместо яблок в тесто были добавлены груша и банан. К мясу я выбрал Clos du Bois, пристойное и недорогое из выращенных в Калифорнии. Когда дядя Родж и Трэвис вошли в дом, я позвал хозяйку и усадил их за стол. Сам устроился ближе к плите. Старик сказал, что пахнет недурно, но особого оживления на его лице я не заметил. Затем он начал есть. Трэвис, знакомый с моими кулинарными излишествами не с чужих слов, наблюдал за ним исподтишка, силясь поглубже спрятать улыбку. Тетя Полли ела с блаженным лицом, хотя таким оно было еще до того, как она проглотила первый кусок. Вино в бокале хозяина дома стояло нетронутым. Он съел отбивную примерно до половины и вдруг застыл. Закрыл глаза. По напряженности его позы я понял, что он подавился. Мясо, похоже, застряло в глотке– ни туда, ни сюда. Тетя Полли лязгнула вилкой по тарелке, и старик взглянул сквозь нее. Черт возьми, сказал он тихо и как-то испуганно. Потом продолжил жевать. Вилкой отколол еще кусочек картофеля. Салат он не особо жаловал, но потом наконец отпил вина. Снова замер с закрытыми глазами. Черт возьми! Трэвис крякнул, расплывшись в широкой улыбке, тетя Полли нервно рассмеялась. Привстав, я положил дяде Роджу еще одну отбивную. Старик ел сосредоточенно, я заметил легкую испарину у него на лбу. Я специально выбрал крупные тарелки, чтобы порции вышли пристойные. После таких голодным не уйдешь. Трэвис уплетал за обе щеки, запивая вином. Я долил в его бокал еще немного. Отбивная с сыром и яйцами, с видом знатока заявила тетя Полли, но вот соус к картошке я не узнала. Я улыбнулся: сахарный сироп. Вообще блюдо называется «мясо по-датски с картофелем в сахарном сиропе» и летним салатом. Добро пожаловать в Данию! Сюда еще полагается хлебный суп, а на десерт – я указал на блюдо с нарезанными кусками – шарлотка по-датски и кофе. Старик допил вино и вытер губы салфеткой: не знаю, что ты там намешал, но вышло душевно. Супы я, кстати, не ем. Он встал из-за стола и по традиции пошел заваривать кофе. Не дожидаясь его, тетя Полли попробовала шарлотку. Ммм, аппетитно промычала она. Потом посмотрела на нас с Трэвисом: так вы, ребята, открываете датский ресторан? Мы переглянулись. Нет, сказал я, но датская кухня там будет тоже. Трэвис закивал: фьюжн, изрек он со знанием доки. Блин, подумал я в сердцах, кто тянет тебя за язык? Разве мы это обсуждали? Откуда ты знаешь, что у меня в башке, человек-нарезка, которого я сделал без пяти минут хозяином ресторана за свои же деньги. Потом перевел взгляд на тетку: не совсем. Фьюжн – это винегрет. В одном и том же ресторане можно заказать на ужин суши, тако, пиццу с гамбургером. Не думаю, что это правильно. Да и писком моды уже не назовешь. У нас будет по-другому. Мы хотим собрать самые вкусные национальные рецепты, не смешивая. Без излишеств, без деликатесов, просто вкусная домашняя кухня. Я обращался к ней, но поглядывал, чтобы старик слышал меня тоже. Он уже заправил фильтр кофеварки и следил за тем, как тонкая черная струйка наполняет стеклянную колбу. В «Квартино», изрек он, не поворачиваясь, готовят отменную лазанью. Я согласился: да, а попробуйте найти хорватскую, эстонскую или словенскую кухню. Или, к примеру, туже датскую. Уже не говорю о том, что привычная итальянская кухня не ограничивается пиццей, лазаньей, ризотто и пастой, в ней тысячи вкусных блюд, о которых многие просто никогда не слышали. Дядя Родж шумно выдохнул, доставая чашки из кухонного шкафчика. Расставил их на мраморной столешнице, следом достал четыре блюдца. Вот, что я вам скажу. Народ в Чикаго любит итальянскую стряпню. Даже больше, чем китайскую. Ты, Джонаттан, славный малый, и куховарить ты умеешь. Но вам, ребята, надо крепко подумать, как затащить сюда эту публику. И тут я вам не советчик. Я знаю, у кого какой креп на сотню миль в округе, но всякие там пармезаны от партизанов отличать не умею. Думайте сами. Я сделал, что мог. Он налил себе кофе и с чашкой в руках направился к выходу, позабыв о шарлотке. Старик не особо жаловал сладкое. Уже стоя в дверях, он обернулся, окинул взглядом стол и сказал супруге: возьми у него рецепт. Я разлил кофе в оставшиеся чашки. Втроем мы стоптали половину пирога под неприхотливую историю тетки о том, как она научилась готовить в юном возрасте. Трэвис, улыбаясь,показал мне большой палец, мол, так держать, старик. Я подмигнул ему в ответ. По сути, в этом проекте от него ничего особого не требовалось. Главное, чтобы он оставался таким, как есть – дотошным, исполнительным, не задающим лишних вопросов. Сидя за столом, я рассказал его тетке все премудрости сегодняшнего ужина, хотя каждое блюдо было самым простым, незатейливым и не требовало особых познаний в кулинарии. Сверх того, продукты обошлись мне примерно в пять баксов на человека без вина, что выглядело весьма недурно, глядя на внушительные размеры порций. Я допил кофе и перенес оставшуюся посуду в умывальник. Нужно было переговорить со стариком. Он пил свой кофе, сидя на софе в гостиной. По телеку шла передача о том, как два ушлых работника ломбарда пытались сбить цену на фото с подлинным автографом Элвиса Пресли. Мужик, принесший ее, стоял на своем. Казалось, они будут торговаться вечно. Но дядя Родж потерял терпение раньше, чем они сумели найти компромис. Он поднял глаза на меня: говори, сынок. Нам нужен дизайнер, произнес я, без променада вокруг да около. Старик принял к сведению, что на следующей неделе «похолодает» до плюс 25. Потом клацнул пульт, убив телевизор. Хорошо, ответил он. Я поговорю с Кэрол. Она делала почти все витрины на Мэйн стрит. Смышленая деваха. Я покачал головой, пытаясь объяснить, что едва ли это лучший кандидат. То, с чем предстояло нам столкнуться, было гораздо серьезнее, чем поклейка оракалом с искусственными цветами. Старик удивился: ну ты же не собираешься выписывать французские статуи? Нет. Я не собирался. Хотя задача от этого легче не казалась. Попробуйте объяснить человеку, который, как большинство бизнесменов, привык рассуждать трезво и прямо, такие нюансы, как «создание атмосферы», «расстановка акцентов» и прочее. Притом, что обозначить задачу, не раскрывая при этом самой концепции, почти невозможно. Я изъяснялся минут пять, пока он не сказал, что может дать мне тысяч пять в долг, но не более того. И добавил напоследок: но я бы взял Кэрол. Хотя бы попробовал. В конце концов, за спрос не бьют в нос. Скорее из уважения, я попросил старика достать мне ее номер. Еще была надежда, что в ежедневной суете он позабудет об этом.

КЭРОЛ

Но уже на следующий день мне протянули видавший виды Samsung, и на другом конце меня ожидала та самая «деваха». Пришлось договариваться о встрече. Она спросила мой номер, затем в течение получаса прислала мне ссылку на портфолио. И, надо сказать честно, я опешил. Кто бы мог подумать. У девчонки и вправду был талант. Во-первых, судя по ее работам, она весьма недурно рисовала от руки, что достаточно редкое качество среди дизайнеров, учитывая достижения компьютерной графики. Во-вторых, техникой коллажа владела в совершенстве. Она делала «Уайт Рэббит» бар в Чикаго, салон «Триффало» в Миннесоте, оформляла 4 отделения «Уэллс Фарго» и десятки витрин в торговых комплексах трех штатов. Для девушки из провинции блестящий послужной список. Когда она припарковала свой жук перед входом (накануне установили бронзовые перила), я увидел широкоскулую, улыбчивую шатенку в приталенных джинсах клеш и пацифистским знаком перевернутой вагины на салатовой футболке. С собой у нее был профессиональный фотоаппарат с угрожающих размеров объективом. Она первой протянула руку. Я повел ее показывать наши владения, уловив легкий цветочный запах (RalphLauren?). Попутно обрисовал контуры того, что нужно было сделать, умышленно пытаясь предоставить ей побольше места для творчества. Давайте двигаться от банального, сказал я. Предположим, вы открываете ирландский паб. Самый идиотский вариант – это повесить флаг перед входом. Следующий этап – национальные цвета в интерьере. Далее – официанты в национальной одежде. Поднимаем планку – блюда, приготовленные не просто по-ирландски, а с какой-то местной изюминкой. Пятый уровень – как раз то, над чем нам придется потрудиться. Это может быть остов рыбацкой лодки – древний нос, очищенный и пролакированный, с вбитым в него массивным латунным кольцом. Или картина с панорамным видом на Дублин, каким он был 100 лет назад. Цветок, который по древне-ирландским преданиям сулит долголетие тем, кто к нему прикоснется. Ступа в углу – символ счастливой жизни. Или сделанный из овечьей шерсти амулет-паук на подоконнике, залог плодородия. А может, просто ветка в вазе, зерна гороха, ткань. Я не знаю. Просто озвучиваю все, что приходит в голову. Здесь есть подсобка, в которой можно разместить всю бутафорию. А теперь самое интересное. Мы открываем не один ресторан, а целых семь. В понедельник он будет словенским, вовторник испанским, в среду датским, в четверг венгерским, в пятницу шотландским, в субботу еврейским, а в воскресенье швейцарским. Каждый день недели будет посвящен одной национальной кухне. И каждый день недели в ресторане будет меняться антураж. В разумных, необременительных пределах. Можно, например, поменять одни картины на другие, светильники или занавески. Конечно, мебель мы трогать не будем, но какие-то съемные конструкции на стенах или потолке приветствуются. Если хотите добавить музыку – можем обсудить и это. Пока я говорил, она делала пометки в ежедневнике. Потом мы поднялись на второй этаж. Рабочие заканчивали стелить ковролин. Она спросила о напольных цветах, и я объяснил, что хотел бы подобрать растения и вазы, которые вписывались бы в общий колорит. А потому и здесь готов положиться на ее вкус и профессиональное чутье. Она улыбнулась, распознав откровенную лесть с долей иронии. Антураж обеих барных стоек в вашем полном распоряжении, заверил я. Она привела в готовность фотоаппарат и сделала пару десятков снимков в разных ракурсах. Не в пример мраморному полу, ковролин полностью поглощал эхо ее сандалей. Я остался ждать у лестницы. Она вращала аппарат в руках, приседала, снимала с колена. Покончив с этим, мы стали спускаться, причем я пошел первым, как бы страхуя, и протянул ей руку, но она отказалась и предпочла придерживаться за перила. Мебель лежала нераспакованной в трех десятках плоских картонных ящиков. Она сказала, что обязательно хочет взглянуть на хотя бы один комплект в сборе. От этого может многое зависеть. Я пообещал, что позвоню ей послезавтра, как только соберем и расставим столы. Не забыл упомянуть и о скатертях. Она попросила еще раз перечислить национальные кухни, сделала заметки в блокноте. Неброское кольцо с изумрудом на мизинце отпечатало выемку в бумаге, пока она писала слово «швейцарская». Я заманил ее в подсобку. Это было единственное помещение, где установленные, но еще накрытые заводской упаковкой плиты можно было использовать в качестве стола. Из папки, оставленной там за час до ее приезда, я достал стандартный одностраничный договор о неразглашении. Она и бровью не повела. Подписала, по-прежнему улыбаясь. Я спросил, нужно ли нам оформить какие-либо бумаги с ее стороны. Кэрол пообещала сбросить контракт на электронку, но по поводу сумм она пока сказать ничего не могла. И, если позволите, еще пару снимков нижнего зала. Разумеется. Я оставил ее одну. Мне нужно было закончить меню и заняться порционным подсчетом. Занятие, которое я ненавидел от всей души. Но без него никуда. Работу с таблицами по уварке/усушке продуктов не назовешь особо творческой. Однако между готовкой на четверых и приготовлением 100 порций есть разница. И от этого не отвертеться. Попутно я проверял наличие продуктов и цены на них в ближайших супермаркетах, на рынках и в сети поставщиков HoReCa. Холодильники, морозильник были готовы. Вытяжка функционировала. Я заполнил форму на допуск к работе от FDA. На следующей неделе мы должны были получить лицензию на продажу алкоголя в ресторане, принадлежащем компании «Дж&Трэвис». От всего этого голова шла кругом. Помимо бытовых проблем, вплотную подошло время заняться поиском персонала. Накануне вечером в комнате Трэвиса мы прикинули, сколько нам понадобится человек, чтобы открыться. На кухню нужно было хотя бы два повара (при условии, что и мы сами стоим у плиты) и двое-трое людей на нарезку. По одному бармену внизу и наверху. Парень на закупку продуктов с собственным вэном. Метрдотель и хотя бы один портье или как его там. Теперь официанты. Чтобы обслуживать оба зала, потребуется человек пять, не меньше. И всегда должно быть пару на подхвате по звонку. Я сказал, что было бы недурно отбирать ребят со знанием языков, но тут же понял, как нереальна эта идея. Найти официантов, говорящих по-грузински, датски или словенски теоретически можно, но практически – долго и дорого. По поводу униформы ни у меня ни у Трэвиса не было особых преференций, и мы решили положиться на дизайнерский талант Кэрол. Была еще одна загвоздка, которая обещала стать большим ржавым гвоздем для всей затеи. Мы стояли перед выбором: либо работать шесть дней с одним выходным, либо набирать дополнительный персонал для ротаций по семидневке. Если прикинуть на пальцах, с финансовой точки зрения выгоднее было первое. К тому же я вычитал на форумах профессионалов, что понедельник, как правило, один из самых малокассовых дней в ресторанном бизнесе. Если только ресторан не включен в комплекс, обеспечивающий постоянный приток клиентов. Словом, не про нас. Я размышлял, какой же национальной кухней пожертвовать. Чтобы никого не обидеть, скатал в шарики семь бумажек и перемешал их в первой попавшейся кастрюле. Позвал одного из рабочих. Парень вытащил словенскую. Я мысленно извинился перед всеми словенцами мира. Но в свое оправдание добавил, что словенская кухня этнически близка к словацкой и чешской, а уж ресторанов чешской кухни в Чикаго не менее четырех. Кто в этом усомнится, пусть справится в TripAdvisor. Оставалось выбрать название. Первым, что брякнул мой партнер, было «Джей энд Трэвис»– так же, как называлась компания. Понятное дело, я и слушать не стал, сделав скидку на его молодость и наивность. Вариант, все время крутившийся у меня на языке, был «Семь поваров». И то, что мы убрали седьмую кухню ничего не меняло. Даже добавляло пикантности непонимания. Трэвису такой вариант понравился. Мне не очень. Все было бы просто замечательно, если бы не второй этаж и пасторальный вид из его окон. Понимая, что время уже стучит нам по затылку и без названия не будет вывески, я все-таки решил выдержать паузу в надежде, что нужный вариант всплывет сам собой. Не лучшее решение для менеджера. Но что есть, то есть. Для подбора персонала можно было обратиться в кадровое агенство, если бы речь шла об открытии ресторана в центре Чикаго. Но нам скорее всего придется иметь дело с местной публикой (исключая поваров и метрдотеля), а значит, начинать следует с объявления в здешние газеты. Наверняка найдутся парни, желающие подработать перед поступлением в колледж или вместо него. Что касается поваров, то здесь на молниеносный успех я не рассчитывал. Опытный повар стоит денег. Он может быть капризен. Потребует внимания и дополнительных бенефитов. Нужен ли нам такой? Тем более что вся концепция ориентирована не на высокую кухню, а на здоровую сытную домашнюю еду. Но и с абсолютными новичками можно запариться. Хвала Полу, у него было терпение обучать неотесанного лингвиста. У меня такового нет. Нам явно нужны парни с опытом, еще не Рэмзи, но уже обстрелянные воробьи. Я составил текст объявления и повесил его на нескольких сайтах сразу. С метрдотелем оказалось еще сложнее. Помимо платного объявления, мне пришлось подписаться на сервис Indeed, дабы получить доступ к базе резюме. Я нашел всего 9 профилей – совсем не густо, если учесть, что половина вообще откажется переезжать. Еще двое-трое заломят цену. Остается почти ничего. Мы стояли перед выбором: либо отказаться от архетипа (высокий статный убеленный сединами мэтр в безукоризненном фраке и белых перчатках), либо искать такого кандидата повсюду. Буквально через час после того, как мы расстались, позвонила Кэрол. Я готов был проверить почту, чтобы подтвердить получение контракта, но она сразу сказала, что по другому поводу: я просто вспомнила, где слышала про такой ресторан. Упс, подумалось мне. Эта фраза насторожила. Я спросил: вы имеете ввиду каждый день недели другая кухня? Нет, сказала она, я про ресторан, в котором интерьер можно менять по желанию. Есть такой фильм, «Подозрительные лица», может, вы видели. И там один из героев в самом начале говорит инвесторам про такой ресторан. Я спросил: правда? И пообещал: обязательно посмотрю, спасибо, Кэрол, жду вас послезавтра, я позвоню. И не забудьте про контракт. Когда нас разъединили, я позвонил Трэвису, чтобы узнать, когда он будет, скручивать столы в одиночку мне было скучно, да и вес каждого пакета был не менее 50 килограммов. Я решил стоптать сэндвич. Попутно погуглил фильм, о котором упоминула Кэрол. Брайан Сингер снял его пару лет назад, странно, что мы разминулись. Вечером я скачал его и проглотил в один присест с огромным удовольствием. Эпизод, о котором говорила Сэнди, был следующим. Дин Китон (его играл Гэбриэл Бирн), сидя за столом в дорогом ресторане вместе со своим адвокатом и двумя потенциальными инвесторами, излагает за бизнес-ужином свою идею. Он говорит: «На самом деле я имею ввиду ресторан, меняющийся со вкусом, но сохраняющий внешнюю эстетику. Иными словами, атмосфера не будет нарисована на стенах». Конец цитаты. Уверен, он сказал бы больше и наверняка пояснил в красках и подробностях, что имеет ввиду. Но вся беда в том, что его бесцеремонно оборвал агент американской таможни в компании двух фэбээровцев, положив конец застолью вместе с новой концепцией ресторана. И больше ни режиссер, ни его персонажи к этому не вернулись. Я отметил хорошую память Кэрол, ее внимательность к деталям. Мысленно поблагодарил за прекрасный киновечер. С утра мы впряглись собирать столы для второго этажа. Нужно было что-то решать с бухгалтерией. Я просмотрел предложения по основным видам софта для учета финансов в заведениях общепита и пришел к мысли, что при нынешних успехах программирования нанимать живого бухгалтера не имеет смысла. В качестве страховки был еще и вариант дистанционного обслуживания сторонней фирмой. Я просто должен был бы сканировать входящие счета и ежедневные кассовые отчеты, отправлять их раз в неделю, а они бы уже разбирались с налогами и всем прочим. Плюс этой системы состоял в том, что фирма отвечала за любые недочеты и промахи. Но перед тем, как сделать выбор, было бы нелишним посоветоваться со стариком. Я подумал, как человек столько лет занимающийся бизнесом, он наверняка знает, что предпочтительнее для нас. Ближе к обеду стали подъезжать соискатели хлебных мест. Первым я отшил долговязого парня, густо покрытого татуировками. Его девица попытала счастья с вакансией официантки. С тем же «успехом». После них пришел Мэтью, шебушной и улыбчивый бородач двадцати пяти лет отроду. Он работал шефом в кафетерии, том самом, из которого Родж привозил нам сэндвичи, едва мы приступили к расчистке этих авгиевых конюшен. Готовить он умел. Но, по-моему, его перло не по-детски. Я сказал, что если мы примем положительное решение, ему нужно будет пройти тест на наркотики. Без проблем, улыбнулся он. А потом догадался, сделал умоляющую гримасу, смешав ее с остатками смеха, и произнес: да уменя просто характер такой, гиперактивный. Меня и мать ругала вечно, и в школе. Зато на кухне я огонь, вот увидите. По его просьбе мы поднялись на второй этаж, и он остался доволен. Две девушки-подруги попробовались на должность официантки. Одна закончила школу, вторая еще доучивалась. Обе с порога заявили, что они несовершеннолетние и работать в заведениях, где танцуют стриптиз, не имеют права по законам штата Иллинойс. Стриптиз? – переспросил я. А сам подумал: почему бы и нет? Воткнем шест посреди зала, возьмем тетю Полли булками трясти под аккомпанемент одноглазого Джо с аккордеоном. Девушки выглядели опрятными и та, что постарше, сообщила, что работала в прошлом году официанткой на каникулах в Юте. Почти три месяца. По моей просьбе они оставили номера телефонов. В дверях их едва не сшиб сухопарый мужик в бандане и джинсовой двойке. Ко мне он обратился на манер «привет, братиш». И добавил: я —кок. При этом он сплющил губы и стал многозначительно кивать. Я осведомился об опыте. Он, едва не обидевшись, стал перечислять суда, на которых ходил от Барроу до мыса Горн. Он ловил морских дьяволов на Кайманах, опустив за борт сачок, тут же потрошил и обжаривал в масле с дольками ананасов. В Сиднее у него был свой бар «Пятый угол», и он делал лучшего кролика-гриль на всем побережьи от Киамы до Бухты Нельсона. Женщины отдавались ему за один глоток фирменного коктейля «Тасмания». Наверняка он мог бы перечислять и дальше, но здесь Трэвис заглянул в подсобку сказать, что приехал газовщик, и я закруглил визит морского волка. Что ни говори, а иногда Трэвис может быть незаменим. Вторым поваром, которого я нанял на следующий день, был Квак, предки которого приехали из Кореи. Квак был поваром в пятом поколении. Он знал азиатские кухни, европейскую и американскую. Ему было около пятидесяти, и он долгое время проработал в Филадельфии перед тем, как оказаться в Чикаго. Сюда они переехали вместе с женой, когда умер его брат и оставил здесь дом. Дочь поступила в колледж в прошлом году. Я выслушал его, не перебивая. Мне сразу понравилась его открытость. Цифры не сильно его волновали, хотя было понятно, что он заслуживает большего. Но когда он взял в руки нож и разобрался с капустой и яблоком,я понял, как выглядит совершенство. До конца недели мы отобрали еще семерых официантов – трех парней и четырех девушек. Сразу с запасом для подмен. Все были совершеннолетние, поскольку им предстояло работать с алкоголем. Все ради проформы указали контакты для рекомендаций. Люди одного возраста, они уже производили впечатление одной команды, и у большинства имелся опыт работы. На роль портье дядя Родж привел внука своего старого товарища. Я никогда не был сторонником непотизма. Однако Эмис был общителен, услужлив, разговорчив, хорошо сложен при небольшом росте, и я понял, что в фирменном костюме он будет смотреться великолепно. В понедельник я спохватился, что, во-первых, позабыл о Кэрол, а во-вторых, не вычитал присланный ею контракт. Погода была противная. С ночи зарядил мелкий дождь. Под утро он усилился, и стало ясно, что пробиться сквозь это серое плотное полотно солнцу не удастся как минимум до завтрашнего дня. Мы договорились о встрече в пять. В половине шестого она позвонила, чтобы извиниться. У ее жука, судя по всему, полетел бензонасос, но она набрала подругу, и та будет с минуты на минуту. Вобщем, без чего-то шесть я заметил серый седан, подъехавший к ресторану. Из него выбежала Кэрол и зачастила по ступеням. Уже тогда я понял, что она вымокла до нитки. С нее в буквальном смысле текло и капало. Она улыбалась, говорила громче обычного. Показала мне пальцы, перепачканные солидолом, и спросила, можно ли ей помыть руки и заодно хоть немного привести себя в порядок. Я провел ее в уборную для персонала. По дороге дал свежее полотенце, еще в упаковке. Душа, к сожалению, нет, заметил я в шутку. Хотите халат? Она посмотрела на меня лукаво, с недоверием и надеждой: а есть? Я изобразил фальшивую печаль: увы. Вот если бы на втором этаже у нас были номера – тогда конечно. Но пока мы просто пытаемся открыть ресторан. Она притворно фыркнула и скрылась за дверью. Все, что я мог предложить ей – это пару скатертей, заранее зная, что мою идею она не одобрит. И тут я вспомнил про камин. В углу подсобки лежала пара связок поленьев в сетке, купленная по случаю на заправке. Я скомкал недочитанную «Чикаго Трибьюн». Обложил ее сначала щепами, затем поленьями побольше. По правде сказать, у нас была возможность подвести газ, однако я протестовал одним из первых. Все же у живого огня есть своя сила и обаяние. Из-за серого промозглого дня в зале даже с его кремовыми стенами было сумрачно. Огонь в камине оказался как нельзя кстати. Вначале он упрямился, но затем прижился, справившись с тонкими волокнами, и стал осваиваться на липовых чурках. Я взял один из стульев, застелил его бумажными полотенцами в несколько слоев и пододвинул поближе к камину. Когда она вернулась, я усадил ее, заметив вслух, что на ковролине ногам будет теплее. Мне стало ее жалко. Понимание дискомфорта, испытываемого человеком в мокрой одежде, передалось и мне почти физически. Я сделала пару набросков, сказала она, может, вам понравится… Стоп. На ее лице возникла растерянность: папка. Она бросила беспокойный взгляд в сторону входных дверей. Потом перевела его на меня, словно исповедуясь: дура, забыла в машине Кристины. Она шумно выдохнула, убирая назад волнистые, все еще полумокрые волосы. Я пробормотал что-то утешительное. Огонь золотил ее левую половину, мне показалось, что под действием тепла мокрая водолазка испускает еле заметный пар. Светлые бриджи пострадали меньше. Она замолчала, потупившись. Вы хотели взглянуть на столы, напомнил я. По щелчку выключателя в зале загорелся свет. Вышло достаточно ярко, поскольку люстр мы не купили, и горели лампы без абажуров, просто вкрученные в патроны. На один из столов, ближе к кухне, я успел накинуть белую скатерть как образец. Люстры должны были играть в одном ключе с гардинами, мебелью и цветами. Поэтому и здесь мы зависели от таланта юной особы, которая забыла эскизы, которые она положила в папку, которая осталась в машине подруги, которая подобрала ее после поломки, которая случилась, когда эта самая юная особа собиралась приехать и показать их мне – в доме, который построил Джек. Или Родж. Неважно. Кэрол прогулялась по залу, присматриваясь к столам. Остановившись у одного, пощупала обшивку. Потом подошла к стулу у окна, видимо, чтобы проверить, как ведут себя оттенки при дневном свете, пусть даже в пасмурную погоду. Я наблюдал за ней, облокотившись на барную стойку. Накануне, в субботу, нам доставили восемь ящиков алкоголя сугубо для выкладки. Я потратил почти неделю на то, чтобы разыскать оригинальные вина, и заказал пробную партию. Костяк ее собрали в WorldMarket. Когда Кэрол вернулась к огню, я погасил свет и протянул ей бокал настоящего церковного кагора. Вам нужно согреться, сказал я, уже понимая, чем это чревато. Она попробовала возразить, но я привел убийственный довод, перед логикой которого устоять невозможно: вы без машины. Она улыбнулась и пригубила. Себе я налил треть бокала. Готов был поспорить, что, позабыв папку, она также позабыла договориться, чтобы ее отвезли назад, а значит, сегодня мне предстояло стать ее шофером. Музыка, —сказал я, пытаясь поддержать хоть какой-то разговор до того, как мы перейдем к неотвратимому. —Площадки здесь нет, как видите. Рояль поставить негде. Зато партию рояля вполне может взять виолончель. На тот случай, если мы захотим пригласить скрипичный квартет: виолончель, альт и две скрипки. Гитарный дуэт тоже вполне реален. Она слушала с интересом. Нога была закинута на ногу. Беспокойное пламя играло в ее зрачках. Если быть честным, я лукавил. При большом желании, здесь можно было пристроить рояль, но он неминуемо съел бы место на полтора стола. А это уже недополученная прибыль. Зато пианино с хорошим звуком мы могли позволить себе запросто. Я подошел к бару и вернулся к ней с бутылкой. Подлил в опустевший бокал. Когда она отпила, я опустил голову и почувствовал сладость вина на ее губах. Мы отделались от посуды. Потом я помог избавиться ей от мокрой одежды, все это время целуя, почти неотрывно. Сухая одежда картинно падает к ногам, а вот мокрую или влажную, особенно приталенную, приходится отдирать с кожей. Бог мой, мы едва ее не порвали. Оба были голодны и нетерпеливы. У меня не было секса со времен Хлои. Стоит ли удивляться тому, что все произошло впопыхах. Слишком быстро, неумело, без особой романтики, почти по-животному. Она сама двигалась с такой яростью, как будто хотела пожрать меня целиком. Я пытался не отставать. Она расцарапала мне спину, а я, словно в отместку, прикусив на самом пике, чуть не разорвал ей мочку, зацепив зубами серьгу. В самом конце, отстрелявшись и выдохнувшись, мы валялись на ковролине, шумно работая легкими, как загнанные марафонцы. Потом я завис над ней и медленно расцеловал ее лицо, словно компенсируя недостаток нежности. Мы лежали, дожидаясь, пока догорят дрова. Когда стемнело, оделись, и я отвез ее домой. На крыльце она нашла папку. Но открывать ее мы не стали. Было темно и поздно.

РЕПЕТИЦИЯ ОРКЕСТРА

Через день я впервые собрал наших поваров. Как только плиты были подключены, мы с Трэвисом смотались в Чикаго для первой закупки. Список был огромным. Но я заранее исключил почти 90 процентов экзотики еще на этапе составления меню. Моя мантра осталась неизменной: вкусная домашняя кухня без излишеств. Под последним понимались такие блюда, которые либо требуют дорогих и редких ингредиентов вроде корневых присосок молодых осьминогов с Галапагосских островов, ну или чуть попроще – пьемонтских трюфелей, либо слишком скрупулезного и длительного способа приготовления. К примеру, вымачивать мясо двое суток в ослиной моче по китайскому рецепту или тушить конину восемь часов подряд на медленном огне. Сразу —в топку. При должном опыте и подходе из обычных продуктов можно делать коллекцию «пальчики оближешь». И не зависеть от поставщиков экзотики. Я не мог нарадоваться, когда, разгрузив багажник и задние сиденья, мы перенесли весь съедобный скарб в холодильники, морозильники и кладовые. Новой технике, не важно —компьютерной, авто или кухонной—всегда присуща некая магия. Запах, блеск поверхностей, совершенство дизайна. Все или почти все, что я заработал на педагогической ниве, теперь было передо мной и вокруг меня. В отличие от Трэвиса, на которого все это свалилось с неба, у меня был повод казаться сентиментальным. И когда четверо мужчин в новых фартуках, куртках и колпаках сошлись вместе перед новым разделочным столом, я произнес, пусть клише,но с искренней гордостью: добро пожаловать на борт, джентльмены. Конечно, у Квака и Мэтью было опыта побольше моего. Я этого не стеснялся. Меня этот факт только радовал. Всегда приятно иметь рядом более умелого коллегу, который, что называется, подставит плечо в трудную минуту. Перед тем, как перейти к разборке меню, я рассказал им о том, зачем мы собрались, и о своем видении нашей концепции. Большинство ресторанов работает по системе alacart, где клиент сам составляет свой заказ, выбирая блюда из ассортимента, указанного в меню с индивидуальными ценами. В меньшей степени пользуется популярностью TableD'Hote, когда можно выбрать одно первое из трех, одно второе из трех, одну закуску и десерт, то есть по одному из блюд в каждом разделе меню и при этом заплатить общую установленную цену за обед или завтрак. Но то, чем будем заниматьсямы, называется PrixFixe. Мы предлагаем домашний обед —первое, второе, закуска, десерт и кофе. И наши клиенты оплачивают обед целиком. Здесь же за отдельную плату будет подаваться вино. Быть может, со временем мы сумеем разогнать меню до размеров TableD'Hote. Кто знает. Для нас это не самоцель.Каждый день недели будет посвящен отдельной национальной кухне. Я специально подобрал такие, которые в Чикаго и округе найти непросто. Человек, решивший отобедать по-венгерски, шотландски или испански, приедет к нам. Чтобы добраться, он потратит от сорока минут до полутора часов. Будет ли он ждать еще полчаса, пока ему подадут на стол? Вернее, перефразирую, приедет ли он к нам повторно? Сомневаюсь. Поэтому одна из сильных сторон меню по системе прификс —это пятиминутная готовность. Свой салат он получит тотчас. Следом за ним официанты принесут первое. Без проволочек. И без опозданий —второе с десертом. На кухне мы делаем максимальный акцент на мизонплас. Есть блюда, которые стареют через десять минут. У нас таких нет. Как на домашнем ужине, всегда есть опоздавшие, но никто не готовит для них по новой. Для этого существуют заготовки и прекрасные новые бойлмари. Конечно, клиента, заказавшего стол на девять вечера, не накормишь пятичасовой едой. Поэтому готовить придется в несколько заходов, гарантируя свежесть и вкус. Голодным не уйдет никто. Я рассчитал порции выше среднего. В отличие от ресторанов высокой кухни, у нас будут есть, а не дегустировать. На днях нам пришлют тару для лефтоверз, чтобы клиенты могли забрать с собой то, что не съели. Людям это нравится. И при этом никакой крестьянской разухабистости. Строгая классическая нарезка. Я готов поверить, что многие из наших клиентов скажут, мол, мы готовим суп по-арагонски не хуже, чем это делала их бабушка. Но фишка в том, что покойница наверняка обкорнала бы ножом себе пальцы, прежде чем у нее получилось бы нарезать картофель и морковь, как можем мы —один в один. Поэтому наш суп —это произведение кухонной архитектуры, а ее —овощное кладбище. И то же касается всего: салатов, мяса, выкладки. У нас будут два помощника, которые займутся нарезкой. Если потребуется —возьмем еще двоих. Есть много, сытно, вкусно и при этом красиво —думаю, на такое стоит взглянуть. По крайней мере, хотя бы единожды. Когда кто-то говорит о ресторане, он произносит что-то вроде «о, там просто бесподобный стейк» или «их вишневый пудинг —просто отпад». После этих слов я приду туда, закажу стейк и пудинг, съем, похвалю или нет, но в любом случае забуду про это место на пару месяцев, а может лет, пока не приспичит. Потому, что я уже съел изюминку, и это место, как девственница после секса, мне больше не интересно. Ведь так? А у нас изюминок нет. Вернее, мы просто посыпаны изюмом. У нас любое блюдо —коронное. Каждый день —новое меню, каждую неделю —новое меню. Человеку, который пообедал у нас датской кухней, придется ждать месяц, прежде чем в строго определенный день он сможет опять заказать то же блюдо. Но есть масса других, не менее, а может, и более вкусных. Поэтому у него всегда есть повод возвращаться. Утолить жажду неизведанного ему будет непросто. Начнем со вторника. Вторник —день испанской кухни. Но без гаспачо, вернее, не в этот раз. Суп овощной по-испански. На следующей неделе будет мадридский чесночный суп. Второе– паэлья с курицей. Салат с апельсинами. Десерт —чуррос (хворост из заварного теста) со взбитыми сливками. Кофе. В среду у нас обедают датчане. На первое —хлебный суп. Второе – мясо по-датски с картофелем в сахарном сиропе. Трэвис пробовал эту «штучку». Летний салат. Шарлотка по-датски с грушей. Кофе. Четверг посвящается венграм. Мы начнем с супа бограч. Затем куриные крылышки с паприкой и отварным рисом с кукурузой. Салат из сладкого перца. На десерт —дебреценский пирог. Кофе. В пятницу едят шотландцы. Я бы с удовольствием приготовил хаггис, но там четыре вида мяса, и если наваливать всем по куску, получается накладно по смете. Может, как-нибудь позже. А начнем с айнтопфа и перловой крупы. Это первое. Затем пюре из телятины и овощное ассорти с сыром. На десерт – шотландский кремовый пирог, кофе. Суббота —день, посланный евреям. В субботу, братья, мы принимаем сынов Израилевых, самым строгим из которых в субботу предписано придерживаться шаббата, поэтому готовить они не могут. А им и не надо. Вместо этого мы предложим им кошерный гороховый суп с гренками, цимес с изюмом и черносливом, а к нему салат из моркови с чесноком. На десерт будет ореховый бисквит и кофе. Словом, все, чтобы задержаться подольше и хорошенько распробовать. Но задерживаться им некуда. В воскресенье у нас Швейцария. Суп по-валлийски, картофельное рёшти с грибами, отбивная по-швейцарски с горчицей и коньяком, салат-коктейль с сыром и ананасами. На десерт к кофе мы подадим шоколадный бисквитный рулет. И сигару. Шучу.

Как полагается новосозданному оркестру, мы принялись разучивать партитуры на ближайший месяц. Я взял на себя роль ментора не потому, что был самым опытным, а потому, что мне приходилось готовить эти блюда, причем многие из них —не единожды. Саймон ловил на лету. Трэвис был не так скор, но зато выполнял все с присущей ему дотошностью. И у него имелась мотивация, незнакомая его новым коллегам. Он мог тайно гордиться. Он работал на себя. А Квак… Квак был бесподобен. То, как он занимался разделкой и нарезкой, можно было сразу снимать и выкладывать на YouTube в качестве учебных пособий. Я не переставал восхищаться. Делать это приходилось исподтишка, чтобы не смущать его и не давать лишних поводов для гордости. Мы разучивали пять-шесть блюд ежедневно. При такой скорости я рассчитывал, что мы закончим примерно через семнадцать дней. Раз в неделю нужно было выбираться в Чикаго, чтобы пополнить запасы провианта. Мы сами готовили и сами съедали наши «шедевры». Новая техника —плиты, миксеры, жаровочные шкафы, вытяжки и холодильные камеры – все работало, как часы. Готовить блюда в новой кухне на новом оборудовании в новом ресторане – тройное удовольствие. Примерно в начале второй недели я подключил двух девушек, поставив их на нарезку. Одну звали Лиз, вторую Кэтти. Лиз было около сорока, из которых лет десять она проработала на кухне в разных барах Иллинойса. Сухопарая, улыбчивая и расторопная, она легко и точно орудовала ножом, так что сумела освоиться с «французскими кубиками и прочей лапшой» примерно дней за пять упорных тренировок. Кэтти была вдвое моложе и смазливее. Ей до зарезу нужны были деньги, потому что она недавно родила (с ребенком сидела ее мать) а «этот ублюдок» бросил ее накануне без гроша и закатился к своему дяде в Анкоридж. Опытом она была не чета Лиз, но упорно старалась. Я знал, что она освоится, просто ей требовалось больше времени. Заметил я и еще кое-что. Мэтью млел, глядя на ее каштановые волосы, выбивавшиеся из-под колпака-таблетки на затылке. Через пару дней тренировок он вызвался ее подбросить. Потом они стали приезжать на работу в одной машине. Вобщем, все указывало на то, что мы спелись. Кастрюли булькали,

сковороды шипели, ножи ритмично стучали по доскам. Я спросил у Квака, есть ли в Корее божество кухни? Он рассмеялся. Я подумал: а почему бы и нет? Ведь есть же покровители домашнего очага. Значит, должен быть кулинарный демиург, бог стряпни. Я пообещал сам себе погуглить этот вопрос на досуге. Но тотчас забыл. Голова была забита до отказа. Оба зала стояли полуголые —без занавесок, скатертей, цветов и абажуров. От Кэрол уже неделю не было вестей, если не считать смску «я работаю, все норм», которую она мне прислала. У меня начался мандраж. Из того огромного, по моим меркам, состояния, которое я скопил благодаря щедрому жалованию в Миде, осталась седьмая часть, да и та таяла с остервенением. Иными словами, я поставил на кон все, что имел. Дядя Родж нашел местного паренька, который поставлял продукты в пару магазинов. Оказалось, работать с ним будет дороже, чем если бы мы наняли поставщика сетевиков. У тех миля стоила в два раза дешевле и был парк машин на случай, если наша не выйдет на маршрут. Мы подписали контракт, порадовало то, что эти парни знали всех мелкооптовых чикагских продавцов снеди в лицо. Затем нас посетил Уоррен Паботти. Представьте мужчину лет шестидесяти пяти. Пепельные волосы. Рост под два метра. Отменная армейская выправка. Причем не просто армейская, а отставного полковника ВВС, который последние 15 лет прослужил в полковом обеспечении. То есть имел представление о работе с поставщиками, заказами и прочем менеджменте. Борясь со скукой, после того как привел в идеальное состояние сад, гараж, чердак и подвал собственного дома, мистер Паботти подвязался на ниве волонтерства во всех существующих местных отделениях благотворительных организаций, возил в церковь престарелых прихожан и раздавал печенье на местной ярмарке. Собственно, там его и увидел дядя Родж. Событие было официальным, по случаю дня города. Присутствовали шишки из муниципалитета и даже какой-то конгрессмен. Персонал банкета нарядили во фраки, так вот фрак на Уоррене сидел идеально. Без сомнений, в тот вечер он разбил не одно сердце. Дядя Родж сумел перекинуться с ним парой слов и оставил свой телефон. Мы встретились в ресторане. Говорил он мягко и властно. Владел навыками работы с клиентами и бумагами. Мы сошлись на приемлимой цифре, причем она оказалась куда меньше, чем ожидалось. Лучшего метрдотеля нельзя было бы и желать. Дядя Родж тем временем занялся указателями и стал подталкивать меня по поводу вывески, резонно полагая, что цена за комплект выйдет дешевле. Что я мог ему ответить? Оставалось тянуть время. Официантам раздали копии меню, в которых я специально расписал технологию приготовления на тот случай, если попадутся дотошные клиенты. Вполне возможно, они захотят узнать, как в Шотландии готовят ребрышки по-обански. Мы не должны были при этом упасть лицом в грязь.

НЕБЕСА

Ночью меня разбудил звонок. Я бросил взгляд на часы —половина второго. Схватив мобильный, я зарылся под одеяло, чтобы не переполошить весь дом. Звонила Кэрол. Я едва сдержал реплику в стиле «какого дьявола?!». Она, естественно, извинилась и сказала, что наконец закончила. Судя по взбудораженному голосу, ее саму эта весть обрадовала бесконечно. Сейчас она возвращалась из Чикаго и хотела бы показать то, что везет не-за-ме-дли-тель-но. Я спросил, знает ли она, который час. Прости, ответила она, но мне плевать. Я не взяла с тебя ни копейки и всю неделю моталась черт знает где, встречалась черт знает с кем, спала по четыре часа, жрала что придется —и все это только ради того, чтобы успеть побыстрее. Так что будь добр, кинь свою задницу в джинсы и вези ее в ресторан. Жду. Она бросила трубку. Вау, подумалось мне. Такого творческого напора я от нее не ожидал. Осталось одеться и на цыпочках выбраться из дома. Кроссовки я одел уже на крыльце. Но перед тем заглянул к Трэвису и взял на тумбочке ключи от машины. Было прохладно. Я старался не шуметь. Завел и тронулся на первой передаче, не включая фар. Почти как ворюга, с тою только разницей, что они рвут провода, подключая их нарямую, в обход замка зажигания, а у меня были ключи. Отъехав на безопасное расстояние, я включил свет и магнитолу. Дорога была пустынной. Раз или два за все время езды мне попадались фуры дальнобойщиков. Сон, как корова слизала, видимо, это от ночного воздуха. На парковке перед рестораном стоял ее жук с включенными фарами. Она курила снаружи, облокотившись задницей на капот. Увидев меня, бросила сигарету, сняла с крыши сумку ноутбука и потопала к дверям. Мы встретились на крыльце. Она плохо выглядела. Вся помятая, с немытой головой. Но по настроению я понял, что ей и вправду плевать. Еще стало ясно, что секса не будет. Я почувствовал это нутром. Когда мы вошли, и я включил свет, она уселась за ближайший стол, открыла свой пошарпанный лэптоп и повернула его ко мне. Я увидел большой зал ресторана, в котором мы сейчас находились. На окнах были пастельного цвета гардины с позументами. С настенных вазонов свисали папоротники. Я также заметил несколько напольных пальм. Светлые однотонные скатерти покрывали столы. В центре каждого стояла фарфоровая ваза с цветами и каким-то белым предметом над ними. Что это, спросил я, указав пальцем. Подставка для свечи, ответила она. Я нарыла ее в Гонконге. Удобно. Крепится в вазон, не портит вид и отлично собирает воск, так что цветы не пострадают. Кстати,это гардении, самые теневыносливые цветы в мире. Я помолчал, еще раз рассматривая всю картину целиком. Выглядело неплохо. Мило, в выдержанном тоне. Подожди, сказал я, а в чем фишка? Она ожидала моего вопроса. Улыбнулась и широким жестом победоносно хлопнула по клавише. На следующей картинке все было то же самое, но изменился ракурс. Камеру какбудто подняли немного вверх, и я увидел небо, нарисованное на потолке. Во всю ширину и длину. То есть, произнес я, ты предлагаешь разрисовать потолок. Или поклеить фотообои. Она скорчила гримасу пренебрежения,вернее, откровенной гадливости. И это все? —простонала она.—Все, на что тебя хватает? Кэрол с отвращением покачала головой перед тем,как снова нажать клавишу. Я увидел скан, сделанный с руководства по эксплуатации проектора. Имэджин 2000, гордо прокомментировала Кэрол. Сейчас она была похожа на коммивояжера, готового втюхать мне новый супер-пупер миксер. Она порывисто вскочила и бодро прошагала к подсобке. Остановилась в зоне кресел, как вкопанная. Вскинула руку в джинсовом пиджаке, указывая на стену: его можно поставить здесь, над камином, или подвесить под потолком. Можно замаскировать под что угодно. Все, что необходимо —это маленькая дырка для объектива. Работает под любым углом и покроет всю площадь до самого входа. Поэтому я затемнила самую верхнюю часть окон. Я обратил внимание на симпатичные каскадные панели над гардинами. И мы будем показывать небо на потолке с помощью проектора? —спросил я. Она шумно выдохнула, картинно опуская руки перед фактом моего окончательного и неизлечимого дебилизма. На самом деле, я просто пытался понять, что же, черт побери, она имеет ввиду. Кэрол опустилась в одно из кресел. Голова ее поникла. Мне пришлось пересечь зал и присесть рядом с ней. Прости, я просто хочу понять. Она снова покачала головой. Потом подняла на меня свой взгляд, как смотрят на больного ребенка. С жалостью и сочувствием. Это не просто фильм, сказал она почти шепотом. Это настоящее небо Глазго. Или Будапешта. Или Мадрида. Я нашла людей во всех шести столицах, и они сняли для меня суточные панорамы почти бесплатно. А еще, если ты сможешь со временем обеспечить хороший интернет, можно будеть выводить на потолок небо или городские панорамы онлайн. Понимаешь? В прямом эфире. Такого нет нигде. Ни у кого. Я посмотрел в ее большие, грустные глаза. И тут до меня дошло. Я вдруг в одночасье, как будто микровзрывом в мозгу, элитарной метафорой инсульта, понял всю красоту ее идеи. Ужинать под настоящим небом Цюриха. Я был в ауте. Прости, сказала она, не глядя на меня, я устала. Я хочу спать.

Перед тем, как уехать, Кэрол оставила на столе описание проекта на двадцати страницах с техническими подробностями, иллюстрациями и сметой затрат. Я не мог не признать —она проделала титаническую работу. Ей пришлось влезать в дебри, о которых я понятия не имел. Помимо яркой, нестандартной идеи, она умудрилась найти и скомпоновать все нюансы в самый доступный бюджет. Это была положительная часть проекта. Его отрицательной стороной, которая оттеняла величие задуманного, была стоимость самих проекторов. Ведь покупать приходилось два —по одному на каждый из залов. Даже при том, что ей каким-то поистине волшебным способом удалось выбить у производителя тридцатипроцентную скидку, каждый из аппаратов стоил почти восемь тысяч долларов плюс монтаж и настройка. Это означало, что я не просто остался без трусов. Нам придется брать кредит еще минимум на двадцать штук, и дядя Родж здесь нам не помощник. Как говорится, сколько веревочка ни вейся… Но, черт возьми! Что мне терять? У меня и так ничего нет. Если решил идти до конца, цифры уже не имеют такого значения. Я зажег свет на втором этаже, включил подсветку фронтона и парковки. Затем вышел постоять на холодном ночном воздухе. Это здание, которое еще недавно было обшарпанным складом, теперь походило на дворец. Мы уже столько в него вбухали —денег, времени, сил и надежд. Я мог бы сказать стоп, но не смог бы остановиться. Она была чертовски права —ничего подобного я никогда не слышал. И, глядя на замок в огнях, под ночным небом, с двумя небосводами внутри, у меня само собой слетело с губ: The Heavens.

ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО

Из денег, отложенных на рекламу, я, прежде всего, проплатил площади в двух чикагских газетах. Вернее, не столько площади, сколько изготовление отдельного флаера с нашей рекламой. Его должны были положить в один пакет с газетой. Само собой, макет флаера сделала Кэрол. Она же подсказала форму для официантов, хотя здесь все было в пределах логики и смекалки. Коль скоро речь о небесах, то и команда должна быть одета, как стюарды. Белые рубашки или блузки, темные брюки или юбки, лакированная обувь. Без пилоток и таблеток у девушек, но фирменные платки на шее и вензеля на жилетках —a must. Единственное, к чему я приложил руку в этом дресс-коде,—это цвет. Темные силуэты официантов в царстве бежевого мрамора, скатертей, светлых стен и ярко-зеленых растений выглядели бы излишне претенциозно. Нам ни к чему парадный официоз, сказал я. Давай попробуем что-нибудь светлое, все в тех же пастельных тонах. Она «переодела» фигуру официанта при мне в более светлые тона, и даже шейный платок в цветах французского триколора стал выглядеть богемно. На ногах пусть будут туфли-лодочки в тон или легкие матерчатые мокасины. Мокасины? —переспросила она. Я посмотрел на нее поверх солнечных очков: а ты попробуй бегать двенадцать часов на шпильках или в кожаных башмаках —почувствуешь всю «прелесть». Так что мокасины, Кэрол. Добротные, аккуратные матерчатые мокасины. Причем на резиновой подошве «антислип». По сути, это была уже не работа дизайнера, но я ценил то, что она осталась помочь до конца. С ее помощью мы могли получить хорошие скидки, ведь медиарынок Чикаго она знала намного лучше нас. Телевидение мы решили не трогать. Во-первых, стандартные коммершиалз блоки стоили денег, которых у нас не было. Во-вторых, рекламу в популярных сериалах, на которую действительно обращали внимание зрители, могли позволить себе либо промышленные гиганты вроде «Проктер энд Гэмбл», либо колумбийские наркокортели. Не будем стрелять из пушки по воробьям, гордо сказал я, запустив руку в карман, финансовая дыра в котором позволяла мне легко чесать тестикулы.

Вместо этого мы потратили четыре дня, чтобы лично нанести визит нашим потенциальным вип-клиентам. Я снял номер в EmbassySuites в Чикаго. Днем мы посещали датские и швейцарские дома, испанские, еврейские общины, шотландские клубы. Штаб-квартиры организаций, церкви, молитвенные дома и прочие заведения, каким-либо образом связанные с этносами, которые нас интересовали. Повсюду оставляли наши буклеты и визитки. В трех общинах нам даже удалось побывать на собраниях. Лучше всего расходились билеты на бесплатный банкет по случаю открытия. Дядя Роджер вначале скрипел зубами, но и он вынужден был признать, что лучшего хода для раскрутки нового ресторана еще никто никогда не придумывал. У меня возникло подозрение, что его скрип был связан не с этим. А с тем, что ему все-таки пришлось выступить гарантом по кредиту в 25 тысяч, взятому компанией «Дж&Трэвис» на приобретение дорогостоящей аппаратуры. Только прокладка кабеля и подключение к выделенному каналу интернета обошлось в два с половиной косых. Зато теперь мы могли обозревать Бискайский залив, холмы Лозанны, не опасаясь помех от пролетающих самолетов. Вечера в Чикаго мы проводили в каком-нибудь ресторанчике, где сытно ужинали и потом спешно теряли калории, кувыркаясь в гостиничной постели. Совмещая очень приятное с весьма полезным. Тем, кого мы не могли достать в Чикаго —посольствам, консульствам, торговым палатам и прочим представителям других цивилизаций в отдаленных городах, —мы разослали красочные приглашения с буклетами и ссылкой на сайт ресторана, на тот случай, если им выпадет шанс оказаться в нашей местности. Языком профессиональных маркетологов, мы позиционировали себя как истинный «ковчег для диаспоры», пребывая в котором можно прикоснуться «к родному небу», отобедав по-домашнему в кругу друзей. Естественно, достучаться до всех датчан или евреев в Америке мы не могли. Ни одно посольство не дало бы нам адреса, даже если бы мы обратились с подобной просьбой. Пришлось идти от обратного. Мы подготовили несколько тысяч писем с буклетами, но без адресов, с проплаченной доставкой и договорились с официалами, что они разошлют их всем своим соотечественникам, проживающим в Иллинойсе. Попутно мы подружились с администрацией нескольких ближайших пансионатов, разумно полагая, что их жильцам в возрасте может быть интересно обедать у нас время от времени, тем более что обеспечить организованную доставку для таких людей —не проблема. Эту идею мне тоже подсказала Кэрол. Молодежь, прозорливо подытожила она, не знает корней, молодые —космополиты. А люди постарше еще помнят, кто они и откуда. И не забывай, у этих бабулек есть деньги, но не хватает общения и разнообразия. Что ты делаешь в этой дыре с такими мозгами, спросил я у нее, когда мы лежали, обнявшись в темноте, и смотрели на огни большого города. Она улыбнулась: советуешь свалить? Но я и так работаю на здешних клиентов. Знаешь, даже удобно. Платят прилично, а отдавать половину за квартиру не надо. Так что в маленьких городках по соседству с мегаполисами есть своя выгода. Я ничего не ответил. Она лежала у меня на груди. Я услышал, как ее дыхание становится размеренным и, подтянув одеяло, укутал ее голые плечи.

Мы открылись в воскресенье, 10 ноября, за две недели до Дня благодарения. Все было забито битком, что в принципе не удивляло. Бесплатный обед —еще не показатель популярности. Радовало другое: за два дня до открытия мы были уже расписаны до конца следующей недели.

С подлинно армейской аккуратностью Уоррен бронировал столы и в конце дня показывал мне длинные колонки фамилий. В работе по системе префикс была своя особенность, незнакомая прочим. В ресторанах а ля карт клиент может просиживать часами, дозаказывая блюда и напитки. Ресторан в этом заинтересован, поскольку каждое блюдо оплачивается индивидуально. У нас все было по-другому. Стандартный обед по умеренной цене не сулил никаких дополнительных выгод от засидевшихся клиентов. Скорее, наоборот. Я заранее понимал, что с парой-тройкой компаний, которые после сытной еды и напитков захотят погорланить венгерские или шотландские народные песни, а заодно вспомнить свои родословные, мы запросто вылетим в трубу. Чтобы выйти на нормальный оборот, мы должны были продавать каждый стол как минимум трижды за смену. Поэтому было принято решение не просто резервировать столы на определенное время, а на полуторачасовой промежуток. За полтора часа вполне можно уговорить обед из четырех-пяти блюд с вином. При этом хватит времени на оживленную беседу, анекдоты и воспоминания. Уоррен, у которого такой порядок поначалу вызвал здоровое непонимание, вынужден был признать мою правоту. Удивленным клиентам мы объяснили это слишком большим спросом. Мол, мест не хватает, а хотелось бы угодить всем. Парковка и в самом деле была забита, и если дело будет продолжаться в таком духе, сказал я дяде Роджу, нам надо будет срочно ее расширять, пока не выпал снег. Старик, которого эта толпа, конечно, радовала как бизнесмена, тем не менее, не упустил случая пролить свой скепсис. Надо пилить деревья, сказал он, нужны разрешения, потом они пришлют инспектора. Вряд ли успеем. Я все же попросил его взять это дело на контроль, поскольку сам был загружен по уши, совмещая организационные вопросы с тривиальной готовкой. Посетителей я видел в основном только тогда, когда официант уходил с очередным заказом и при этом на пару секунд открывал дверь в зал. Опыт первого дня был особенно ценен, потому что иного способа получить обкатку боем у нас не было. И вот что выяснилось. В целом кухня справлялась. Официанты отработали хорошо. Не без отдельных нюансов с битой посудой и перебравшими клиентами, но это нормально. Меня более всего волновало, смогут ли шесть человек справиться с двумя залами. И при этом, что они соберут в качестве чаевых. Оказалось, что при объеме в среднем пять столов на человека ритм был интенсивным, но без запарки. За шесть часов (мы работали с четырех до десяти) при том, что они обслуживали каждый стол трижды за смену, набиралась сумма в 120 долларов как минимум. Не считая благодарных клиентов, а таких, как показали первые дни, было большинство. Ребята выкладывались наполную, но были довольны. У них даже появился профессиональный жаргон. Так я впервые услышал выражение «статус зомби». Представьте бабушку, которая, отобедав и приговорив пару бокалов вина, разомлев от тепла (свеча на столе, а за окном дождь или вой метели ), блаженно откидывается на спинку стула и, запрокинув голову, позабывшись, следит за облаками, плывущими по потолку, не мигая, с открытым ртом. Впрочем, такие картины случались не только со старушками, но и с бизнесменами, студентами и многими остальными. В обязанности Уоррена входило мягко и тактично выводить таких мечтателей из транса, если их время было на исходе. Мы старались работать по предварительной бронировке, но и walkin клиентов тоже хватало. Для них мы придерживали пару столов. Единственным, кого работа не слишком устраивала, оказался наш портье. Открывать-закрывать двери или изредка помочь старушке спуститься по ступеням до машины и получать за это наравне с официантами, пахавшими в поте лице, мне показалось несправедливым. Кроме того, большую часть времени он откровенно скучал, сидя на тумбе при входе (что запрещалось). Уоррен дважды поймал его за игрой на мобильном телефоне. Я поставил вопрос ребром: нам в любом случае нужен человек на уборку залов. Поэтому пусть скучает во время смены, но после нее полы должны быть вымыты начисто. Если согласен —двадцать долларов плюс. Если нет —мы найдем другого. Эмис выслушал Уоррена с глубоко и хорошо спрятанной расовой ненавистью. Но быстро смекнул, что лишних пять сотен на карман ему не помешают. По крайней мере,это лучше, чем снова искать работу в городке, который он искренне презирал. Мыл он, кстати, добросовестно. Мы даже подумали, что ему когда-то приходилось заниматься уборкой профессионально. Уж слишком толково он работал. Новичкам такое редко под силу.

КОРОЛЕВСКАЯ ЛИЛИЯ

За первый месяц мы погасили банковский кредит. Я настоял, чтобы мы заплатили аренду дяде Роджу за полгода вперед. Это должно было бы несколько охладить его вовлеченность в работу ресторана. Отвалив куш, мы тем самым дали понять, что хорошо стоим на ногах, и переживать ему не о чем. Старик просто стал надоедать. Поэтому, когда старшая дочь позвала его и тетю Полли к себе в Огайо, мы, посоветовавшись с Трэвисом, решили доплачивать ему по пятьсот долларов в месяц с каждого за аренду их особняка с тем, чтобы они могли снять дом неподалеку от дочери. В этом случае в выигрыше оказывались все. Нам не нужно было мотаться между квартирами в Чикаго и рестораном (тем более зимой). Они получали жилье, зная, что их старый дом под присмотром. На носу было Рождество и Новый год. Я собирался вложиться в рекламу, но для этого нужна была если не программа, то, по крайней мере, нечто неординарное, изысканное, а у меня никак не получалось придумать что-нибудь толковое. По моей просьбе наш консультант по дизайну (так называлась должность Кэрол в контракте) искала вдохновения в интернете днями напролет. Но все, что ей удавалось выудить, казалось мне либо банальным, либо чересчур напыщенным, либо было хорошо и ново, но никак не увязывалось с нашим конкретным случаем. Технически, последняя четверть из шести часов нашей работы как правило была откровенным флопом. Что логично. Люди не едят после девяти. Несколько запоздалых клиентов не делали в этом правиле особой погоды. Я начал подумывать о том, чтобы сократить смену на час, оптимизируя расходы при отсутствии поступлений. Нравился ли мне такой подход? Нет. Я знал, что рестораны обычно работают до полуночи как минимум. Вопрос был в том, как заставить клиентов съесть комплексный обед в половине одинадцатого. А если не обед, тогда надо было отказываться от префикса и предлагать меню на выбор, что не сулило ничего хорошего в плане времени и дополнительных усилий. Я боялся, что дневная программа пойдет вразнобой с вечерней, выбьет нас из колеи, и все это совсем не гарантировало финансового успеха. Ведь сама концепция была выстроена на комплексных обедах изначально. И ужины а-ля карт в нее никак не вписывались. Опытный маркетолог в таком случае поставил бы мне верный диагноз —отсутствие портрета потребителя. Раньше все было проще. Мы не ошиблись, когда сделали ставку на диаспору, этническую кухню, которая могла быть одинаково интересна иммигрантам и коренным американцам. Все это сработало. Теперь же я не знал, что предложить, а главное —кому. Все равно, что холст, натянутый на подрамник. И вот уже краски растерты на палитре рядом с мольбертом, кисть занесена в ожидании первого мазка. А натурщика нет. И я даже не знал, как он или она выглядят. Пока однажды, совершенно случайно, не задержался перед окном второго этажа. Вместо золотого пожара осени, за стеклом лежала одномерная заснеженная даль. Но я все еще помнил тот пейзаж. А заодно и причину, по которой отбросил первое название —«Семь поваров». Оно никак не вязалось с романтикой этого места. Романтика, романтика, романтика, пробормотал я сам себе. То, что произошло дальше, было простым разматыванием клубка ассоциаций и сопряженных образов. Вроде мир для двоих, тепло рук, уют и блеск твоих глаз при свете свечи. Тогда я почувствовал, что из прежней задумки мы больше не выжмем ничего. Она, безусловно, прекрасна на своем месте. Персик может быть похож на мяч, но играть в теннис им не будешь. Здесь требовалось нечто иное. Яркое и воздушное, как… как небо Парижа. Как лепестки роз, гонимые по потолку легким бризом. Как ночной вид на город с Эйфелевой. И тогда я подумал, что мы, пожалуй, поступим правильно, если завершим нашу этническую богадельню к половине десятого. С тем, чтобы открыть двери для влюбленных с десяти, скажем, до двух. Легкий романтический ужин. Сразу вопрос —насколько легкий? Предложить десерт, после которого через час они поедут доганяться в первой попавшейся пиццерии? Классическая триада голод —молодость —любовь. Попробуем смотреть шире. Романтический ужин —не самоцель и никогда ею не был и не будет. Пара уединяется в ресторане ради общения. Объедаться в таком случае никто не станет. Но и уйти полуголодными мы им позволить не можем. Поэтому должно быть одно основное блюдо. Плюс десерт. Пускай те, кто может есть клубничное парфе после салата с креветками, расстреляют меня публично. Здесь не место для извращенцев. Мы откроемся для нормальных мужчин и женщин, и под небом Парижа, при свечах и цветах, в лучших традициях утонченной французской кухни душевно скормим им вкусные калории, которые весьма скоро им понадобятся. Не считайте меня пошляком. В самом убранстве менять почти ничего не надо. Оставим атмосферу тепла, но без слащавости. С намеком на стиль и выдержанность. На потолке пусть будут лучшие ночные виды: Монмартр, Елисейские поля. А между ними цветочные лепестки, ярко зеленые кувшинки на водной глади. Если днем мы могли легко обходиться грамотно подобранными компиляциями блюза и диско, которые легким фоном затушевывали лязг вилок и ножей, то вечером без живой музыки уже никак. Причем нам предстояло составление программы и поиск музыкантов. Дополнительные расходы, но никуда не деться. Как и от покупки хорошего пианино. Я немедленно поделился этим наваждением с Кэрол, и она, одобрив, пообещала найти исполнителей. Цветочные скатерти, уточнил я? Она пробежала глазами по потолку, поморщилась. Я спросил: думаешь, слащаво? Она кивнула. Ладно, сказал я, тебе виднее. У любой, даже самой блестящей идеи, в этом мире всегда есть самая неприятная оборотная сторона. Детали. Сотни, а порой и тысячи нюансов, на которые ей, как новорожденной косуле, придется опираться, прежде чем она сумеет стать на ноги. Если сумеет. Когда в детстве мы с отцом перекидывались бейсбольным мячом, и я, в избытке подростковых сил, запускал его в соседский сад, отец, слегка наклонясь в картинном жесте, изрекал эпическую фразу: маэстро, за произведением. То есть сам забросил– сам вытаскивай. Новая концепция требовала скрупулезной проработки меню. И, разумеется, никому иному поручить это я не мог. Поэтому по вечерам, после смены, я выкраивал пару часов на бесконечные поиски и сверки. Как всегда, чего-то не было на местных рынках, а что-то валялось под рукой, но было слишком дорогим. Я принял как данность подъем цены. Невозможно приготовить богемный ужин, использовав при этом продуктов на пять долларов. Нам потребовалось бы как минимум двенадцать. Поднимая стоимость, мы попутно отсекали юношей-студентов и местных девиц, склонных сбиваться в стаи и коротать пару часов за бокалом мартини с последующим трахом на парковке и разбросанными презервативами. При всем уважении к молодости и весне. Нам нужны серьезные люди, сказал я Кэрол, но при этом все еще романтики. Менеджеры среднего звена, банковские работники, риэлторы, программисты—словом, респектабельная публика. Достань мне ее, солнце. Кэрол повела плечами: я дизайнер, малыш, а не маркетолог. Я возмутился: ну, милочка, тебе еще повезло. Я вообще повар с педагогическим образованием. Или, скорее, учитель, сдуру угодивший на кухню (моей истории она не знала). Но ты же сама видишь —приходится заниматься всем подряд. И при твоем пособничестве, надо признать, вполне успешно. Она отпустила хитрую ухмылку. Я нахмурился: так неужто мы нынче спасуем? Она отвела взгляд и бросила его на заснеженные просторы: все не так просто. Я понимаю, о ком ты говоришь, я знаю этих людей, вижу их. Остается придумать, как до них добраться. Пресса, телевидение, бигборды —все это побоку. Ювелирные салоны, спа, тренажерные комплексы —теплее. Интернет? Она обернулась: самое противное, что у маркетологов наверняка есть все эти гаврики в одной вкусно пахнущей базе для директ мэйлинга. Но они ее не отдадут. Она расстроенно сплющила губы. Я оставил ее наедине с проблемой, а сам погрузился в не менее сложную. После нескольких вечеров идейных скитаний у меня начало вырисовываться меню. В плане основных блюд получалось следующее: соте из куриных грудок с томатами, маслинами и белым вином,палтус по-парижски, белые грибы, фаршированные крабами,пот-о-фе, рыба с овощами по-провански, утка в апельсиновом соусе, классические французские мидии Moules Mariniere, соте из перепелок с белым вином, матлот (французское рыбное рагу), печеная яичница с креветками в сметанном соусе, кролик с розмарином, грибы a la Provencal, бланкет. В качестве гарнира там, где это подразумевалось, я остановил выбор на картофеле буланжер и гратен дофинуа в сочетании с легким овощным ассорти и зеленью. Главное —никакого чеснока. На десерт предполагались профитроли с кремом шантильи, яблочный пирог с грецкими орехами по-провански, шоколадный флан с тростниковым сахаром, фисташковый крем англез, малиновый мильфей, запеченные нектарины с творогом, савойский пирог с черникой, шоколадные меренги с молочным кремом, вишневый коблер с корицем и портвейном, бретонский масляный пирог, клафуги с абрикосами и персиками, яично-апельсиновый флан. И очень хороший кофе. Из тех, что подороже. Вино тоже необходимо заказывать в другом сегменте, избегая крепленых. Он может пропустить бокал, она несколько бокалов при условии, что он за рулем. Пусть официант сам посчитает промиле. Но это еще не все. Мне захотелось, чтобы у тех двоих, которые, отужинав, уедут в ночь (надеюсь, в ночь любви и наслаждений), осталось приятное послевкусие. Я решил не отпускать их с пустыми руками. Маленький презент. Говорят, это модно. Утром он или она сварит кофе, достанет из кухонного шкафа блюдо (а может, расстелит салфетку на журнальном столике, пододвинув его к кровати в отеле) и выложит из бумажного пакета с вензелем ресторана все еще ароматные круассаны с шоколадным кремом. Или пирожки из французского теста. А может, лимонный кекс с ликером. Хотя подойдут и творожные шарики. Или яблочный пирог с абрикосовым джемом. Еще могут быть фисташковые меренги. К кофе сгодятся булочки с сыром. Как вариант —птифуры с миндалем. А уж о канеле (Canelé) или бисквитном рулете забывать грех. В итоге я сам собой пришел к мысли, что нам придется вводить вторую смену. Причем не только для поваров, но и для официантов. Квака, как более опытного, я предложил перевести на вечер. Мэтью, Трэвис и еще двое новеньких осилят этнокухни, пока мы с Кваком полностью посвятим себя премудростям французской. Мы возьмем еще четверых официантов и двоих подвесим до времени, когда оба зала заработают наполную. Самое неприятное —это перестраиваться находу. Но тут уж ничего не поделать. Кэрол подняла вопрос о названии, и я не нашелся что ответить. «Небеса»—звучат вполне романтично. Моя беда состояла в том, что я был человеком изнутри с замыленными глазами. Мне очень хотелось отделить одни зерна от других. Развести по разным углам, дистанцироваться. Понимаешь, импровизировал я, это как Ветхий Завет и Новый. Те же стены, та же мебель и костюмы персонала. Но днем у нас патриархальный уклад, заточенный под какую-то отдельную культуру. А вечером —только любовь. Днем мы почвенники, а ночью —космополиты. Кстати, настоящее звездное небо, снятое из космоса, во всей его красоте, в разных созвездиях —вот что нам нужно в дополнение к розам и Парижу. Ужин под открытым звездным небом галактики —разве не здорово? И лилиям, сказала Кэрол. Мне показалось, я теряю нить. Лилиям?– переспросил я. Кэрол посмотрела на меня почти с упреком: ну да, Париж, розы и лилии. Я уставился на нее: я не говорил о лилиях. Какие лилии? Кэрол картинно закатила глаза: ну кувшинки, пруд, затянутый кувшинками. Ты же так говорил. Я уже и видео нашла, и фото. Я кивнул: ну а при чем тут лилии к кувшинкам? Кэрол шумно выдохнула, как обычно делают, когда имеют дело с дебилом: кувшинка —это и есть водяная лилия. Я опешил: правда? Гм, прости. Тогда ты права, розы, Париж и лилии. Да, розы, Париж и.... Я оборвал на полуслове. Кэрол насторожилась: и лилии, снова произнесла она вместо меня. Я уставился на нее беззвучно. Джонни, ты в порядке? Наверное, в тот момент я выглядел безумцем. Наконец, перевел взгляд с потолка обратно на Кэрол: Париж и лилии, сказал я тоном заговорщика. Это же знаменитая Fleur de Lis, королевская лилия. Символ монаршей власти всех французских королей. Понимаешь? Кэрол сделала глубоко заинтересованный вид. Я продолжал, воодушевленный новой идеей. Вот, что мы сделаем. Клуб Fleur de Lis. Серебряный силуэт лилии на черном бархате визитки. Только для избранных. Можем сделать затравку. Разбросать пару крошек по разным изданиям. Дескать, ходят слухи о каком-то новом клубе для посвященных. Можем даже сами и опровергнуть их. А потом снова. Поселим интерес и станем подогревать его. Потом поползут слухи об аукционе. Якобы в скором времени состоится закрытый аукцион, на котором продадут 300 карт, каждая из которых дает годовое членство в элитном клубе для пары. Что такое 300 карт на многомиллионный Чикаго с окрестностями? Ты говорила про интернет. Пусть регистрируются для участия в аукционе. Тогда мы отсеем школьников и трубадуров. Кэрол кивнула: бюджет? Я почесал затылок: возьми все. Все, что мы отвели на праздники. Нужно, чтобы про аукцион знали все, а те, кто зарегистрируется, считали дни до его начала. Протрубим на всех углах. И надо взять парней, которые в этом что-нибудь смыслят. Я имею ввиду аукционы. А заодно оставить возможность всем желающим купить эти входные карты до начала торгов. По цене от фонаря. Скажем, по триста баксов за штуку. Кэрол сменила выражение лица на озадаченное: а если среди таких окажутся те самые, нежелательные элементы? Я развел руками: извинимся на входе и вернем все деньги в обмен на карту. Это частный клуб, сэр, приносим извинения, произошла ошибка. Кэрол покачала головой: нам нужен юрист, могут посыпаться иски. Я согласился: так возьми юриста,и пусть он добавит все необходимые нам пункты еще на стадии регистрации на аукцион. В стиле политики конфиденциальности, мелким шрифтом. Прикроет наши задницы на случай атомной войны. Любой знает, что аукцион —штука стремная. Никогда не знаешь, как прыгнет цена от заявленной. Поэтому, если бы я был заинтересован, купил бы до начала торгов. Так надежнее. Я подошел к Кэрол и присел рядом с ней на корточки. Заглянул в ее глубокие голубые глаза. Всего триста карт, Кэрри. Мы заставим их драться. Как 300 спартанцев. Она смотрела на меня не моргая. И по этому взгляду я не мог понять абсолютно ничего.

С самого начала было ясно, что ни к Рождеству, ни к Новому году наша Королевская лилия не созреет. Но впереди был День всех влюбленных, и игра стоила свеч. С января мы планировали принимать к оплате карты. Я оформил договор с банком, и мы ждали, когда в ресторане установят терминал. Поэтому, как бы сама собой, пришла мысль сделать кредитную карту нашим фирменным клубным билетом. Не в плане сканирования на дверях, это было бы чересчур. Но люди могли показать ее при входе и рассчитаться с ее помощью впоследствии. Что было удобно для всех. С присущей банкирам дотошностью, мне даже пытались объяснить, как можно привязать все наши карты к одному счету, причем счету ресторана и оттуда переводить их из статуса потенциала в статус заработка в момент оплаты клиентом. Я не стал внедряться в детали. Мне было ясно, что эта схема, возможно, прекрасное решение для тех, кто испытывает голод оборотных средств. Но к нам это, по счастью, не относилось. Обеды в «Небесах», где всего за $29,95 вы получали полноценный набор из четырех блюд с десертом, в уникальной атмосфере, без надежды повториться в ближайший месяц, были настоящей денежной машиной. Я не знал, насколько мы были популярны в городе. Но где-то со второго месяца работы Уоррен стал принимать заказы на несколько недель вперед. Нам хватало на то, чтобы расчитываться с персоналом, затевать небольшие проекты, вроде дополнительной парковки или скоростного интернета, платить налоги и позволять себе массу приятных мелочей, вроде собственных vallets,новых кофеварок, всегда свежих цветов. Я понимал, что если дела будут идти так и дальше, то к лету у меня появится шанс вернуть все свои вложения и даже кое-что заработать. Оставалось скрестить пальцы. Когда мы с Кваком занялись разучиванием новых блюд, мне нужно было выходить с утра, с тем чтобы освободить кухню до прихода Трэвиса с компанией. Они в шутку называли нас «пенсионерами» и «дедами». Мы как бы выпали из производства на время своих «кухонных» опытов, а потому заслуживали их шутовское презрение. Зато иногда я мог урывками послушать, как приглашенные Кэрол музыканты (вчерашние выпускники, почти дети —две скрипки, альт и виолончель) репетируют «Дым» Фролова. А потом в перерыве парень, игравший на альте, сел за пианино и сыграл Clair de lune, так легко и проникновенно, что я почувствовал комок в горле. Кэрол и здесь постаралась на славу. Они были чертовски хороши, несмотря на юный возраст. Будь у них в составе тромбон, они могли бы разучить пару квинтетов. К примеру, Брамса. Хотя и без него получалось славно. Глубоко в душе я опасался, что, связавшись со струнными, мы получим коллективную мастурбацию в духе проходных вещиц Моцарта и Вивальди. У любого классика такого добра хватает. Многие гении в юном возрасте творили в жанре «смотрите, как я могу» или позже сочиняли на заказ, не дожидаясь вдохновения. Такие вещи интересны знатокам, но не публике. Более того, вместо того, чтобы создавать настроение, бесконечные арпеджио раздражают. И это был как раз тем, чего я боялся. Но Кэрол вполне доходчиво объяснила, какого рода музыка нам требуются, и ребята профессионально уловили волну. Гершвин был явно к месту, если не перегибать. Пьяцолла просто завораживал. Меня даже подбивало спросить, где они нашли эти аранжировки. Неужели перекладывали сами? Застав меня за подслушиванием, Кэрол радушно улыбнулась: шпионишь? Я покорно вернулся к кролику и розмарину. Кэрол наклонилась над сотейницей и втянула воздух. Многозначительно закивала. Я подмигнул: ты еще не пробовала соус. Она показала «люкс» Кваку в знак одобрения: ребята спрашивают, что им играть на открытии? Я на секунду убрал скороводу с огня, аккуратно перевернул кусочки филе на другой бок и взглянул на Кэрол: ничего. Они, конечно, прекрасны, спору нет. Но открываться мы будем с кем-то поколоритнее. Думаю, через пару недель сможем позволить себе Барбару Стрейзанд или Иглесиаса. Кэрол удивленно вскинула брови: ого, ты серьезно? Я сохранял невозмутимость: а что? Всего лишь часовое присутствие в начале, пара песен. И не более того. Все-таки —это открытие, Кэрри. Я застыл перед ней со шпателем: так принято. И потом, что скажут люди? Что про нас напишут? Еще один клуб —и только? А если мы засветим какую-то знаменитость, они напишут «Сэр Элтон Джон открывает сегодня ночью элитарный клуб «Флер де Лиз». Чувствуешь разницу? Мы, конечно, отвалим ему или ей кругленькую сумму за эти полтора часа, пока его или ее задница в белье со стразами будет кружить по нашему залу. Но оно того стоит. Так устроен бизнес, крошка. И я, в награду за выслушанный пасаж, протянул кусочек молочного кроличьего мяса на кончике вилки. Она в блаженстве закрыла глаза. Но я не дал ей забыться. У тебя есть сертификат ServeSafe?– шепнул я ей на ухо. Она отрицательно покачала головой. Я наклонился к ней повторно и прошептал: тогда чеши отсюда, это санитарная зона, у нас продукты.

Накануне четырнадцатого февраля мы заново задекорировали зал. Сделали его праздничным и нарядным. Эскизы подготовила Кэрол. Она же связалась с продавцами и дирижировала официантами, развешивая и расставляя всю эту парадную мишуру по местам. За неделю до намеченного открытия мы продали 273 карты (до аукциона) и еще 27 оставшихся в ходе него. Но для этого пришлось, как и в случае с первым открытием ресторана, анонсировать бесплатный банкет для всех обладателей клубных карт. Включая, разумеется, напитки. Сложнее оказалось с приглашением звезды. Заокеанские знаменитости ломили огромные гонорары, мотивируя неудобством длительного перелета. Местные, американские, звезды были уже давно заангажированы. Кэрол сбилась с ног, обзванивая агентства в Голливуде. Кто-то, в конце концов, подсказал ей номер сотового агента Дороти Хигинс и Майкла Шеффилда, главной парочки из сериала «Любовь и карьера», который был тотально раскручен в предпоказах и должен был выстрелить со дня на день, как раз к Валентину. Переговорив с агентом, Кэрол назвала мне цену без особого энтузиазма. Пришлось погуглить. И мы решили рискнуть. За эти деньги, сказала мне раздраженный консультант по дизайну, они должны танцевать голыми. Я взглянул на нее: все может быть. Вполне вероятно, этим и закончится. У нас вагон спиртного.

БУРЯ

И тутв пятницу Иллинойс завалило снегом. Центр моментально встал в пожизненных пробках. Две федеральных трассы закрыли из соображений безопасности. Техника не успевала справляться со снегом. Губернатор был близок к объявлению чрезвычайного положения. Пресса и все телеканалы бились в истерике, освещая борьбу со стихией с утра до вечера. Нам удалось нанять двух местных барыг за 100 баксов в час, которые, нацепив грейдеры на свои грузовики, постоянно расчищали от снега поворот от трассы, подъезд и парковку перед рестораном. По понятным причинам, заведение в этот день почти пустовало. Два автобуса с пенсионерами из приюта «Майский отшельник» застряли где то в районе окружной, так и не доехав до нас. Я начал переживать за стариков. Менеджер успокоила нас, сказав, что они пережидают в фойе ComInn, их напоили кофе с печеньем. Оба зала впервые выглядели настолько пустынно. Мы оставили двух официантов, остальных отправили по домам. Мэтью и Трэвису дали внеплановый выходной. Всеравно готовить было не для кого. Мы закрылись около семи.Только ближе к ночи снег немного сбавил обороты. Все следующее утро было занято несмелыми прогнозами. Ведущие метеорологи из тысячи оговорок строили робкие конструкции, пытаясь предсказать поведение циклона на ближайшие пару часов. Снег то прекращался вовсе, то возобновлялся с прежней силой. Но, похоже, коммунальные службы научились использовать эти передышки. К работникам муниципалитета присоединились и контрактники. Всем, кто имел в амбаре навесной грейдер, дали возможность поработать. Не думаю, что парней с окрестностей допустили в центр. Однако и на местах работы им хватало. Мне не понравилось, что репортажи о снегопаде почти начисто смели ощущение праздника. По крайней мере, в Чикаго. Даже надоедливые коммершиалз, пронизанные фальшивыми улыбками влюбленных, воспринимались как-то ущербно. Суббота прошла с переменным успехом. Одинокие снежинки все еще опускались с небес, и Эмису доводилось регулярно смахивать их метлой со ступеней. Теперь он еще и заведовал гардеробной, что прибавило ему важности. В скором времени, чувствовалось мне, встанет вопрос о прибавке. Те, кто забронировал столик за несколько недель, в большинстве своем все же нашли время добраться. Нижний зал был заполнен до отказа. Верхний примерно процентов на тридцать. Для подобного погодного форс-мажора —цифра более чем пристойная. В тайне от Кэрол и остальных, я провел двоих рабочих в мансарду на втором этаже и, обеспечив им объем работ, отгородил проход стулом. Выходить за материалами и инструментом им было дозволено только через черный ход. Так получалось даже ближе к их грузовику, оставленному на парковке. Ночь на воскресенье выдалась ясной и морозной. Огромные сугробы возвышались повсюду. Но трассы были открыты, и все артерии города работали в обычном режиме. Дневную смену в воскресенье мы закончили немного раньше. Трэвис и Мэтью с девушками-нарезчицами сами вызвались остаться и помочь. Теперь вся гоп-компания снова была в сборе. Для меня не было секретом, что дело тут не столько в дружеском плече, сколько в элементарном любопытстве и надежде уговорить пару бокалов дорогого алкоголя. Хотя к Трэвису это не относилось. Он мог принять участие в банкете без всяких околичностей, на правах совладельца. А не подглядывать за ним в щель, вытирая руки о фартук. Но мы остались на кухне. С точки зрения финансов, если уж окончательно абстрагироваться, на то, сколько клиентов приедет на открытие клуба, нам было абсолютно наплевать. Ведь деньги, вырученные от продажи фирменных карт, с лихвой перекрыли все наши реальные и дополнительные расходы. Грубо говоря, я мог бы с порога зарядить в нос Майку Шеффилду, перекинуть его за перила в сугроб и весь вечер пользовать его партнершу, лапая ее обнаженную спину и что помягше под звуки аргентинского танго в пустом зале при свечах и всяких вкусностях. Утрирую, конечно. Кэрол предложила позвать прессу. Однако я забрил эту идею на лету. Их надо кормить, пояснил я, а потом эти дармоеды напишут статью или снимут репортаж и предложат тебе же выкупить под него разворот или рекламное время. Разве нет? И потом, я почти уверен, что кое-кто заявится на вечеринку не с женой, а скажем так, с подружкой. И вот им уж точно никакая огласка, а тем более с видео и фотографиями, нафиг не нужна.Так что будем уповать на постивентное сорочье радио. В конце концов, 600 человек в Чикаго уже члены нашего клуба. Нужно ли нам еще —не знаю, время покажет. Но если каждая пара поужинает у нас хотя бы дважды в месяц, этого хватит с лихвой. В накладе мы не останемся. На день Святого Валентина Уоррен получил инструкцию вежливо будить засидевшихся ближе к вечеру клиентов и передавать их Эмису. Последний должен был одевать их в пальто, помогать сойти по ступенькам и даже обнимать на прощание, если это ускорит процесс. Избежать совмещения смен нам не удалось. Теперь мы старались по возможности не мешать друг другу. Выпровадив последнего посетителя этнических вакханалий, в зале шла оперативная уборка. Меняли скатерти, мыли пол, проветривали на ходу. Приехал ведущий и музыканты из джазбанда. Из окна я видел, как первые машины, совершив полукруг, точно акулы перед атакой, прибывали на парковку. Мы неслись на полных парах. Через полчаса все было уже забито. Машины парковались на запасной площадке, справа от съезда с дороги. Ее нам помогли соорудить все те же два молодца с грейдерами после того, как мы отвалили 500 долларов соседу-фермеру за беспокойство. По сути, старик ничем не рисковал. Земля промерзла, и остатки снега, утрамбованные колесами джипов, мало чем отличались от асфальта. Гостей раздевали и размещали за столиками, начиная со второго этажа. Кэрол раздобыла большую плазму —новинку в то время, и техники подключили к ней камеру, чтобы сидевшие наверху могли видеть происходящее в нижнем зале. Но мы не учли, что люди будут прибывать так кучно. Возникла легкая сумятица, с горем пополам ее удалось разрулить. Те пятьдесят пар из трехсот, которые успели первыми забронировать столы на праздничный ужин, теперь создавали гул, временами перекрывавший звуки тромбонов. Все были возбуждены. По улыбкам на лицах у меня сложилось впечатление, что пока им все нравилось. Кэрол в ослепительной блузе с новой прической выглядела отпадно. Мне оставалось только облизываться. Покинуть кухню я не мог, мы были загружены выше крыши. Официанты сновали туда-сюда со скоростью пули. Если нашей конторе суждено будет дожить до весны —в жизни может случиться все —первым крупным проектом должен быть танцевальный зал, пристроенный к нижнему. Днем можно обходиться без него. Но для клуба он нужен, как воздух. Сегодня танцевать людям просто негде. Мы, конечно, могли бы сдвинуть столы к стенам и пожертвовать половиной приглашенных ради того, чтобы публика танцевала внизу и ужинала в верхнем зале. Но такое, пусть даже временное, решение вопроса мне было не по душе. А если над танцевальным залом разместить мини-отель на восемь номеров, тогда это будет уже целый развлекательный комплекс. Вот так начинают витать мысли, если очень долго стоять у духовки. По взрыву эмоций, долетевших до кухни мощной волной, я понял, что нас, наконец, посетила звездная пара. Ведущий растекался в комплиментах. Я на секунду отвлекся, продолжая взбивать крем для рулета. Бог ты мой, подумалось мне. Все вокруг просто счастливы, а я даже понятия не имею, кто эти двое. С тех пор, как мы занялись рестораном, я начисто выпал из жизни. Дороти, скинув шубку, тотчас взялась за микрофон. Она не походила на стандартных голливудских красоток, слишком естественная, и я бы даже сказал, приземленная. Наверное, в этом и секрет ее популярности. А может, таков имидж, созданный авторами сериала, которого ей приходится придерживаться поневоле. Поздравив всех с праздником любви, она пошушукалась с музыкантами и затянула первый куплет из «Чикаго». На ней было приталенное коротенькое платьице в стиле 60-х. Майкл —высокий, статный, в черном костюме, с густой шевелюрой– первым стал хлопать, оглядываясь по сторонам и приглашая публику присоединиться. Не знаю, как в сериале, но здесь он был второй скрипкой. Мне пришлось вернуться к своим баранам. Мы уже разобрались с основными блюдами, и теперь на всех парах заканчивали готовить десерты. Работы хватало на всех, и я с ужасом подумал, что было бы, не останься с нами Трэвис и Мэтью. Уверен, даже с Кваком Великолепным мы бы не вытянули такой объем. Иногда я способен дать маху. Особенно, если приходится исполнять партию Фигаро в очень узких штанах. Или очень долго. Кэрол мелькала то здесь, то там.В отличие от меня, ей, похоже, удавалось поспевать повсюду. Уоррен напоминал вежливого английского лорда, который, как и полагается радушному хозяину, наслаждался общением с гостями. Эмис в расшитом золотом мундире и фуражке был само совершенство. В зале стоял невообразимый гул. Музыка, хохот, вопли ведущего и отрывки разговоров со всех сторон смешивались в одну сплошную праздничную какофонию. Небо на потолке озарялось панорамой ночного Парижа. Дамские улыбки вспыхивали при свете настольных свечей. Мы правильно сделали, что попросили музыкантов не играть медленных композиций. Все равно, что протягивать горсть орехов беззубому. А как органично смотрелись бы здесь танцующие пары, будь у нас место. И, самое противное, что это так естественно и даже тривиально: свечи, цветы, изысканная кухня и танец влюбленных. Этот мир погубит тяга к совершенству. Чтобы не съедать себя укорами, я свистнул Мэтью к плите, а сам скинул фартук и вышел выкурить сигарету на заднем крыльце под ясным февральским морозным небом. Холод отрезвляет. Через пару минут я заскочил обратно. Разобравшись с десертом, нам предстояло заняться круассанами «на завтрак». Идея, которая понравилась всем —и Трэвису, и Кэрол, и Кваку. Я продолжал источать вечный энтузиазм, командовал направо и налево. Хотя чувствовал, что батарейка сзади, под тем местом, где пояс фартука стянут изящным бантом, медленно умирает. Наконец, Лиз выкатила из кладовой семиэтажную тележку, которую мы специально купили для того, чтобы складывать на ее полках наши прощальные презенты. Улыбаясь и шутя, я с нетерпением, спрятанным поближе к батарейке, ожидал того благословенного момента, когда первые клиенты начнут просить официантов принести счета за алкоголь. Ибо более желанной минуты для любого повара, который с семи на ногах, пропитан потом и запахами почти всего, что ему пришлось приготовить —чтобы он ни говорил на камеру, друзьям, хозяину или тем же клиентам—и быть не может. Здесь уже не сильно важно, работаешь ли ты на компанию или на себя. Усталость остается усталостью. А еще есть моральный излом от суеты праздника, потому что все эти эмоции, задевая тебя краем, так или иначе заставляют отвлекаться и высасывают твою энергию или то, что от нее осталось. Меня еще хватило выйти на зов ведущего перед самым концом вечера и раскланяться публике в качестве шеф-повара, накормившего сотню рыл. Я улыбался, я помахал рукой. Им все понравилось. Мне тоже. Официанты сняли хороший банк, и собранные чаевые заставили их гордиться. Полчаса мы слушали, как ревели моторы под окнами нашей кухни. Когда уходящим раздали презенты и зал опустел, в кухню вошла босая Кэрол с туфлями в руке. Ребят я уже отпустил домой. Официанты разгружали тележки с грязной посудой. Ты лучше всех, шепнул я ей на ухо, на секунду прижавшись щекой. Она измученно улыбнулась: есть что-нибудь пожрать? Я сварганил ей сэндвич с телятиной и положил немного салата. Хочешь вина? Она сидела в углу на табуретке босая и монотонно жевала, уставившись в кафельный пол. Я налил ей и придвинул стакан. Кэрол отпила глоток. Потом еще один. Какие планы на завтра? —спросил я. Не поднимая взгляда, она улыбнулась своим мыслям: завтра я сплю. Пускай все идут нахер.

БОЛЬШИЕ НАДЕЖДЫ

Смысл этой фразы дошел до меня только на следующий день. С утра у нас состоялся серьезный разговор с Трэвисом. Пару недель назад он прикупил себе новый «Шевроле» черного цвета со всеми наворотами и чувствовал себя, оседлавшим волну. Впервые в жизни он зарабатывал такие деньги. И кажется, стал еще более ответственным. Не зазнался, не обленился. Наоборот. Мне было важно узнать, каковы его планы. Стоять нам обоим за плитой больше не было смысла. Я почему-то думал, что он обрадуется этой истине, но она его, похоже, озадачила. Тогда я усугубил. Ресторан не может работать без администратора. Уоррен закрывает вопросы с клиентами. Больше он не потянет. А Кэрол?– спросил Трэвис. Втайне я был рад, что он первым произнес ее имя. Кэрол —молодчина, признался я. Она вполне справляется, ты видишь сам. Но мне хотелось бы узнать, что ты думаешь по поводу администраторства. Трэвис пожал плечами: не знаю, я вообще-то думал собрать деньжат на колледж, чтобы весной переехать в Чикаго. Он посмотрел на меня вопросительно, исподлобья. Мудрость его ответа поразила меня до глубины души. Другой бы в его возрасте, дорвавшись до денег, завел дюжину девах и стал бы кутить напропалую. Честно говоря, после покупки его новой машины, я подумал —к этому и сведется. Трэвис оказался глубже и целеустремленнее. Я мысленно снял шляпу: у нас есть деньги, мы можем нанять еще двух поваров вместо себя. Против этого он возражать не стал. Мы сошлись на мысли, что, в любом случае, до весны останемся на кухне. Поскольку поваров надо еще найти, а потом дать им время постажироваться —разучить рецептуру, войти в ритм, прежде чем они станут нашей полноценной заменой. Он спросил, чем я буду заниматься потом. Переберусь в город, сказал я, а там посмотрим. Сниму квартиру недалеко от тебя. Будем ходить друг к другу в гости. У твоей девушки есть молодая мама? Мы зычно поржали над моим солдафонским юмором, и после обеда я с легким сердцем отправился к Кэрол. То, что я был мудак, не было тайной. Но как можно было провтыкать День влюбленных при том, что твоя девушка вьется рядом с тобой с утра до ночи! На это был способен только законченный идиот. Конечно, ресторан, а теперь еще и клуб, съел нас обоих. Конечно, готовясь к праздничному открытию, мы оба позабыли обо всем на свете, отгораживаясь от всего, что не касалось самого главного —нашей работы. Но как я мог, в такой день… Ее измученный взгляд снова стоял у меня перед глазами. Я чувствовал себя полной свиньей. Ближе к вечеру я подкатил к ее дому и набрал мобильный. Она не поднимала. Я повторил еще пару попыток. Бесполезно. Наконец, в ее комнате кто-то поднял жалюзи, я увидел бледное лицо, махнул рукой. Через пару минут она вышла на улицу в спортивках и махровом халате, без макияжа. Села на пассажирское сиденье рядом со мной. С самого начала держалась нейтрально. Я попытался поцеловать ее, но она уклонилась. Я —урод, сказал я. Она кивнула, не проронив ни звука. Ее больше заботила старая трещина в панели над бардачком. Прости меня. И снова повисла пауза. В отношениях бывают случаи, когда пытаться исправить ситуацию бесполезно. В лучшем случае, если повезет, можно как-то скрасить неблагозвучное эхо, но не более того. Все, что от меня требовалось сутки назад,—это немного внимания. Я облажался. Теперь мяч был на ее стороне. Но я прекрасно понимал, что мы оказались внутри традиционной схемы. Гораздо более распространенной. Да, мы спали вместе. Кажется, в минуты экстаза, а может сразу после него, я мог даже признаться ей в любви. Мне казалось, она принимала это как должное и не сильно докапывалась до сути. Со своей стороны, я старался не перегибать палку. Не сюсюкал и не баловал особыми нежностями. Кэрол была умна, молода, хороша собой и бесподобна в постели. Однако я знал себя. После всех моих девушек я все еще надеялся однажды услышать щелчок в сердце, а не только звук зиппера. И мне приходилось быть галантным в меру, чтобы не обидеть, но и не дать оснований для глупых надежд. Нам было хорошо вдвоем. Никто не знал, что из этого выйдет. Увы, беда всех девушек в том, что они не умеют быть с тобой наполовину. Постель —это предвестник брака, чтобы они ни говорили и какими бы эмансипированными ни казались. Уж так они созданы от природы. И не моя вина в том, что в сердце пока так ничего и не екнуло. А вот гораздо ниже, как у любого относительно молодого мужчины, екало регулярно. Мне казалось, сблизившись, мы решали одну и ту же проблему и делали это с удовольствием. Кто узнает, где проходит граница между приятным молодежным трахом и заявкой на брак, получит нобелевку. В качестве последнего довода я достал из кармана куртки медный ключ и протянул ей. Она взглянула без особого энтузиазма: от твоей берлоги, спросила она наконец с издевкой, вложив в этот сарказм весь неизрасходованный темперамент. Но я тотчас нашелся, что ответить. Хуже, сказал я, от сердца. Она повертела его в руке. У меня первоначально возникла идея подарить ключ в обычном футляре для драгоценностей, однако я вовремя понял, что в отношении Кэрол это попахивало декадансом. Каков ключ, философски заметила она, глядя на старый желтый кусок металла, таков и замок. Я понимающе кивнул: завтра сама найдешь дверь, которую он открывает. Она зажала его в руке и вышла из машины. Я подождал, пока она вернется в дом. Свет на крыльце погас, я включил двигатель и поехал восвояси.

Во вторник мы с Трэвисом известили Квака и Мэтью о грядущих интронизациях. Мэт должен был стать шефом дневной смены, Квак —вечерней. Несмотря на меньшее количество часов, мы перевели их на ставку, так что оба должны были остаться в выигрыше. Новый статус получил и Уоррен. За неделю Эмису нашли сменщика на вечернее время и наняли уборщицу, которая избавила его от необходимости менять парадный мундир на ведро со шваброй. Не похоже, чтобы его это сильно радовало. Мы успели провести несколько собеседований с поварами, претендентами на наши вакансии, когда как гром с ясного неба позвонила тетя Полли и предупредила, что они возвращаются. Дяде Роджу, как выяснилось, не подошел тамошний климат. Для меня это означало, что надо как можно быстрее найти квартиру в Чикаго. Я прекрасно понимал, что будет происходить дальше. С годами люди не становятся лучше. После того, как он завязал с бизнесом на тканях, старик оказался не у дел. Далеко не легкий период жизни, через который каждому из нас когда-то придется пройти. Просто одни на старости перечитывают беллетристику. Другие пьют пиво и смотрят футбол. Третьи занимаются внуками. Четвертые копаются в грядках на заднем дворе. Пятые, кто побогаче, путешествуют по миру. Шестые волонтерствуют. А седьмые лезут со своим опытом и пытаются учить всех вокруг. Угадайте, чем займется дядя Родж по возвращении? Станет заглядывать в каждую щель, крутиться вокруг да около, как будто это и есть его работа. Я подозревал, что старик, возможно, не без подачи супруги, уже догадался, что дал маху с арендной платой. Но умысла с моей стороны в этом не было. Я рисковал, как никто. Мне пришлось вложить все, что у меня было, и еще влезть в долги. При этом никто из нас не знал, как все сложится. Мы могли прогореть в первый же месяц. Прикидывая примерные заработки,я считал все по минимуму. Поэтому находил честной и справедливой ставку аренды, которая была нам по зубам. То, что теперь мы стали зашибать гораздо больше, конечно же, не даст ему покоя. По большому счету, мне было плевать. У нас все еще был десятилетний контракт, который слету опускал на задницу все его самые смелые предложения. Он не мог сделать нам по-большому, но при этом имел неограниченный доступ к помещениям и мог портить воздух ежедневно. А согласись мы поднять плату, он почувствует, что постоянно присутствовать в ресторане —его долг. И любые планы насчет строительства танцевального зала или открытия второй парковки теперь будут зависеть от его настроения. Человеческий фактор —ничего не попишешь. Пришлось включать форсаж. За пару недель мы нашли и подготовили поваров, оформили на Кэрол право подписи и допуск к счетам, внесли поправки во всю документацию там, где это требовалось по закону. Кэрол получила должность администратора с хорошей зарплатой, приятными бонусами и собственным кабинетом, который только что отремонтировали. Трэвис стал техническим директором, я —коммерческим. Должность я выбрал сам и не без подтекста. Наше решение не означало, что мы отказываемся от всего, что сделано. Просто нужно было взять передышку, осмотреться. И подумать о перспективах. Кэрол отнеслась к этому с подозрением. А мне кажется, ты просто бежишь, сказала она, когда мы опробовали новую софу в ее мансарде. Я тебе надоела. Она не спрашивала, а констатировала факт. Бред, отозвался я, завязывая шнурки. Мне надоела не ты. Мне надоело быть играющим тренером. Да еще и под присмотром папаши Роджа. Если хочешь —едем со мной. Правда, тебе придется добираться каждый день на работу, но зато мы будем вместе. Мне показалось, что даже герань на окне почувствовала фальшь в моем голосе. Она проводила меня. Мы вместе вышли на крыльцо. Я обнял ее и прижал к себе. Потом еще раз обвел взглядом здание. В руки твои, сказал я ей, глядя в глаза, отдаю я дом сей. Она поднялась на цыпочки и по-матерински поцеловала меня в лоб: Аминь!

ДЕБРИ ФРАНЧАЙЗИНГА

Вечером восьмого октября, накануне Дня Колумба, меня, Стива Хорни, Синтию Лэйн и Дэвида Уиллера не пустили в ночной клуб «Дэди Дуу» на Двадцать второй улице, в Арлингтоне, штат Техас.

Запомните эту дату.

Когда я переехал в Чикаго из особняка дяди Роджа, все, что мне было известно о франчайзинге, так это то, что он существует, и что компании типа McDonalds, PizzaHut, DollarTree и тысячи других с его помощью успешно развивают свой бизнес. Как видно, в плане познаний я не сильно отличался от рядового обывателя. За небольшим исключением. В тот момент, когда, стоя перед фасадом ресторана ночью я произнес слово «Небеса», и разрозненные эстетические и кулинарные наброски с помощью всего лишь одного слова превратились в то, что теперь принято называть емким понятием бренд, я понял, с чем имею дело. Вернее сказать, почувствовал. До понимания было еще слишком далеко. Той ночью я просто ощутил потенциал идеи. Дальше было слово за законодательством, и вот тут меня ожидало открытие, способное мгновенно отрезвить любого романтика. А именно: концепцию нельзя защитить. Ваши идеи сами по себе не являются объектом авторского права. Новая формула —да, рабочий образец новой кофеварки —да. Если вам удастся вывести новый сорт конопли —да, да и да. Но концепция ресторана —увы– право здесь бессильно. Есть, конечно, область теней, называемая дизайном. К примеру, в здании итальянского парламента вы можете открыть буфет и декорировать его в стиле римских терм, а в центре поставить точную копию коня Калигулы. Далее, чтобы уберечься от горе-подражателей, вам придется нанять художника или фотографа,который изготовит профессинальные скетчи, необходимые, чтобы оформить дизайнерский патент. Но дизайн —вещь хлипкая. Табуретка в углу, попавшая в кадр,—это уже новый дизайн. Дополнительная полоса на сумке от Cavalli, пуговица или кармашек и —вуаля —это уже не Cavalli. Поэтому, если вместо коня кто-то в баре через улицу поставит единорога,—закон ему не помеха. Как бы мне ни хотелось, защитить концепцию с чудо-проекторами, транслирующими на потолок панораму неба за океаном, я не мог. То ли дело —торговая марка. Слово, нарисованный логотип или комбинация того и другого. С этим ситуация оказалась гораздо проще. Мне, конечно, пришлось ликвидировать свою тотальную неграмотность по части Парижской конвенции и прочих базовых понятий. До того, как явиться пред светлые очи патентного поверенного в Чикаго (контора называлась «Бредок, МакЭван и Сикорски»—три старых пердуна, но с такими ассистентками, что я предпочитал одевать широкие штаны итальянского кроя, дабы скрыть свою расположенность), я уже знал о международной Ниццкой классификации товаров и услуг. Меня принял МакЭван. Я попытался изобразить искушенного доку. Но старик видел меня насквозь. Мы оговорили детали. Гонорар оказался неприятным, однако за эти деньги они пообещали существенный прогресс по срокам. И я согласился. Во всем, что касается авторского права, сроки и компетентность архиважны. Минута опоздания или ошибка дилетанта,и торговая марка больше не ваша. Я не был параноиком. Мною руководила обыкновенная логика и, отчасти, интуиция. Если идея выстрелит —ее можно тиражировать. Разве не в этом смысл развития? Пока же никто из моих приближенных об этом не знал. Для того, чтобы открыть ресторан, мы создали компанию. Но торговую марку я зарегистрировал на себя. Было ли это честно? Думаю, да. По сути Трэвис, со всеми его приятными качествами вроде исполнительности и пунктуальности, оказался человеком «в нужном месте, в нужное время». Не будь его —мы бы не вышли на его дядю. Не будь у меня идей —мы бы помогли починить дяде склад, и я бы устроился помощником шефа в таверну «Шоколадный пес» на Ист-Сайд. Или еще куда. Тяжело сказать, кто кому и чем обязан. Мне казалось, сделав вчерашнего школьника совладельцем компании и ресторана и при том, в основном, на мои же деньги, я мог бы не упрекать себя в недостаточном внимании к компаньону. Если уж на то пошло, Кэрол, которая принесла мне дизайнерскую мысль на блюдечке, заслуживала поделиться куда сильнее. Я не сделал ее собственником бренда, но дал себе слово отчислять 20% со всех роялти, которые, если на то будет воля свыше, мне суждено будет получить. Так я смог заставить замолчать свою совесть. И, повторюсь,я побывал у трех старых скряг до того, как мы открылись. Еще никто не знал, что из всего этого выйдет. Так что последние деньги я вложил не в ресторан. Я отнес их в контору «Бредок, МакЭван и Сикорски». К моменту переезда в Чикаго я уже мог пользоваться правом ставить после надписи «Небеса» две заглавных буквы ТМ в верхнем регистре. Что означало – «торговая марка». Процесс получения собственности на бренд был достаточно долгим. Но мне не надо было дожидаться конца официальной процедуры —получения сертификата и публикации в специальном издании —для того, чтобы начать действовать. Сняв и обустроив квартиру в милом районе на Мэдисон стрит, я стал перед вопросом: а что делать дальше? Ресторан мог работать без меня. Как и ночной клуб, он давал мне возможность не заботиться о куске хлеба и крыше над головой. Теперь не было необходимости заниматься кулинарией, и я мог бы продолжить преподавать. Перерыв в четыре года —не такой уж большой, чтобы утратить квалификацию. Если бы возникла потребность в отмазке, можно было соврать бы что-то насчет отпуска для написания диссертации или книги. С прохвостами вроде меня, обычно отстреливающими такие ложные тепловые цели, это срабатывает. Страх снова попасть в поле зрения Кэмпбелла больше не ощущался. Не потому, что я стал смелее. За четыре года утекло слишком много воды. На той американо-мексиканской стезе, где подвязался мой гонитель, даже год —это вечность. Назовем это издержками ремесла. Люди в таком бизнесе долго не живут, а если и живут, то не сидя на одном месте.Он мог угодить в тюрьму или нарваться на пулю —любой из этих вариантов меня устраивал. Не поймите превратно —я только хочу сказать, что не желал ему зла и расчитывал на взаимность. Вспоминая о своей карьере в Миде с нотками ностальгии, я не мог не заметить того более важного и большего по степени безмятежности чувства, возникающего обычно, когда что-то описывают всего двумя словами: пройденный этап. По степени возможностей классическая учительская карьера не могла конкурировать с безродным баламутством предпринимательства. Я рискнул, и у меня пока получалось. Вы когда-нибудь видели человека, который уходит из-за стола, как только ему начинают идти нужные карты?

Бояться мне было нечего. Я не был девственником. Успел вкусить крови и азарта. Теперь мне предстояло заняться поиском клонов дяди Роджа по всем городам и весям. Чисто технически, я не был первооткрывателем. Не надо становиться автомехаником, чтобы починить свой заглохший автомобиль. Как и везде, в вопросах франчайзинга были свои профессионалы. Чтобы не изобретать велосипед, я начал с изучения того, как они могли быть полезны в моем конкретном случае. Честно делал запросы и получал по почте стандартные буклеты, в которых популярно расписывалось «как повезло нашим клиентам, что они обратились к нам». Пару раз мне звонили, пытаясь разузнать, какой именно бизнес-проект я представляю. Но я упорно назывался физическим лицом и ловко обходил любые наводящие вопросы. Вскоре из того, что я узнал от моих потенциальных помощников, а также из отзывов об их деятельности, родился очевидный вывод: все агентства, ассоциации и юридические фирмы, практикующие в лоне франчайзинга, делились на два вида. К первому относились имитаторы. Эти ребята выуживали информацию из клиента и подыскивали для него варианты, оперируя, в основном, открытыми источниками. Они имитировали солидность, кипучую деятельность и авторитет, прикрываясь опытом. То есть картина чем-то напоминала заполнение деклараций по возврату налогов. Абсолютное большинство граждан, работающих на одной работе, в состоянии заполнить декларацию самостоятельно. Она, собственно, и была задумана как наиболее простая и доходчивая. Но, тем не менее, несмотря на доступность и специально созданные для простых смертных компьютерные программы, вокруг заполнения деклараций до сих пор крутится шайка контор, готовых научить вас произносить «а» как «а» и «б» как «б» всего за какую-то сотню долларов с носа. Ко второму виду принадлежали деятели, которые владели «площадками». Иногда на окраинах больших городов можно увидеть ряды подержанных машин. Обычно их устраивают в проходных местах, на виду у публики. Хозяину такой площадки плевать, продастся ли машина, потому что ему платят за въезд. По тому же принципу работали франчайзинговые объединения или неприбыльные организации. Они следили за законодательством, вели форумы, освещали наиболее успешный опыт, но, чтобы получить доступ к конкретике, нужно было оплатить годовое членство. Суммы меня не шокировали. Не понравилось другое: я фактически платил за кота в мешке, не зная, стоит ли эта таинственная информация потраченных времени и денег. Отсюда получился портрет потенциального франчайзи и, признаюсь, как по мне, выглядел он печально. Человек натурально стоял перед выбором: платить очень большие деньги или просто большие. Речь шла о франшизе от таких китов как BurgerKing, AnytimeFitness, Subway и прочих. Только для того, чтобы открыть дверь в эти уважаемые конторы, требовались миллионы долларов. Они доказали свой успех, но, чтобы стать его частью, вы должны были раскошелиться по полной. Ибо регламентировалось все: размер помещений, корпоративный дизайн, перечень кухонной техники, количество персонала и все остальное, вплоть до последний точки в служебных инструкциях. Поэтому сотрудничество по расширению сети означало, прежде всего, строительство. Все эти монстры франчайзинга никогда не довольствовались тем, что есть, они требовали, чтобы вы строили здания под филиал сети специально. Затем они указывали вам, сколько денег должно быть потрачено на оборудование, и у кого именно его надо закупать, коль скоро «вы решили играть в нашей команде». Далее требовалось предусмотреть солидный рекламный бюджет, поскольку все знают: реклама —двигательпрогресса. В итоге только затраты по капитальному строительству и закупке оборудования вгоняли вас в банковскую кабалу на десятки лет вперед. А ведь была еще логистика, сопутствующие расходы и сама франшиза, размеры которой соответствовали аппетитам корпорации. Не располагая суммой в несколько миллионов, можно было купить франшизу уровня «б». Правда, и здесь требовалось немало. Вам предлагали полностью готовый бизнес —с помещением в фирменном стиле, мебелью, оборудованием и даже утварью, что называется – «под ключ». К стоимости имущества,движимого и недвижимого,прилагалось требование к размеру оборотных средств —от 100 тысяч и выше. Отдельно оговаривался размер франшизы. Второй случай выглядел более рискованным, поскольку история успеха провинциальных сетей не была всеобще известной. Соответственно, получить кредит на развитие такого бизнеса было сложнее, и проценты взымались выше. Для того, чтобы открыть филиал JackintheBox, следовало выходить напрямую на соотвествующий отдел корпорации. Получить доступ к пирогам поменьше можно было через сайты агентств и ассоциаций, но только в том случае, если вы покупали членство или готовы были раскошелиться на гонорар. Ни первые, ни вторые меня не занимали. Но было чрезвычайно полезно узнать, какого рода продукты плавают в этой гавани.

Поразмыслив, я определил для себя цель и параметры поиска. В центре моего интереса находились те потенциальные партнеры, у которых уже было помещение приличных габаритов, и они мечтали от него избавиться. Географический приоритет —города-сателлиты многомиллионников. Ни для кого не секрет,что люди готовы ездить загород для того, чтобы вкусно поесть. 30-40 минут в одну сторону —это приемлемо. Дополнительный бонус —цена такой недвижимости. Мне хватило пары поездок по окрестностям Милуоки, чтобы увидеть огромные залы на центральных улицах небольших городков, которые пустовали годами. Владельцы таковых уже давно впали в ступор, увлекая за собой агентов по недвижимости, которые когда-то имели неосторожность связать себя с этой авантюрой. Полы гнили, крыши начинали течь. Трещины, пыль и затхлость пожирали здания изнутри. Своих первых жертв я обнаружил там же. Кого-то поднял из кресла-качалки, в котором они ожидали смерть, почитывая Ирвинга. Иных выдернул из продуктовой лавки. Третьих застал на поле, где они сидели за рулем арендованного JohnDeer. Я был сравнительно молод, опрятно одет. И дико доброжелателен. Хуже того —я источал уверенность. Люди это чувствуют. С первого взгляда они сканировали меня, желая узнать, что именно я пытаюсь им впарить. Потом вместе с агентом мы шли смотреть их провинциальные мавзолеи, кладбища надежд. Большинству эти здания достались в наследство. В зависимости от того, что я видел на месте, а также деталей беседы, мы переходили или не переходили к третьему этапу. Я приглашал их отобедать в Тахома Крик. За мой счет, без каких-либо обязательств с их стороны. Дорога и ночь в отеле тоже покрывались приглашающей стороной. Я картинно доставал чековую книжку и тут же выписывал им чек в сотню долларов. На дорожные расходы. Обычно такое обескураживало. Одни готовы были ехать прямо сейчас. Не столько ради денег или какого-то чуда, а скорее из боязни упустить единственную возможность в които веки сдвинуть эту чертову недвижимость с мертвой точки. Каким угодно способом. Другие вызванивали меня через несколько дней, и мы договаривались о встрече. Третьи не ехали и не звонили. К счастью, таких оказалось мало. Уверен —их фамильные склепы гниют по сей день. Тех, кто мне верил, я обычно подбирал в лобби отеля и вез в ресторан «Небеса». Там мы обедали, как рядовые посетители. Затем я устраивал получасовую экскурсию по всем помещениям. Знакомил с поварами и персоналом. Мы заглядывали на кухню, в кладовые и морозильники, спускались в погреб. После этого я позволял им посмотреть текущие чеки, а в мансардном офисе Кэрол показывала бухгалтерию за прошедшие месяцы. И пока их желудки блаженно переваривали обед, мозг постигал сладкую науку наживы. Я ничего не прятал и не утаивал. Показывал все, что они хотели увидеть. Отвечал на любые вопросы. Но финальную точку в деле соблазна все же ставила бухгалтерия. Я научился просекать момент, когда в зрачках, подожженых банковскими выписками, занимались зеленые огоньки, и тогда песня была спета. Мило беседуя, мы отправлялись на прогулку куда-нибудь —в парк, на набережную Нэви Пьер или центр современного искусства. Развеяться, сжечь калории. И заодно освободить место для ужина в «Флер де Лиз». Живая музыка и свечи, утонченная французская кухня, улыбки женщин —все это забивало последний гвоздь в гроб любых сомнений. Если после финансовых сводок они были моими, то, поужинав, они боялись меня потерять. Я отвозил их в отель, мы прощались. Как правило, договаривались о встречном визите. Это означало, что через пару дней мы проведем час, блуждая по грязному полу среди мерзости запустения. Он или она будут записывать в блокнот длинный перечень первоочередных дел, призванных вдохнуть жизнь в эти стены. Где-то нужно было менять полы, где-то окна и двери, почти везде —заново заниматься отделкой. Если здание располагалось в деловой части городка, проблем с канализацией, водопроводом, электрикой и интернетом не было никаких. Сложнее выходило с отдельно стоящими строениями. Туда коммуникации приходилось тянуть, и это серьезно влияло на смету. Мы записывали, какое оборудование потребуется для кухни. Если это было целесообразно, я мог порекомендовать подрядчиков, с которыми приходилось работать, и своих поставщиков. Но срабатывало это далеко не всегда. Зато, благодаря мне и Кэрол, они могли покупать видеоаппаратуру с огромной скидкой (как на проекторы, так и на плазму), а еще им не требовалось добывать видеозаписи —мы их просто дарили. Затем я привозил к ним дизайнера. Кэрол фотографировала помещение и делала эскизы. В общую смету, которой предстояло лечь на стол банкира, включались и ее услуги тоже. Обычно пауза в отношениях, связанная с получением кредита длилась от недели до трех. Банку нужно было время для изучения всех нюансов. Потом мы упростили эту процедуру, работая с одним и тем же банком, имевшим филиалы по всей стране. Нет, мы не давали ссуд и не выступали поручителями. Просто подсказывали местным банкирам телефоны их коллег из центрального офиса, и это существенно экономило время и усилия. Залогом оставалась недвижимость, причем отремонтированная и переоборудованная. Банкам это нравилось. К местным бизнес-проектам мы добавляли нашу историю удачного стартапа, и деньги были в кармане. Наступал черед ремонтных бригад—бетонщиков, электриков, монтажников отопления и газовщиков, плиточников и штукатуров. Тянулось это бесконечно, и сюда мы не вмешивались. Не раз приходилось выслушивать жалобы хозяев о непрофессионализме и непорядочности. О чем они при этом умалчивали, так это о том, что из всех возможных вариантов они выбрали самый дешевый. То есть бригаду с прощелыгой-прорабом, у которого подвешен язык, но который, получив заказ, ведет его спустя рукава и нанимает, кого попало. В результате —испорченные материалы, упущенное время и необходимость тратиться на юристов в справедливом желании призвать обманщика к ответу. Чем мы могли помочь? Заезжая бригада хороших специалистов стоила гораздо дороже. Недели складывались в месяцы, постепенно пыльный грот с просевшим полом и потеками на потолке светлел, выпрямлялся и прихорашивался. Особо впечатлительные коллеги присылали мне еженедельные фотоотчеты о том, как все меняется «буквально на глазах». Единственное, о чем я просил нетерпеливых,—не нарушать технологические сроки. Пусть стяжка сохнет, сколько положено, прежде чем зашивать ее в мрамор. Не надо гнать. Последствия будут ужасны. Пока длился ремонт,все равно было достаточно поводов оставаться на связи. Со мной советовались по поводу выбора мебели и посуды, освещения и холодильников. Нередко вопросы заставали меня врасплох. Я не хотел показаться некомпетентным и тратил время на их изучение во всей доступной мне полноте. Помимо прочего, это могло помочь мне и в будущем. Я понимал —им тяжело. Как всегда после экзальтации и торжества принятого решения, наступало время сомнений. От этого тоже никуда не деться. Тем более, если вдруг в ходе работ обнаружен дефект, требующий устранения, а это дополнительные деньги. И сроки уже нарушены, и кто-то из мексиканцев запил, и из-за прорыва трубы четыре мешка с французской штукатуркой до утра превратились в утиль. Я хотел, чтобы они даже на расстоянии чувствовали мою поддержку. Я не лукавил. С чего бы им было мне доверять? Ну хотя бы с того, что я не брал с них ни гроша наперед. В отличие от всех известных и раскрученных мега или просто крутых франчайзеров, я никогда не начинал разговор с фразы «дайте мне 200 тысяч баксов, и будет вам счастье». Да, мы заключали договор, и в нем было сказано, что я начну зарабатывать тогда, когда смогут зарабатывать они. Та помощь, которую я оказывал, сопровождая их с первого шага, была абсолютно бесплатной. И, если бы на каком-то этапе они захотели дать задний ход, это было их правом. Я остался бы ни с чем, без исков и компенсаций. Не стоит называть это альтруизмом. У нас, конечно же, был обоюдный денежный интерес. А иначе, зачем вообще было устраивать все эти хлопоты? Будет правильнее обозначить это емким выражением «работа на завтрашний день». Когда есть общая цель и при этом нет сиюминутной финансовой заинтересованности, строить отношения с деловыми партнерами гораздо проще и приятнее. Люди ценят твою открытость и умение сопереживать. По-моему, рано или поздно из этого получается «команда». Пока в Миллуоки и Мэддисоне шел ремонт, я зацепил Рокфорд, Дэвенпорт и Блуминтон. Повсюду были свои особенности, но общая схема оставалась той же. Кэрол по моему настоянию открыла собственную дизайнерскую компанию и взяла пару толковых ребят. При этом бросить администраторство она не решалась. Теперь в этом не было необходимости. На место приезжал ее фотограф, и все остальное по части дизайна крутилось без нее, но при ее чутком руководстве. Поначалу у меня была масса свободного времени. Я мог предаваться разъездам и поиску провинциальных душ, которых я обещал сделать ловцами человеков. Но как только в Миллуоки набрали персонал и подключили плиты, моим бесшабашным вояжам пришел конец. Пришлось собрать чемодан и поселиться в отеле Diamond на долгих полтора месяца. Каждый день, кроме выходных, я учил местных поваров готовить блюда из фирменного меню, которое мы успешно практиковали в «Небесах» Ребята в большинстве своем были смышленые, многие с опытом. Хотя величин, соизмеримых с Кваком, встретить мне не довелось. Неспеша, с толком и правильной расстановкой акцентов, мы двигались от рецепта к рецепту, что-то выбрасывая, что-то добавляя в зависимости от ситуации на месте. Перед тем, как привезти к ним свою поваренную книгу, я внимательно изучал гастрономический пейзаж с охватом в сотню миль. Меня интересовало, чем живет регион, вернее, чем он питается. Повсюду ситуация оказывалась примерно одинаковой. Лидировали рестораны азиатской кухни (в основном, китайская и корейская, меньше монгольская), мексиканские тако, итальянские пиццерии, ирландские пабы и средиземноморская кухня без акцента на какую-то конкретную страну. В меньшей степени были представлены французы и британцы. Парадокс для нас состоял в том, что наличие крупного этнического поселения в границах городского конгломерата не сулило нам ничего доброго. В свое время я отказался от чешской и польской кухни, несмотря на то, что их диаспоры в Чикаго достигают сотни тысяч человек. Но именно поэтому в Чикаго десятилетиями существуют этнические рестораны, открытые соотечественниками тех, кто там в основном и питается. Поэтому в 99 случаях из ста я готов допустить, что их жареная утка по-пражски будет отличаться от моего приготовления, даже если я вложу всю свою душу в духовку. Представьте, что вы открыли тайский ресторан в Тайланде. Вполне возможно, неискушенным американцам и туристам из Европы ваша стряпня придется по вкусу, но тайцы поднимут вас на смех. Между европейскими кухнями и американской разница не настолько существенна в плане рецептур и методик приготовления. Но и здесь нужно быть осторожным. Не переоценить собственные возможности. На всякий случай, про запас я держал кухни вроде бельгийской, сербской, румынской, эстонской, болгарской и грузинской. До Миллуоки я даже успел обогатиться прочими рецептами основных блюд, десертов и «завтраков» для «Флер де Лиз». Все это мы изучали сейчас. Повара двух смен стояли со мной бок о бок с утра и до вечера. Хозяин ресторана, как правило, все время крутился по соседству. Нечего и говорить, что, нарезая артишоки в салат, мне приходилось рассказывать ему, какая посуда и скатерти будут идеально гармонировать с общим стилем, а от каких затей лучше отказаться. Единственное, куда мы предпочитали не влазить, так это в рекламу. Я в тайне считал, что нам просто повезло. Искусство привлечения клиентов по-прежнему оставалось для меня тайной за семью замками. Я готов был перелопатить горы мяса, овощей и пряностей, приготовить обед на батальон, лишь бы не касаться этих тонких материй. Конечно, мы потратили тысячи на работу с газетами и бигбордами, разослали наши флаеры, куда только могли, и лично встречались с потенциально знаковыми для нас клиентами. Мы имели моральное право ожидать какого-то результата, но он мог не иметь ничего общего с подлинным успехом. Оглядитесь вокруг. История кишит некрологами после настоящих рекламных катастроф. И вроде бы продукт был нов и привлекателен, и маркетинг организован правильно, а все грандиозные усилия по продвижению превратились в пшик. Порой публика ведет себя, как строптивая укуренная шлюха —ей плевать на купюры, которые вы ей тычете, потому что вы в брюках, цвет которых ей сегодня не по душе. А завтра она об этом забудет. Я, конечно же, знал об основных постулатах библии рекламы, я следовал им, но при этом продолжал верить в духов и привороты, потому что рынок очень часто работает не так, как ему предписано учебниками. Самый верный способ обеспечить каждое домохозяйство новым грилем —это раздать ваши грили в каждое домохозяйство. Бесплатно. Как только начинаются гадания в стиле купят—не купят, увидят—не увидят, мы оказываемся на территории амулетов и тотемов. Зовут ли их именами авторитетных маркетологов или ведунов никобарского племени —не суть важно. Еще раз повторюсь:рекламный бюджет значит много, но не все. Не менее важно, как вы им распорядитесь. Еще важнее, как при этом лягут карты и сойдутся звезды. Поэтому единственное, что мы можем себе позволить, —это постараться добросовестно выполнить свою часть, которая зависит только от нас. Как сложится дальше —вопрос к специалистам в области коммерческих рисков. Я мог отвечать только за то, что получилось в Чикаго. Но перед каждой фразой ставил звездочку и сноску о том, что наш рекламный опыт нельзя перенимать автоматически. Ибо то, что сработало в Чикаго, совсем не обязательно будет работать в Детройте, Фениксе или Цинциннати. И, если уж быть честным до конца,я откровенно экономил на рекламе, поскольку все мои деньги ушли на ремонты, оборудование и прочую хрень. Мне ничего не оставалось, кроме риска. Но своим последователям я завещал пользоваться услугами профессионалов. Профессиональная рекламная кампания дает по крайней мере одно преимущество. Если все накроется тазом, этот таз тоже будет профессиональным. Поэтому в общую смету они закладывали рекламную кампанию отдельной строкой, с довольно убойным бюджетом. Если каждые пятьсот человек, услышавших о вас дадут вам хотя бы одного постоянного клиента, считайте, вы на коне. И уж если следовать ортодоксальным истинам, то ресторан и клуб следовало открывать отдельно, и при этом каждый раз вкладываться по маме. Хотя бы потому, что заведение одно, а целевые группы разные. Я всегда объяснял это математикам, пытавшимся экономить на раскрутке, слепив два шара в один ком. Некоторым я в тайне завидовал —у них хватало места для рояля и небольшой танцевальной площадки. Им не надо было тыкать палкой перед собой, боясь угодить в трясину. Они шли уверенным шагом там, где я раньше полз, падая на колени, разрубая мачете заросли лиан и отмахиваясь от надоедливых москитов. Никакого геройства. В этом и состоит смысл франчайзинга —вы платите за боевой опыт, от которого вас избавили.

ТЕХАС

После полутора месяцев, проведенных в отеле, я возвращался в свою чикагскую квартиру с неизменно блаженным чувством: я дома. Хотя не везде и не всегда мне доводилось жить в отелях. Я не был привередлив. В Пэймсе, к примеру, меня разместили в доме Марка Ротберга, моего будущего франчайзи. Все, что мне требовалось,—отдельная спальня и гостевая ванная с туалетом. Дом в полтора этажа стоял в южном пригороде. От него было примерно десять минут езды до бывшей конторы, построенной дедом Ротберга, которой теперь предстояло стать еще одним рестораном The Havens. У Марка были очаровательные внуки. Вот когда я впервые почувствовал, что время берет свое, и что сам я уже на четвертом десятке. Жуткое чувство. Кажется, будто жизнь уходит у тебя между пальцев, словно вода или песок. Или вода, уходящая в песок. Днем ты вечно загружен делами, бесконечной текучкой и планами на ближайшие пару дней или недель. Суета стала твоим вторым именем. Перед глазами проходят чужие пейзажи, мелькают лица людей. И вдруг ты стоишь на бордовом ковре в большой гостиной. Окно в сад распахнуто настежь. Майское утро. На нижней ветке раскидистого вяза висит веревочная качеля. Легкий ветер слегка колышит ее. Рядом с тобой ребенок, девочка лет пяти, озорная и улыбчивая, предлагает тебе оранжевый мяч, размером с теннисный. Но едва ты протягиваешь руку, она тотчас отдергивает свою и прячет за спину и хохочет серебряным колокольчиком, от которого двухлетний пес, наблюдавший за этой сценой и ревновавший ее ко мне (ведь это его мяч и его хозяйка), заходится беспрерывным звонким лаем. Джени была всеобщей любимицей. По утрам она подбирала на крыльце местную газету в ядовито-зеленом целофане (такой легко найти на снегу), заносила в дом, садилась на свой трехколесный велосипед и, позванивая, доставляла свежую прессу деду. Мы часто играли вместе по выходным. Результатом таких семейных зарисовок стали несмелые фантазии по поводу нашего совместного быта с Кэрол. Я вдруг представил, как будет смотреться ее имя рядом с моей фамилией, и станет ли эта гипотетическая конструкция благозвучной. Затем мне почему-то вспомнилась Хлоя. Я подумал, что, если бы уволок ее с собой не силой убеждения, а просто грубо швырнув на заднее сидение —иногда такое срабатывает —наша дочка могла быть Джени ровесницей. С годами прибывает поводов для сожалений. Поэтому выходные я предпочитал проводить дома —там больше способов отвлечься. Марк Ротберг успешно руководил местным филиалом TARGET. Подумывая о выходе на пенсию, он решил избавиться сам, а заодно избавить своих детей от каменной обузы, передававшейся в их роду от поколения к поколению. Офис был закрыт в середине шестидесятых. Правда, в 86-м страховая компания из соседнего штата, планируя экспансию, стала наяривать отцу Марка с предложением о покупке, но тогда они не сошлись в цене. Отец, говорил Марк, послал их, потому что разобранный кирпич стоил дороже, чем они готовы были заплатить. Не говоря уже о семи акрах земли, закрепленных за зданием. Контора Ротбергов стала именем нарицательным у местных риэлторов, когда требовалось как-то обозначить статус недвижимости, которая не продастся никогда. Марку ежегодное поддержание этих стен влетало в копеечку. Прохудившуюся крышу заливали гудроном, уничтожали гнезда грызунов, в слишком холодные зимы иногда разводили костры в нескольких бочках, спасаясь от обледенения. Жена не раз пилила его сбыть это ярмо за любые деньги. Но Марк не соглашался. У этой долгой истории было счастливое начало, говорил он, и будет счастливый конец. Надо просто верить. Он имел в виду прадеда, который, переехав в 1897 из Австрии, открыл торговлю бакалеей. Дело разрослось столь удачно, что через пару лет он торговал уже в трех штатах, а в первой четверти нового века покорил весь Средний Запад. Но перед этим на месте старого деревянного амбара вырос двухэтажный дом. Марк показывал мне фото из фамильных архивов —прадед и его служащие под вывеской на фронтоне новой конторы. Тогда он не был похож на ободранный склеп с заколоченными от проникновения бомжей окнами посредине загородного пустыря. Марк свозил сюда всякую рухлядь. Сломанную стиральную машину, старые коляски, мотоцикл без шин и кожаного сидения. Все, до чего не могли добраться вездесущие крысы. В списках риэлторов лот Марка числился в папке «Отстой». Иногда под напором жены они возобновляли объявление в платной рубрике, которое тотчас падало мертвым камнем. Ни звонков, ни запросов. Поэтому, когда я встретил его в фойе «Таргета» и рядом стоял мой проводник —старина Джон Клэнси, местный долгожитель, хозяин собственной риэлторской фирмы, —Марк дважды протер очки, пытаясь рассмотреть нимб надо мною. То было увлекательное время первых контактов и неутомительных вояжей. Но в течение полутора лет я побывал во всех местах, куда из Чикаго можно было добраться на машине, не останавливаясь по дороге на ночлег. Чтобы развиваться дальше, мне пришлось менять вид транспорта. И не только. Менялась вся схема поиска и взаимодействия на начальном этапе. Базы риэлторов, до которых можно было дотянуться онлайн или заказав каталог по почте, давали только самую общую и скудную в нашем случае информацию. Они были задуманы для того, чтобы бросить наживку, но не более. Ставка в этом бизнесе всегда делалась и делается на личную встречу. Риэлтору мало вашей общей заинтересованности. Он любит конкретику. Встречаясь с ним в офисе, вы попытаетесь найти подходящую недвижимость, а он по накатанной схеме в необременительной, почти дружеской беседе, трогает вашу мошну, как бы между дел, намереваясь определить, как много там бумажек, и портреты каких именно президентов представлены в вашей картинной галерее. Еще всех их интересует степень вашей готовности совершить покупку. По шкале —очень красный (надо на вчера) —красный (давайте договор, и едем смотреть) —оранжевый (давайте едем смотреть, и сегодня подпишем договор) —желтый (мы планируем переехать в течение двух недель) —песочный (то же, что и желтый, но от месяца до трех) —фиолетовый (у клиента начальный интерес, до сделки может не дойти). Заваливаясь в провинциальную контору по недвижимости, я имитировал оргазм. Мне нужно было увидеть все варианты, подходившие под мое описание и метраж, причем уже. Следователи убойного отдела не держат папки с висяками на своем рабочем столе. Они сдают их в архив. Точно так же вся отстойная недвижимость пылится в нижнем ящике риэлторского стола, и ключей от нее для показа заинтересованным клиентам у них нет. Эти ключи они давно вернули клиентам, после месяцев или лет неудачных попыток сбыть их добро. Внезапность и спешка давали мне преимущество. Я выбивал их из обычной колеи, не давал запустить вышеупомянутую схему общения, и они вызванивали, а затем везли меня на встречу со старыми клиентами, о которых давно уже забыли. Для меня главным было не врать без необходимости. В большинстве случаев обтекаемого «меня крайне интересует» было достаточно. В сочетании с напором это выражение воспринималось, как очень красный сигнал. Если возникали сомнения или наводящие вопросы, я тотчас выхватывал чековую книжку и порывался выписывать чеки за оперативность, за понимание и за все другое. Спешку мотивировал еще двумя встречами в риэлторских компаниях по соседству, а это всегда оказывало завершающий убойный эфект. Вроде прямого в челюсть после серии по корпусу. Мы встречались с владельцем, все вместе ехали к нему домой за ключами, потом в той же компании меня везли смотреть саму недвижимость. Дальше мне нужно было под любым предлогом отделаться от агента и встретиться с хозяином наедине. Нам предстояла беседа по душам в самой дорогой забегаловке из местных, где я щедро сеял сомнения. Не убеждал, не настаивал. Я рассказывал историю нашего склада, причем делал это совершенно откровенно и во всех подробностях. Получалась забавная сказка про Золушку с вопросом, оставленным между строк. Но я не намекал и не озвучивал его. В зависимости от ситуации, мне нужно было оставить визитку с моим телефоном или тотчас выписать чек на дорожные издержки. А вся работа мозга по-прежнему оставалась за клиентом. В течение первых восемнадцати месяцев я запустил семь филиалов The Havens в четырех штатах, и еще шесть точек находились в той или иной степени готовности. Пересев на самолет, я, во-первых, попадал в зависимость от авиакомпаний, во-вторых, должен был бронировать отели, и, в-третьих, самое главное, менялся принцип моей работы с риэлторами. Задача этих ребят —продавать или сдавать в аренду любые помещения или участки, получая за это оговоренный процент или фиксированную мзду. А что они имели с меня в ответ на их расположение и вежливое посредничество? Ничего. Поскольку я ничего не покупал и не арендовал. После того, как мы подписывали договор о франчайзинге, владельцы утрясали вопрос с риэлтором без меня, полагаясь на совесть и хороший тон. Для последнего это укладывалось в прнцип «с паршивой овцы хоть шерсти клок». Но, договариваясь с консультантами по недвижимости в других штатах, у меня был выбор между лгать по полной или делать их частью процесса. В первом случае я давал им время лучше подготовиться к встрече, детально обдумать маршрут показа, заранее получив ключи. Я терял самое важное —доступ к телу клиента. Ибо тогда между мной и им оставался улыбчивый человек с папкой, где он носил все предложения, заранее распечатанные на принтере. После тура у меня была возможность вернуться на место, которое подходило больше иных, самостоятельно и попытаться найти владельца напрямую, опрашивая соседей или побеседовав с почтальонами в ближайшем офисе USPS. Теоретически это было возможно. Практически —район району рознь. Когда в Сорне в процессе сбора сведений я нарвался на притон наркоманов и едва не схлопотал пулю в самом мирном на вид городке среди бела дня, заниматься флибустьерством мне расхотелось. Уместен вопрос: почему бы не избрать самый прямой и честный путь с самого начала? Да потому, что обычные мозги рядового риэлтора работают только в двух положениях. Рубильник вверх —продажа. Рубильник вниз —аренда. И никаких градаций между ними. Я как раз и начал свои автомобильные визиты с открытым сердцем и ветром в голове. Мои первые риэлторы оказались очень хорошими учителями. Мы встретились, побеседовали, и меня культурно послали на хрен. Это когда вам улыбаются и наливают кофе, но оставленная вами визитка летит в мусорное ведро в тот самый момент, когда вы, попрощавшись, закрываете дверь офиса. Тогда я понял, что лукавство —не ложь, а именно лукавство, изящное и хорошо продуманное —иногда бывает единственной дорогой к цели. Сменив «Лэнд Крузер» на боинги и аэробусы, я стал играть в открытую. Звонил риэлторам, пояснял задачу, оговаривал гонорар. Большинство отшивали меня сразу. Оставшиеся выдерживали долгую паузу —порою пару недель, но потом звонили, уже имея на руках конкретные предложения. Снимки зданий и интерьеров внутри, если так можно назвать репортаж фронтового фотографа, они отправляли на мой имэйл. Затем, когда я приезжал на место, устраивали встречу с владельцем. Дело было затратным и не гарантировало успеха. Однако другого выхода не было. Услуги же агентов мне приходилось оплачивать наперед весьма щедро, независимо от конечных результатов, ведь свою работу они выполняли. Благодаря Питу Бушу, риэлтору из Техаса,мне удалось встретить Стивена Хорни, властелина двух нефтяных вышек, потихоньку скупавшего по округе все, что плохо лежит. Здание табачной фабрики он получил за гроши много лет назад и все это время держал закрытым. Удачное расположение —по соседсву была крупная транспортная развязка —склоняло его размышления в сторону мотеля с хозяйственным магазином и заправкой. Но заправку на соседнем участке за месяц обустроила Shell, а сеть Needles раструбила об открытии еще двадцати магазинов в штате, один из которых должен был вырасти в следующем году как раз у дорожной развилки. Играть против сетевиков он не решился. Сам по себе мотель мог быть прибыльным примерно месяцев пять в году. Остальное время он почти гарантировано бы пустовал. Когда мы разговорились с ним по душам, он признался, что идея о ресторане или баре никогда не приходила ему в голову, потому что дешевых кабаков там пруд пруди, а о публике из Арлингтона он бы и не подумал. Да и что он мог им предложить? Телячий бифштекс? Кто ради этого станет ехать хотя бы двадцать миль? Стив Хорни мог дать фору всем моим предущим франчайзи —у него были деньги, которые вышки выплевывали ему двадцать четыре часа в сутки. Он сам мог давать кредиты маленьким местным банкам. Здание фабрики было вполне подходящего размера и каменное, что редкость для этих мест. Меня настораживали колонны. Два ряда бетонных опор от пола до потолка тянулись по обе стороны от главного прохода. Традиционно стены надо было штукатурить, окна менять. Я сам сделал снимки залов во всевозможных ракурсах, чтобы Кэрол не гнала своих ребят зря. Тот, кто нанимает в менеджеры оперного певца, будет испытывать стыд всякий раз, когда тот пропоет «HappyBirthday» в его честь. Потому что есть житейские трудности. И есть дар Божий. Нельзя приносить второе в жертву первому. Взглянув на эскизы, присланные Кэрол, Стив присел: охренеть! Я с гордостью подмигнул, дескать, работаем с лучшими. Она оставила центральный проход, а по обе стороны от него сделала уютные лоджии-кабины. Зелень из напольных корзин обвивала колонны, почти скрывая их. Вместо камина в барной зоне был фонтан —мягкие глубокие кресла окружали его по периметру. Я подумал: девочка на своем месте. И у нее своя компания. Может быть, не сделай я ее администратором, она могла бы развиваться как дизайнер в десять раз быстрее. И однажды стать вроде подруги Хлои: работать по всему миру, заставлять знаменитостей выстраиваться в очередь, пока ты летаешь между континентами. Но меня утешало и прощало только то, что талант организатора у Кэрол был не меньше. В итоге, приехав в Клифф на пару дней, я застрял на два месяца. Стив оказался чересчур радушным хозяином. Он решил не отпускать меня просто так. В бизнесе у него была не просто хватка, а свой собственный стиль. Пословица «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня» в его исполнении звучала как «Делай сейчас, а не через час». Живые деньги, собственная строительная фирма. Чернила на договоре еще пахли купоросом, а к зданию фабрики уже свозили все необходимые материалы. Я прибыл в пятницу. В вторник утром меня познакомили с поварами. Стивен снял на месяц одну из таверн, ту, где кухонные плиты были сравнительно новыми, и буквально копняками вытолкал ее счастливого владельца в месячный отпуск в Акапулько. Счастливого, ибо сезон был на изломе. Меня поселили по-графски, в лучшем номере отеля «Ле Гранд», дали автомобиль с личным шофером. В среду на джипе мы поехали за продуктами, а с четверга шестеро поваров и я стали к плитам. Парни оказались нарванными. Рыбак рыбака видит издалека, так вот с техникой у них все было в порядке. Не знаю, что пообещал им босс. Однако старались они от души. Эдуардо, молодой, но самый опытный и смышленый, изобразил скепсис, разглядывая мой летний салат. Мы вышли на перекур. Когда вернулись, он сотворил из тех же овощей двухярусную конструкцию с розочками из огурцов, морковью, нарезанной спиралью, и дольками лимона, подвешенными по краям блюда. Смотрелось это очень эффектно. Он сказал, что в салат добавил немного орегано и каенский перец на кончике ножа, чтобы «подчеркнуть» вкус. Я попробовал. И понял, кто из этих шести будет шефом. Мы работали с семи утра и до сиесты. Во второй половине дня я связывался со своими франчайзи, Кэрол, риэлторами, пытаясь не упустить ничего по-настоящему важного. В прохладном кабинете за солидным, обитым темным бархатом столом в стиле ампир, мой ноутбук стоял рядом с серебряной вазой, фрукты в которой меняли дважды в день. Отель не принадлежал мистеру Хорни, хотя в разговоре со мной он сделал важную ремарку: пока. Городок бурлил слухами о грандиозной стройке. Рабочие пахали в две смены, шесть дней в неделю. Огромные кондиционеры привезли на тягаче из Калифорнии. Откуда-то из Пассадены доставили эксклюзивный мрамор, на свету дававший нежно-розовый оттенок. Еще один грузовик привез солнечные панели, которые удачно разместили в два ряда по всей ширине крыши. Снизу их было невидно. На заднем дворе закопали резервную цистерну с водой. Специально приглашенная компания по ландшафтному дизайну привезла двенадцать машин мульчированной жирной почвы, на которую затем перенесли уже зрелый газон. Разбили цветники. Дорожки выложили белым камнем. Погода, как обычно, стояла сухая и солнечная. Стивен, в ковбойских джинсах и бежевой техасской шляпе, не выпуская сигару из зубов —не важно дымит она или погасла —контролировал все сам. Ящики с мебелью сгружали на поддонах и оставляли их дожидаться, пока рабочие закончат с отделкой. Фарфор заказали самый лучший, чуть ли не из Флоренции. Он едва не раскошелился на столовое серебро, однако я сумел убедить его, что и качественного мельхиора вполне будет достаточно. Все-таки не Версаль, сказал я. Он согласился. Хотя мне показалось, что о Версале он слышал впервые. Скатерти были сделаны из дорогого сукна, стойкого к стирке. Форму для персонала специально пошили в местном ателье, сняв мерки с каждого и каждой. Когда дошло дело до рекламы, Хорни нанял агентство из Далласа. Через день на черном «БМВ» представительского класса отттуда прикатила троица —два парня в строгих костюмах с галстуками и девушка в стиле «белый верх, черный низ». Все были предельно вежливы. Уточнили задачи, сроки, бюджет. Подписали контракт. Отправив их, Хорни назвал мне цифру за ужином, и я едва не подавился устрицами. С удовольствием наблюдая за моей реакцией, он крякнул: кхе, так надо.Рекламная кампания мне не нужна. Я хочу рекламную бойню. Чтобы везде и с утра до вечера. Я вынесу мозг всем этим домохозяйкам, а уж они, в свою очередь, вынесут мозги своим мужьям и любовникам. Так это работает в Техасе. И он потрогал пальцами правой руки поля шляпы. Я не стал возражать. Выпуском и продажей членских карт занялась отдельная фирма. Из того, что до меня доходило, я понял, что все продвигалось по плану. Последним монтировали праздничное освещение и разноцветные гирлянды. Два толстяка (у одного на руке не хватало двух пальцев) привезли полгрузовика ящиков для фейерверков, огненных колес, шутих, петард и прочего огненного чуда. Еще немного, и вся эта затея с открытием грозила перерасти в гала-концерт или парк развлечений. Утром я заметил, что рабочие собирали столы на парковке. Хорни объяснил: я подумал, наверняка сюда хлынет целая толпа. Не могу же я отправить их по домам. Даже если нет места внутри —еды хватит на всех. По другую сторону от ресторана бульдозер уже вовсю сгребал булыжники и равнял почву для временной парковки. На открытие были приглашены известный джаз-банд и Королева Техаса Тина Фэй с музыкантами. Ресторан должен был открывать Майкл Дуглас. Ночной клуб —Хэлен Миррен. О гонорарах я боялся заикнуться. Приготовленный к открытию зал утопал в цветах —флористы потрудились выше всяких похвал. Я даже позавидовал белой завистью. Стив выкинул фокус в своем репертуаре, когда ни слова ни говоря, оплатил мне годовую франшизу. Обнаружив у себя на счету лишних двенадцать штук, я набрал его мобильный. Он не захотел обсуждать: ситуации бывают разные, но у меня есть деньги, и я верю в успех. Точнее, я его покупаю. Он зашелся сочным до неприличия смехом уверенного в себе бизнесмена. Я поблагодарил его. Что мне еще оставалось? К шести поварам, помимо людей, стоявших на нарезке, он добрал еще четверых помощников с учетом столов на парковке. Холодильники и кладовые были забиты под завязку. В день открытия первым, что я увидел из окна, был джип с открытым верхом, в котором две полуголые девицы с аппетитными формами, словно только что выхваченные с бразильского карнавала, везли по улицам пестрый кусок ткани с надписью «Добро пожаловать в «Флер де Лиз». Из динамиков неслась зажигательная самба. Все это не сильно напоминала клуб для романтических сердец. Скорее, рекламу стрип-бара. Но я оставил свои сомнения при себе, положившись на чутье Хорни и проплаченных им специалистов. Совесть моя была чиста. Накануне я сказал, что приду пораньше, чтобы помочь ребятам. Хорни вернул сигару в рот и наставил на меня указательный палец: только попробуй. Ты —гость. Не вздумай соваться на кухню. Парней ты подготовил. Пусть справляются сами. Заодно посмотрим, чего они стоят. Стив был прав. Лучшего повода проверить боеспособность нельзя было и придумать. Парням придется работать, что называется, с нагрузкой, и нагрузка будет неслабой. Я опоздал к началу (нужно было решить вопросы с партнерами в Нампе и Бернсе, а проектировщики в Тахома Крик тянули с документами по пристройке, и ни Кэрол, ни дядя Родж не могли с этим разобраться). Но уже за милю по ярким огням и скопищу машин стало ясно, что публика подхватила брошенный клич и пришла поквитаться. Динамики гремели во вселенной. Мест на новой парковке все равно не хватило, мы оставили машину, где пришлось. Официанты разносили подносы с аперитивами и шампанским. Стив, в ослепительно белом костюме, встретил меня у входа. Его загорелое лицо без шляпы смотрелось непривычно. Видно было, что он уже изрядно принял на грудь. И выглядел счастливым. Завидев меня, он замахал. Едва я приблизился, как он сгреб меня рукой с сигарой (во второй он держал бокал) и заставил идти к служебному входу. Дверь в офис была открыта. Паола, администратор, затерялась среди людей, работы у нее сегодня, ясное дело, было невпроворот. Он подвел меня к ее столу и ткнул пальцем по клавише лэптопа. Экран пробудился от спячки. Хорни поклацал мышкой по нескольким папкам, открыл одну, увеличил и гордо развернул ноутбук ко мне: смотри сюда. Я увидел электронную записную книжку, в которой вся текущая неделя и следующая и неделя за ней, до конца месяца, за исключением понедельников, были расписаны намертво. Он провернул колесо мыши, ниже. И снова мне открылся долгий перечень фамилий. На полтора месяца, промычал он с сигарой в зубах. И все еще бронируют. Это раз. Потом он потащил меня обратно к парадному входу. По пути мы останавливались. Похоже, здесь все были его друзьями и знакомыми. Одним он пожимал руки, с другими обнимался, третьих похлопывал по спине. Попасть в зал мне было не суждено, это ясно. Я бросил взгляд на столы, выстроенные долгими рядами на парковке. Там тоже хватало народу, но все же был шанс. Стив не отпускал меня. Похоже, он кого-то искал. Наконец, выхватив слегка затуманенным взглядом нужную фигуру, зычно гаркнул: Дэвид! Я обратил внимание на рослого мужика за шестьдесят в голубой рубахе и светлых брюках. Его парусиновые туфли смотрелись шикарно. Рядом с ним с стояла женщина в вечернем платье. Они с кем-то беседовали. Услышав клич, оба улыбнулись и направились к нам. Когда они подошли, Стив стал между ними, обнимая обоих. Он представил нас друг другу. Дэвид был партнером Хорни в Колмане. А с Синтией у него были кое-какие дела (сеть охотничьих магазинов) на юге штата. Щупальца спрута, подмигнул мне Стив, изобразив растопыренной пятерней, как он проникает повсюду. Мы обменялись рукопожатиями. Хорни погладил по спине Дэйва, обратившись к нему: скажи то, что ты сказал мне. Дэвид перевел взгляд со своего полупьяного друга: мы хотели бы попробовать «Небеса» в Санта-Анне. И Марбл Фолс—поддержала Синтия. Конечно, если у вас нет других планов или договоренностей. Я успел ответить, что очень рад предложению и, конечно, знакомству. Но тут Хорни оборвал меня, рубанув воздух ребром ладони и при этом выронив окурок: все, больше ни слова! Всем отдыхать, есть и пить. Все дела завтра. И он наконец повел меня к столу. Картинно усадил и поухаживал за мной от всей своей широкой души. Раньше у меня были опасения, что вся церемония выльется в подобие мексиканской свадьбы —с поющими под гитары амигос в сомбреро и невесть откуда взявшимися курами, гуляющими по двору. Но я был рад, что ошибся. Несмотря на многочисленность и дармовщинку, публика здесь собралась отборная. Все выглядело достойно. Еда была вкусной, люди танцевали и развлекались. Когда окончательно стемнело, оркестр умолк посреди фразы, и тотчас в небо полетели первые выстрелы салюта. Одно за другим завертелись пять огненных колес. Те, кто был внутри, высыпали на улицу. Запах дыма и пороха перемешался с выкриками и треском петард. Восторг охватил всех. Я подумал: это первая точка, которую мы запустили с нуля за семь недель. Футах в пятистах от вечеринки, освещенная низкой луной, на пригорке стояла полицейская машина, и черный силует офицера курил, сидя на капоте.

Следующим утром я сложил вещи и готов был ехать в аэропорт, но машина за мной так и не пришла. Вместо нее около полудня в отеле появился Стивен. Выглядел он слегка помятым, но держался бодрячком. Мы отправились в TwiliteLounge, где за столиком меня уже ждали Дэвид с Синтией. Мы пробеседовали до самого вечера. Вопросов была целая тьма. Я объяснил им все, что они хотели узнать по поводу франшизы. У обоих были кое-какие мысли и пара вариантов помещений на примете. Помощник Стива привез мне билет на утренний рейс. Потом мы все вместе пошли прогуляться по вечернему городу. Наблюдая за Дэвидом и Синтией, я догадался, что они не просто партнеры. Хотя из долгого разговора мне стало известно, что у каждого своя семья. Копать глубже я не решился. Зачем лезть людям в душу. После пары бокалов вина за обедом Хорни чувствовал себя снова отменно. Он поймал такси (его машина так и осталась перед рестораном), и через десять минут мы вытряхнулись где-то в районе Двадцать второй улицы перед входом в ночной клуб «Дэдди Ду». Очередь у входа не смутила Хорни. Но охрана нас не пустила. Мест не было. Стив попросил обождать в сторонке и дать ему минуту. Он вернулся к черным парням, что-то им доказывал, жестикулировал. Обычная сцена на фейс-контроле. Ни деньги, ни его доводы на баскетболистов не подействовали. Хорни выругался и, резко обернувшись, приблизился к нам. Придурки, негодовал он, похоже, у них и вправду нет мест. А жаль. Мы медленно тронулись вслед за ним. Дэвид и Синтия шли сзади, держась за руки. Стив обратился ко мне: заведеньице таксебе, ничего сверхобычного. Но ты бы видел, какие у них цыпы! Я чуть снова не женился. Ей-богу! Он остановился, выдохнул с сожалением и покрутил головой, глядя в асфальт: ладно, поехали в «Сабрину». Поглядим, как девки задницами крутят.

СВЯТАЯ ПРОСТОТА

Развивая бизнес, вы встречаетесь с людьми, рассказываете о преимуществах того, что предлагаете. Отвечаете на вопросы и парируете возражения. Успех всегда будет зависеть от того, насколько вы искренни и как комфортно чувствуете себя в своей тарелке. Полная открытость в тандеме с отсрочкой платежа работают убойно. Ибо вначале мозг вашего собеседника, по совокупности зрительных и вербальных сигналов, генерирует расположение к вам, а затем понимание того, что не нужно платить сейчас и здесь, снимает обычные механизмы защиты. И, конечно, финансовый задел —он чувствует, что на этом можно неплохо заработать, как вы только что ему рассказали —усиливает общий эффект. Говорят, нейролингвистическое программирование (НЛП) способно творить настоящие чудеса в искусстве продаж. Не знаю, я этим не занимался. Но коль скоро смысл бизнес-коммуникаций сводится к получению желаемых решений, а за решения, как ни крути, отвечает мозг, можно сказать, что после двух лет интенсивной практики мои заработки приблизились к доходам хорошего нейрофизиолога. В равной степени творчество Дейла Карнеги прошло мимо меня. Мысль о том, что набор неких правил вербального поведения способен привести к гарантированному успеху, показалась мне прикольной. И только. Заниматься этим всерьез у меня не было ни времени, ни желания. К слову сказать, автор нашумевших «Как перестать беспокоиться и начать жить» и «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» умер в одиночестве в своем особняке, пустив себе пулю в лоб. Я не ерничаю. Мне его по-настоящему жаль. Иногда какое-то случайное микроскопическое событие —жест, взгляд, слово– из миллионов которых соткана наша жизнь, может иметь гораздо более значимые для вас последстви, чем вся ваша сознательная деятельность. Чаще всего так и происходит. То, что нас не пустили в бар «Дэдди Дуу», меня абсолютно не расстроило и не смутило. Прежде всего, потому что я этого не планировал, не стремился к этому. После нашей неудачной попытки мы все же прекрасно провели вечер в другом месте, тоже с выпивкой, шутками и дамскими прелестями, выписывающими восьмерки под музыку на заднем плане, как в известном эпизоде из фильма Гая Риччи. Но когда проходит похмелье, мозг, который вчера отключили самым брутальным способом, принимается за аналитику. Обычно, это звучит, как серия вопросов, вроде «А что я сказал?», «А что он ответил?», «А когда мы ушли?». Отличный способ вспомнить и посмеяться или покраснеть. Проблемка в том, что мозг, отравленный наукой, причем в самом нежном возрасте, навсегда сохраняет идиотскую привычку позиционировать ваши личные события в масштабах космоса. Выглядело это примерно так. Я вспомнил руку Дэвида с обручалкой, которая обнимала талию Синтии, и, как мне казалось, пыталась скользить ниже всякий раз, как только я отворачивался, вспомнил похабный анекдот, рассказанный Стивеном про епископа и грудь стриптизерши.Потом перед глазами пронеслась минутная сцена перед входом в «Дэдди Дуу». Дурацкое, как по мне, но очень запоминающееся название. Я помнил, что нас не пустили. Вспомнил, почему. И, в принципе, ничего необычного в этом-то и не было. В самом деле, если вы решили с бухты-барахты наведаться в популярное заведение, то очень велика вероятность того, что вас пошлют, куда подальше. Потому в мире и придумано резервирование столов или мест. Если бы Хорни заранее позвонил в клуб, уверен —никаких неприятностей со входом у нас бы не возникло. Но его решение было спонтанным, а значит, не на кого пенять. Для любого клуба или ресторана полный аншлаг —это счастье, за которое убивают конкурентов. К которому идут годами напряженного труда. Переполненное заведение —не проблема владельцев. Скорее, это проблема для тех, кого не пускают внутрь. В этом смысле лично для меня «Дэдди Дуу»—наименьшее из всех мест, куда бы я действительно хотел попасть. И уж если в жизни существуют барьеры, то вечеринка в арлингтонском стрип-баре —последнее место из тех, ради которых стоит хоть чем-нибудь рисковать.

А как насчет других вечеринок? Покруче? Как насчет тех тусовок, куда вход простому смертному заказан и ныне и присно и вовеки веков? Готов рассказать об одном из таких местечек. На затравку там подают филе копченого лосося на фирменных крутонах с икрой в сметанном соусе и тунца а-ля тартар в конусах, посыпанных кунжутом с масаго, а еще дамплины из свиной грудинки с соево-имбирным соусом, пирог из крабов с ремуладом, аранчини с томатом, базиликом и круассаном, креветки темпура под глазурью, васаби, роллы с весенними овощами и сладким соусом. Из холодных закусок могут предложить лобстера тако с томатом и маринованным луком, фирменные шашлыки капрезе с моцареллой, томатом и базиликом, картофель с балыком и хреном, домашние крендели с фондю из сыра чеддер и пива и горчицей айоли, а еще нарезанную тонкими ломтиками ветчину гриссини. Тем, кто все еще голоден, рекомендую следующее: запеканку из курицы с трюфелями и жареными овощами, салат фуджи с голубым сыром,рукколой, красным луком и яблочным винегретом, свекольные тортеллини с козьим сыром и жареными орехами, печеный картофель с золотой корочкой, фаршированный икрой и сметанным соусом, тушеные ребрышки с полентой, ассорти из крабов и омаров с хреном панакота и маринованными томатами, шанхайского лобстера с кокосовым карри, жасминным рисом и маринованным имбирем, китайского ягненка смятой,кинзойивинегретом, суши с соей и имбирем, нигири и сашими, моллюск с горчицей и соусом, а также свекольный салат с фисташковым маслом, буратом и лимонным бальзамином. На десерт: миндальный масляный торт, торт «Особый» с ирисовым пудингом и апельсиновой начинкой, шоколад 3Д, торт с банановой начинкой, торт «Татин» с карамельным печеньем и желатином и фирменный шоколадный мусс. Все вышеизложенное рекомендуется заполировать шампанским Moet&Chandon.

Нет, это не меню из президентского дворца. Все немного проще. Это и многое другое можно отведать, попав на банкет по случаю закрытия ежегодной церемонии награждения премиями Американской академии кинематографических искусств, которую в народе именуют коротко: «Оскар». Как это сделать? Никак. У вас нет шансов пробиться внутрь. Если только вы не академик, лауреат, номинант или вип-лицо в звездной свите. К перечню ваших разочарований можно добавить почти любой из кинофестивалей, мировых бизнес-форумов и торжеств по случаю вручения наград за достижения в области науки. Все это закрытые мероприятия для избранных. К статусу избранных вопросов нет. Но у меня возник вопрос по поводу самой закрытости. Теоретически, как и в случае с «Дэдди Дуу», я понимал, что вместить всех желающих в одном помещении, даже сверхгромадном, просто нереально. Пусть дальнейшее прозвучит глупо. Каждый Новый Год в Нью-Йорке в полночь опускается хрустальный шар. Но видят его и празднуют повсюду. Если ежегодно телекомпании во всем мире платят сотни миллионов долларов за право транслировать церемонии вручения кинопремий самых престижных кинофестивалей, то почему бы таким же образом не поступить с правом на лицензирование фирменных банкетов? Одно дело, если вы собираетесь с друзьями у кого-то дома и после сытного ужина, потягивая вино или покуривая что покрепче, смотрите видеотрансляцию из Лос-Анджелеса. И совсем другое —если в каком-нибудь престижном зале накрыт банкет, в точности или хотя бы максимально приближенно напоминающий основное событие, блюда которого приготовлены по рецептуре и под руководством того самого шеф-повара или коллектива поваров, ответственных за оригинальные яства. Скатерти на столах, посуда, салфетки, цветы, музыка и оформление зала, подарки —все может быть сохранено. И, разумеется, фирменные знаки, все эти статуэтки, львы, медведи, ветви и профили на медалях —словом, все, за чье несанкционированное использование вас в три минуты пустит по миру армия высококвалифицированных адвокатов. Сложно ли в наш век вывести трансляцию церемонии награждения на большой экран в банкетном зале в любой точке мира? Нет, абсолютно. Можно ли обеспечить ее профессиональный синхронный перевод на семь-восемь языков? Вполне. Правда, получится, что люди на местах будут ужинать на несколько часов раньше самих принципалов, —в процессе церемонии, а не после нее,но ведь речь идет о лицензированном банкете. Так почему бы нет? И я попросту зажегся этой детской идеей, как несмышленыш. Мне подумалось: в мире масса людей, которые боготворят кинематограф, науку или отдают всех себя бизнесу, так почему бы не позволить им прикоснуться к этим праздникам лично? Не бесплатно. Но это почти гарантированный шанс расширить географию чуда. И меня несло и несло на розовых крыльях идеи. Готов поклясться на Библии: никакого шкурного интереса я не имел и не мог иметь. Мой собственный бизнес шел вгору. Впереди открывались прекрасные перспективы. По отношению к окружающим я испытывал только братское чувство любви и сострадания. Поэтому следующей на этом поприще возникла мысль о создании чего-то вроде World Leage of Premier Events. Логика была проста. Коль скоро существует ежегодно повторяющийся список событий высшего порядка, было бы удобно делегировать право распоряжаться проведением этих торжеств на местах одной, отдельной, но общей для всех структуре. «Всемирная Лига Премьер Событий» могла бы выработать общие правила, стандарты, тарифы, а главное эффективно взаимодействовать с представителями на местах. В противном случае, организационное бремя для местных ресторанов могло стать непосильным. А равно и для самих принципалов. Ибо проводить почти каждый месяц банкет на местах и при этом всякий раз решать сотни вопросов с каждой из многоуважаемых организаций в Каннах, Берлине, Лос-Анджелесе и так далеесулило непереносимую головную боль, как для рестораторов, так и для «материнских» контор. Лига была была бы выгодна и с практической точки зрения, позволяя решать большое количество задач меньшей кровью (персоналом и деньгами). А, кроме того, она давала равноправие создающим ее партнерам. Словом, движимый этими светлыми намерениями, я изложил свои мысли на двух-трех листах бумаги и разослал их в официальные штаб-квартиры прославленных организаций простокак, возможно, полезное замечание ни на что не претендующего человека со стороны.

В СВЕТЕ ПРОЖЕКТОРОВ

Прошел месяц, за ним второй. Я по-прежнему мотался между аэропортами и отелями, шинковал овощи и тушил рыбу. В начале третьего месяца мне прислали письмо от медиатора одной из организаций, ответственных за проведение кинофестиваля. Оно состояло из одного предложения. Человек, отправивший его, даже не потрудился раскошелиться на фирменный бланк. На простом клочке бумаге, выплюнутом из принтера, говорилось: «Сэр, я уполномочен довести до вашего сведения, что такая-то организация, которую я имею честь представлять, не заинтересована в участии в упомянутой вами «Всемирной Лиге Премьер Событий» и никоим образом не может быть связана с нею». Дата. Подпись. Обычные юристы не скупятся на знаки вежливости, но юристам небожителей на них плевать. И это не было самым печальным. Потому что, в отличие от плюнувшего, остальные семь или восемь респондентов просто насрали на меня и на мою идею. Прошу прощения за «французский». Ни звонка, ни письма, ни даже имэйла.В первый раз такое действительно разочаровывает. Потом, со временем, приходит понимание стилистики общения «в трубу». Многие из нас в детстве играли в такие игры. Стоило найти что-то длинное и полое —катушку от вязальной бобины, отрезок металлической или пластиковой трубы, большой свернутый лист картона, —и двое детей начинают переговоры: один говорит в трубу, другой —на дальнем конце ее —слушает, прижавшись ухом. Потом наоборот. Общаясь с некоторыми из официалов, у вас в руках все таже труба, а ее конец опущен в очко сортира. Вы можете говорить все, что угодно. Обратного звука нет. Но запах неприятный. Я еще мог оправдать молчание и прямое наплевательство на людей, которые просят помочь деньгами, отрецензировать свои рукописи, устроить встречу с любимым актером. Но когда какой-то идиот говорит вам, как можно делать деньги из воздуха, при этом с максимальной пользой для вашей основной деятельности, а именно все той же популяризации достижений кино, бизнеса и наук, и при всем том не требует от вас ни гроша, а вы молча проходите мимо, даже не взглянув в его сторону—увы– это было выше моего понимания. Другой бы на этом и остановился. Но не я. Мне захотелось попробовать разобраться. Нет, не в том, почему все они включили игнор, а почему отвергли саму идею. И тогда я стал доставать их из ящика по одному и пристально рассматривать каждое.

Самый старый кинофестиваль в мире —Венецианский. Годом его рождения считают 1932, хотя конкурсной программы как таковой тогда еще не было. В августе 32-го на террасе отеля «Эксельсиор» прошел первый кинопоказ. А два года спустя на фестиваль приехали уже 19 стран и около 300 журналистов. Одни источники утверждают, что идея фестиваля принадлежала президенту Венецианского биеннале Джузеппе Вольпи (в его честь были названы призы за лучшую мужскую и лучшую женскую роли) и Лучано Ди Фео, отвечавшему за отбор картин. Другие приписывают создание фестиваля Дуче. Любопытно, что первой наградой победителям фестиваля был Кубок Муссолини. С 1934 по 1942 год лауреаты получали конную статуэтку (всадник в каске с поднятой рукой), и только позже появился всемирно известный крылатый лев. С 1935 года фестиваль стал ежегодным, хотя последующая история этот статус не раз опровергала. Так, с 1939 по 1945 фестивалей фактически не было ввиду явно неблагоприятной политической атмосферы в мире. Но он чудесным образом возродился после войны, в 1946, а год спустя, переехав в Палац Доджей, собрал под свои знамена 90 тысяч человек. За шесть лет президентства Луиджи Кьяринни, с 1963 по 1968, дух и буква фестиваля были существенно изменены. Блестящий теоретик, режиссер и сценарист, Кьяринни пытался защитить чистое искусство от политиков и тотальной коммерциализации кино, за которую выступали деятели индустрии, прежде всего, киностудии. Увы, политика оказалась сильнее. В последовавшие десять лет —с 1969 по 1979 —фестиваль под давлением социальных вызовов вернулся в свое начало: призы не присуждались, вялые показы происходили без соревнования, а в 73, 77 и 78 годах фестиваля не было вообще. Былая слава «Золотого Льва» восстановилась только в 1979, благодаря стараниям Карло Лидзани.Став директором фестиваля, он впервые учредил комитет экспертов, которые профессионально занялись отбором конкурсных картин, всецело продвигая принципы открытости и разносторонности.

Чтобы быть отобранным в конкурсную программу Венецианского кинофестиваля (максимум 20 картин), фильм не должен был ранее показываться публике или принимать участие в других фестивалях, проводившихся до него. Список номинантов держится в строгой тайне. Фильм, признанный лучшим, получает Золотого Льва, лучший режиссер —Серебряного.

По степени доступности для публики Венецианский фестиваль, пожалуй, один из самых демократичных. Недорогие билеты открывают двери на многие площадки фестиваля, а благодаря тому, что события происходят в разных местах на острове Лидо одновременно, всегда есть вероятность столкнуться с вип-звездами в павильонах, на выставках, в многочисленных барах и ресторанах. Несмотря на это, все самые знаковые мероприятия традиционно элитарны.

И финальная вечеринка не исключение.

Следующим кинофестивалем по возрасту после Венеции идет Каннский. С самого начала здесь важно знать, что фестиваль на юге Франции возник как оппозиция Венецианскому. Все дело в том, что, раздавая призы, Бенитто Муссолини, во-первых, ущемлял иностранные картины в пользу итальянских, а во-вторых, руководствовался явно политическими, если не сказать, агитаторскими критериями при выборе победителей. Художественные достоинства фильмов воспринимались как нечто второсортное. Ситуация повторялась из года в год. Пока, наконец, у обделенных режиссеров не лопнуло терпение наблюдать за театром одного актера. В 1938 году на Венецианском фестивале возник скандал, когда главный приз достался явно профашистской ленте. В знак протеста британские и американские участники демонстративно покинули проект. Они же горячо поддержали решение французов создать новый фестиваль. Открытие Каннского фестиваля было запланировано на сентябрь 39-го года, но Гитлер сорвал эти планы, поэтому первый кинофестиваль на Лазурном побережьеФранции состоялся только в сентябре 1946 года. В Венеции этому явно не обрадовались. Проводить два кинофестиваля в одно и то же время, фактически по соседству, было глупо и убыточно. После длительных консультаций более молодому фестивалю было предложено пересмотреть даты проведения. На фестивале 47 года присутствовали 17 стран, следуя новоутвержденному регламенту —не более одного фильма от каждой страны. Фестивалей 48 и 50 годов не было вообще в связи с бюджетными трудностями. С 1951 года кинофестиваль в Каннах впервые прошел весной. Позднее, при Жане Кокто, кинематографический фестиваль в Каннах обрел свою всемирную известность и популярность, которые сохраняются за ним и поныне. За исключением событий 1968 года, когда из-за студенческих волненийвручение призов не состоялось, послевоенная история фестиваля сложилась вполне удачно. Если ранее каждая страна-участник определяла фильм, который будет ее представлять, то в 1972 были созданы два комитета: один для французских фильмов и один для иностранных картин, а чуть позже продолжительность мероприятия сократили до тринадцати дней. В 1983 фестиваль переехал в новый Дворец фестивалей и конгрессов, в стенах которого пребывает и сегодня.

Чтобы участвовать в конкурсной программе Каннского кинофестиваля, фильм должен быть снят в течение 12 месяцев, предшествующих фестивалю, и при этом не участвовать в других фестивальных показах или кинофорумах. Фильм, признанный лучшим, получает «Золотую пальмовую ветвь».

В отличие от Венецианского кинофестиваля, Канны —это место встречи профессионалов. И даже если вы из таковых, чтобы попасть на звездные подмостки, вам придется пройти серьезную процедуру аккредитации. Все мероприятия только по пропускам и пригласительным, купить или достать которые невозможно. Чтобы подсластить пилюлю, в Каннах учредили программу CinémadelaPlage, благодаря которой широкая публика может приобщиться к мировой классике и предпремьерным показам. Фильмы демонстрируются на огромных экранах под открытым небом абсолютно бесплатно. Но на финальный банкет проходят только счасливчики из кинобогемы, чтобы отведать мусс из грибов с вином и трюфельным кремом, копченый лосось и гребешок под соусом из хрена, огурца, трав и цветов, телячью рульку длительного приготовления с дольками фуагра и картофельным пюре с трюфелями, замороженный лакричный куб с красными фруктами, шоколадные конфеты и мадлен с лавандовым медом.

Замыкает звездную троицу старейших мировых кинофестивалей Берлинале, или Берлинский международный кинофестиваль. В 1951 году его учредили союзники по антигитлеровской коалиции —французы, американцы и англичане в Западном Берлине. Первый фестиваль открыл метр Альфред Хичкок своей «Рэбеккой». Он состоялся с 6 по 18 июня, хотя с 1978 года был навечно перенесен на февраль. Каковы были причины этого переноса, обнаружить не удалось. Хотя лично мне было бы удобнее, если бы фестиваль оставался летним (и позже я объясню, почему). По сравнению с Венецианским и Каннским, фестиваль в Берлине уделял и до сих пор уделяет главное внимание полноте представленных работ. Собирая пеструю мозаику из разных стран, Берлин демонстрирует мировое киноискусство в целом, его тенденции и направления. В среднем, на экранах фестиваля демонстрируется около 400 картин.

Оказаться в конкурсной программе имеют шансы фильмы, которые (подобно условиям Каннского фестиваля) были сняты в течение года до открытия и не принимали участия в показах на других фестивалях. Главный приз —Золотой медведь (медведь—геральдический символ Берлина). Лучшие режиссеры и актеры получают его серебряную копию.

Берлинский международный кинофестиваль, без сомнений, самый открытый и признанный лидер посещаемости. Билеты на кинопоказы поступают в свободную продажу и порою достигают количества в 300 тысяч штук. Встретить знаменитость там можно как в залах, так и в многочисленных берлинских кафе, барах и ресторанах. Но и у тотальной демократии есть свои пределы. Как бы там ни было, а вход на заключительный банкет открыт только для элиты.

Из Европы перенесемся в Америку. Речь, конечно же, пойдет об «Оскаре». Прежде всего, следует отметить, что церемония награждения премиями Американской академии кинематографических искусств и наук не является кинофестивалем в строгом смысле слова. И никогда не предпринимала попытки стать им. Академия была учреждена в далеком 1927 году, за пять лет до первого показа в Венеции, за 19 лет до первого фестиваля в Каннах и за 24 года до Берлинале. Первая церемония награждения прошла два года спустя, в 1929. Впервые статуэтки «оскаров» появились на шестой церемонии. Со временем менялись критерии отбора, количество голосующих, число номинаций. Академия то и дело оказывалась в центре скандалов, обвинений в непрозрачной политике и коррупции. Система голосования в Американской академии одна из самых громоздких: около 6 тысяч академиков с правом голоса разделены на 15 профессиональных гильдий. Голосуя, актеры выбирают актеров, режиссеры —режиссеров и так далее. Все вместе голосуют только по категории «лучший фильм».

Американцев не интересует, был ли фильм, представленный на конкурс, показан на других кинофестивалях. Главным техническим условием для участия в борьбе за «Оскар», должен быть обязательный прокат картины на территории Лос-Анджелеса не менее семи календарных дней в течение календарного года, перед годом церемонии. Поэтому среди номинантов всегда хватает прекрасных картин, уже удостоенных внимания в Берлине, Каннах или Венеции.

Первое награждение премиями проходило на закрытом банкете Академии в лос-анджелесском отеле «Рузвельт» в 1929. Говорят, в тридцатые годы можно было попасть на общую часть церемонии, купив билет за 10 долларов. Сегодня «Оскар» состоит из трех рубежей. Первый —Красная дорожка. Допуск к ней имеют аккредитованные фотографы и журналисты, а также прочие профессионалы по пропускам. Однако в той же зоне находятся зрительские трибуны, места на которых (семь сотен) ежегодно разыгрываются в лотерею на сайте академии. Выигравший заветный билет получает его бесплатно. Второй рубеж —главный зал DOLBY, в котором и проходит сама церемония. Билеты на нее распространяются по особой квоте среди киностудий, причем последние обязаны за них платить. Каждому номинанту перепадает какое-то количество билетов. И, если вы лично знакомы со звездой, есть шанс оказаться в святая святых. Третий рубеж —бал. Праздничный банкет по поводу окончания церемонии, принять участие в котором могут только селебрити. Шансы попасть на бал для представителей публики равняются полному и абсолютному нулю. В качестве утешения вы можете еще раз перечитать одно из его меню, приведенное выше.

В 1944 году у «Оскара» появился конкурент. Голливудская ассоциация иностранной прессы учредила премию «Золотой Глобус» за лучшие кино– и телевизионные работы. Изначально премия была задумана как достойная альтернатива «Оскару». Первое официальное вручение «Золотого Глобуса» состоялось на студии «20 Век Фокс» в 1954 году. Хотя транслировать церемонию начали с 1956, до 1963 увидеть ее на экранах телевизоров могли только жители Лос-Анджелеса. Сегодня права на трансляцию ежегодного вручения «Золотого Глобуса» продают в 167 стран мира, и она входит в тройку самых рейтинговых программ такого рода. Поскольку премию вручают незадолго до проведения церемонии награждения «Оскарами», нет ничего странного в том, что подавляющее большинство призеров и номинантов «Золотого Глобуса» тут же оказываются на звездных подмостках кинотеатра «Долби». Поэтому «Глобус» многие прозвали «индикатором оскароносцев».

Чтобы претендовать на награду в категории «Лучший фильм», картина должна иметь хронометраж не менее 70 минут. Для иностранных фильмов введено требование: 51% диалогов на неанглийском языке при условии, что перед участием в конкурсе лента должна находиться в прокате на ее родине не менее 14 месяцев. Победителей в более чем двадцати номинациях за достижения в кино и телеискусстве определяют по результатам голосования около ста журналистов, являющихся членами Ассоциации с правом голоса и живущих в Голливуде. Призеры получают статуэтку —Золотой Глобус, по которому бежит строчка киноленты на мраморном пьедестале.

Попасть на церемонию вручения премий GoldenGlobeAwards реально, если удастся купить один из 238 билетов, отведенных специально для гостей из публики. Цены стартуют от 3100 долларов. За эти деньги можно оказаться на трибуне рядом с красной дорожкой, но в зал, где, собственно, и происходит все самое интересное, приобретенный билет доступа не дает. Поэтому слишком велика вероятность того, что, когда ровно в 15:30 шеф-повар и его помощники внесут блюда в банкетный зал отеля Hilton Beverly Hills, отведать их не получится.Среди прочего, вы пропустите жареные артишоки с муссом из томата, лимона и фенхеля, салат из калифорнийского козьего сыра с грушей, копченый стейк с маринованными сладкими перчиками и филе тихоокеанского морского окуня, маринованное в оливковом масле с апельсинами и глазурью из мятного фенхеля, капучиновый мусс, апельсиновую сангину и шоколадную подсоленную карамель.

Подобно тому, как в мире кинофестивалей в Европе главенствует троица Венеция– Канны—Берлин, в Америке исторически возник триумвират «Оскар» (киноискусство) —«Эмми» (телевидение) и «Грэмми» (музыка).

«Эмми», а вернее, Прайм Тайм Премия Эмми —награда, учрежденная Американской Академией Телевизионных Наук и Искусств в далеком 1949 году. Всеноминацииразделеныпотремкатегориям: телевизионное мастерство, креативные искусства и инженерные достижения. Церемония ежегодно проходит в Лос-Анджелесе. Победители получают статуэтку женщины с крыльями, которая держит в руках атом —символ того, что телевидение обладает всеми регалиями науки. Попасть на церемонию непросто. Если посчастливится —можно оказаться на трибуне рядом с красной дорожкой. Но по традиции вход на собственно церемонию награждения и последующий банкет открыт только для представителей Академии, номинантов и победителей. Меню банкета выглядит примерно так: в качестве закусок —фирменный коктейль The Emmy. Затем копченый лосось и салат из авокадо с овощами под соусом. Основное блюдо: жареное филе говядины с картофелем портобелло и шпинатом с овощным пюре. А на десерт —шоколадно-малиновый торт. Приятного аппетита!

«Грэмми», пожалуй, самая популярная на сегодняшний день премия в музыкальном мире, была учреждена Американской Ассоциацией звукозаписывающих компаний в 1958 году. Все началось с Аллеи Славы. Члены комитета, занимавшегося отбором и оценкой кандидатов на персональную звезду среди музыкантов, однажды пришли к печальному выводу, что потенциальных претендентов, чей вклад в развитие музыкальных искусств поистине значим, так много, что отметить всех или хотя бы большинство из них нет никаких технических возможностей. Поэтому в качестве компенсации возник иной способ признания заслуг музыкантов —премия «Грэмми». При этом, чтобы никого не обойти вниманием, призы раздаются в 108 категориях, практически по всем основным музыкальным жанрам. Но самой престижной считается «Большая четверка»: «Запись года», «Альбом года», «Песня года» и «Лучший новый исполнитель». Победители получают статуэтки в виде золотого граммофона. Первая церемония награждения состоялась в 1959 одновременно в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Со следующего года ее стали показывать по телевидению, хотя трансляция вживую началась в только в 1971. Ежегодно на популярных шоу теле– и радиостанции разыгрывают билеты, дающие право присутствия на церемонии, но даже те, кому посчастливится их выиграть, получат места не дальше «зрительской трибуны в зоне красной дорожки». Нечего и говорить, что праздничный банкет —территория сугубо элитарная. Затозвездаместьчемполакомиться.Курица по-азийски с измельченным арахисом и луком-шалотом, печеные макароны с белыми трюфелями и канадским чеддером, мясной рулет с хрустящим луком под карамельным сиропом из темного сахара, тушеные ребрышки со сладким перцем и луком, ягненок с баклажанами и тмином, кремовый торт из белого и черного шоколада, хрустящий яблочный торт с медом —вот далеко не полный перечень того, что может быть представлено на банкете.

Из мира искусств самое время перейти к миру науки. Нобелевская премия. Как известно, после смерти выдающегося норвежского изобретателя, химика, инженера и владельца предприятий по производству оружия в 1900 году, исполняя волю умершего, был образован Фонд Нобеля. Все имевшиееся на момент смерти имущество покойного должно было быть продано, средства положены в надежный банк, а сумма ежегодных процентов поделена между лауреатами за наиболее важные достижения в пяти областях: физике, химии, физиологии или медицине, литературе и, обобщая, миротворстве. Норвежский Нобелевский комитет наделил правом присуждать премии пять уважаемых экспертных —каждая в своей области —организаций, включая Каролинский институт и Шведскую Академию. Правила отбора претендентов прописаны в Уставе Нобелевского фонда. Церемония награждения проходит ежегодно. Лауреаты получают солидное денежное вознаграждение, медаль с профилем Нобеля и диплом.

После награждения в двух европейских столицах —Осло и Стокгольме —проходят праздничные банкеты, самый пышный из которых —шведский. В Голубом зале городской ратуши Стокгольма собираются 1300 гостей и 250 студентов из вузов Швеции. Присутствуют король и члены королевской семьи, правительство Швеции, члены Нобелевского комитета, лауреаты и приглашенные ими лица, меценаты. Все гости в смокингах и вечерних платьях. За исключением шведских студентов-счастливчиков, билеты которым достаются в результате выигрыша в лотерею, все прочие места в банкетном зале строго лимитированы. И, если у вас нет знакомого Нобелевского лауреата,предлагающего провести вас в зал вместе со своими родными и коллегами и при этом вы не можете оказать чувствительную поддержку Фонду Нобеля, значит, в этом году банкет состоится без вас. Хотя те же блюда можно будет отведать и после банкета, в менее официальной обстановке. Ресторан [битая ссылка] Stadshuskällaren, который находится все в том же здании ратуши, предлагает любое из Нобелевских меню, начиная с 1901 года, и проводит банкеты под заказ для груп от 10 человек. К примеру, в 1986 на Нобелевском банкете подавали копченый лосось под соусом из шпината и красной икры, жульен из жареного фазана с английским соусом и картофелем, фирменное парфе гляссе и птифуры (сладкое изделие небольших размеров, которое можно целиком положить в рот).

В мире большого бизнеса мое внимание привлекло событие, являющееся наиболее известным и значительным, как по составу участников, так и по тяжести последствий. Его официальное название —Всемирный экономический форум. Ежегодно в швейцарском Давосе собираются самые влиятельные бизнесмены планеты, директора мультинациональных корпораций, президенты, министры и члены правительств. Участниками форума являются более 1000 компаний и организаций по всему миру. В Давосе не принимают громких деклараций и не выступают с головокружительными заявлениями. Но именно здесь, встречаясь в непринужденной обстановке, без галстуков, практически в трениках и домашних тапочках, слуги народов и олигархи «трещат» о делах своих скорбных под пиво и чипсы, да так, что их, простите, отрыжкой накрывает потом целые народы и поколения. Помимо встреч по инициативе Форума, проводятся политические и экономические исследования, хотя его основная задача—это все-таки налаживание контактов и проведение дискуссий по самым насущным мировым вопросам.

Чтобы попасть на Всемирный экономический форум в Давосе и затем отобедать вместе с другими приглашенными в ресторане «Бельведер», надо приобрести билет участника стоимостью примерно в 70 тысяч долларов. Дорого, но все познается в сравнении. Даже эта сумма не купит вам право отужинать в звездной компании на вечеринке в Каннах, Венеции, Лос-Анджелесе или Беверли Хилз. Зато вы сможете роскошно пировать в ресторане городской ратуши Стокгольма ежедневно с девятью друзьями на протяжении более месяца и перепробовать Нобелевские меню за последние 35 лет.

Выбор за вами.

ПЕРВЫЕ СТАТУЭТКИ

Моя главная ошибка в ходе написания наивного сочинения на тему «Всемирной Лиги Премьер Событий» заключалась в том, что я не учел статус избранности и внутривидовую борьбу. Достаточно взглянуть на историю известных кинофестивалей. Если оставить за скобками американцев, то фильм, победивший или хотя бы принимавший участие в конкурсной программе в Каннах, не может оказаться в Венеции или Берлине. И наоборот. Потому что каждый из них – явление выдающееся и неповторимое. Заставить их сотрудничать друг с другом, даже во имя общей цели, и гарантируя равные права – утопия абсолютная. Они просто не видят друга. Так соседи из разных квартир одного дома могут не здороваться десятилетиями. Один бородатый анекдот рассказывает о человеке, который после смерти и Страшного суда попал в рай. Святой Петр лично устроил ему экскурсию в стиле «в этом саду у нас евангелисты, вот здесь – пятидесятники, там – свидетели Иеговы». Потом, перейдя на шепот, произнес: а вон там – католики. Человек изумился: отче, а почему шепотом? Тогда Петр прошептал: потому что они думают, что они здесь одни…

Долгое время меня съедало подозрение, что, подчеркнув гастрономическую составляющую кинофестивалей, я как бы умолил значение искусства перед коммерцией. Ничего подобного! Любой современный кинофестиваль – это не просто место встречи восторженной публики с любимыми актерами. Это самая кассовая площадка для сделок в киноиндустрии с оборотом в миллиарды евро. Пока звезды дефилируют перед камерами и пьют коктейли на тусовках, кинопрокатчики и продюсеры, менеджеры и финансисты заключают контракты, покупают и продают. Так что коммерция уже давно и прочно инкорпорирована в искусство. А искусство в коммерцию. Пойдем дальше. Все три главных или, скажем, самых почтенных европейских кинофестиваля аккредитованы Международной Федерацией Ассоциаций Кинопродюсеров. Но ни «Золотой Глобус», ни «Оскар», являясь все теми же фестивалями киноискусства по форме и духу соревнований, ни о какой МФАК и знать не хотят. Потому что поддерживают статус собственной избранности и оригинальности. Впрочем, так же, как и «Грэмми», «Эмми» и гуру бизнеса в Давосе. А уж о королевском Стокгольме и говорить не приходится.

Тогда я попытался зайти с другой стороны. Если бы Лига была создана, она бы столкнулась с валом стоящих перед нейтехнических задач. Прежде всего, уладив правовые и организационные вопросы, нужно было бы определиться с партнерами на местах. Попросту говоря, решить, кто и где будет проводить местные банкеты. Здесь я видел два пути. Первый заключался в прямых контактах с ресторанами класса люкс в городах-миллионниках по всему миру. Для этого необходимо было бы как минимум выработать систему критериев (репутация, расположение, площадь помещений, высота потолков, вместительность, наличие видеообуродования и скоростного интернета), определить функциональность персонала (кто и за что будет отвечать) и схемы логистики. Последнее – особая головная боль. К примеру, нет смысла везти лосось из Америки в Амстердам. В Европе есть свои рыбные поставщики. Но заказать производство 100 тысяч хлопковых скатертей с вензелем фестиваля в Индии или Пакистане будет однозначно дешевле, чем решать вопрос в масштабах страны или региона. Однако доставка этих скатертей конечным адресатам высосет не деньги, но кровь. Теперь, если набросать примерный объем реквизита для каждого события и умножить его на количество участников Лиги хотя бы усредненно, станет ясно, с проблемой какого масштаба придется иметь дело. Поэтому работать напрямую, вопреки кажущейся простоте, далеко не лучший вариант. Гораздо эффективнее обеспечивать поставки по схеме головной офис – региональные центры – филиалы. В этом случае ваша задача – обеспечить доставку груза от производителя на центральный склад, а вся дальнейшая логистика и ее затратная сторона ложится на плечи и кошельки партнеров. Работая с сетями, можно также эффективно решать вопросы управления и оперативно вносить коррекции. Всю нужную информацию быстро размножат, доведут до сведения и проконтролируют уже без вашего участия. А это серьезно экономит усилия и деньги. Осталась «мелочь» – найти всемирную сеть ресторанов класса гранд с общим корпоративным центром. И вот здесь я стал перед печальным пониманием того факта, что словосочетание «сеть ресторанов» относится в основном исключительно к фастфуду. При всем моем почтении к выдающимся успехам глобальных сетевиков в сфере ресторанов быстрого питания, я готов оплатить день рождения моего племянника и пяти его друзей-оболтусов в «МакДональдсе», если он прожужжит мне все уши. Но праздновать там вручение «Грэмми» я бы не стал. А рестораны классом выше, даже сетевые, как правило, немногочисленны, существуют в пределах одной страны или даже нескольких регионов одной страны. Они имеют четко оговоренный фирменный дизайн и едва ли согласятся что-либо менять, даже если эти изменения всего лишь временные.

И только потом я понял, что упустил самое главное. Нередко в поисках чего-то мы переворачиваем вверх дном все закутки и закоулки, а пропажа – вот она – преспокойно лежала все это время на самом видном месте. Мне даже не надо было читать между строк. Все было явно и доступно. Где проходил первый банкет «Оскара»? В отеле «Рузвельт», Лос-Анджелес. Где проводят праздничный банкет «Золотого Глобуса»? В отеле «Хилтон Беверли Хиллз». Прощальная вечеринка Венецианского фестиваля? Набережная отеля «Эксельсиор», Лидо. Банкет Давосского форума? Ресторан отеля «Бельведер». С самого начала подсказки маячили у меня перед глазами, но я упорно их не замечал. Это еще раз доказывает, что я самый заурядный коммерсант, который тычется лбом в стену, причем лоб, заметьте, отнюдь не семи пядей. Отели – вот на что надо было обратить внимание, а не искать сетевые рестораны класса «А», с которыми одна морока. Конечно же, отели. Здесь есть, из кого выбирать. Достаточно взглянуть на топ 30 мировых отельных брендов. Все они, как правило, представлены на 6 континентах. Самые крупные насчитывают несколько тысяч ресторанов при отелях по всему миру. У подавляющего большинства есть вместительные банкетные залы уровня «люкс», конференц-залы с гигантскими экранами и оборудованием, скоростной интернет. Поскольку повсюду в отелях проходят празднования свадеб, дней рождения и помолвок, у них наработанные десятилетиями связи с декораторами и флористами. А самое главное – есть корпоративная вертикаль и, как я надеялся, бесперебойная логистическая система. Еще одна немаловажная деталь: с советом директоров международной отельной корпорации принято считаться. К их голосам прислушиваются. Их мнением дорожат. Что вышло из моего обращения к кандидатам во «Всемирную Лигу Премьер Событий», мы уже знаем. Однако я был железно уверен, что, прозвучи такой призыв из уст председателя директоров корпорации Mariott или InterContinental, и реакция могла быть совершенно иной. Мне почему-то так казалось. Голос маленького человека намного проще игнорировать, чем слово топ-менеджера ведущей компании. Потому что вначале смотрят не на то, о чем говорится. Сначала смотрят на того, кто говорит. Так устроен мир, увы. Если одна из мировых отельных сетей вошла бы в проект, которым я занимался, это могло бы изменить саму концепцию. В таком случае Лига призвана была умереть, не родившись. Вместо нее возникла идея элитного «Дайнинг Клаб». С фирменной приставкой в стиле «Хилтон Дайнинг Клаб», «Фор Пойнтс Дайнинг Клаб» или «Хайат Дайнинг Клаб». В связи с изменеием акцентов и появлением нового игрока я заново переработал описание проекта, существенно расширив фактаж, и добавил конкретные решения в плане менеджмента, которые, на мой взгляд, могли бы быть полезны. Не изменилось одно – я по-прежнему оставался добровольным модератором идеи, никак не заземленным в данном проекте. Если взять эти восемь распечатанных листов и посмотреть каждый их них на свет, можно было увидеть водяной знак доброго самаритянина на каждом из них. Потому что я по-прежнему верил: мои мысли могут кому-то пригодиться и принести какую-то пользу людям. Разве не так устроены форумы в интернет-сообществах? Вы делитесь опытом или соображениями по какому-то вопросу, кто-то помогает вам, кому-то помогают ваши советы. Ничего необычного, за исключением одной маленькой, практически несущественной детали. Размещая посты на форуме, вы занимаетесь горизонтальной коммуникацией. А общаясь с менеджерами любого звена корпораций, вы попадаете в вертикаль. Так вот, вертикальные коммуникации работают иначе. Вы внизу, они наверху. И вам придется изыскивать способы достучаться. Прежде всего, я решил начать с изучения типовой корпоративной структуры. У всех них, как оказалось, был головной отдел, который отвечал за развитие ивент менеджмента, то есть за доходность ресторанов, принадлежавших данной отельной сети. Во главе отдела стоял Директор по направлению. Он и должен был стать моим адресатом. Я выбрал твердую десятку из топ 50 отельных сетей. Опущу описание кропотливого процесса выуживания контактных данных, скрытых от непосвященных. Главное, их мне удалось достать. Я созвонился с каждым из десяти отделов по развитию ивент менеджмента, узнал, на чье имя рекомендовать мои опусы и перезвонил после того, как отправил. На удивление, ждать пришлось совсем не долго. Уже через неделю мне перезвонили четверо из десяти, выдав приблизительно схожие тексты. Суть их сводилась к тому, что идея, несомненно, интересна и заслуживает более детального изучения в будущем, однако в настоящий момент принятая и утвержденная корпоративная программа развития ивент менеджмента ресторанов сети, к сожалению, не обладает нужными параметрами для абсорбции новых проектов. Словом, это был все тот же старый добрый f*ck you, но несомненно намного более грамотно и изящно задекорированный. Чувствовалось, что поработали искусные стилисты. То есть фраза осталась прежней, но произнесли ее тихо, ласково, приобняв за плечи и как бы приглашая проводить. С остальными началась настоящая бюрократическая тягомотина. Я звонил, ждал, пока меня соединят с нужным лицом, потом оказывалось, что человек, с которым я говорил на прошлой неделе, сейчас был в отъезде, мне приходилось ждать, пока он вернется, поскольку номер его мобильного мне никто не давал. Я звонил вновь, меня соединяли, но тут выяснялось, что он был так загружен текучкой все это время, что у него просто физически не было возможностей детально изучить присланное мною. Он извинялся, просил перезвонить позже, недели через 2-3, но по голосу я понимал, что лучшим для него подарком было бы, если бы я больше не звонил вообще. Когда я набирал его вновь через месяц, и он был на месте, меня ждало радостное известие, что мое предложение было включено в повестку корпоративного совета, который должен состояться в конце года (придется подождать, но в этом есть и явный плюс – к тому времени «мы будем знать, как складывается ситуация по финансам, и сможем предусмотреть необходимые источники для финансирования проекта в следующем году», разумеется, если совет директоров его одобрит).Эту арию, с небольшими вариациями, мне пришлось выслушать трижды. Самым честным был ответ, присланный по почте, когда меня поблагодарили за внимание к деятельности сети отелей, заверили, что мое предложение было принято к сведению и внимательно рассмотрено, в результате чего был сделан вывод о нецелесообразности внедрения данного проекта в практику повседневной деятельности корпорации. С уважением и пожеланием всех благ.

РЫЖИЕ НАЧИНАЮТ

В среду утром мне неожиданно позвонила некто Пола Ливси из отдела ивент менеджмента. Она сказала, что предложенный мною проект заинтересовал ее шефа, и он хотел бы обсудить со мной кое-какие детали при личной встрече. Не буду ли я столь любезен уделить свое время для небольшого совещания в ньй-йоркской штаб-квартире, скажем, в пятницу, в 7:30 утра? Я был удивлен, растерян и рад одновременно. И, конечно же, я ответил «да». Она перепроверила мой электронный адрес и сказала, что вышлет подробные инструкции по поводу встречи с картой моего маршрута. На том и порешили. Едва повесив трубку, я улыбнулся: похоже, дело наконец-то тронулось с мертвой точки. В течение часа я купил билет в эконом классе рейса Чикаго—Нью-Йорк. Под вечер меня сориентировали по поводу проезда, и я на всякий случай распечатал эту информацию для водителя такси. Ночных рейсов на Нью-Йорк не было. Пришлось забронировать номер, для того чтобы, прибыв в четверг вечером, переночевать в отеле и в пятницу утром отправиться на встречу. Нечего и говорить, что я волновался. Как девица на выданье, я в кои веки достал из гардероба пару своих лучших костюмов, которые не одевал, по-моему, со времен официальных мероприятий в школе Мида. На скорую руку набросал в деловом блокноте несколько, как мне показалось, ценных замечаний, посетивших мою голову за время после отправки проекта. Я надеялся, у нас будет возможность остановиться на этом подробнее. И, естественно, перекроил свой рабочий график с учетом поедки в Нью-Йорк. Что-то отменил, что-то перенес. Заранее обзвонил тех, кто ожидал моего присутствия, помощи или информации от меня на местах. И с чистым сердцем, полным надежд, вылетел в четверг после обеда. Аэропорт Джона Кеннеди встретил меня теплым летним дождем. После кондиционированного вестибюля дышать на улице оказалось сложно из-за чрезмерной влаги. Такси доставило меня в отель. Девушка на рисепшине была не слишком расторопна и минимально вежлива. В заказанном мною номере шла уборка. Мне ничего не оставалось, как провести ближайшие полчаса в холле отеля, пытаясь пробиться в крайне нестабильный онлайн. Когда же я наконец-то поднялся наверх, в комнате висел кислый запах, в ванной не было полотенец, но зато чей-то лобковый волос жирным полукольцом лежал на ободке унитаза. Ночь я проспал урывками, потому что в коридоре кто-то постоянно ходил, компания наверху шумно обсуждала футбольный матч, а под утро за стенкой поселился постоялец, видимо, прилетевший ночным рейсом. Я проснулся разбитым. Контрастный душ помог собрать меня по кускам. Я съел йогурт, выпил чашку кофе и попросил портье вызвать для меня такси. Дорога заняла больше времени, чем я предполагал, но с учетом запаса я прибыл почти минута в минуту. Пола Ливси ожидала меня в фойе с заранее выписанным гостевым пропуском. Она была улыбчива и миловидна. Мы прошли в лифт. Но вместо подъема я почувствовал, как мы стали спускаться. Через несколько секунд двери открылись на подземном этаже. Яркая табличка указывала направление к парковке. Мы свернули направо, повинуясь указателю «Спортзал». Пола шла впереди. Мистер Салливан очень загружен, поведала она, и выкроить даже несколько минут в его исключительно плотном графике почти невозможно. Поэтому им приходится принимать нестандартные решения, которые иногда могут показаться… мммм… не совсем адекватными. Но, поверьте, – она на секунду обернулась, взглянув на меня с извинениями, – в этом нет нашей вины. Просто хочется успеть все и повсюду. Я понимающе кивнул. Мы вошли в достаточно просторный зал, хорошо освещенный, с зеркалами, в которых играли зайчики от хромированных деталей новеньких тренажеров. Мистер Салливан наматывал километраж на беговой дорожке, не отрывая взгляда от новостей, транслировавшихся на большой плазме под потолком. Он был примерно моего возраста. Рыжий поджарый парень, судя по всему, ирландских кровей. Большое овальное пятно темнело на его футболке с надписью Los Angeles Lakers. На правом ухе висел черный блютус. Завидев нас, он взял пульт и убрал звук до минимума. Пола представила меня. Салливан перевел регистр тренажера в пониженный режим и продолжил двигаться бодрым шагом. Итак, Джонаттан, произнес он уверенным голосом с металлическим оттенком, что вы нам принесли? Его вопрос меня несколько обескуражил. Я пришел обсудить проект, сказал я. Он изобразил сарказм: я знаю, зачем мы здесь. Он снова перевел взгляд на экран. Пола отошла в сторонку, замерев у колонны. Салливан смахнул пот со лба черным полотенцем, висевшим на ручке. Лично я хотел бы услышать от вас конкретные цифры и выкладки. Ваша идея мне понятна. Описательную часть я прочел. Все это – лирика. Чтобы принять решение, мне нужны цифры: размер инвестиций, период окупаемости, прогнозируемые риски. Тогда это будет смелый задел на проект, а пока ваше эссе не имеет практического применения. Он сплющил губы, пародируя сожаление: итак, вы принесли цифры? Пола позади меня рылась в своем электронном органайзере. Я опешил. Более идиотской ситуации тяжело было бы и представить. Нет, ответил я наконец. Вы пригласили меня для беседы, я приехал. Ни о каких цифрах меня не предупреждали. Салливан покачал головой из стороны в сторону, попеременно прижимаясь ушами к футболке и разминая мышцы шеи. Жаль, сказал он, я думал, это очевидно. Мне казалось, у вас есть нечто большее, чем просто текст фантазий на ивент тему. Он остановил тренажер и спустился вниз. Перекинул через плечо полотенце. Сделал пару глотков из поллитровой «Бонаквы», стоявшей рядом на столике. Потом протянул мне руку, изобразив гримасу умиления: ну нет, так нет. Простите за беспокойство. Рад был с вами познакомиться. И он, как ни в чем не бывало, зачастил в своих белых теннисных туфлях по направлению к душевым. Я в неудомении уставился на девушку. Та повела плечами. Пола, окликнул Салливан, не оборачиваясь, оплатите перелет нашему гостю и вызовите ему такси до аэропорта за наш счет. Она посмотрела в след удаляющемуся боссу сквозь тонкую серебристую оправу очков: да, сэр.

Мы остались вдвоем. И что это, черт возьми, было? – спросил я ее приглушенным голосом. Я видел, что она подавлена. Ей было дико неудобно. Она не знала, что сказать. Ради этого мне стоило лететь из Чикаго? Пола стояла, потупившись. Мне даже стало ее жалко. Но, в конце концов, это она говорила со мной по телефону, и именно ей следовало предупредить меня, в каком русле должен пройти планируемый разговор, коль скоро они ожидали от меня некой конкретной информации. В результате мы оба очутились в дурацком положении. А ее придурок-босс, создавший его, выскользнул сухим, как гусь из воды. Извините, тихо произнесла она. Мне очень жаль.

Всю дорогу домой, в Чикаго, я размышлял о том, что наглость человеческая бывает беспредельна. В конце концов, мне не столько было жалко потерянного времени и денег (их чек я не взял), сколько поруганных надежд. Атака оказалась столь дерзкой и неожиданной, что я просто ошалел. И не нашелся, что ответить. Потом, разумеется, в голове возникли правильные реплики, но после боя кулаками не машут. Я слышал о том, что некоторые корпорации подбирают юные дарования и выращивают из них монстров, заставляя изыскивать прибыль всевозможными способами, выжимать ее из любых ресурсов, постоянно повышая планку. Но я и близко представить себе не мог, до какого состояния можно извратить обыкновенную логику. Представьте, что у идущего по другой стороне пешехода порывом ветра унесло шляпу. Вы успеваете подхватить ее с проезжей части до того, как протектор подъезжающего автобуса впечатает ее в асфальт. Затем пересекаете дорогу, догоняете владельца. Находите его среди десятков таких же «идущих нью-йоркских плащей». Окликаете. И дальше происходит самое интересное. Мало того, что он удостаивает вас презрительным взглядом, он тотчас сообщает вам, что безумно спешит, и вы отрываете его от важных дел. Потом он осматривает шляпу, которую вы ему только что отдали, находит на ней какое-то пятно и требует, чтобы вы немедленно записали адрес. Как, у вас с собой нет блокнота и ручки? Неслыханная беспечность. Он достает свой, пишет адрес химчистки, куда вы обязаны отнести его грязную шляпу. Затем на том же листке чуть ниже он оставляет вам свой адрес, куда вы доставите ее потом. И при этом не дает денег ни на услугу, ни на доставку, но делает финальную гримасу, чтобы вы ощутили, как велико его доверие, которого вы не заслуживаете. Вот, примерно, краткий скетч того, что происходило на встрече в подземельи. Я еще мог понять, если бы он взял меня в штат или заключил с моей фирмой контракт по поводу разработки концепции, заплатил мне тонну денег, а я, мерзавец эдакий, подсунул ему памфлет на восемь страниц, списанных с потолка. Тогда было бы явное оправдание его ехидству. Но когда вы абсолютно безвозмездно делитесь какими-то своими соображениями, которые могут быть, как минимум, дважды полезны, ибо, во-первых, помогут увеличить прибыльность ресторанов, во-вторых, повысят занятость номеров (как минимум, треть гостей останутся ночевать в отеле после элитной вечеринки с хорошим алкоголем), а вместо благодарности от вас требуют провести настоящее маркетинговое исследование и по его результатам составить бизнес план, то это корпоративный аналог обыкновенного хамства, которое в условиях улицы полезно лечить зуботычинами или, как минимум, крепкой лексикой. Мне было интересно узнать, на что он расчитывал? Что я принесу ему на блюдце детальный проект на триста страниц со сметами, таблицами, конкретными вариантами решений по каждому пункту? А он скажет мне за это (в лучшем случае) спасибо, мы подумаем? Да, я могу быть альтруистом. Но не дебилом. Если вы годами играете со своим соседом в гольф, а потом однажды он просит вас сделать ремонт в его доме, то вы согласитесь, только если он заплатит. Потому что есть хорошие добрососедские отношения, а есть работа, которая стоит денег. И первое нельзя смешивать со вторым. Хотя в мире полно деятелей, и даже достаточно крупных, которые паразитируют на альтруистах. Идею нельзя защитить, если она не превратилась в патент. Одна симпатичная европейская компания, имеющая сеть магазинов, кофеен и заправок, работает под дурачка, собирая новые идеи от своих клиентов. Любой, у кого есть какое-либо дельное предложение, может поделиться им на интернет-форуме компании. А потом, когда они его рассмотрят и внедрят, компания честно сообщит, что вот такое новаторство было успешно опробовано в сети, что позволило «сделать наш сервис еще лучше, доступнее и креативнее». Чего они не напишут, так это того, что в результате вашего ноу-хау с новым дизайном чашки, новым видом кофе или новым решением в маркетинге компания заграбастала на пару лимонов больше, чем, как они любят говорить, «за аналогичный период прошлого года». Но вам с этого не упадет ни цента. Потому что «мы же друзья, мы все делаем общее дело». Хотя в действительности дело одно – они богатеют, и вы им в этом помогаете. Бесплатно.

Десятым и последним из тех, кого я имел глупость побеспокоить, был Джеффри Коэн, заместитель директора отдела по развитию ресторанов. Он перезвонил мне сам. Сказал, что концепция его действительно заинтересовала, и он видит в ней вполне серьезный потенциал. Единственное, что его смущает, так это масштаб. Идея кажется чрезмерно глобальной. Я тотчас парировал: но вы же глобальная корпорация. Было слышно, как он улыбается с иронией: да, это так. Но, поверьте, даже самое простое дело, умноженное на количество филиалов, может стать настоящей катастрофой. А в вашем случае – это целый проект. Такие вещи нельзя передоверять кому-то (и здесь я почувствовал, куда он клонит). Мистер Коэн говорил хорошо поставленным повелительным голосом, вежливо и учтиво, без тени превосходства. Время было позднее. Я представил, как он сидит в своем офисе, из окна которого виден ночной даунтаун, фары машин, огни рекламы. Все уже разошлись, а он коротает время за своим столом и звонит мне, потому что ему просто нечего больше делать. С таким же успехом мы могли поговорить об общих знакомых, если бы они у нас были, гольфе, политике или искусстве. Ему просто нужно было с кем-то перекинуться словом, ударить по деснам. Потому что до сна еще долго и, судя по всему, дома его никто не ждет. Рассказав мне вкратце о текущих задачах отдела (хотя об этом я его не просил), он вернулся к основной мысли, а именно его интересовало, не думал ли я заняться своим проектом на правах хозяина (похоже, он решил сыграть на тщеславии?). Насколько я понимаю, – продолжал он, – вы обратились не только к нам. Не знаю, что ответили мои коллеги, но хочу вас заверить, что любая из сетей была бы рада клиенту, который гарантирует 10-12 событий ежегодно, даже при частичном покрытии всех имеющихся мощностей. Иными словами, уточнил я, вы предлагаете мне арендовать ваши рестораны под мой проект? Да, подтвердил он. Это самый простой и надежный путь. А уж мы со своей стороны обеспечим вам надлежащее качество, поддержку и наше радушие. Он потрещал еще минут пять с учетом заключительных ласок. Я поблагодарил его, пообещал подумать. И повесил трубку.

К девяти организациям, которых я прочил во «Всемирную Лигу Премьер Событий», добавились 10 из пятидесяти самых больших отельных сетей мира. Итого – девятнадцать. Если бы за флопы в бизнесе давали призы, вроде зверушек, веток или шариков, то мне полагагалось бы девятнадцать статуэток «Золотой палец».

СИЭТЛ

Подлинная змеиная сущность неудач в том, что они подрывают вашу веру в себя. Взятые поодиночке, они всего лишь крохотный эпизод, неверный штрих и не больше. Но каждая из них играет против вас, потому что все вместе они тяготеют к той критической массе, набрав которую, способны уничтожить вас на корню. Если с Лигой все было понятно, то десять отказов из пятидесяти потенциальных партнеров еще не делали окончательной погоды. Подумаешь, утешал я себя, всего лишь двадцать процентов. Согласен, тренд неприятный. Но вполне могут выстрелить остальные. Есть старинный еврейский анекдот. Как-то в синагогу пришел Хаим и сказал раввину: ребе, я устал, жизни нет, жена больна, работу найти я не могу, мы живем в нищете, мы голодаем, куры – и те дохнут. Я хочу повеситься. На что раввин ответил ему: по поводу кур, чем вы их кормите? Хаим ответил: просом. Раввин сказал: попробуйте кормить пшеном, и вы увидите, что будет. Хаим ушел и вернулся через месяц. Реббе, сказал он, мы стали кормить кур пшеном, но они по-прежнему дохнут. Раввин задумался и спросил: а какой водой вы их поите? Хаим ответил: дождевой. Тогда раввин сказал ему: иди и запомни, поить нужно только колодезной. Через полтора месяца он появился в синагоге опять. Подошел к раввину: знаете, ребе, у нас нет колодца, но я уже больше месяца ношу воду от соседей в конце улицы. А куры дохнут все равно. Раввин сказал: все дело в петухе. Сходи на базар в среду и купи хорошего черного петуха. Вот увидишь – все измениться. Хаим пропал на два месяца. Потом вернулся к равину и сказал: я потратил на черного петуха все деньги, которые занял у дальнего родственника в другом городе, потому что никто из близких и знакомых больше не дает нам в долг. Так вот, ребе, куры все так же дохнут. Раввин задумался: значит, проблема в насесте. Как часто вы меняете им солому? Хаим ответил: когда как. Раввин сказал: обязательно меняйте каждые два дня – и все выправится. Хаим ушел. И больше не появлялся. Однажды кто-то в синагоге спросил раввина: вы слышали новость? Такое горе. Хаим повесился. Раввин печально покачал головой: ты смотри, а у меня еще было столько вариантов…

Вариант, предложенный преподобным Джеффри Коэном, был откровенным самоубийством. И вот почему. Возьмем любой респектабельный отель.К примеру, чтобы снять зал на вечер для банкета на 100 человек в отеле класса «Риц Карлтон» в Далласе (не в Нью-Йорке, Вашингтоне или Лос-Анджелесе), надо заплатить примерно $4000. Плюс стоимость обеда на персону —в районе $85. Стоимость напитков отдельно. Налоги: а) на еду и напитки (8.25%), б) за использование аудио-визуальных произведений (8.25%), в) налог на банкетный сервис (24%), г) налог на сервис, связанный с воспроизведением аудио\видео (24%). Дополнительно оплачивается использование аппаратуры и интернет, услуги персонала. По самым скромным подсчетам один такой банкет может обойтись в пятнадцать-двадцать тысяч долларов за четыре часа. И это без стоимости декораций, флористов, ковровых дорожек, парковщиков и прочего, прочего, прочего. Теперь банкет, проведенный в пятидесяти отелях (по одному в каждом штате) обойдется в сумму от семиста пятидесяти тысяч до миллиона двухсот тысяч долларов. Чтобы провести хотя бы десять звездных банкетов в год, потребуется сумма от восьми до двенадцати миллионов. И это только рентные затраты. А ведь нужно еще заплатить за производство фирменной посуды, скатертей и салфеток, панно с логотипами и статуи львов, медведей, рыцарей, особое освещение, звук. И еще массу нужных мелочей, стоимость которых способна испортить настроение раз и навсегда, задушив даже самые робкие планы в зародыше. Я испытывал благодарность к мистеру Коэну за его теплое слово. Возможно, он смотрел в самый корень проблемы. Единственное, чего он не сообщил, так это,в какой банк мне стоит обратиться за ссудой в 12 миллионов долларов, чтобы стать их вип-клиентом и искупаться в радушии, заботе и поддержке. Вместо этого мистер Коэн предлагал мне распахнуть ящик, имя которому бездна и погибель.

В сентябре мы запустили дабл (так я стал называть тандем ресторан/клуб) в пригороде Сиэтла. С самого начала процесс шел тяжело и натужно. Хозяин сперва показался мне человеком толковым и расчетливым, но его пунктуальности, граничащей с открытым скупердяйством, не было границ. Любой шаг готовился годами, каждая строка сметы перепроверялась четырежды. Меня кормили завтраками из недели в неделю, пока я наконец ни плюнул и велел позвать тогда, когда установят плиты. Я хотел еще отправить им список продуктов, но вовремя сообразил, что из этого может получиться при его неимоверной жадности. Ведь купит он, а готовить из этого потом придется мне. Отель, который он мне оплатил, был клоповником. Я переехал в другой и покрыл разницу из своего кармана, чтобы лишний раз не связываться с делягой. Но что поделать? Наверное, монстры вроде МакДональдс могут выбирать себе партнеров. А я был рад любому предложению и не слишком копался в личных качествах людей, от которых они поступали. Очень часто приходится работать не с идеальными персонажами, которых мы себе придумываем, а с вполне реальными людьми, среди которых попадаются такие вот типчики с потными ладонями, недобрым взглядом и запахом изо рта. По счастью, их совсем немного. Бог миловал. За тот месяц, что я провел на кухне с вентиляцией, подогнанной впритык из каких-то старых, но рикондишинированных моторов, перекрашенных труб и б\у холодильников, мне постоянно приходилось быть свидетелем его ссор с поставщиками и подрядчиками. Иногда он доходил до истерики, срываясь на фальцет. Разумеется, он мог орать на кого угодно, кроме меня. Но я смотрел на него, и у меня перед глазами стоял мой старый знакомый – жирдяй Тони из «Берлоги», когда-то (сколько лет прошло с тех пор) отравлявший мне жизнь. Под таким психологическим давлением приходилось работать и молодым ребятам-поварам, когда мы начали тренинг. Дастин, так звали хозяина, висел над головой первые пару часов, то подгоняя, то подтрунивая над моими учениками. Я объявил перерыв. Догнал его в корридоре и сказал, что пока я тренирую его команду, появляться на кухне не нужно. Объем большой, подход нужен вдумчивый и серьезный. Ребята начинают комплексовать. К тому же кто-то запустил утку, что из восьми останется только четверо, а это заставляет их крутиться, как тушка на вертеле. Не самая лучшая психологическая атмосфера. Он пару раз надул губы, но вынужден был согласиться. По счастью, вопросами рекламы и раскрутки выпало заниматься его жене. Не знаю, как именно это произошло, но дама, не уступавшая в прижимистости своему супругу, все-таки не утратила способности рассуждать здраво. Если бы не она, Дастин ограничился бы обзвоном всех своих знакомых и родственников плюс выкупил пару рекламных блоков в какой-нибудь не слишком дорогой местной газете. То, что такой подход приведет к катастрофе, понимал не только я. У Шарлин не было познаний в области рекламы. Поэтому она обратилась к специалистам. Скорее всего, не самым лучшим, но вполне толковым ребятам, которых ей кто-то посоветовал. Я внес свою лепту, доходчиво объяснив, как все было организовано в Чикаго и еще одиннадцати филиалах по всей стране. Однако универсального рецепта не дал. Думаю, она сама поняла, что угрохать кучу денег на все приготовления и пожадничать пачкой купюр на раскрутку значило похоронить все предприятие. Дастин орал на поставщиков, а в это время Шарлин давала жизни рекламщикам, пытаясь выжать из них по полной за ту сумму, которую она им заплатила. В общем, компашка подобралась на славу. Мне хотелось уехать сразу же после того, как я закончу тренинг. Но по договоренности я должен был присутствовать на открытии и даже произнести небольшой спич в качестве хозяина франшизы. Приходилось считать дни. Нагружало и то, что Шарлин перед открытием постоянно терлась поблизости, искала моего совета по каждой мелочи, а ее туалеты становились откровенными до гротеска. Я не был любителем пышных форм. Тем более, далеко не первой свежести. Как только я появлялся в ресторане, она тотчас несла мне свой холодец, подернутый рябью, и все вопросы сводились к необходимости посмотреть кое-какие документы в ее кабинете. Она втискивалась в леггинсы, очевидно, прыгая с балкона второго этажа, пока горничная и садовник держали их расстегнутыми внизу. А белый кабриолет, очки и пестрый платок на голове делали ее героиней любовного романа. Не моего. Я старался все время держаться на виду, среди людей. Пропускал мимо ушей ее двусмысленности и даже сальные намеки. Отшучивался, уворачивался. Бывали дни, когда ее откровенно несло и, окажись мы вдвоем в темном корридоре, она бы по-хозяйски занялась моим зипером. Но попробуйте объяснить женщине, что ее не хотят. Вот не хотят и все. Даже несмотря на всю ее фактуру и аксессуары. Одно неловкое слово – и вы ее кровный враг на всю жизнь. Да Бог с ней, с жизнью, с этой веселой парочкой мне предстояло есть за одним столом в ближайшее время . И мне не хотелось бы, чтобы божественный салат «Рошфор» в моей тарелке был слегка испорчен привкусом цианида. Я отбивался комплиментами, улыбался и ускользал. Словом, не знаю, кто в этом городе жаждал открытия более, чем я. Когда же наконец люди хлынули в ресторан, эта душистая волна смыла все пошлые рисунки на песке, затопив крепость самодурства ее супруга. Так что я снова почувствовал себя в своей стихии. Мою речь встретили аплодисментами, громкими, но непродолжительными, ибо всем хотелось наконец-то заняться тем, ради чего они сюда пришли. Оркестр играл великолепно.Прохаживаясь с бокалом вина, я испытывал сытое умиротворение от того, что вечер удался, новые «Небеса», судя по всему, вольются в семью доходных предприятий, и уже завтра я полечу домой в бизнес-классе в компании юных стюардес. Многое из того, что попадалось мне на глаза, я бы сделал по-другому. Персиковый оттенок на стенах, возможно, давал больше тепла, но при этом воровал солнечный свет, а если учесть, что верхняя часть окон была специально затемнена портьерами ради более четкого и насыщенного изображения на потолке, в зале в пасмурный день могло быть темновато. И вазоны были не совсем в моем вкусе, и мебель, если бы выбирать пришлось мне, я заказал бы другую. Светлую форму официантов Шарлин посчитала непрактичной. Что ж, хозяин – барин. Мне следовало быть благодарным за то, что ни она, ни ее муженек не стали совать носы в самое святое – меню. Хотя я знал, что после моего отъезда список поставщиков продуктов будет пересмотрен в пользу более дешевых. И мне на это было наплевать. Даже если в результате ухудшения качества они начнут терять клиентуру, ежемесячная ставка по франшизе останется неизменной. Она никак не привязана к выручке. Три месяца каникул на раскрутку – а дальше плати. Я барражировал между столиками, улыбался, кивал, разговаривал. Шарлин была уже конкретно навеселе. Завидев меня, она аппетитно подмигнула в стиле «бля, ты будешь мой». И я срочно поменял траекторию. Ибо пьяная женщина гораздо хуже пьяного мужика. Когда им окончательно бьет в голову шампанское, они добиваются своего любой ценой.

ВИНС

Кто-то окликнул: Акси! Я повернул голову на звук. И не поверил своим глазам. За столиком справа находилась компания из двух пар. Троих я видел впервые. Но парень, улыбавшийся мне своей голливудской улыбкой, был никто иной, как Винс, мать его, Стоурман собственной персоной. Мой старый школьный приятель, сосед и неизменный подельник во всем, что мы проворачивали, начиная лет с девяти и до нашего отъезда в колледж. Акси была моей погонялой. А его мы звали Ви. И были времена, когда этот знак – римская пятерка – красовался на столбах и заброшенных зданиях по всей округе. В отличие от него, я свою територию не метил, не позволяло воспитание. Винс! Он поднялся мне навстречу, мы обнялись. Оба были взволнованы и растроганы. Меня потрепало, но он выглядел убойно. Похоже, время остановилось для него сразу после диплома. Он был в кремовой рубахе с галстуком «Бриони», и пиджак его дорогого костюма висел на спинке. Винс представил меня своим. Эффектная блондинка была его женой. Вместе с ними на открытие пришли их друзья. Винс тотчас нашел для меня свободный стул. Так, значит, ты в Сиэтле? – спросил я, усевшись. Винс на секунду остановил руку, занесенную над моим бокалом: я? Нет, в Сиэтле Марк. Он кивнул в сторону друга. А мы – он имел в виду себя и супругу – в Нью-Йорке, уже лет семь? Он вопросительно взглянул на жену, и та подтвердила, кивнув. Мы выпили за встречу. Немного поболтали за столом, а потом вышли покурить. В колледже наши пути разошлись. Я пошел по пути гуманитария, а он вовсю увлекся компьютерами. Далее – все, как у современных гуру вроде Стива Джобса, ну или почти так. Команда единомышленников на старших курсах. Первые программы, написанные в примитивных условиях. Первые признания, первые поражения. Долгие годы труда и надежд. Банкротство и смерть первой компании. Затем новый игрок в команде, с приходом которого мозги начали работать в совершенно иной плоскости. Первый серьезный заказ. Компания Марка занялась компьютерным софтом для станков и комплексов по обработке металла, затем системами сканирования и распознавания. Теперь почти 60 процентов рынка под нами, сказал он, не хвастаясь, но с достоинством. Четыре офиса в стране. Два в Европе. По одному в Гонконге, Канаде и Бразилии. Два завода – один в Оклахоме, другой в Гуанчжоу. В «Форбс» мы пока не попали, но усиленно над этим работаем, сказал он, выпустив длинную струю дыма и улыбнувшись с долей самоиронии. А как ты? Я смотрю, стал королем ресторанного бизнеса? Слушай, так неожиданно. Я думал, ты давно профессор, ну там, диссертации, конференции, студенты. Тебя, насколько я помню, всегда тянуло в науку. И вдруг – рестораны. Он рассмеялся, обнимая меня одной рукой за плечо и прижимая к себе. А помнишь, как мы строили пакости старику Чахимски? А как лазили за сливами? А как вдвоем дали оторваться братьям Джимсонам и Кларку с этим, как его, Генри, а? Помнишь? Вот были деньки! Мы курили и вспоминали времена нашей боевой молодости, далекой и безвозвратной. У Винса было двое детей. Здесь, в Сиэтле, находился один из четырех офисов, о которых он упоминал, с Марком во главе. Я все еще помнил того Винса, угловатого подростка, вспыльчивого, отчаянного, грозу наших доморощенных уличных банд и покорителя девичьих сердец. Парня, которого больше нет. Теперь передо мной стоял компьютерный магнат с маникюром за штуку баксов, плавными движениями и мимикой счастливого человека. В том, как он говорил, как выглядел, во всем, что он делал, я улавливал некое новое качество, обретенное его образом вместе с уверенностью и богатством – лоск. Или стиль, если угодно. Мы вернулись за стол и еще долго сидели одной компанией. Потом, под конец, когда народ стал расходиться, обменялись телефонами и пообещали созваниваться. Прощаясь, он прошептал мне на ухо мой нелепый детский девиз: «Акси, человек-топор, сказал – что отрубил».

Старик Чахимски, о котором вспомнил Винс, жил когда-то в самом крайнем особняке на нашей улице. Его сад почти вплотную примыкал к городскому парку. Он рано похоронил жену, детей у них не было. Чем он зарабатывал на жизнь до того, как выйти на пенсию, никто не знал. Уже в преклонном возрасте его коленные суставы разбила подагра, отчего ходил он, опираясь на клюку. Местная шпана находила это безумно смешным. Его дразнили издали. Подкидывали ему записки с рожицами. Старик останавливался и вечно грозил кулаком своим обидчикам. Очень часто я видел его сидящим на крыльце с газетой в руках. Школьный автобус высаживал меня за два квартала, и мой путь каждый день лежал мимо его дома. Иногда я тихо застывал у забора. Ждал. Минуту, иногда больше, пока он не опустит газету или сложит ее рядом, посмотрит сквозь очки и покажет на меня указательным пальцем, дескать, я вижу тебя, маленький ублюдок, и я тебя достану. После этого жеста я пускался бежать со всех ног, понимая, тем не менее, что сдержать свои угрозы он не в силах. Но психологически это действовало вполне. В теплое время года Чахимски изредка бывал дома. Он любил рыбачить. Уезжал на пару дней куда-то за город на своей старой колымаге, ржавой, с нацарапанной гвоздем на задней дверце буквой «V» (ума не приложу, кому взбрело в голову сделать это). Если день был удачный, то вместо привычного любому детскому носу запаха барбекю из сада Чахимски доносился аромат копченой рыбы. На заднем дворе у старика была своя маленькая коптильня. Дощатая каморка, вроде сторожки, почти как обычный садовый чулан, в котором держат газонокосилку и мелкий инвентарь. Но с трубой. Однажды, пробравшись к нему на задний двор, пока его не было дома, сквозь щели мы рассмотрели жаровню, где он разводил огонь, и решетку с крючками, на которых развешивал рыбу. Пахло мерзко. Вспомнив о его угрозах, мы тотчас подумали, что коптить на этих крюках можно не только рыбу, и бросились восвояси. Но кроме нас был еще кто-то, заинтересовавшийся этой коптильней всерьез. Особенно, когда старик привозил свежий улов и развешивал его, оставляя коптиться сутки напролет. Сад его примыкал к парку, а парк своей северной стороной почти сливался с лесом, поэтому машины в нашем районе часто останавливались, пропуская оленей и косуль, чувствовавших себя на городских дорогах, как дома. В сад к Чахимски повадился енот. Зверь, видимо, был достаточно крупный, когти имел серьезные. Запах рыбы сводил его с ума, и он несколько раз пробирался внутрь по ночам, устраивая подкопы. Старик установил капкан, но животное оказалось хитрее. Ловушку оно чувствовало и всякий раз обходило ее стороной. От греха подальше. А вот рыбу уничтожало от души. Все это так достало, что Чахимски пару раз устраивал ночную засаду, дежуря с ружьем в окне до самого утра. Безрезультатно. Видимо из-за того, что в темноте старик не видел, сарай был ярко освещен и этот свет отпугивал потенциальную жертву. Разбрасывать яд он не мог, опасаясь навредить соседским котам, зайцам и белкам. В конце концов, помучившись, Чахимски нанял подрядчика и тот за один день забетонировал коптильню по периметру. Теперь старик мог спать спокойно. Енот пришел, принялся копать, но уперся в камень и вынужден был уйти ни с чем. Через несколько дней он повторил попытку, в другом месте. Утром старик нашел еще одну яму, след которой обрывался перед поцарапанным бетонным поясом. Но рыба внутри осталась в целости. Потом была еще и еще одна проба. Увы, повсюду, куда ни тыкался енот, его ждало сплошное разочарование. Каменная стена возникала тотчас повсюду, где бы он ни рыл.

БУДНИ ЗЕМЛЕКОПОВ

В сущности, я был все тем же енотом. Пьянящий аромат нового проекта щекотал мои ноздри, но подобраться к нему я не мог, потому что дорогу преграждала бетонная стена ценой в двенадцать миллионов долларов, как минимум. Ежедневная суета, конечно, давала массу способов отвлечься. Но приходил вечер, и я снова вспоминал о коптильне. Франшиза – это все тот же ксерокс. Однажды встав на рельсы, вы запускаете печатный станок, тиражирующий копии вашей удачной находки. И все повторяется снова и снова с нюансами, только обогащающими постулат. После надцатой копии в дело включается механика, а творчество начинает идти на убыль. И причина не в самоуверенности. Для творчества нужно нечто большее, чем свобода деталей. Нужен порыв и ощущенение новизны. Если в очередном ресторане скатерти будут салатовые, а не кремовые, а вместо венских стульев поставят стулья эпохи рококо, то экстаза во мне такое обновление не вызовет. И все же, грех было жаловаться. Я вернулся в свое логово, ел лесные орехи, а поскольку стена не поддавалась, я решил заняться изучением свойств древесины. Все-таки стена-стеной, но коптильня-то была деревянной.

Все без исключения милые нашему сердцу зверушки, ветки, шары, рыцари и девушки, а также медали с профилем великих людей, и даже слова, их обозначающие, находятся под строгой и неусыпной защитой как торговые марки и объекты интеллектуальной собственности. Любое их употребление где угодно, как угодно и когда угодно воспрещается раз и навсегда. За ислючением словесных упоминаний о событии как таковом. Это значит, что как журналист вы можете написать коротенькую заметку или даже статью на две полосы по поводу открытия фестиваля, но присовокупить фотографии вожделенного символа можно только по письменному разрешению правообладателей. В противном случае вы рискуете попасть в поле внимания специально поставленных для этого людей, и тогда блестящие юристы в области авторского и смежных прав, улыбаясь, цивилизованно оторвут вам башку за считанные минуты. Можно рискнуть и провести местную вечеринку с надувной фигурой золотого рыцаря где-нибудь в Полинезии или глухой деревушке утопающего в джунглях Эквадора. Можно собрать достойное общество в средневековом замке Трансильвании и встретить восход Луны над пальмовой ветвью, максимально сохранив массонскую конспирацию. В этом случае есть надежда на то, что вас не раскроют. Но организовать подобные пиршества в крупных городах США или Европы и при этом остаться незамечнным – полная утопия. Вас остановят на этапе подготовки, не полицейские и не суды, а сами операторы рекламного рынка. Они не напечатают ваши постеры, не запустят рекламу в эфир без соответствующих документов. Потому что в случае вашего провала вы потянете их за собой, и они это прекрасно понимают. Не беда, скажете вы. Постеры и надувных львов можно изготовить в Китае. Можно. Китайцам все равно, что печатать, если за это хорошо платят. И велика вероятность того, что вам удастся протащить вашу подрывную литературу или резиновых ежей в сердце Европы или в Вашингтон без нареканий со стороны таможни. Сделаем скидку на то, что оии не в состоянии отследить все грузы. Но самое интересное начнется потом. У юристов есть очень емкое понятие «публичное использование». Как только вы повесите плакат на стену ресторана, а изображение легендарного профиля появится на экране в его зале, вы автоматически становитесь преступником, которого ждет криминальное преследование, баснословные штрафы и даже тюремное заключение. Вполне возможно, что прямо посреди праздника к вам на вечеринку заявятся лихие парни в щтатском или мундирах копов, чтобы засвидетельствовать свое почтение и нелицемерное восхищение грандиозностью ваших замыслов. За полтора часа они профессионально установят, кто хозяин этого торжества, все причинно-следственные связи, снимут показания, сфотографируют вас напоследок рядом с медведем из пенопласта и уведут под белые руки обсудить последние новинки киноиндустрии в более удобной и интимной обстановке полицейского участка. А дальше, как по щелчку, будет запущена вселенская карательная машина, суть работы которой заключается в том, что надувную куклу теперь будут делать из вас, с максимальным портретным сходством и полной тактильной передачей всех физиологических отверстий. Так что рот ваш отныне будет постоянно приоткрыт, как бы в полуулыбке, колени согнуты, упор на руки. Только дилетанты думают, что Фемида – это женщина. Люди, побывавшие в ее тисках, знают, что эта псевдо барышня – настоящий шимэйл с огромным аппаратом, и завязанные глаза никогда не мешают нащупать все, что ему от вас нужно. Есть единственный способ избежать этих неприятностей: получить лицензию. Хотя, коль скоро речь идет о коммерческом использовании, лицензию придется покупать. Если вам ее продадут. Но могут и не продать. Я потратил долгие часы, изучая сайты несостоявшихся участников почившей Всемирной Лиги. Все они содержали информацию о лицензионном использовании прав на интеллектуальную собственность. Всюду имелись контактные адреса и телефоны. Я стал писать. Затем звонить. С каждым звонком и письмом статуэток на моем рабочем столе становилось все больше и больше, так что мне пришлось заставить ими книжные полки, комод, подставку под плазму, подоконники и еще пару штук разместить в спальне. Самое интересное, что они вообще могут не обращать на вас никакого внимания, потому что распоряжаются своим полным правом давать или не давать разрешение, как сами того пожелают. И никаких способов заставить их нет. По ту сторону телефонного шнура сидит человек-попка. Серый клерк. Он ничего не решает, никакой информации не дает. Вы готовы платить, но это вряд ли поможет, если только вы не решите стартануть с миллионов. Так сказать, пойти с туза в самом начале партии. Как бы вы ни старались, этот попугай, которого заставили заучить пару вежливых фраз, не только не поможет в вашем вопросе, но и не выдаст вам имени того, кто мог бы помочь. Он просто посоветует обратиться с письменным запросом в главный офис, а это заведомо гибельный путь. Если только к письму вы не приколете чек на шестизначную сумму. В лучшем случае вам сразу скажут нет, в худшем ваш вопрос подвесят, и вы будете перезванивать месяц за месяцем, пока не надоест. В обоих случаях никакой конкретики вы от них не добьетесь. И логика программиста – если сейчас «нет», то что надо сделать, чтобы стало «да» – с такими ребятами не работает. Смиритесь. Они делают, что хотят. Для них вы даже не микроб. Вас нет. Никогда не было. И не будет.

ЛИБЕРТА

Дома меня ждал гость. Взявшись за ручку чемодана, я выкатил его из лифта на своем этаже и не успел еще сделать и пары-тройки шагов, как в дальнем конце коридора послышалось тихое рычание. Я остановился. Прислушался. Метрах в десяти от меня на резиновом коврике перед моей дверью сидел бело-рыжий бассет-хаунд и не сводил с меня глаз. Я сделал шаг. Он зарычал вновь. Похоже, звук, производимый колесиками чемодана на цементном полу, заставлял его нервничать. Хотя вид у него, как и всех представителей его породы, был добродушно-печальный. Я приподнял чемодан и внес его на серый ковролин перед тем, как продолжить катить. Пес смотрел на меня, но молчал. Мне показалось, что когда-то я уже его видел на площадке внизу. Но точно сказать не мог. Дома я бывал наездами, оставаясь на пару недель, не больше. Поэтому до сих пор понятия не имел, кто мои соседи по этажу, не говоря уже о квартирантах с других этажей. Я приблизился к двери, отпустил ручку и присел на корточки перед собакой. Пес меланхолично смотрел мне в глаза. Стережешь? – спросил я. Услышав мой голос, он вяло махнул хвостом по ковролину. Я протянул ему руку ладонью кверху. Он ее понюхал и отвернул голову. Живаньши, пояснил я. Не нравится? Ну прости, друг. Я легонько положил руку ему на голову и провел между ушей. Он перевел свой печальный взгляд на меня. Я погладил его еще несколько раз. Потрогал снизу его увесистую, покрытую складками мордаху: ты чей? Где твой хозяин? На коричневом кожаном ошейнике, висевшем на его мощной шее, был пластиковый жетон, но из-за слабого освещения коридора я не смог разобрать, что на нем значилось. Потрепав его загривок, я встал и нашарил ключ в кармане. Открыл дверь. Увидев просвет, пес деловито развернулся и не спеша вошел в квартиру, как будто только этого он и ждал. Я наспех вкатил чемодан в прихожую, толчком захлопнул дверь и поспешил в туалет, с дороги. Когда, вымыв руки, я вышел, пса на полу уже не было. На кухне на скорую руку я нарезал парочку сэндвичей, сварил кофе. Потом достал небольшое блюдце, положил на него кусок ветчины. Перенес всю посуду на поднос и отправился с ним в гостиную. Рыжий гость ожидал меня, расположившись рядом с диваном. Он привстал ко мне навстречу и, видимо, унюхав съедобное, проявил свою заинтересованность. Я опустил блюдце с ветчиной перед ним. Он понюхал и аккуратно взял зубами ближний кусочек. Ухоженная гладкая шерсть отливала перламутром на солнечном свете. Я включил телевизор. Пес не обратил внимания на посторонние звуки, он методично жевал. Последовав его примеру, я разделался с сэндвичем и выпил полчашки кофе. Затем вернулся в коридор, чтобы разобраться с вещами и освободить чемодан. В буфете мне удалось найти пиалу, купленную по случаю, в которую я когда-то наливал собственноручно сваренный джем. Я наполнил ее водой и понес в комнату. Блюдо от ветчины к тому времени было уже пустым. Поступательными движениями длинного розового языка пес заканчивал придавать ему финальный блеск. Пиала с водой опустилась рядом. Почти тотчас он начал пить ее, издавая забавные болтающие и щелкающие звуки. Я принес ноутбук, устроился с ногами на диване, собираясь проверить состояние счетов. У меня была бутылка свежего молока, купленная по дороге из аэропорта, но я краем уха слыхал когда-то, что не все породы усваивают молоко одинаково успешно. И якобы некоторым видам оно может быть противопоказано. Поэтому решил не рисковать. Открывая почту, я заметил письмо от Кэрол. Вместо основного текста стоял смайлик. Было приложение. Я щелкнул по иконке, и программа открыла скан, сделанный с книги отзывов в Тахома Крик. Текст был написан от руки печатными буквами, крупным размашистым почерком. Он гласил: «Мои дорогие американские друзья! Нам с супругой все понравилось в вашем милом ресторане. Но вынужден вас огорчить. Ваш рулет по-женевски – это полное шайзе. Никто в Швейцарии не готовит его с вашим соусом. Мясо выбрано неправильно и неверно приготовлено. Мы не знаем, кто подсказал вам этот рецепт, однако нам кажется, было бы не лишним выбросить его из меню и заменить ребрышками с капустой, рагу или еще чем-нибудь действительно вкусным. С уважением, Герхард и Матильда С.». В ответе я поставил такой же смайлик, добавив к нему красную рожицу с рожками, которая злилась и лопалась от гнева. Что я мог сказать? Во-первых, никакой трагедии в этом письме не было. Я давно предполагал, что рано или поздно подобный казус обязательно произойдет. В любой стране одно и то же блюдо могут готовить по-разному в разных регионах. Возьмите американскую пиццу, и вы получите больше десяти видов одного и того же блюда. В Чикаго она будет одна, в Нью-Йорке другая, а на Гаваях третья. Но дело в том, что даже в Чикаго каждый повар готовит пиццу по-своему. И порой одна может существенно отличаться от другой по составу, степени выпечки, специям и прочему. Так что утверждать, что реакция клиента имеет под собой веское основание – нельзя. Да, было бы здорово максимально точно передавать этнический колорит в наших блюдах. Но как это сделать? Заказать маркетинговое исследование вроде «какая пицца является самой американской»? Скупать на местах оригинальные продукты и самолетом доставлять их в Штаты, исключая тем самым несоответствие ингредиентов? Вы представляете, сколько тогда будут стоить наши обеды? Привезти венгерского, шотландского или испанского повара и устроить ему турне по ресторанам сети? Дорого и нереально, поскольку графики ресторанов не синхронизированы между собой. Организовать неделю, к примеру, еврейской кухни с мэтром из Тель-Авива не удастся, потому что во всех ресторанах TheHeavans день еврейской кухни – суббота. И люди к этому привыкли, места забронированы. Номер с гастролирующими поварами здесь не пройдет. Единственное, что бы мне хотелось сделать, так это, когда мы разрастемся хотя бы до тридцати филиалов по стране, создать корпоративный отдел из двух-трех достойных поваров, которые бы ездили по миру и привозили или разрабатывали новую рецептуру, с тем, чтобы потом вводить эти блюда повсеместно. И делать это грамотно, планомерно, сохраняя вкусовые качества и эстетику оригинала. Через несколько минут после отправки письма мне позвонила Кэрол. Поздравила с приездом. Мы обсудили текучку. Рабочие уже перекрыли крышу пристройки, и на следующей неделе должны были заняться отделкой. Сэнди пообещала переслать дизайн для танцевального зала. В следующем году, если все пойдет удачно, она планировала расширить западную парковку вдвое, а на месте освободившийся старой, перед фронтоном, сделать летнюю площадку. Фермер уже согласился продать кусок земли. В теплое время года вечера под открытым небом будут добавлять шарм. Я похвалил ее деловую хватку и прозорливость. Ты молодец, сказал я. Она не растерялась: я знаю. Ее голос звучал тепло и уверенно. Когда надо, она умела отстаивать свои доводы, и совсем недавно мне пришлось ломать их через колено. Следовало быть осторожнее, делясь своими мыслями. Черт угораздил меня брякнуть насчет миниотеля над танцевальным залом. А она уцепилась. Мне стоило огромных трудов убедить ее оставить эту глупую затею. Потому что люди сделают из него бордель, настоял я. Они будут приезжать, чтобы поесть и потрахаться. Станут возить любовниц. Потом кто-то кого-то застанет в постели, закончится мордобоем, если не поножовщиной и стрельбой. Приедет полиция, пресса начнет расследование. Мы в мгновение потеряем репутацию приличного места, которую выстраивали годами. И ради чего? Погубить все предприятие ради пары лишних долларов в кармане? И хуже того, бросить тень на бренд в целом? Она обиделась, пару дней отмалчивалась. Но потом вынуждена была признать мою правоту.

Пес лежал рядом с диваном и временами поводил ушами в такт моим репликам по телефону. Ладно, сказал я, подытоживая разговор, рад был тебя услышать. Она странно хмыкнула и помолчала. Потом отозвалась как-то неохотно: хотела тебе сказать… Я выхожу замуж…Теперь долгую паузу пришлось выдержать мне. Наконец, собравшись с силами, я выдавил, стараясь придерживаться прежнего полушутливого тона: поздравляю! Очень рад за тебя. Но ее было не так легко провести, она видела меня насквозь. Я его знаю? Нет, ответила она. Но он реально классный парень. Мы начали встречаться два месяца назад. А вчера он сделал мне предложение. Здорово, подхватил я, вы молодцы. Ага, ехидно произнесла она, что-то не слышу особой радости. Мне пришлось выпустить воздух в мембрану. Ладно, признался я, а чего ты ожидала? У меня только что отобрали девушку. Она оскалилась на том конце, сохраняя подобие улыбки: даже так? Девушку? А я и не знала, что у меня был парень! Мне пришлось ретироваться: ладно, признаю, я был засранцем. Но ты же сама видишь – я давно и бесповоротно женат на этом чертовом ресторане. Постоянно в пути. У меня нет времени на личную жизнь. Мой взгляд упал на собаку, которая подняла голову, как только я принялся оправдываться. Я даже канарейку не могу завести. Потому что ее некому будет кормить, пока я мотаюсь из штата в штат. Она спокойно выслушала мою тираду: все, проехали, не парься. Ты многое для меня сделал. Я благодарна тебе. Но нужно что-то менять. И двигаться дальше. В ответ я промычал: я всегда знал, что мы понимаем друг друга, мы ведь живем одним делом. Мне было слышно, как она оскалилась: Господи! Ты же взрослый мужик, а до сих пор рассуждаешь, как маленький мальчик! Ты так и не понял баб? Мы не живем общим делом. Мы живем общим домом. С теми, кого любим, с теми, кто любит нас. В этом вся суть. А ты этого так и не понял. Мне не нашлось, что ей ответить, кроме дурацкого «прости». Похоже, на том конце все близилось к слезам. Голос ее дрогнул. Потом выравнялся. Ладно. Тебе не в чем извиняться. Я в порядке. Просто подумай об этом. Чтобы не накосячить опять. В будущем.

Она дала отбой, а я еще минут пять вертел свой телефон в руках, находясь в полной прострации. Сколько раз мне приходилось обрывать отношения по собственной инициативе. Сводить их на нет. Постепенно, от редких встреч до редких звонков и наконец полной тишины. Это – любовь, думали они. Это всего лишь эпизод, думал я. И потом мне приходилось делать так, чтобы они признали мою правоту, приняли ее и, расправив крылья, смогли дальше порхать по жизни. С Кэрол это получилось болезненнее, чем я предполагал. Но с моей стороны здесь не было ни желания, ни намерений. Время и ситуация сделали за нас свой выбор. Каждый из нас был на своем профессиональном месте. Но беда в том, что места находились далеко друг от друга. И я понимал ее. Ей хотелось движений. Наши отношения должны были развиваться, а не застыть в некой непонятной точке, где даже статус их был неопределен. Друзья? Коллеги? Пара? Любовники? Кем мы приходились друг другу? Благо в том, что она первая увидела тупик и решила выбраться из него в одиночку. Что ж, пусть будет так. Она права. Нужно двигаться дальше.

Я присел на ковре рядом с собакой. Погладил ее большую голову. Потом аккуратно подобрался к ошейнику. Клички на нем не было. Зато была какая-то учетная запись и, самое главное, номер телефона. Когда я позвонил, ответили не сразу. После седьмого или восьмого гудка трубку взяла пожилая женщина. Даже по голосу было ясно, что ей не здоровится. Я объяснил, кто я, из какой квартиры звоню и спросил, что мне делать с собакой? Она начала с извинений, потом стала благодарить и пообещала, что через минуту сама зайдет за ней. Ну вот, сказал я псу, тебя нашли, жди хозяйку. Где-то минут через десять на этаже остановился лифт. В дверь постучали. Пес настороженно поднял голову и заурчал. Я пошел открывать. Хозяйка стояла на пороге. Это была грузная пожилая женщина в большом домашнем халате. Она тяжело дышала: простите, простите за беспокойство. Она сумбурно объяснила, что раньше гуляла с ней сама, но теперь, после операции, на инсулине. Собаку выгуливает Таджи, парень из агенства. Видимо, когда они вернулись, она задремала и не смогла вовремя открыть дверь. Они подождали. Затем Таджи ушел, оставив Либерту одну в подъезде. Почему он не позвонил? Либерта, повысив голос, позвала она. Либерта? – переспросил я? Так она сука? Да, потвердила хозяйка, ей пять лет. Я покачал головой: вам не следовало утруждать себя, я мог бы спуститься к вам вместе с собакой. Но она запротестовала: нет, ничего, все в порядке. Либерта! Мне пришлось возвращаться в комнату. Собака уперто лежала на полу у дивана, опустив голову на лапы – ниже травы, тише воды. Я присел рядом на колени. Идешь? – спросил я. За тобой пришли, Либерта. Она продолжала водить глазами по сторонам, но не двигалась. Либерта, девочка, – звали ее из прихожей. Тогда я провел рукой по ее загривку, потом аккуратно запустил руки под лапы, встал сам и заставил подняться на задние лапы ее. Так, словно дрессировщик с цирковым животным, мы медленно вернулись в прихожую. Впереди шла Либерта, за ней я, держа на весу ее лапы. Увидев хозяйку, она все же замахала хвостом. Тебе не стыдно? – спросила та, имитируя обиду. Ах, ты такая! Я отпустил ее у порога, и она спокойно вышла в дверь, подчинившись укорам. Простите, сосед, еще раз повторила она. Раньше такого не было. Ее и к детям моим домой не затащишь, а тут – чужой человек – и на тебе. Бесстыжая. Она повернула голову и повторила вдогонку питомцу, чьи когти уже клацали по ступеням: бесстыжая! Мы попрощались, и я закрыл дверь.

ДЕВОЧКА СО СПИЧКАМИ

У того, кто решил начать новый бизнес, но при этом испытывает недостаток финансов, есть четыре базовых возможности. Первая заключается в получении гранта. Чтобы претендовать на грант, ваша деятельность должна совпадать с одним из магистральных направлений, на развитие которых чаще всего выделяют деньги. Это, как правило, экология, возобновляемая энергия, развитие инфраструктуры сельских районов и прочее в том же духе. Грант никогда не покроет все ваши заявленные расходы. Политика присуждения грантов такова, что у вас должны быть иные источники финансирования, а грант компенсирует от двадцати до сорока процентов ваших насущных нужд. Вторая возможность —получение кредита по линии Администрации Малого Бизнеса (АМБ). Эта правительственная организации была создана в начале пятидесятых с целью поддержки начинаний американских бизнесменов во многих отраслях народного хозяйства. У меня были все основания считать мой существующий бизнес малым как по критериям персонала (до 500 человек), так и по величине годового валового дохода (до 7,5 миллионов). АМБ предлагала несколько кредитных программ. Базовый вариант, называетый 7а, допускал выделение кредита до 5 миллионов долларов, но, чтобы получить его, надо было, чтобы заемщик соответствовал основным критериям, установленным Администрацией. Увы, с этим оказалось не все так просто. Нужно было показать солидный инвестированный капитал, а у меня его не было. Да, я вложил в реставрацию ресторана, закупку оборудования и инвентаря, прочую дребедень и вернул свои деньги с лихвой. Но показать на счету пару сотен тысяч явно недостаточно для получения пяти лимонов. Собственной недвижимости ни за компанией, ни за мной лично не было. Кроме того, в перечне направлений, которые по определению не финансировались программой 7а, упоминались, в том числе, и частные клубы, участие в которых ограничено по иным соображениям, кроме вместительности, и что-то мне подсказывало, что эта хитрая формулировка как раз и может оказаться нашим случаем. Другая кредитная программа под названием «CDC/504» предлагала существенные объемы денег на покупку недвижимости или серьезного оборудования, предполагающего длительную эксплуатацию. Опять мимо. Скупать отели я не собирался, а сервизы, скатерти или надувные слоны не могли конкурировать с закупкой линии по производству столярных изделий или бормашин. Третья кредитная программа предназначалась для микрокредитов. Меня она не устраивала по техническим параметрам, а именно размеру капитала. Мне нужно было в разы больше, чем они могли предложить. Роль Администрации Малого Бизнеса заключалась в том, что они как государственная организация не финансировали напрямую, но устанавливали прозрачные критерии и сводили заемщиков с инвестиционными фондами, кредитными организациями и частными инвесторами, гарантируя при этом возврат вложенных средств в случае, если заемщик облажался. Что тоже немаловажно. Четвертая программа кредитов состояла в сотрудничестве с Инвестиционной Компанией Малого Бизнеса (ИКМБ), созданной по решению Конгресса в 1958, для того чтобы обеспечить американский бизнес длинными кредитами. Работая с этими ребятами, можно было рассчитывать на сумму в десять миллионов и даже больше. Камнем преткновения для меня стал фактический запрет на финансирование по линии ИМКБ заграничных проектов. То есть тратить их деньги на организацию банкетов за рубежом не вышло бы. И это еще не все. Как выяснилось, у этих джентельменов были неслабые аппетиты. Давая деньги в долг, они желали получить от девяти до шестнадцати процентов по кредиту, а иногда эта ставка могла достигать и девятнадцати. Но даже если бы я согласился на это и решил развивать новый бизнес сугубо в пределах США, процесс сбора и подготовки документов для получения кредитов по любой из вышеупомянутых программ напоминал семь кругов ада. В перечень обязательных позиций при подаче заявления входили: персональные данные, включая информацию о судимостях, адреса за последние десять лет, документы об образовании, резюме (зачем? меня собрались брать на работу?), детальный бизнес-план с указанием полного перечня предполагаемых финансовых показателей, включая прибыли и убытки, денежные потоки и балансовые отчеты (вдумайтесь!), персональный кредитный рейтинг (который можно испортить на корню, просто отказавшись от пары ненужных кредиток или просрочив на день платеж за химчистку), кредитный рейтинг действующего бизнеса (аналог персонального, только для компаний), формы о возврате кредитов за последние три года, персонально и для действующего бизнеса, финансовые отчеты, личные и корпоративные банковские выписки о состоянии и движении по счетам и пакет организационных документов (регистрация, лицензии, устав, копии контрактов с третьими лицами, франчайзинговые контракты, договора аренды, словом, все подряд). А еще следовало быть готовым обстоятельно и вдумчиво, а главное убедительно, ответить на вопросы: а) почему вы подаете заявление на кредит; б) как будут использоваться средства по кредиту; в) какие материальные ценности планируется приобрести за кредитные деньги и кто ваши поставщики; г) есть ли у вашего бизнеса долги и кто ваши кредиторы; д) кто является членами вашей менеджерской команды. И завершающий, контрольный выстрел в голову, который я специально вынес отдельной строкой – требование о залоге. Понятно, что если вы покупаете здание, оно и будет залогом по кредиту. То же касается оборудования и транспорта. Мне же предложить в качестве залога было решительно нечего, кроме поддельного китайского фарфора, а также подвесной и напольной бутафории. Недвижимостью я не разжился, денег не имел.

Без особых надежды я все-таки решил перезвонить в банк, где мы два года назад взяли кредит, чтобы покрыть недостающие ресторану средства. Эти деньги мы давно вернули с процентами, что могло быть расценено как весомый плюс к нашему профилю заемщика. Меня соединили с начальником кредитного отдела, затем с менеджером, который вел нас тогда. Ух ты, нас еще помнили! Мы пообщались около получаса, довольно тепло и по-дружески. Я хотел хотя бы в общих чертах оценить свои шансы на новый кредит. Рассказал, каких успехов мы достигли в плане развития бизнеса, расписал уже созданные филиалы и планы по открытию новых. Упомянул свои личные средства как гарант частичной платежеспособности на случай, если таковой необходим. Девушка спросила, будет ли мистер Роджер Фельдман и в этот раз выступать поручителем? Нет, ответил я, он несколько отошел от дел и теперь в основном консультирует нас по хозяйственным вопросам. Когда она спросила, какого размера кредит нас интересует, я ответил обтекаемой фразой «максимальный из тех, который ваш банк может предложить своим надежным вип-партнерам». Она оценила мою скромность и энтузиазм. Дня через два она мне перезвонила и сказала: у меня для вас радостная новость. Руководство рассмотрело вашу предварительную заявку и приняло положительное решение. Если все условия будут соблюдены, мы готовы выделить вам двести пятьдесят тысяч долларов на ваш бизнес проект. Я переспросил: сколько, простите? Двести пятьдесят тысяч, гордо повторила она, слегка повысив голос, потом добавила: мы верим в вас! Я поблагодарил ее, попрощался. И отнес в спальню еще один «Золотой палец».

ГОЛОС ИЗ ПРОШЛОГО

Утром в субботу меня разбудил мобильный. На дисплее высветился незнакомый номер, и я ответил все еще сонное «да». Дрыхнешь? – спросил мужик на том конце. Дрыхну, ответил я. А жизнь проспать не боишься? – спросил он. Я бросил взгляд открытым глазом на часы. Была половина десятого. Ты кто? – спросил я. Не узнал? – спросил он. Я помолчал. У меня не было никаких вариантов. Звонить так рано в субботу мне мог кто угодно и откуда угодно.Нет, сказал я и засопел, перекатившись на спину. Это Винс, дурик. Проснись и пой! От неожиданности я привстал на постели: о, привет, Винни! Прости, не узнал. И тут же бросил стандартное: как ты? Как жена, дети? Я взял с тумбочки недопитую четверть минералки, чтобы промочить горло. Все путем, ответил он. Я все ждал, когда ты позвонишь, но видать ты и вправду всерьез загружен своими ресторанами. Я был рад ухватиться за эту соломинку, потому что, по правде, просто не помнил, куда засунул его визитку после Сиэтла. А даже если бы и знал, скорее всего, не стал бы звонить. Я считал нашу встречу случайным происшествием и не более. В жизни таких полно. Когда-то мы были друзьями, потом разъехались, у каждого появились новые друзья, свои дела, связи, свой круг общения.Теперь, уже давно, каждый жил своей жизнью. И по сути, ничего больше не связывало нас, кроме воспоминаний. Мне было приятно встретить его и снова прикоснуться к тому пласту своей истории, который остался лежать в глубине моего сердца. Но мы оба знали, что это всего лишь момент, после которого мы продолжим привычный путь, каждый в одиночку. В свое оправдание я даже придумал нежелание его беспокоить. Для такого рода людей, внезапно возникающих на вашем горизонте после многих лет отсутствия, есть даже особый термин – призраки прошлого. Таким вот призраком я был для него, а он для меня. Прости, подтвердил я, дел и вправду невпроворот (что отчасти было ложью, ибо следующие пару недель я мог бить баклуши дома, ожидая, когда будут подключены плиты в новом ресторане в Хэмптоне). Ну, понятно, сказал он. А как вообще? Я закатил глаза на потолок. Видимо, от того, что ответы на такие «общие» вопросы надо искать именно там. Да ты знаешь, сказал я, пока вроде все нормально. Жизнь идет. Контора пишет. Касса деньги выдает. Отлично, отозвался он, рад это слышать. Прости. Он прикрыл мембрану и сказал кому то «да, я сейчас», потом снова вернулся к разговору: ну что, Акси, поговорим о машинах, женщинах, выпивке? Или мне сразу послать тебя в задницу? Упс! Такого резкого поворота я не ожидал. То есть? – спросил я, недоумевая. Не понимаешь? – спросил он. Нет, ответил я. Ну да, произнес он, как диагноз. А помнишь, кто первый сказал тебе, что ты по уши втрескался в Летисию Гомес? Когда никто еще не знал, и вы даже не начали встречаться. Помнишь, мы просто увидели ее в кондитерской отца? Пять минут, Акси. И все. А ты был уже готов. Не покраснел, ничем себя не выдал. Все было по-старому. Мы разговаривали, смеялись. Спорили про футбол. А потом я стал, как вкопанный, и сказал тебе прямо: ну так беги к ней, Ромео. А ты просто проглотил язык. Видел бы ты себя тогда! Ты готов был меня убить от злости. Не потому, что я был не прав. А потому, что я видел тебя насквозь, Акси. А потом, когда ты заелся с Брикманом и компанией, и у вас должна была быть стрелка за школой, а ты мне ничего не сказал – мне, Акси, своему лучшему другу! Можно сказать, единственному на тот момент, – как ты думаешь, кто подпалил в коридоре пожарный детектор и устроил всю эту канитель с тревогой, эвакуацией и пожарными? Я впал в ступор: так это ты? Он огрызнулся: нет, ты! А что мне оставалось? У нас не было шансов. Даже если бы ты мне сказал. Вдвоем мы могли бы порвать пятерых, но не всю их шоблу. Я до сих пор не понимаю, на что ты рассчитывал. События тех дней снова пронеслись в моей памяти. Я выдохнул: они просто меня достали. Он сказал: я знаю. Ладно. Дело не в этом. Просто никогда не пытайся мне лгать. Я спросил: а разве я пытался? Хуже, ответил он. Ты умолчал. Ты поступил так, как будто там, далеко, были не ты и я, а какие-то чужие люди. А теперь мы все такие супер-пупер взрослые и респектабельные. Так что все остальное навсегда осталось в прошлом. Я вздохнул: а разве нет, Винни? Ни хрена, ответил он почти злобно. Я представил, как заходили желваки на его скулах. Люди не меняются, Акси. Ты —это ты. Я – это я. Так что кончай гнать всякую пургу и расскажи, что у тебя происходит, пока у меня не лопнуло терпение. Давай, колись, в чем проблема? То ли спросонок, то ли от неожиданности, я не знал, что ему сказать. Мой мозг явно не был настроен не только на какую-то аналитику, но и на коммуникацию как таковую. Да, в общем… – протянул я. Ладно, оборвал он меня на полуслове. Я тебе сам скажу. У мужиков в нашем возрасте только две проблемы. И обе так или иначе связаны с брюками. Одна с зиппером, другая с карманами. С зиппером помочь я тебе не могу, разбирайся сам. А что касается бумажника – здесь могут быть варианты. Я, по правде, ошалел от его напора. Так что, не унимался он? Зиппер или бумажник? Мне почему-то вспомнилась детская игра в «камни, ножницы, бумага». Бумажник, признался я. Ну наконец-то хоть что-то, произнес он удовлетворительно. И много надо? Я снова взглянул на потолок: у тебя есть выход на ФРС? Он крякнул: вау, все так плохо? Ха, сказал я, прости, я пошутил. Ха-ха, сказал он, я посмеялся. А если серьезно? А если серьезно, то есть проект, под который нужны бабки. Ну, это понятно, сказал он, сумма? Семь нулей, ответил я, навскидку. Не хило, сказал он. Оно того стоит? Я хмыкнул: по ходу да. Добро, сказал он тоном распорядителя. Меня тут ждут. Затеяли с малыми поездку на природу. Пикничок. Сделаем так. Сам я – не мать Тереза, ну ты понимаешь. У меня, конечно, есть кое-что. Но оно и близко не валялась с твоей суммой. Я поговорю с людьми. Посмотрим, что можно сделать. Лады? Лады, ответил я, спасибо, Ви. Не спеши, ответил он, пока не за что. Был один человечек в ДиСИ. Как раз по этим делам. Помогал находить деньги сиротам, вроде тебя. Я похлопочу, узнаю, что там сейчас. В прошлом году он просто вынул одного парня из петли. В натуре. Просто бык. Выхватил мяч, провел через все поле, всех обвел и засандалил трехочковый. Говорю, тебе – просто профи. Правда? – спросил я. И как далеко простирается его поле? Винс довольно хмыкнул: от ледяных просторов Сибири до джунглей Колумбии. Если понимаешь, о чем я.

ДЖЕНТЛЬМЕНЫ УДАЧИ

Спать мне больше не хотелось. На досуге, погуглив немного, я обнаружил, что деятельность, которой я истошно пытался заняться, называлась ивент менеджмент. Под это определение попадала организация фестивалей, симпозиумов, конференций, гала-концертов, банкетов, вечеринок. И оказалось, что в этой сфере тоже есть своя индустрия. Самое нижнее ее звено – ивент-пленнеры на местах. Люди, живущие, в основном, организацией свадеб. Не самое сахарное занятие, судя по всему. Наверняка все в этом подводном мире держится на рекомендациях. Кто-то провел свадьбу дочери и при случае порекомендовал пленнера (Тиффани) своим знакомым. В местах вроде Айовы спрос на такие услуги совсем невелик, а в Лос-Анджелесе просто зашкаливает, но здесь в дело вступает конкуренция. Притом весьма неслабая. Следующая ступень – ивент агентства регионального уровня. Среди них есть даже франчайзеры. Хотя я не мог до конца ясно себе представить, какое ноу-хау может тиражировать брачный агент. Если какая-нибудь Белла Пфальцграф организовывает свадебные церемонии в Кентукки, а потом открывает филиалы в соседних штатах, и притом успешно, значит, ей удалось найти какую-то фишку, цепляющую клиентов. Свой фирменный подход. Классный дизайнер, флорист, портной, повар, вежливый и прозорливый персонал – здесь может быть, что угодно. Далее идут агентства, работающие во всех или во многих регионах страны. Их клиент немного иного профиля. Такие конторы ориентируется не на свадьбы, а на корпоративы, конференции и съезды. Провести свадебную вечеринку они тоже могут, но стоить это будет гораздо дороже, чем у Беллы Пфальцграф. Крупным корпорациям выгодно иметь дело с профессионалами, заказывая торжества для центрального офиса и отделений на местах у одного и того же исполнителя. Это удобно и гарантирует единый стиль. Обычное портфолио такого агенство пестрит фотографиями, сделанными на 65-й Региональной Конференции Дантистов Южной Дакоты, симпозиума Американского геологического общества, Ассоциации обществ любителей научно-фантастической литературы и т. д. Наконец, уровень китов и патриархов – это всемирно известные (среди посвященных) ивент агентства, которые занимаются менеджментом событий экстра класса. Именно они организовывают проведение фестивалей, всемирных конгрессов и олимпиад. У каждого из них есть офисы на пяти континентах. Обычно это Нью-Йорк, Париж, Сидней, Токио и Рио-де-Жанейро. Они могут себе позволить нанимать самых крутых дизайнеров и привлекать голливудских знаменитостей для своих проектов. Каждое из таких агенств – это компания полного цикла, то есть она готова организовать все событие от начала и до конца. Это их сильная сторона. А теперь о слабых. Когда знакомишься с ивент менеджментом, даже сугубо поверхностно, становится очевидной изначальная зависимость от клиента. Это касается агентов и агенств любого уровня. Есть свадьба – есть работа, нет конгресса – нет работы. Они ничего не генерируют сами. Речь, конечно, не идет о сводничестве, но захоти я предложить им свой проект в качестве постоянного, ежегодного источника доходов и точки приложения их высокопрофессиональных знаний и умений, уверен, они бы развели руками. Ибо одно дело пилить бюджеты олимпиад, отрезая свой лакомый кусок от lumpsum. И совсем другое —организовывать качественное мероприятие в пятидесяти, а то и ста городах одновременно, месяц за месяцем. Я помню, уроки физической культуры в Миде преподавал Джозеф Картер, атлет, бывший неоднократный чемпион страны по плаванию вольным стилем, призер многих международных соревнований. Плюс ко всему, он феноменально играл в шахматы. Салливан, преподаватель математики, вел с ним долгую и упорную борьбу. Счет партиям перевалил за сотню, и физрук всегда выигрывал с внушительным отрывом. Однако Салливана донимало не столько превосходство соперника, сколько его язвительное замечание, ставшее почти что пословицей: шахматы – это вам не математика, мой дорогой Фрэнк. Здесь думать надо. Речь не только о громадном количестве персонала на местах. Это не самое страшное. Дело в том, что они привыкли получать готовых клиентов, наработав свой многолетний имидж. Они ждут, пока придут к ним. А здесь придется самим стучать в разные двери. Выпрашивать лицензии, вкладывать средства из собственных капиталов. И вот к этому, уверен, они решительно не готовы. Обретя статус, они давно потеряли азарт. Перестали гоняться за дичью. Можно положить жизнь на то, чтобы расшевелить одного из этих монстров. Но ради чего? Что, в конце концов, из этого может получиться? Предположим, я напишу бизнес-план, соблюдая все класические требования, и принесу его совету директоров одного из Топ-10 ивент агентств в мире. Допустим даже, что идея в тандеме с бизнес-планом покажется им не только замечательной, но и вполне реальной, сулящей неплохие прибыли. Хорошо. Каким будет их следующий шаг? Меня поблагодарят. Конечно. Меня погладят по головке, дадут конфетку из вазы, которые обычно стоят на стойках в банках и на рисепшинах. А потом начнут делать свои бабки на моем проекте. А как иначе? Разве не этого я хотел с самого начала? Подарить людям праздник. Расширить границы грандиозного торжества. Да, этого я хотел, когда разослал первые письма кандидатам в Лигу. Этого я добивался, вызванивая менеджеров отелей. Но, повторюсь, статус проекта напрямую зависит от затраченных на него усилий. Тогда я был желторотым юнцом, в голову которого забрела случайная мысль, и он был рад щедро поделиться ею с миром. Как говорится, даром получил, даром отдаю. Если же приходится самому разгребать эти авгиевы конюшни, не ждите ангельской улыбки на моих устах. Бизнес-план несовместим с альтруизмом. Идея —да, готовый проект – нет. Собственные время, мозги, пот и нервы очень быстро превращают любого альтруиста в законченного прагматика. Сорри.

КУРСЫ КРОЙКИ И ШИТЬЯ

Майкл Хирш производил впечатление человека, которых обычно принято обозначать словом «ботан», но при этом, в силу своей профессии, временами притворялся экстравертом. Представьте внушительную комнату, забитую мониторами, принтерами и прочей оргтехникой, все стены которой увешаны распечатками графиков, таблиц, сводок, а стол и все прочее пространство завалено копиями контрактов. Это его мир. В одной из стен есть крошечное окошко, почти бойница. Через нее Майкл общается с теми, кто снаружи, потому что попасть внутрь у вас нет никаких шансов. Так я себе его представлял. Признаться, поначалу я даже не мог понять, кто он и откуда. Принял его за банковского клерка. Когда в телефонном разговоре он упомянул мистера Винсента Стоурмана, до меня наконец дошло, что это и есть финансовый профи, о котором упомянул Ви. Как и подобает специалистам, работающим с людьми, Хирш был предупредительно вежлив. Он мог позволить менторский тон, поскольку понимал, как велика его власть над теми, кто ожидает от него помощи в почти безвыходной ситуации. Однако вместо этого он избрал амплуа ненавязчивого гида, полушутливую болтовню со всеми отступлениями и метафорами, показывающими, что ничто человеческое ему не чуждо. Мы начали с азов. Он поинтересовался, обращался ли я до того в банки, кредитные союзы и прочие финансовые учереждения. Я ответил утвердительно. Его мой ответ почему-то развеселил. Значит, вы прошли все круги ада, заметил он, сопроводив эту фразу смешком. Но тут же извинился и продолжил деловым тоном: по счастью, не все инвесторы настолько излишне требовательны и боязливы. В мире финансов очень высоко ценится компетенция. Хороший аналитик сегодня на весь золота. Он способен, опираясь на свой опыт и знания, предсказать основные тренды. Но человек, обладающий чутьем, стоит платины. Да, да. Чтобы ставить на чутье, очень часто непостижимое для логики, надо уметь рисковать. Хотеть рисковать. И даже любить рисковать. А этого в наше время вы почти не найдете. Хирш сказал, что работает с разными инвесторами. Среди них есть и такие, которые готовы идти на риск, если дело того стоит. У вас ведь именно такое дело, Джонаттан? О да, сказал я, перехватив шутливую инициативу. Чего-чего, а риска в моем деле хватает. Замечательно, сказал Хирш. Тогда давайте разложим все по полочкам. Прежде всего, нам нужно заполнить одну форму (ну вот, успел подумать я, понеслось). Он словно прочел мои мысли и выдал фразу, которую обычно слышит супруг, когда застает парочку в своей спальне: это не то, что вы (ты) подумал/и. Просто анкета. Одна стандартная страница. Он записал мой электронный адрес, и через секунду письмо от него было уже в почтовом ящике. Вы укажете самую общую, базовую информацию о себе и вашем бизнесе. Далее в нескольких фразах опишите проект, для которого вам нужны деньги. Никаких деталей указывать не нужно. Для этого у нас еще будет время. Наконец, в отдельную графу нужно будет вписать предполагаемый размер необходимого капитала. Перед тем, как ее заполнить, я бы посоветовал тщательно подумать вот о чем. Есть кредиты, а есть кредитные линии. Все мы люди устроены одинаково. Остановите на улице любого и спросите, сколько ему надо денег для счастья. Могу поспорить, девяносто процентов ответят вам – миллион. Хотя, если вы попросите их расписать, для чего именно им нужны эти деньги, и как они ими собираются распоряжаться, те же девяносто процентов будут колебаться в узких пределах от детской жадности до полной прострации. Попросту говоря, они и сами не знают, что делать с этими деньгами. Конечно, к нам с вами это не относится. Мы знаем, чего хотим. Но скажу вам по опыту: очень часто даже прекрасные бизнесмены, думая о бюджете проекта, закладывают в него излишние риски. Не просто страхуясь, а пере– и даже переперестраховываясь. Пытаются подстелить венетто и иметь чемодан налички на черный день. С банками такое редко проходит, а с людьми, которые готовы работать с вами на доверии, исключительно на свой страх и риск, не пройдет никогда. Нужно быть предельно реалистичным и корректным. Поэтому, выбирая между кредитом и линией, я бы посоветовал вторую. Как правило, чем бы вы ни желали заняться, расходы возникают постепенно. Вы сами формируете статьи затрат, определяете начальные капиталовложения и последующие. Инвесторы неохотно идут на выделение денег по принципу «все и сразу». Этапность реализации проекта говорит о том, что его автор мыслит прагматично и взвешенно подходит к оценке рисков. Подумайте об этом. Более того, вы возможно придете к выводу, что трети или, скажем, половины от первоначально заявленного бюджета будет достаточно, чтобы поставить машину на колеса и заставить ее двигаться. Дальше она сможет зарабатывать сама на себя. Я не знаю детали вашего проекта, но, поверьте, очень часто дело обстоит именно так. И здесь важно помнить – деньги придется возвращать. Рано или поздно. С кредитной линией нехватка вам не грозит. Но и истребовать лишнее – себе в ущерб. В конце концов, придется отчитываться за каждый доллар. Люди, готовые рисковать крупными деньгами, любят выигрывать. И очень не любят терять. Об этом нужно помнить. Пока он говорил, я успел открыть форму. Воистину для того, чтобы снять гараж, надо указать больше данных, чем требовалось от меня для получения кредита на миллионы. Не будь он знакомым Винни, я бы послал его подальше. Уж больно он смахивал на афериста, Поверьте, сказал Хирш в заключение, все реально в этом мире. Ваша ситуация – просто цветочки. Вам нужны деньги на развитие. И это чудесно. А есть люди, и их – увы – гораздо больше, для которых деньги – это вопрос жизни. С такими клиентами бывает по-настоящему сложно. Но, позволю себе банальность, всегда есть выход. Всегда. Поэтому заполняем анкету, отправляем ее мне, и дальше по нотам. Вы сами определяете сроки. Но торопиться не стоит. Подумайте, взвесьте, распишите. А когда закончите – дайте знать.

Все это выглядело слишком просто, чтобы быть правдой. Я без труда разобрался с двумя разделами анкеты и вполне емко изложил основную цель проекта. Но когда поднялся вопрос о бюджете, мне стало тревожно. Синдром архитектора. Можно как угодно расписывать здание в своих бумажных эскизах. Декорировать, украшать, возносить до небес. Но как только начинается сугубо техническая часть, и слово берет физика – от дворца может остаться скромное бунгало. Ибо все, рано или поздно, упрется в состав строительного раствора и кирпичи. А эти древние вещи живут по своим законам. Плюс комплекс гигантизма. Чем масштабнее проект – тем больше вероятность допустить ошибку в деталях. И, как правило, беда приходит совсем не оттуда, откуда ее следовало бы ждать. Пресловутый «Титаник» был спроектирован по последнему слову инженерной мысли того времени людьми, которые готовы были поставить жизнь за свое доброе имя. Шестнадцать изолированных отсеков, исключающих затопление. И что в итоге? Но убил его не айсберг. Его убил маленький ключ от коробки с биноклями, который по оплошности забыл вернуть на место второй помощник капитана перед тем, как пойти в увольнительную на берег. Этот ключ был недавно продан с аукциона. Если бы у команды был доступ к биноклям – столкновения могли избежать. А теперь оцените красоту игры: огромный тихоокеанский многопалубный лайнер и маленький медный ключ от ящика с биноклями. В эпоху Средневековья, когда многомесячная осада города не давала плодов, уже сняв лагерь, но перед тем, как убраться восвояси, в город отправляли письмо смерти. К лапе почтового голубя прикрепляли кусок холста, на котором чернилом была написана всего пара слов, вроде «ночью, южные ворота» или «и бочка серебра за аршин». Чем непонятнее – тем лучше. Поскольку грамотной была только знать, письмо кочевало через сотни рук. Секрет этого послания состоял в том, что ткань была обильно пропитана мокротой больного. И первый же человек, развернувший письмо, заболевал язвой или бубонной чумой. А следом за ним вымирал весь город. Мера страшная и жестокая еще и потому, что осаждавшие не собирались возвращаться за скарбом умерших горожан. Они просто мстили. За жизни погибших товарищей. За свое время, усилия и надежды, потраченные впустую. И снова – высокие каменные бастионы, рвы, заполненные водой, частокол, котлы с кипящей смолой и жиром, готовые пролиться на головы горемык, карабкающихся по лестнице. И вдруг – единственный голубь, библейский символ мира. Кто из тех, что внутри, мог предположить, чего на самом деле им следовало опасаться? И как остановить одинокую птицу, даже зная о ее смертельной ноше? Принимаясь за подсчеты, я решил отталкиваться от простого, понятного и самого необходимого. Заранее понимая, что в этой формуле есть, по крайней мере, две неизвестные, значение которых мне пока недоступно. Во-первых, и это одна из главных величин, я не знал, во сколько мне обойдется покупка лицензий на проведение банкетов. Разумеется, если таковая сделка вообще состоится. Во-вторых, стоимость производства посуды, декораций и всех сопутствующих деталей антуража тоже оставалась тайной. Я мог предположить лишь приблизительно, очень грубо и с запасом. В ближайшие несколько дней вместо вожделенного безделья, о котором мечталось еще в Сиэтле, мне пришлось развернуть кипучую деятельность по сбору информации, используя сайты, рассылая запросы и вызванивая нужных мне лиц как в стране, так и за океаном. Я набросал примерную структуру персонала, распределил функции. Нужно было продумать весь механизм в деталях, представить, как он работает, вернее, может работать, чтобы потом в смете посчитать каждую шестеренку, винтик, червячный механизм и все прочее, вплоть до машинной смазки. Адская работенка, которую я терпеть не мог. Как бы мне ни хотелось, но уйти от слова «приблизительно» не удавалось никак. Оно просто преследовало меня повсюду. Чего ожидал от меня Хирш и его влиятельные партнеры? Думаю, именно этого. Хирш – малый рассудительный, поэтому и сам должен понимать рамки погрешностей. В этом мире все реально, сказал он. Я добавлю: в этом мире нет ничего постоянного. Все меняется. Поэтому все попытки придать моим цифровым нарративам видимость системности и в чем-то академичности были обречены. От меня ожидали баланса. Скупой бухгалтерской выкладки. На самом деле, мне никак не удавалось выйти за жанровые пределы эссе. Именно потому, что большинство величин были плавающими и переменными. С горем пополам я начертил самое основное из того, что было мне известно – примерная стоимость аренды ресторанов, затраты на рекламную кампанию, организационные расходы, оплата труда персонала и налоги, применимые к этой статье, примерная стоимость логистики грузов. Любое из вышеперечисленного допускало колебания в сотни тысяч долларов. Но, по крайней мере, это был хоть какой-то задел. Далее я с головой погрузился в мир фарфора, ножей, вилок и ложек, салфеток, ваз и скатертей, тканей, используемых для панно, техники нанесения изображений, техники литья и производства крупных элементов декора из резины, пластика, папье-маше, пенопласта и поролона, офсетной печати, конъюнктуры рынка ковровых покрытий, стоимости охранных услуг и всего прочего, что, так или иначе, относилось к тематике проекта. Мне пришлось определять круг возможных поставщиков, затем связываться с ними, выведывать нюансы, получать ценовые предложения на продукцию, аналогичную той, которая, я надеялся, в скором времени может понадобиться. Не обошлось без актерства и откровенного вранья. Что поделать. Не станешь же посвящать всех подряд в подробности своего плана. Мало-помалу из всех этих разрозненных, на первый взгляд, кусков собиралось некое подобие единого полотна. И оно поражало. Не столько красотой замысла (это давно перекипело в моем черепе), сколько масштабом бюджета. Таких денег я никогда в жизни не видел. О них я только слышал в финансовых новостях или читал в популярных обзорах о состоянии ресторанного бизнеса. Стена, вокруг которой все еще ходил енот, с каждым днем становилась все толще и толще. Теперь первоначальные двенадцать миллионов казались старыми добрыми временами. И это было тем, чего я подспудно опасался с самого начала, подозревая, что раскопка подробностей, неумолимая детализация неотвратимо приведет к увеличению всего бюджета. Видимо, об этом говорил Хирш, когда посоветовал выделить из всей этой неподъемной кучи смыслообразующий пласт. Как он выразился, поставить машину на колеса. Мне нужно было определить самое главное, минимальный набор составляющих, для того чтобы собрать генератор. А уже потом, на ходу, комплектовать его всем необходимым второго и третьего порядка. С горем пополам, отрезая там и пришивая здесь, меняя местами, ужимаясь и выворачиваясь, я, в конце концов, пришел к той оптимальной цифре, которая, с учетом моей финансовой подушки из собственных средств, могла послужить отправной точкой проекта. После недели напряженного труда, все еще с привкусом приблизительности во рту и легким тремором пальцев, не привыкших к таким цифрам, я вывел в нужной графе последнее недостававшее значение: $14 000 000. Плюс пять миллионов при необходимости второго транша.

АРМИЯ ИМПЕРАТОРА

Осталось всего ничего: найти хотя бы приблизительное значение той самой переменной, которое продолжало отравлять мне жизнь. Выяснить стоимость лицензий. Чем окончилась моя первая попытка – известно. Я уперся в пустоту. Многочисленные звонки и письма ни к чему не привели, кроме потраченного времени и усилий. Это напоминало некий вселенский заговор. Ей-богу, временами мне казалось, что члены Лиги, вопреки своей врожденной чопорности и снобизму, все-таки договорились вести единую политику по отношению к выскочкам извне. Тайный манифест, политика трех «И»: Издеваться, Игнорировать, Избавляться. Под любым предлогом. Формально, то есть юридически, придраться к ним было невозможно. Обладая статусом частных корпораций, они имели полное право внести меня в пожизненный игнор. Или извлекать оттуда время от времени, чтобы, вселив надежду, через минуту отправить на то же место, в тот же ящик на той же полке. Я чувствовал себя героем кафкианского романа. Однажды это достало меня до такой степени, что, позвонив в сотый раз, я стал вести беседу за двоих. Сам задавал вопрос и сам на него отвечал. После всего, что мне довелось выслушать в предущие девяносто девять, это было неслышно. Похоже, девушка не оценила моей изобретательности и просто повесила трубку. Как и раньше, терять мне было нечего. Все равно в любой корпорации, куда бы я ни звонил или писал по поводу лицензий, мой кейс находился в директории «Безнадега». Чего они не учли, так это того, что даже самые отстойные персонажи от природы наделены свойством умнеть со временем. И я решил обратиться к юристам. Коль скоро мои прямые контакты не принесли пользы, я посчитал, что самое время послушать профессионалов. Благо, в области лицензирования и продажи лицензий специалистов было, хоть отбавляй. Нужно было лишь правильно, без ущерба для проека и в рамках конфиденциальности сформулировать задачу. Я начал с Нью-Йорка и Вашингтона. Мне казалось, именно там были сконцентрированы офисы настоящих зубров в области лицензионного права. Я звонил, меня соединяли с нужным специалистом, я рассказывал ему, что мне необходимо, оставлял все свои координаты, и ждал, когда он перезвонит. От правильной постановки задачи зависело все, поэтому юлить здесь могло оказаться себе в ущерб. Я практически говорил правду: лицензии на прямую видеотрансляцию и использование товарных знаков для проведения частных вечеринок в клубах по стране и за рубежом. К этому я добавлял свой настоящий статус владельца перспективной сети ресторанов, поэтому лишних вопросов или идей от служителей буквы закона, как правило, не поступало. Нужно было лишь чуть-чуть подождать. Пару раз меня пытались выдернуть для разговора «не по телефону», однако моя географическая удаленность сыграла мне на руку. Они понимали: чтобы заставить человека летать, нужен серьезный повод. А такого в самом начале разговора и быть не может. Уже через неделю мне стали поступать первые звонки. Я узнал, что дело, о котором я просил, на самом деле не совсем такое простое и, скорее даже, совсем не такое простое. Да, безусловно, любой из интересующих меня операторов имеет правила выдачи дицензий. Но окончательное решение всегда принимается либо коллегиально, либо иным способом, который не детализирован. И, самое главное, – это решение всегда и везде определяется статусом «на собственное усмотрение». Иными словами, члены совета директоров или любые другие уполномоченные лица или лицо вправе отказать в продаже лицензии под любым предлогом или без такового. Когда я это услышал, у меня разыгрался принцип паранойи. В самом деле? Оказывается, Земля круглая? Для этого мне стоило тратить время на переговоры и ожидания, чтобы услышать то, что я и так знал изначально? Но я все же решил дать им высказаться, все еще лелея надежду, что фраза о серьезности дела – лишь обычный повод для юристов увеличить свой гонорар. Увы. Ничего подобного. У них не было волшебного туза в рукаве. Они просто констатировали факты, и три четверти прославленных адвокатов тут же сами отказались рыть дальше в связи с бесперспективностью вопроса. Меня тупо оставляли один на один с делом, которое, как я уже знал, было для меня неподъемным. А где же хваленая адвокатская хватка? Где нестандартные подходы? Разве хоть кто-то сказал «дело можно решить, но это будет дорого», а я отказался платить? Но ведь мы даже не дошли до этого. Мою мечту продолжали убивать, как птицу на взлете, ударом лопаты по голове. Меня это просто бесило. Ублюдки в белых воротничках, никчемные крючкотворцы, злился я. Как нацарапать плевую бумажку или пустить по миру вдову, так вас пруд пруди. А когда случай требует от вас настоящих знаний и умения выворачиваться наизнанку – так тотчас выясняется, что вам это не интересно. Справедливости ради нужно сказать, нашлось пару ребят, приложивших усилия. Совсем немного, но были и такие. Вникнув в суть проблемы, они, прежде всего, предложили разделить вопрос на две составляющих – права на трансляцию и права на использование товарных знаков. С первым основная сложность состояла в том, что практически каждый из операторов Лиги имел подписанные контракты на продажу прямой трансляции церемоний телекомпаниям во многих странах мира. Контракты стоили больших денег и наверняка были эксклюзивными. Для того, чтобы организовать показ церемоний в ресторанах, по логике, мне нужно было бы договариваться с правообладателями в каждой конкретной стране и покупать у них право публичного показа. По мнению юристов, особых сложностей с этим возникнуть не должно. Как показывала практика, телекомпании охотно идут на сотрудничество в таких случаях. Вполне возможно также, что одна и та же компания является ретранслятором всех или большинства интересующих нас событий. А это упрощает проблему, поскольку легче договариваться с одним, чем с десятью. У предложенного ими подхода были свои плюсы и свои минусы. Вместо того, чтобы получить добро на трансляцию от одного оператора, мне придется контактировать с десятками компаний, и цены могут быть совершенно неожиданными. В Америке, к примеру, если вы являетесь хозяином спортивного бара, а на носу супер мега файт, недостаточно купить бой у НВО за 90 баксов (как обычный домашний зритель кабельных каналов), чтобы потом показывать его клиентам в баре. Для показа в публичных заведениях существуют другие тарифы и отдельные структуры, отвечающие за это направление. Есть даже специальная видеополиция, которая выявляет бары и кафе, транслирующие бои нелегально. Тех, кого застигнут на горячем, ждет немалый штраф. Из двух десятков телекомпаний в Европе и США вполне могут найтись оригиналы, которые либо заломят цену, либо уйдут в глухой отказ. Такое тоже вполне реально. Единственный плюс для меня состоял в том, что, работая на местах, трансляторы снимали или почти снимали технические вопросы, гарантируя хороший звук и картинку. Еще можно было сэкономить на переводчиках. Но и только. Вдумчивый подход юристов на этом заканчивался. Дальше все выглядело стандартно. Они обнаружили проблему, очертили ее границы и предложили заняться последовательным ее решением за мои деньги. То есть они готовы были выяснить все уполномоченные телекомпании, связаться с ними и решить все вопросы по покупке прав централизованно, что называется, «под ключ». Все это было продуманно и чудесно, если бы не сумма, которую они хотели получить за свои услуги. Для того, чтобы собрать прикраватную тумбочку, не стоит выписывать мастера-краснодеревщика из Вероны. С этим, имея чертеж, две руки, отвертку и элементарное понятие, вполне можно справиться самому. В крайнем случае, «мастер на час» соберет вам ее за пять минут и возьмет пятьдесят долларов или около того. Помимо природного стяжательства, свойственного большинству юристов априори, мне не понравилось то, что при подходе, который они предлагали, нерешенным оставалась самая главная часть проблемы. А именно – получение лицензии от операторов на использование торговых знаков. О ней словно забыли. Ее вынесли за скобки и там похоронили. Но на самом деле она никуда не девалась. Когда я упорно стал переводить внимание моих потенциальных юридических партнеров именно на этот аспект, они так же целенаправленно пытались увести тему в другое русло, мотивируя это тем, что вопрос сложный, комплексный, дойдем и до этого, но сейчас, дескать, гораздо важнее решать его именно в той последовательности, которую им удалось разработать. Когда вам говорит адвокат, что какое-то решение ему «удалось разработать», это значит, он не просто пришел к нему путем логического размышления, а провел внушительную работу по сбору и анализу вводных данных, изучил всю предшествующую юридическую практику, включая прецеденты, посоветовался с экспертным мнением коллег, словом, вы уже должны ему тысяч сто. Хотя вопрос от этого так и не сдвинулся с мертвой точки. Перефразировав Луи Армстронга, это был огромный шаг для адвоката (особенно для его кошелька) и абсолютно ничего для остального человечества. Такое сотрудничество не сулило мне ничего доброго. Как человек с остатками мозга, я прочитал их хитрость на этапе зарождения. Разделив проблему надвое, они пытались заняться элементарной рутиной, чтобы заработать хорошие бабки на второстепенных нюансах, справиться с которыми под силу даже второкурснику юридического факультета, и при этом ограничиться простым получением отписок на запросы по первому и самому главному аспекту – лицензиям на торговые марки. Но в совокупности это могло выглядеть, как и вправду большая работа по решению проблем, обозначенных клиентом. Увы, такой поворот меня не устраивал. Мне не нужна была имитация деятельности. Я хотел получить реальную помощь в решении конкретных проблем. Что я получил в итоге? Именно – еще одиннадцать статуэток «Золотой палец». Теперь спальня моя была забита ими до отказа, и я понимал, что следующие придется ставить вдоль стены в коридоре. Или относить в ванную.

Думаете, это предел? Вы не видели панорамного фото раскопок гробницы первого императора династии Цинь. Целая армия терракотовых воинов. Восемь тысяч единиц.

ТАИНСТВЕННЫЙ МИСТЕР С.

Когда-то давно в моей комнате в отцовском доме на потолке появилось пятно. Лето было дождливым, и, видимо, где-то черепичная крыша дала течь. Отец вызвал рабочих, течь устранили. Пятно забелили краской. Но оно проявилось. Отец закрасил его снова. И с тем же успехом. Позже я узнал, что дождевые потеки на потолке —одни из самых стойких, потому что вода что-то нарушает в химии самого покрытия. И избавиться от них обычным забеливанием невозможно. Отец закрашивал пятно снова и снова. Оно потеряло свой ярко рыжий цвет, стало бледнеть. С каждым новым слоем становилось все менее и менее заметным. Но все равно было. Наконец, отцу надоели практически ежедневные малярные работы. Он съездил в хозяйственный и купил грунтовку. Эта жидкость после нанесения на потолок должна была стать прочным основанием для нового слоя краски, последнего слоя. И стала. Проблема пятна была решена. То, что было ярко-рыжим, теперь стало ярко-белым. Белое пятно на потолке цвета слоновой кости тоже смотрелось неважнецки. Закончилась эта история тем, что отец принес два пакета малярной пленки, стремянку и ведро с краской. Мы с братом обмотали мебель, защищая ее от брызг, и застелили пол. Отец потратил полдня на то, чтобы побелить весь потолок дважды. Метраж был небольшой, но работать приходилось медленно, чтобы не запачкать стены. Работой он остался доволен. Но позже, много лет спустя поздней осенью, когда наш город заливали дожди, и ранней весной, а еще летом, если обычный дождь затягивался на несколько часов, отец обязательно заходил ко мне в комнату, как бы между дел. Мы о чем-то болтали, а перед тем, как выйти, он бросал взгляд на потолок, в тот угол, где когда-то было злополучное пятно. Оно не исчезло. Оно перекочевало в его мозг. Я вспомнил об этом, потому что злополучная проблема лицензий теперь стала слепым пятном для меня и проявлялась всюду, куда я бы ни смотрел. Она грызла меня изнутри. Даже вопрос огромных денег, похоже, можно было решить. Но львы, медведи, профили и рыцари упорно не давались в руки. Я едва не стал одержимым. В голову стали приходить откровенно криминальные мысли об угрозах и шантаже тех лиц, от которых зависело решение вопроса. По старому доброму принципу – у всех есть, что скрывать. Достаточно откопать хотя бы один такой эпизод, и человек, которого ты подцепил на крючок, из врага превращается в инструмент твоей воли. Вот так я фантазировал и порой удивлялся сам себе. А в это время поседевший от ожидания енот курил на завалинке у некогда вожделенного сарая.

Утром, проверяя почту на лэптопе, я зашел в папку «спам» и хотел было почистить ее, но глаза остановились на сообщении с темой «ваш проект», полученном пару дней назад от отправителя под именем дональд1936альфа. Обычно от таких адресатов приходили предложения застраховать авто и недвижимость, купить виагру или присоединиться к движению за отсоединение Техаса. Все они прямиком попадали в спам. Что было абсолютно правильно. Даже указанная тема зачастую была только приманкой, а внутри мог оказаться все тот же дурацкий текст. Спамерам приходится изощряться. Поэтому, чтобы привлечь внимание, они часто указывают в заголовке что-нибудь деловое, вроде «ваш запрос», «ваш факс», «инвойс номер такой-то» и прочее в том же духе. Но письмо от АльфаДональда было подозрительно скромным по объему. И я решил на всякий случай кликнуть по иконке. Содержание оказалось следующим: «Позвоните Джерри Прайду из «Вуди Венчерз» —(213)925-3732. Скажите секретарю, пусть передаст ему дословно: «в сиянии луны». Он может помочь. Удачи». И вместо подписи стояла таинственная буква С. Я отбарабанил благодарственное «спасибо», но через секунду получил стандартное сообщение от MAILERDAEMON о том, что письмо не доставлено, поскольку абонент с таким адресом не числится. Выходит, ящик удалили после отправки. Нечего и говорить, что анонимка с таинственной фразой и номером телефона конкретного человека из конкретной фирмы заинтересовала меня. Я решил погуглить. Номер телефона имел территориальный код Лос-Анджелеса. Первый звоночек. Я ввел в поисковик название компании. И обомлел. «Вуди Венчерз» была настоящим патриархом. Но не в мире юриспруденции. Образованная в начале сороковых, она стояла у истоков американской киноиндустрии, а если быть более детальным, участвовала при рождении первых объединений кинопродюсеров. Более 1000 картин в послужном списке, огромное количество из которых были обласканы наградами всех известных мировых кинофестивалей, говорили сами за себя. Компания работала по всему миру: сотрудничала с французскими Canal+ и Gaumont, итальянскими RAICinema и Viacom, вкладывала в производство фильмов в Болливуде и поддерживала молодые дарования из Пекина, Мьянмы или Бухареста. В состав совета ее директоров входили знаменитости, по своему весу в киноиндустрии сопоставимые с Солом Зайнцом, Френсисом Фордом Копполой, Дино Ди Лаурентисом и Ингмаром Бергманом. Она состояла в пятерке самых крутых и была одним из самых могущественных игроков рынка по обе стороны океана. Да, теоретически такой монстр мог влиять на фестивальных клерков любого уровня как в США, так и в Европе, поскольку продюсеры напрямую связаны с менеджментом денежных потоков, а фестивали ой как зависят от меценатов, партнеров и добрых людей, неравнодушных к искусству. Это был шанс. Я еще не знал, что именно он сулил, но, похоже, кто-то тайком опустил какой-то ключ в мой карман, и мне предстояло выяснить, сможет ли он открыть ту самую дверь, за которой скрывалась тайна, не дававшая мне спать. Я набрался храбрости. И позвонил. Когда приятный голос молодой секретарши оповестил «Вуди Венчерз», Кристина. Чем я могу вам помочь?», я попросил соединить меня с Джерри Прайдом. Она, естественно, спросила о поводе. На что я, как и было велено, попросил передать кодовую фразу «в сиянии луны». Она переспросила. Я повторил. Меня подвесили. Секунд десять я слушал пассажи шопеновского этюда. Затем в трубке щелкнуло. Мужской голос, кашлянув, сказал: как поживаешь, Саймон, дружище? Время собирать камни? Здравствуйте, мистер Прайд, только и нашелся я. Он, похоже, растерялся: кто это? Я представился. Времени мямлить у меня не было. Люди такого полета редко дают второй шанс. Надо брать быка за рога. А иначе он увернется и вспорет брюхо, если не вам, то всей вашей затее точно. Я сразу сказал, что у меня есть проект, и мне нужна его помощь. Проект, переспросил он? Что за проект? Вас прислал Саймон? Пришлось расказать об анонимке. Он помычал. Посопел в трубку. Потом неохотно огласил приговор: перешлите секретарю, посмотрим, что можно сделать. И отключился прежде, чем я успел поблагодарить или попрощаться.

НА ПИРСЕ

Картина, сложившаяся в моем восприятии, была такова. Видимо, между таинственным Саймоном и Джерри Прайдом существовало некое джентельменское соглашение. Возможно, некогда первый оказал серьезную услугу второму. Поскольку я контактировал в основном с юристами, разумно было допустить, что мистер Саймон как-то связан с юридической практикой, вероятно, он партнер или даже владелец солидной адвокатской фирмы. Выбирая никнейм, люди обычно используют имя и год рождения. Добавка «Альфа», скорее всего, возникла потому, что логин «Дональд1936» был уже занят. Если моя гипотеза правдива, Саймон был уже немолод и явно влиятелен. Наверное, я говорил с кем-то из его компании, затем переслал краткое описание проекта и задач по поводу получения лицензий. Таким образом, проект попал ему на глаза. Он вник в детали и предположил, что самое время дернуть за веревочку, которая, не исключено, висела годами. Об этом же говорит произнесенная Прайдом фраза о камнях. Как бы то ни было, меня угораздило затесаться между ними волею судьбы. И если это пойдет на пользу делу, то чем черт не шутит? Я был благодарен уже хотя бы за то, что появление Саймона позволило взглянуть на проблему под новым углом. До сих пор о роли продюссеров я как-то не задумывался. По горячим следам я составил письмо для Джерри Прайда. Сжато указал проблемы, параметры сети и то, что мне необходимо. Вышло менее, чем на страницу, но и этого было достаточно. Не знаю, правда ли то, что краткость – сестра таланта. Зато уверен: у сильных мира сего нет ни времени, ни желания читать опусы. Я указал свои данные и отправил письмо на электронный адрес, продиктованный мне томным голосом девушки по имени Кристина.

Неожиданный звонок от Хирша застал меня за пассированнием заправки к сырному супу на кухне нового ресторана в пригороде Алдосты, штат Джорджия. Я поручил сотейник местному повару, спешно вытер руки бумажным полотенцем и вышел в коридор. Хорошая новость, сообщил Хирш с порога. Я держал телефон у уха, а сам все еще улыбался после ужасно пошлого анекдота, расказанного Джимом*1, поэтому на шутливой волне спросил: я избран в

Сенат? Хирш не растерялся. Джонаттан, давайте разберемся с приоритетами. Сначала рестораны, потом сенат. Согласны? Вполне, сказал я. Тогда я продолжу, подхватил он. Ваша предварительная анкета одобрена. Нужно будет, чтобы вы встретились с представителем инвесторов лично. В неформальной обстановке. Скажем, за ужином в пристойном ресторане. У них есть вопросы. У вас, я уверен, тоже. Кроме того, эти люди никогда не принимают важных решений, не побеседовав с заемщиками лично, с глазу на глаз. Вы согласны? Да, ответил я, разумеется. Когда и где? Время я сообщу Вам позже, хотя если у вас есть какие-либо преференции – говорите. Вы по-прежнему в Чикаго? Нет, в данный момент я провожу тренинг с поварами в Джорджии. Открываем очередной филиал. Правда? – удивился он. Это даже лучше. И пояснил: ваша встреча с инвесторами состоится в Майами. Так что из Джорджии добраться будет гораздо удобнее, чем из Иллинойса. Как насчет выходных? Идеально, ответил я, не раздумывая. В будни прерывать тренинг мне бы не хотелось. У меня обязательства перед партнерами, и ломать общий график было бы нежелательно. Я понимаю, ответил Хирш. Тогда давайте предварительно остановимся на субботе. Я согласую дату с ними и дам вам знать. Да, заметил он, спохватившись, билеты, бронь отеля, трансферы и обеды с ужинами – все за счет принимающей стороны. Вы гость. Обо всех организационных моментах они позаботятся сами. Не переживайте. Пока суд да дело, постарайтесь сконцентрироваться на проекте. Еще раз взвесьте. Продумайте детали. От того, насколько вы будете убедительны, в конечном итоге будет зависеть судьба вашего предприятия. Понимаю, ответил я. Постараюсь. Повесив трубку, я вернулся в кухню, где без меня заанчивали готовить очередной обед. Ребята старались на славу. Звездой сезона был Джимми Вандербильд. Хозяин переманил его из итальянского ресторана, посулив хорошую зарплату. Парень обладал феноменальными вкусовыми рецепторами. По одной ложке мог определить и тут же досконально описать все ингредиенты, процесс готовки и даже состав специй с точностью, едва ли не до зернышка тмина. У него был свой стиль. Он готовил, щедро пересыпая прибаутками, анекдотами и всякими несуразностями, так что работа спорилась весело, легко и проворно. Работать под начальством такого шефа было одно удовольствие. Глядя на них, я вспоминал, как пару лет назад мы впервые собрались на маленькой кухне в Тахома Крик, стены которой еще пахли свежей краской. На новом оборудовании играл глянец. Холодильники накануне распаковали из больших картонных коробов, сняли кожухи пенопласта, освободили от полиэтиленовой пленки и на сутки оставили набирать лед. Когда мы с Трэвисом привезли первые продукты, внутри еще чувствовался запах полистирола.Новые блендеры, миксеры, новые разделочные доски. Уверен, у каждого из нас четверых в душе было ощущение священнодействия. Мы словно стояли в алтаре, облаченные в праздничные одежды. И перед тем, как обратиться к ним, я выдержал паузу, давая прочувствовать торжественность момента. Я хотел, чтобы несколько секунд тишины сказали каждому и всем вместе: вот мы здесь, как свидетели великого таинства, и одежды наши белы, как снег, и помыслы наши направлены горе, ибо нет достойнее предназначения, нежели кормить страждущих и поить жаждущих, и руки наши, братие, суть руки кудесников и магов, призванные сотворить из всякого плода земного и всякого скота земного яства изысканные, а посему, станем вкупе и приложим все силы наши и все знания наши, и все старания наши, чтобы совокупно и порознь, склонившись над кастрюлями, сковородами и досками, в поте лиц наших потрудиться во благо общее. А потом я рассказал им, что мы будем делать и как. И первые продукты перекочевали из холодильников и кладовых на столы, первая вода наполнила посуду. У каждого из нас, кроме Трэвиса, был свой набор ножей. Поэтому я в тайне ото всех заказал для него настоящий MichelBras за двенадцать сотен баксов. Но отдал не сразу. Подождал, наблюдая, как он тычется во все ящики и пеналы (а в них ничего, кроме мельхиоровых вилок, ложек и ножей с тупым концом для клиентов). Наконец, наши глаза встретились. Он понял, что я лукавлю. Тогда я отложил свой нож рядом с недорезанным пучком зелени и достал из-под полы картонный ящик, а из него обитый кожей дорогой футляр и распахнул перед ним, так что зайчики разбежались по потолку, и даже Квак с Мэтью ахнули. Держи, Трэвис, сказал я. Владей и царствуй.

Даже несмотря на то, что вытяжки не везде работали исправно, на тренингах мне редко случалось дожидаться выходных, как манны небесной. Но здесь был случай иной. Наверное, я просто накручивал себя. Бывало и такое. Соберись, говорил я сам себе. Нельзя сплоховать перед поварами. Нельзя дать им почувствовать твою слабинку. Я не обманывал себя. После разговора с Хиршем мысли мои все чаще уносились по направлению к солнечной Флориде, я словно бы присутствовал в двух разных местах одновременно. Часть меня все еще помешивала рагу, в то время как другая беседовала с кем-то в официальной обстановке, показывала бумаги и объясняла цифры. Я пытался смоделировать ход нашей предстоящей беседы, прощупать все мои слабые места. Таких было немало. Но если эти люди согласились на встречу, удовлетворившись минимумом данных, указанных в анкете, значит, у меня могла остаться надежда на их нестандартный подход. Потому что для ортодоксов банковского дела любые мои выкладки – не повод для дискуссии. Мои планы их не интересуют. Им важен статус заявителя (кто он и кто за ним стоит), и самое главное – обеспечение кредита. А здесь я был гол как сокол. И понимал, что если и как только разговор (не дай Бог) соскользнет в это русло, крыть мне будет нечем. Замыслы, перспективы – все это, конечно, прекрасно. Но попробуйте переиграть партнера, если у вас на руках нет козырей. Придется блефовать, идти ва-банк. Блестящие перспективы не пришьешь к кредитному заявлению. Бывают моменты истины. Бывают моменты величайшего просветления. А бывают секунды глубочайшего отчаяния. Там, на кухне в пригороде Алдосты, я вдруг с поразительной ясностью осознал одну правдивую и кристально чистую истину: этот проект мне не по зубам. Чувство, сравнимое с отчаянием, которое испытал человек во времена Великой Депрессии, годами копивший на морской круиз, отказывавший себе во всем, живший в подвале, питавшийся всякой гадостью и лелеявший свой единственный костюм, потому что он позволял ему ходить на работу и получать гроши, которые, тем не менее, приближали его к заветной мечте. И вот однажды он потерял место. И, вернувшись домой, смотрит на рекламную открытку с изображением того самого белого красавца-теплохода. Но теперь все на ней словно издевается на ним. И сам пароход, и пристань, и отретушированный штиль в гавани. Даже крошечные люди на пирсе – и те отвернулись от него. Они успеют на пароход, а он уже нет. Там светло и солнечно, а он навсегда останется в темном подвале. Как будто он и эти люди не просто в разных местах, а в разных измерениях. Он держит эту открытку в руках, и губы его дрожат в кривой улыбке, а потом где-то над ним останавливается спустившийся с верхних этажей лифт. Ничего необычного. Он давно уже привык к этому. Но в тот момент могильный лязг, с которым кабина застывает на нижней опоре, отдается тяжелым эхом в его сердце, и он понимает, что, на самом деле, звук этот был послан издалека, где только что убрали якорь и отдали швартовые, и белый великан вздрогнул, пропуская воду в узкую щель между ним и пристанью, и два лилипутских катера, пыжась изо всех сил, потащили его от берега на длинных канатах к выходу из бухты. И все это совершается без него. И даже провожающие на пирсе за тысячи миль отсюда все равно как-то причастны к этой большой светлой надежде, от которой у него больше не осталось ничего, кроме дурацкой фотографической карточки…

Мудрые люди говорят, что страх и отчаянье – неотъемлемый этап на пути к просветлению. Через это надо пройти. Надо верить. И тогда все получится.

АССИРИЯ

В Майами я прилетел в два пополудни. Жара стояла необыкновенная, и даже мощные аэропортовские кондиционеры едва успевали справляться, нагнетая подобие холодка. На выходе из терминала меня встретил таксист с моей фамилией на табличке. Улыбчивый чернокожий парень, он был в фирменной рубахе с коротким рукавом, при галстуке и в фуражке, отчего просто истекал потом, постоянно промокая его платком. Он предложил взять мой кейс, но я отказался. В нескольких метрах, у тротуара, стоял белый «Mercedes» представительского класса последней модели с хищным аэродинамическим дизайном. Парень пристроил багаж и услужливо распахнул передо мной дверцу. Я воскрес. Я шагнул в живительный холод. Опустившись на бежевое сиденье, я откинул голову и сквозь прозрачный люк на потолке безмятежно вгляделся в синее небо Флориды. Водитель включил легкую инструменталку как ненавязчивый фон к городским пейзажам, пальмам и прочему, плывущему за окном. Накануне меня проинструктировал Хирш. Организовывая деловую встречу с инвесторами, он фактически стал для меня диспетчером, уподобившись дистанционным помощникам агентов и супергероев в боевиках. Тем, которые через секретный динамик в ухе подсказывают главному персонажу, куда повернуть, где найти тайник и как скрыться от преследования. А еще достают для него новые документы, придумывают легенду и накрывают ракетой здание казино, едва заветный черный Bugatti покидает его стоянку. Согласно плану, после встречи в аэропорту меня должны были доставить в пятизвездочный HyattCentricотель. Там мне следовало переодеться и отдохнуть пару часов с дороги. На 6 вечера был запланирован мой обед с Юсуфом Нассаром, исполнительным директором инвестиционного фонда SATECH. Сумма немалая, пояснил Хирш, поэтому решение будет приниматься на самом высоком уровне. Я тут же пробил компанию в Гугле. Саудиты? – спросил я у Хирша. Да, подтвердил он. Очень мудрые и, главное, расторопные ребята. Прибыль чуют за версту. И что самое важное – никогда не боятся рискнуть. То ли азарт у них в крови, то ли еще что – не мне судить. Но люди надежные. Я ухмыльнулся: то есть все-таки есть какая-то надежда, что меня не вывесят на сайте ФБР как персону, помогавшую отмывать деньги исламистов. Хирш тут же парировал: «САТЭК» – американский фонд со всеми лицензиями, разрешениями и ежегодным аудитом. У них в портфеле, среди прочего, акции Microsoft,Googleи Facebook. Но не этим стоит гордиться. Основной капитал они приумножают тем, что финансируют стартапы. Причем иногда самые стремные. Там, где все отворачиваются. Ну да, сказал я, наш случай. Нассар, продолжил Хирш, – доверенное лицо Бадра аль Малуфа, младшего сына шейха Хамада бен Аиса, друга саудовского короля. Фонд практически принадлежит ему. Скажем так: папа отправил сына учиться в Штаты и дал ему денег на бизнес. И сынок не подкачал. У этого парня голова на месте. Кстати, если повезет, вы с ним увидитесь. С королем? – спросил я. Похоже, Хирш начал уставать от моих подколов. Но держал марку. Он знал: я нервничаю и поэтому пытаюсь бравировать. С королем чуть позже, сказал он, а пока с сыном шейха, Бадром. Будьте проще. Если в вашем воображении крутятся пустынные барханы и рослые бедуины в куфиях, можете смело выбросить весь этот мусор из головы. Бади такой же американец, как я и вы. Запад пожрал его целиком. Ему нравится наш стиль жизни. Он любит роскошь, дорогие машины, красивых женщин. Инвестиционный фонд – это его способ зашибать деньги. И весьма неслабые. Я знаю его уже давно. Его слово – это слово шейха. Но ожидать восточного коварства не следует. Бади не из таких. За это его любят и дорожат его дружбой и гордятся работой с ним. Что касается Насара. Будьте максимально открыты. Не пытайтесь произвести впечатление. Это лишнее. Арабы, даже американизированные, прекрасно разбираются в людях. И моментально чувствуют фальшь. Не надо играть, ведите себя абсолютно естественно. Обыкновенный деловой ужин и не более того. Отвечайте по существу, без околичностей и реверансов. У вас есть дело, у них есть деньги. Неизвестно еще, кто кому больше нужен. Нассар блестяще образован, он прекрасный собеседник. Уверен, вы поладите. Обед, скорее всего, состоится в ресторане «Ассирия». Достойное место, хорошая европейская кухня. Мне приходилось там обедать, и не раз. Наслаждайтесь. Если встреча пройдет, как задумано, Нассар пригласит вас встретиться с Бади. И очень возможно, тем же вечером вы попадете на загородную виллу аль Малуфа. Хорошо, сказал я. А как я пронесу оружие? На входе могут стоять металлодетекторы. На этот раз выстрел попал в цель, Хирш зычно заржал. Я тоже не удержался. Шутки-шутками, сказал он, но там постоянное столпотворение, сплошная нон-стоп тусовка, так что охрана и детекторы там действительно есть. Мне кажется, иногда Бади играет в Великого Гэтсби. Такой уж он человек. Любит всего и помногу. Если хотите, можете называть это восточной щедростью. Коктейли, апперитивы, симпатичные девушки. И вот еще: когда после обеда вас отвезут обратно в отель, не забудьте про плавки. Все вечеринки проходят вокруг бассейна, так что вполне возможно, вас пригласят поплескаться. Такой поворот меня насторожил. Простите, Майкл, сказал я, хочу уточнить – плескаться в плавках или без них? Он уловил, куда я клоню, и тут же успокоил: он мусульманин, и дом его – дом мусульманина, так что расслабьтесь. Вам ничего не грозит. Плавать придется в плавках. И вообще, вас они не поимеют. Но проследят, чтобы и вы их не поимели. Я говорю в финансовом смысле слова, разумеется. Нассару важно будет узнать не то, какой образ проекта вы приготовили для фонда, а скорее то, как вы видите его сами. Он наверняка захочет прощупать вас как человека. Понять, чем живете и каким воздухом дышите. И встречный интерес они воспринимают с благодарностью. Попытайтесь представить, что исход встречи уже решен в вашу пользу, а вы просто беседуете со своим новым старом другом. Так будет проще и естественнее. Для всех. Обязательно попробуйте медальоны с мясом омаров. Отменная штучка. Да, все официанты в «Ассирии» ходят в поясах шахидов, так что не скупитесь на чаевые.

Хотя я прибыл за десять минут до намеченного, Юсуф Нассар встретил меня за столиком и встал, чтобы пожать мне руку. На вид ему было около пятидесяти. Он носил аккуратную эспаньолку с первыми побегами благородной седины. Имел доброжелательный вдумчивый взгляд и обходительные манеры. В белой рубашке с расстегнутой пуговицей у горла, он явно диссонировал с моим официозом, так что я, как только мы сели, снял свой шикарный фирменный галстук с его позволения и повесил его на спинку стула. Мы сделали заказ. Зал напоминал фойе дорогого отеля, с той только разницей, что пол вместо мрамора был застлан темно-зеленым ковролином с бесконечно повторяющимся золотым вензелем, и потолок был раза в три ниже. Изящная мебель, картины, диваны вдоль стен создавали атмосферу камерности, радушия и комфорта. Людей было немного. Нассар поинтересовался, как я долетел и все ли удачно сложилось с отелем? Я поблагодарил его за гостеприимство. Он сказал, что для них честь оказывать радушие дорогому гостю, и спросил, может ли он обращаться ко мне по имени? Конечно, сказал я. После этих вводных фраз из области высокого этикета мы почти без переходов, стали обсуждать проект. Я расказал, как возникла идея и с чем мне пришлось столкнуться на пути ее продвижения. При мне была папка, но Юсуф остановил меня, когда я попытался лезть за бумагами. Он попросил рассказать об этапности осуществления. Какие шаги планируется предпринять в первую очередь. На что пойдут выделенные финансы. Я по памяти расписал ему основные затраты, примерные сроки и объемы. В зале было прохладно. От волнения, которое, как мне казалось, я удачно скрывал, разыгрался нешуточный аппетит. А еще время на пережевывание пищи позволяло брать паузы в тех местах, где мне нужно было подумать перед ответом. Нассар слушал внимательно. Мы покончили с закусками и перешли к основным блюдам. Он препарировал морское ассорти с гарниром, я, как и посоветовал Хирш, заказал медальоны. Соус немного горчил. Но все равно приготовлено было мастерски. Речь зашла о перспективах, и я набросал ему примерную картину развития на ближайшие пару лет, в том ключе, который казался мне наиболее реальным. С опорой на минимальную доходность. Он выразил искреннее восхищение новизной проекта и похвалил меня за настойчивость и терпение. Затем допил вино из бокала. Но есть одна проблема, сказал он. И я обмер. На какую-то долю секунды я понял, что стою на краю пропасти. Вот сейчас он откроет рот, обнажив ряд крепких белоснежных зубов, и следующая фраза снесет меня с ног, точно лавина. В тартарары. Я почувствовал, как на лбу выступила испарина. Задняя мышца вместе с бельем и дизайнерскими брюками в мощном спазме зажевала кусок обшивки стула. И при этом мне приходилось улыбаться. Юсуф промокнул губы салфеткой. Я прошу прощения за свою осведомленность, сказал он, но Джо Милкофф, с которым вы планируете подписать контракт на TheHeavens через месяц,– игрок. У него ничего нет. Это здание у него отберут уже на следующей неделе. Он обратился к вам, потому что расчитывал получить кредит, но не успеет. Слишком многим он должен. И среди них есть очень влиятельные люди. Не мы. Просто имейте в виду. Я громко сглотнул вино. Нассар улыбнулся и продолжил разделываться с устрицами: плохая овца способна погубить все стадо. У вас хороший темп, не хотелось бы, чтобы никчемные люди сбивали вас с ритма. Я поблагодарил его за совет. Чисто механически. Ибо за упоминанием имени Милкоффа, на самом деле, стояло не просто знание или, как он выразился, осведомленность. Информацию о франчайзинговой сети TheHeavens можно было без труда нгайти на нашем сайте. Но те рестораны, которые находились на стадии открытия или подготовки к нему, не попадали на сайт. И уж тем более я никому не говорил о своих планах. Как им удалось проведать о моих запланированных делах с Милкоффом – я не имел ни малейшего представления. Через риэлторов? Взлом моей почты? Прослушку? Здесь попахивало шпионажем. Другая, легальная версия, могла состоять в том, что мой будущий горе-партнер где-то пересекся с их знакомыми и раструбил о своем будущем бизнесе. Если он и вправду игроман, как утверждал Нассари, то это на него похоже. Ради пары тысяч мгновенных денег такие типы готовы нагородить целые горы. Что ж, если так, в Северной Дакоте придется искать нового партнера. Перед тем, как перейти к десерту, Юсуф попытался подытожить то, о чем мы с ним говорили. Если я правильно понимаю вашу ситуацию, сказал он, сейчас судьба проекта зависит не только и не столько от денег, сколько от того, удастся ли вам получить лицензии на использование торговых марок. Я кивнул, с этим нельзя было спорить. Юсуф слегка подвинул пустой бокал. Мы рады были бы помочь вам, но, к сожалению, в данной области предложить нам нечего. Уж слишком специфический вопрос. Излишне тонкий. Я имею в виду лицензирование. Сфера наших интересов – это, в основном, IT технологии, коммерческая недвижимость, финансовые рынки. Мы никогда не занимались общественным питанием, франчайзингом, кейтерингом или чем-либо еще в подобном роде. Так что вы, можно сказать, наша пилотная версия. И спору нет – у вас высокий потенциал. Но я – финансист. Двадцать миллионов долларов в качестве стартового капитала – это серьезная заявка. Я понимаю, эти деньги пойдут на массивную рекламную кампанию, без которой проекту не выжить. А теперь давайте на секунду представим, что по каким-то не зависящим от нас с вами причинам дело пошло не так. Что угодно – пожар, кража двух миллионов вашим бухгалтером, смена собственника отельной сети, землетрясение, наконец. Как тогда будет развиваться наше с вами партнерство? Хорошо, если случай признают страховым. А если нет? Он уставился на меня. Вопрос повис в воздухе, как занесенный надо мной кривой арабский палаш, угрожающий разделить мою жизнь на до и после. Я, конечно же, понимал, к чему он клонит. Глупо было притворяться. Рано или поздно мы должны были прийти к этому абсолютно риторическому вопросу, ответ на который был слишком хорошо понятен нам обоим. Появившийся из-за моей спины официант поставил два высоких бокала с фруктовым ассорти под кремом, блюдо с разрезанным шоколадным тортом и кофейник с приборами. Вы позволите? – спросил Нассар, намереваясь наполнить мою чашку. Я учтиво улыбнулся. Он налил себе и перенес на блюдце кусочек торта, завалив его на бок. А если нет, мой дорогой Джонаттан, мы хотели бы быть уверены, что вы разделите наши риски. Что этот проект для вас жизненно важен. И поэтому я считаю, будет справедливым, если мы оценим созданную вами сеть с учетом ее потенциала и торговой марки «Зе Хэвенс», собственником которой вы являетесь, скажем, в два миллиона долларов. По-моему, приемлемо. И внесем ее в договор в качестве хотя бы частичного обеспечения кредита, о котором вы просите. Как вам такое? Я мысленно выдохнул. Похоже, пронесло. И ответил вслух, стараясь быть максимально дипломатичным: разумеется, я понимаю вашу позицию и готов разделить риски. Это был ответ, которого он, конечно же, ожидал. Теперь для меня многое прояснилось. Судя по всему, при рассмотрении заявки они переворошили все вокруг в поисках моих активов и пассивов, а поскольку помимо скромного банковского счета ничего иного, кроме прав на франчайзинговую сеть, у меня не было, они прошерстили всю мою деятельность в этом направлении вдоль и поперек. Два миллиона долларов. Чтобы заработать такие деньги, при том, что обычный филиал приносил двенадцать тысяч вала в год (это до налогов), мне надо было бы запустить больше двух сотен точек по всей стране, что составляло по четыре филиала в каждом штате. Перспектива на двадцать лет вперед. Не мне было жаловаться. Мы развивались. Я получал в разы больше денег, чем мог бы освоить на педагогическом поприще, но цифра в два миллиона, откровенно говоря, была очень щедрой оценкой наших скромных успехов. Тем более, что ни здания, ни оборудование во всех наших филиалах мне не принадлежали. Напоследок, вкушая торт с фруктами, мы обсудили знойное лето в этом году, подорожание нефти из-за очередного сговора участников картеля и новинки литературы. Как выяснилось, Нассар недурно знал Фолкнера, Стейнбека, Капоте и с интересом выслушал мой небольшой пассаж о творчестве Уитмора в качестве комментариев от человека с филологическим дипломом. У него даже был экземпляр первого издания «Синайского гобелена» с дарственной надписью автора. Затем он спросил о моих планах на вечер. Я ответил, что пока ничего не придумал. Скорее всего, вернусь в отель, сделаю пару звонков, разберусь с текущими вопросами. Юсуф запротестовал. Бог дает человеку выходные для отдыха. Мы и так грешим, обсуждая дела сегодня. Вечером, когда немного спадет жара, он пообещал прислать к отелю машину, чтобы отвезти меня на встречу с хозяином фонда. Такова была воля последнего. И, как я понял по радушному тону Нассара, предложение это не обсуждалось. Я согласился с благодарностью. Пока все развивалось именно так, как и предсказывал в своих пророчествах почтенный Мохамад бин Майкл аль Хирш, тайный визирь и наместник аравийского короля на всех землях к западу от Табука.

БАДИ АРАВИЙСКИЙ

Вилла «Жемчужина» находилась почти в самом конце Финнеган Уэй, на океанском побережье. Найти ее можно было, свернув на развилке почти за милю. Мощные прожекторы выбрасывали в небо разноцветные столпы, вспыхивая поочередно и все вместе, скрещиваясь и затухая, отчего мне вдруг вспомнилось небо над Лондоном в начале войны. И уже за четыре квартала можно было разобрать ухающие басы техно, сотрясающие побережье. Мерседес высадил меня перед воротами с ажурной решеткой. Рослый парень с пластиковой лапшой, ведущей от воротника его белой летней рубашки к передатчику в ухе, попросил назваться. Сверил мое имя с планшетом. В списке меня не было. Он вежливо попросил подождать на скамье из ротанга, столик рядом с которой был предусмотрительно заставлен бутылками с всевозможной выпивкой и целым подносом пустых стаканов. Несмотря на вечер, воздух все еще оставался теплым. Я плеснул спрайта, бросил пару кубиков льда и присел. По ту сторону металлической рамки, через которую мне предстояло пройти, тусовка была в самом разгаре. На площади между двух зданий в псевдовенецианском стиле, с арками и колоннами, рядом с большим прямоугольным бассейном извивалась пестрая полуголая публика под звуки оглушительных ритмов. Диджей – парень в соломенной шляпе и черных очках – стоял за микшерским пультом на балконе. В шезлонгах, хаотично разбросанных вокруг бассейна, нежились красотки и те, кто таковыми себя мнил. Девицы в бикини погружались в воду и выходили из нее. Гам стоял неимоверный. Тому, кто хотел перекинуться парой слов со знакомыми или любимой девушкой, приходилось просто кричать на ухо. Парень из секьюрити вернулся через пару минут. Следом за ним шел мужчина в гавайской рубахе и белых брюках. Мой ровесник. Хассан, представился он, пожимая мне руку и улыбаясь во весь рот. Очень рад. Мы прошли через детекторы, предварительно выложив в пластиковый ящик содержимое карманов. Затем он повел меня вдоль колоннады, за которой ближе к танцующей массе были выставлены на треногах огромные мармиты с жареными креветками, подносы с закуской и салатами, пару мангалов с барбекю, и несколько молодых ребят в ослепительно белых куртках и колпаках присматривали за этим хозяйством. Каменные ступени вели на террасу. Там, немного поодаль от торжества, был бассейн поменьше, пара столиков и круглая джакузи с подсветкой. Тропа, выложенная белым камнем, нарезала холм серпантином, петляла между кустами розария, светильниками и заканчивалась в песках набережной. Отсюда, с холма, было видно, как вдали зарождались вялые волны, и полновесная луна указывала путь к берегу на зыбкой глади. В бассейне плескались три девицы. Рядом в джакузи сидел худощавый парень с усами, как у наркобарона, в большой дизайнерской кепке и солнечных очках. Мне почему-то вспомнился Мэнни Пакьяо. Он помахал нам рукой издали. Когда мы подошли к кромке бассейна, Хассан представил меня. Юнец что-то сказал ему, видимо, на арабском, и он тотчас удалился. Правая рука хозяина жизни лежала на плечах блондинки с внушительным бюстом. Левой он обнимал роскошную китаянку, тоже без купальника. Девицы хищно улыбались и смотрели на меня с вызовом. Присоединяйся, Джо-Джо, сказал Бадр, наклонив голову, чтобы увидеть меня поверх очков. Вода бурлила ядовито-зеленым светом, и вся компания выглядела ирреально. Я неспеша расстегнул рубашку, снял брюки, освободился от мокасин. Оставил одежду на спинке кресла, рядом со столиком. На мне были белые плавательные шорты AngelloGalasso и тонкая золотая цепочка на шее, подарок Хлои. По широким пластиковым ступеням я спустился в воду, которая, на удивление, оказалась прохладной. Бадр по-рэперски протянул ко мне свой полусжатый кулак. Как поживаешь? – спросил он. Я поднес свои фаланги. В порядке, сказал я. Как сам? Он развел руками, не снимая их с плеч, и улыбнулся: да вот, барахтаюсь тут понемножку. За его спиной, рядом с бортиком, стояла бутылка JackDaniels, пара бокалов и полупустой графин с чем-то еще. Русалки в бассейне по соседству прыснули смехом, но никто из нас не обратил на это внимания. Я увидел, что наверху возвращается Хассан, а следом за ним идет высокая девушка в длинном бежевом халате с капюшоном и в очках. Не по мою ли душу? – пронеслось в моей голове, Вернее, плоть. Китаянка что-то шепнула на ухо Бадру. Он улыбнулся. Я присел на удобную полку под водой, хотя удерживаться на ней было непросто из-за мощных струй воды, бивших мне в спину. Хассан остановился поодаль. А девушка подошла к джакузи и сбросила халат. Я увидел смуглые ноги и аккуратную темную полоску над влагалищем. У нее была божественная грудь. Густые волосы, собранные копной на затылке. Она грациозно освободилась от высоких платформ и стала спускаться. Я заметил, как изменились лица девиц. Они смотрели настороженно, с каким-то то ли страхом, то ли почтением. Идеальное тело блудницы. Эфиопка? Нет, те темнее. Сирийка? Я терялся в догадках. Достигнув дна, девушка сняла очки. И меня едва не бросило в жар. Она была слепа. Два белых бельма были направлены в мою сторону. Она приближалась. Я сидел, держась за бортик. Она поднесла свое лицо к моей голове, как будто собиралась что-то сказать по секрету. Но не сказала. Вместо этого втянула воздух. Ее нос коснулся моей шеи, мочки уха, волос. Бадр и девицы молча наблюдали за нами. Я не двигался. От нее пахло сандалом, лавандой и муксусом. Это не парфюм. Скорее, восточные благовония. Она опустила свои мокрые пальцы мне на плечи. Ее набухшие соски уперлись в меня. Я почувствовал, как ее теплый язык скользнул вдоль моей скулы. И не выдержал. Я порывисто отстранился, улыбаясь, и спешно пробормотал, обращаясь, скорее, к Бадру, чем к ней: спасибо, спасибо, я в порядке, правда, я в норме. Девушка повернула голову к Бадру и сказала ему два слова. У нее был приятный, бархатный голос. Его ответ был еще короче. Тогда она стала подниматься, так же грациозно, и капли воды совершали долгий путь вниз по ее спелым ягодицам. Она набросила халат на мокрое тело. Затем обулась. И под звуки неуемного техно, долетавшие сверху, ушла по каменной тропе к океану. Как знаешь, сказал мне Бадр. Там наверху есть класный хавчик. Ты не стесняйся. Потом он произнес что-то по-арабски Хассану, и тот подошел к джакузи, чтобы протянуть мне полотенце. Спасибо, ответил я. Рад был познакомиться. Бадр снова протянул мне кулак: держись. Я принял полотенце и спешно вытерся им под взглядами девицв бикини, потягивавших свои коктейли на мраморных плитах у бассейна. Была одна проблемка. Меня все еще обтягивали мокрые плавки. Одевать брюки на них значило стать полным посмешищем, потому что мокрое пятно грозило тотчас расползтись по всем проблемным местам. Я не был голоден, но мне предстояло пройти сквозь толпу, сесть в машину, а потом еще добраться до своего номера в отеле. Делать это с мокрым задом и передом не очень приятно. По счастью, Хассан угадал мои мысли. Поднявшись со мной обратно к зданию, он провел меня в одну из комнат и позволил переодеться. Когда я, поблагодарив его, снова оказался на улице, публике до меня не было никакого дела. Кто-то из гостей оступился и упал в бассейн. Счастливый мокрый блондин в светлой тенниске, прилипшей к его мускулистому торсу, по виду немец, смеялся, тыкал пальцем и что-то кричал своей подруге в вечернем платье, которая закрыла губы двумя руками. В противоположном конце образовался круг. В центре его оказалась девушка в бриджах и откровенном топе, которая держала бокал с вином высоко над собой, а сама, опустив голову так, что длинные русые волосы полностью скрывали ее лицо, совершала невообразимые движения плечами, талией и обтянутым крупом в такт напирающей своими децибеллами хлесткой музыке. Парочка, рухнув в шезлонг, пожирала друг друга. Пахло жареной снедью, дорогими духами и хлорированной водой бассейна, чей запах был слегка разбавлен океанским бризом и ароматом розария. Юсуфа Нассара нигде не было. Напрасно я осматривался по сторонам. Да и представить его посреди этого вавилона было невозможно. Мой мобильный показывал половину десятого. Я направился к выходу. Пара аппетитных красоток, накачанных алкоголем, попалась мне на пути. Жарких и соблазнительных. На какую-то секунду я даже подумал, а не стоит ли остаться, получив в награду быстрый секс на ободке умывальника в дамском туалете, как это не раз случалось в мои студенческие годы. Или на лунном пляже, прямо на берегу, когда небо в звездах, а задница твоей возлюбленной густо покрыта прилипшим к ней песком. Аппетитные формы эфиопки все еще стояли у меня перед глазами. Я не мог не признать – она была бесподобна. Не многим мужчинам в этой жизни может выпасть случай обладать такой женщиной. Но совокупляться прилюдно – увольте. Я не знал, зачем меня приглашал Бадр, но надеялся, что мой отказ спариваться с его наложницей не повлиял на то, ради чего я, собственно, и прилетел в Майами. Уже в машине по дороге в отель я набрал Хирша. Он не ответил. Затем включился автоответчик, предложив мне оставить сообщение после сигнала. Чего я делать не стал. Вместо этого я набрал его позже, из отеля. И с тем же результатом. Видимо, время позднее, посчитал я. Хотя обычно люди такого склада как раз обожают ночные бдения перед монитором с чашкой кофе и крекером. Утром, ожидая приезда машины, я перезвонил Хиршу из вестибюля отеля. Посчитал восемь гудков, а потом снова выслушал преамбулу автоответчика. Я звонил из аэропорта в Майами и аэропорта в Олбани. Утром, днем и вечером. Но ни в воскресенье, ни в последовавшие за ним понедельник, вторник и среду услышать голос Хирша мне так и не довелось. Мой удаленный диспетчер исчез. Растворился в небытии, бросив меня на произвол судьбы. Я представил жуткую картину: его тайный подземный бункер, тот самый, с мониторами и оргтехникой, финансовыми графиками и стопкой контрактов на столе, поверх которой лежала фотография енота, по-хозяйски опирающегося лапой на коптильню, – рассекречен. Как его нашли – по проводам или нестыковкам в квитанциях на оплату электроэнергии – я не знал. Но бункер взломан. Все вверх дном. Документы перерыты, жесткий диск похищен. А Хирш лежит лицом на столе и немигающим взглядом смотрит в поймавший пулю жидкокристаллический монитор, в черном мраке которого отражаются первые языки пламени, посеянного убийцами перед уходом. Он погиб. Но не выдал меня. Он ничего им не сказал.

НИМФЕИ

Чтобы приготовить салат по-дижонски под соусом Bearnaise, нужно отварить в равных порциях свеклу и морковь. Далее очистить их от кожуры. Нарезать соломкой а-ля батонней. Картофель очистить и нарезать в мелкую соломку а ля-жюльен. Жарить на подсолнечном масле до состоянии средней прожаренности, с легкой корочкой. Филе телятины отварить, разобрать на мелкие полоски вдоль волокон. Обжарить в масле. Для выкладки использовать круглое блюдо. Каждый из ингредиентов разделяется на две равных части. Морковь положить напротив моркови, мясо напротив мяса, далее, соответственно, картофель, свеклу. Нарезать лук порей и, разделив его на две равные части, также выложить на блюдо. Маринованные огурцы без шляпок нарезать соломкой и выложить двумя частями друг напротив друга. Для приготовления соуса понадобятся: сливочное масло, 3 яичных желтка, стакан белого сухого вина, головка лука-шалот, винный уксус, пара веточек эстрагона (или сухой порошок), соль и перец по вкусу. В сотейник на медленном огне добавляют вначале мелконарезанный лук, затем вино и винный уксус, доводят до кипения и оставляют на 10 минут, помешивая периодически. Рядом на водяной бане растапливают масло, добавляют яичные желтки и взбивают венчиком до однородной массы с густой консистенцией. Затем выливают ее в сотейник, добавляют измельченный эстрагон, соль и перец. Тщательно перемешивают. Говорят, соус был назван в честь французского короля Генриха Великого. Соус выкладывают в центре блюда, по желанию украшая веткой зелени или овощной розой. В таком виде салат подают на стол. Перемешивают все составляющие непосредственно перед употреблением, в результате чего мясо и картофель не успевают пропитаться влагой и остаются хрустящими, а салат по калорийности не уступает всем достоинствам полноценного основного блюда. Легкий десерт из воздушных кексов и кофе станет приятным дополнением к ужину в клубе «Флер де Лиз».

Едва я распределил салат по тарелкам, как в кармане под фартуком завибрировал мой мобильный. Я призвал коллег угощаться без меня, а сам вышел в коридор и принял звонок. Номер был неизвестный. Мистер Лост? – спросила девушка. Да, ответил я, слушаю. Одну секунду, сэр, соединяю. Она переключилась, и мужской голос произнес: добрый день, мистер Лост. Меня зовут Клайв Осборн. Я возглавляю юридический департамент «Вуди Венчерз». Как поживаете, сэр? Спасибо, ответил я, все в порядке. Прекрасно, ответил он, рад это слышать. Мистер Прайд передал мне ваш проект. Собственно, по этому поводу я и звоню. Честно говоря, дело сложное и неоднозначное. Да вы и сами это знаете. Но, прежде чем вплотную заняться вашим вопросом, я хотел бы услышать лично от вас и убедиться, что вы хорошо понимаете, о чем идет речь. Да, ответил я, понимаю. Прекрасно, сказал он. Значит вы представляете масштабы тех сумм, которые будут фигурировать, если нам удастся заполучить лицензии в том объеме, который вы запросили. В целом да, ответил я. Мы говорим о миллионах и миллионах, мистер Лост. Да, сказал я, это именно то, чего я ожидаю. Цифра меня не смущает. Что ж, ответил он, с вами приятно иметь дело, Джонаттан. Тогда я попрошу Присциллу, моего секретаря, подготовить договор на юридические услуги и отправить его вам. Ваш электронный адрес не изменился? Нет, ответил я, все тот же. Хорошо, сказал он. Комиссионные мы оговорим по результатам сделки. Но, как вы понимаете, дело связано с разъездами, встречами, перелетами и, конечно, потребуются организационные расходы. Поэтому я хотел бы обсудить с вами этот вопрос до того, как мы подпишем договор. Конечно, ответил я. О какой именно сумме мы говорим? Он не заставил себя ждать: думаю, пятьдесят тысяч евро покроют наши издержки по этому проекту на двух континентах. Перелеты, отели, деловые ужины – все это нынче не дешево. Да, согласился я, вы правы. Можете включить это в договор и выставить мне инвойс. Я оплачу. Хорошо, благодарю вас. Один момент, сказал я. Конечно, ответил он. Сколько времени вам понадобится на решение вопроса? Он замешкался: трудно сказать. Количество контрагентов вам известно. С каждым придется работать индивидуально. Могут возникнуть непредвиденные задержки с их стороны. Но если нам повезет, думаю, четырех, максимум шести недель будет вполне достаточно, чтобы выйти на финишную прямую. Хорошо, ответил я. Сроки меня устраивают.

После девяти, а порой десяти часов на ногах в жаркой и влажной кухне, ванна в отеле кажется райской роскошью. Я повадился добавлять различные соли с натуральными ароматизаторами. Корень аира прекрасно снимал общую усталость и тонизировал. Лаванда успокаивала и улучшала сон. В салонах фитопродуктов можно было найти кусочки дубовой коры, листья липы, молодые еловые побеги в особом марлевом мешке, который не давал просыпаться иголкам, но при этом насыщал воду хвоей, и массу цветочных лепестков самых разных видов. Нет, цветами я не баловался. С большой натяжкой я еще мог представить себя принимающим ванну в стиле Дюди из «Большого Лебовски». С косячком, при свечах, расставленных по периметру. Но водная гладь, покрытая лепестками…

Мысленно вернувшись к кувшинкам, я вспомнил эпизод из романа Барикко «Сити». Он пишет о Клоде Моне, который на закате жизни удалился в свое поместье, создал пруд и почти тридцать лет посвятил тому, что рисовал водяные лилии. Его «Нимфеи» – восемь панно, размещенных друг за другом – рождают гигантскую экспозицию длиной в девяносто метров, всецело посвященных только воде и кувшинкам. Более китчевый сюжет тяжело и представить. Уже современники великого мастера сравнивали эти панно с обоями. Но Моне не был эстетом, погружающимся в маразм. У него была цель. И этой целью было желание изобразить ничто. Чтобы избавить пруд с водяными лилиями от наносных смыслов, пишет Барикко, он сперва создал его сам из ничего, кропотливо, день за днем, год за годом трудясь, как обреченный садовник. Наконец, эти лилии примелькались ему до такой степени, что он просто перестал замечать их, обращать на них внимание. Они как бы исчезли для него. Прекратили существовать. И тогда он вернулся в мастерскую, чтобы по памяти написать огромный пруд. Хотя можно было поставить мольберт в двух шагах от дома, Моне сознательно предпочел память взгляду. Изображая пруд с водяными лилиями, низведенный до состояния «ничто», он тем самым отделил живопись от сюжета и заставил ее живописать саму себя, в лучшем хайдеггеровском смысле этого действия. Не новость для нас после абстракционизма. Но одно дело покрывать холст каляками и чередой цветных пятен, и совсем другое выписать пруд до такой степени реализма, чтобы заставить его исчезнуть. Моне пошел дальше. Вслед за сюжетом он лишил живопись творца. В«Нимфеях», пишет Барикко, видно отсутствие связности, то есть они возникают, плавая среди неорганизованного пространства, где нет ни ближнего, ни дальнего плана, ни верха, ни низа, ни до, ни после. С позиций живописной техники, такой взгляд невозможен. Точка, с которой художник обозревает лилии, не находится на берегу пруда или в воздухе, или на поверхности воды, или вдали от всего этого, или сверху. Она везде. Так мог бы их обозревать бог, страдающий астигматизмом». «Нимфеи» – это ничто, обозреваемое никем».*2 На закате жизни Клод Моне совершил невозможное. Он передал живопись в себе, живопись как данность, свободную от человека и всех его взглядов, сюжетов и смыслов.

Затем мне вспомнился Барт. В коротком эссе, названном «Гул языка»**3, французский философ дает определение шуму как симптому неисправности (например, чихающий мотор) и гулу как свидетельству идеальной работы механизма. Говоря о гуле языка, он приводит эпизод из фильма Антониони о Китае, где на деревенской улице дети читают вслух каждый свою книгу. Смысл повествования нам неясен не только по незнанию китайского, но и оттого, что читающие заглушают друг друга. Но вместе с тем мы с поразительной ясностью чувствуем человеческое дыхание и музыку, сосредоточенность и усердие – некое целенаправленное действие единой машины, ее гул.

Почему я вспомнил об этом? Наверное, потому, что, когда-то разослав свои первые наивные письма с призывом создать Всемирную Лигу Премьер Событий (пожалуй, с тем же успехом можно было призывать крестоносцев вступить в Лигу Наций), я надеялся, что бизнес изобразит себя сам, конституирует себя без посторонней помощи, следуя исключительно своим внутренним законам, и мы все однажды услышим гул исправно работающей машины. Машины бизнеса. Увы. Жизнь оказалась жестче. Мне пришлось стать игроком, который с переломанными ногами, в доспехах, залитых кровью, все еще сжимает мяч и ползет на боку, ни на секунды не выпуская заветной цели последним глазом. Ответьте мне на один вопрос. Кому и на кой хрен нужен весь этот героизм? Почему все в этой жизни должно происходить через задницу?

На мысли о заднице дисплей моего мобильного, оставленного на ванном коврике, высветил имя «Майкл Хирш». Легок на помине. Я вытер пальцы о халат по соседству и нажал клавишу громкой связи. Джонаттан, сказал телефон, это Майкл Хирш. Его голос звучал странно, и я не понимал, почему. Простите, что так поздно. Раньше не мог. Я в госпитале – дорожная неприятность. Телефон вдребезги, жена принесла мне новый. Вот пытаюсь дозвониться. Что случилось, Майкл? – спросил я. Ерунда,ответил он, классический дринкдрайвинг. Двое пьяных уродов не вписались на повороте и со всей дури влетели мне в бочину на Бьюкенен роуд. Машина в хлам. Я вроде бы подлежу восстановлению. Пока лежу в гипсе с высоко поднятой головой. Врачи говорят – повезло. Мне очень жаль, Майкл, сказал я. Выздоравливайте. Спасибо, Джонаттан. Да, скажу я вам, нелегкая это задача – набирать номер карандашом в зубах. А голосового вызова там нет? – спросил я. Нет, не в этой модели, ответил он. Да бог с ним. Я слыхал, вас можно поздравить? То есть? – спросил я. Говорят, вы переродились в купели? Я догадался: это вы о джакузи у Бадра? Он захихикал: как вам Ноэль? Эта пышногрудая сибилла? Я сказал: хороша, слов нет. Но у нас ничего не было. Мой ответ рассмешил его еще больше: а у вас ничего и не могло быть. По крайней мере, с ней. Ноэль – не шлюха. Вот как? – удивился я. Она, скорее, весталка, ведунья или как там еще. Бади приводит к ней всех, с кем он собирается вести серьезный бизнес. У этой барышни есть врожденный талант: она чует деньги. То, что вы

оказались в джакузи, значит, что Юсуф после обеда дал вам зеленый свет. Но окончательное решение Бадра всегда зависит от того, придетесь ли вы по вкусу Ноэль. Звучит диковато, признался я. Правда? – удивился он. А вы думаете, ваш проект почти на двадцать миллионов без гарантий звучит намного лучше? Я промолчал. Привыкайте, мой друг, сказал он. У богатых свои причуды. Я понимаю, ответил я, допустим. И что? Ей понравилось, как я пахну? Вкус моего лосьона? Хирш снова рассмеялся. О, пахнете вы восхитительно! На девятнадцать миллионов долларов под пять процентов годовых. Час назад мне звонил Нассар. Вы в деле. На следующей неделе они перешлют проект договора.

Я спросил его о комиссии, но он ответил, что я могу об этом не волноваться. Он не первый год работает с фондом. Все его персональные интересы учтены. Что ж, подумал я, это многое объясняет. По крайней мере, теперь мне понятен его живой интерес к происходящему, который раньше я считал едва ли не состраданием и благотворительностью. Все стало на свои места. Я хотел было спросить его, как скоро будет доступен первый транш. Но тут на краю ванны появились две лапы, а вслед за ними возникла нахальная морда пресловутого енота и спросила: ну шо? Шо слышно? Я взял комок пены, положил ему на голову. Он чихнул и исчез. Мне представилось, как где-то в далеком Брукмонте в муниципальном госпитале лежит Хирш с карандашом в зубах и тыкает им в клавиши телефона, пытаясь дозвониться любовнице. Хотя у таких парней, всецело влюбленных в свое дело, подружки на стороне большая редкость. Нехватка времени. Рыцарь в гипсовых латах. Он все-таки пострадал. Хотя и не от рук контрагентов, идущих по моим следам. Странное дело: два плана словно наложились друг на друга. Известие о выделении денег и травмы, полученные Хиршем, выглядели как составные одной истории, так, словно бы Хирш был ранен, выбивая мне кредит. А ныне, в кольчуге из бинтов, просит больничный персонал развернуть его кровать немного влево, чтобы он мог смотреть подвешенный к потолку телевизор. Но его ждет сплошное разочарование. Финансовых каналов там нет. Он будет бесконечно долго давить на кнопки и не получит ничего аналитического, кроме программы новостей. Поэтому сдастся и заснет под какой-нибудь мыльный сериал. Вода в ванной почти остыла. Я лежал, свесив на ковер успевшую высохнуть руку. Вспомнив легендарный сюжет, отвел голову немного назад и повернул ее, повторяя позу на картине. Смерть Марата.

КЭРОЛ В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

После помпезного открытия ресторана TheHavens в Алдосте я планировал приехать в Оукхилл, штат Тенесси. Славный городок-сателлит Нэшвилла, в котором братья МакФьюри, Эдгар и Джоэл, собирались вдохнуть новую жизнь в павильон кегельбана. Кэрол сломала не один ноготь, пытаясь облагородить фасад этого коробочного монстра. Внутри дел было не меньше. Крыша держалась на огромных металлических трубах, забетонированных в пол, которые предстояло закрыть фальшивыми капителями. Для того, чтобы прикинуть расположение новых окон, нужен был технический паспорт, но у бывшего владельца такового не оказалось. Дали запрос в окружной архив. Стены и потолки планировалось обшить гипсокартоном. Часть зала нужно было отделить под кухню, кладовые и морозильную камеру. Провести дополнительную вентиляцию. Получить массу согласований и разрешений. Проект был заказан уже давно, но по неясным причинам подрядчики постоянно переносили сроки сдачи. Закончилось это тем, что братья разругались. Не знаю, кто и чью погремушку сломал, однако в дело оказались замешаны жены каждого, а это не сулило ничего доброго. Из того, что дошло до меня, Джоэл с самого начала хотел TheHavens в формате «дабл», а Эдгар считал, что нужно открыть сперва ресторан, а потом, если все пойдет удачно, со временем прирастить к нему и ночной клуб. У каждого были свои аргументы, так что я предпочел отмалчиваться в трубочку как лицо, так или иначе, заинтересованное. В марте состоялось большое примирение. Обе семьи раскурили трубку мира, а проще говоря, отобедали на задней дворе в доме старшего брата и, хорошенько выпив, пустили по кругу знатный косяк. Жены обнялись и поцеловались. Но уверен, это скорее было похоже на приветствие боксеров перед поединком. Чтобы там ни говорили мужчины, каждая из дам, сближаясь, продолжала качать маятник в уме и замечала открытые места соперницы, чтобы при случае разить наповал. Я понимал это, перестав всерьез воспринимать миллион дополнений и изменений, которые посыпались с тех пор, как переоборудование все-таки сдвинулось с мертвой точки. Будущих франчайзи полезно навещать время от времени. Это создает впечатление постоянной вовлеченности и воспитывает командный дух. Поскольку я находился неподалеку, перед возвращением в Иллинойс решено было встретиться с братьями, восхититься переменами и похвалить мудрое руководство. Я уже открыл сайт, намереваясь заказать авиабилеты. И вдруг позвонил Эдгар, попросив повременить. Он сказал, что, возможно, продаст свою долю за хорошие деньги одному инвестору. Поэтому есть смысл немного подождать, пока ситуация прояснится. Ведь может статься, в скором времени разговаривать мне придется с Джоэлом и новым владельцем. А что говорит Джоэл? – спросил я. Эдгар помолчал, потом выдавил неохотно: ничего не говорит. Просто… мы снова не разговариваем. Ладно, согласился, я, решайте, ребята. Держимся на связи. А когда он повесил трубку, я подумал: «этой песне нет конца», как в знаменитом финале «Андеграунда» Эмиля Кустурицы, где растерзанная войной Югославия продолжает делиться снова и снова, до бесконечности. Так или иначе, в моем рабочем графике образовалась солидная брешь. Братья МакФьюри продолжали «драться часиков до шести». Игрок Джон Милкофф, Шалтай-Болтай из Вельвы, навернулся с моим проектом ровно через неделю после нашего разговора с Нассаром. Сказать это мне лично у него не хватило пороха. Он отправил пространную смс с извинениями и сожалением. До поездок в Нью-Хэмпшир и Вермонт, где все только налаживалось, было еще очень далеко. И я решил вернуться в Чикаго. Дать себе недельный отдых. Потолкаться в центре, сходить на концерт, перекинуться парочкой слов с обворожительной хозяйкой кафе на Уолтон Плэйс. А кроме того, я уже давно не был в Тахома Крик, и мне не терпелось посмотреть на все их новшества. Так что уже на следующий день после разговора с МакФьюри я приземлился в Охара. Дни стояли солнечные. Теплые, но не настолько, как в Джорджии, и влаги было поменьше. После для, проведенного в квартире, мне захотелось выбраться на природу. Утром я позавтракал и отправился в Тахома Крик до появления пробок на магистралях. Разумеется, Кэрол пересылала мне план реконструкции задолго до того, как первый бульдозер приехал равнять площадку под будущий танцевальный зал. Поэтому я знал, чего ожидать. Но я ошибся. В действительности все выглядело гораздо увлекательнее. Сколько я не был здесь? Пожалуй, больше полугода. На съезде с трассы вместо жестяного указателя, когда-то изготовленного местными умельцами под руководством дяди Роджа, теперь был сооружен высокий постамент из бутовых камней, на котором отливали золотом большие лакированные буквы THE HEAVENS. Подъездная дорога была заасфальтирована. Все вокруг утопало в зелени. И вот что: пристройка вписалась просто замечательно. Можно сказать, она влилась в старое здание так природно и натурально, что отныне обе части казались единым целым. Потом я обратил внимание на ступени. Насколько я помнил, в плане их не было. Изначально подразумевалось, что танцевальный зал будет иметь единственный вход из основного зала ресторана. Но я увидел широкую каменную лестницу, и теперь получалось, что попасть в зал можно было прямо с парковки. Более того, насколько мне позволял обзор, фрагмент таких же ступеней был и по другую сторону здания. Перед старым входом стояла камри и новый джип. Разложив простыню плана на его капоте, Кэрол увлеченно объясняла что-то молодому парню с рулеткой. Когда я, припарковавшись рядом, вышел, она с карандашом в руке кинулась мне навстречу. Мы обнялись, как старые… друзья. Выглядела она волшебно. Прежняя угловатая студентка-подросток, не вылезавшая из джинсы, куда-то испарилась, а на ее месте вдруг возникла молодая женщина в блузке и приталенной летней юбке едва ниже колен. Твой красавец? – спросил я о машине. Ага, гордо сказала она. На заднем сиденьи я увидел новое детское кресло, еще в целофане. И мне стало ясно, почему блузка слегка полнила ее внизу, вдруг такую ласковую и загадочную. Парень, стоявший рядом, был инженером из подрядной фирмы. Они как раз обсуждали, как устроить дренаж, чтобы фонтаны на летней площадке распределить равномерно. А может лучше искусственный водопад, спросил я первое, что взбрело в голову. Вон там, в дальнем конце нагромоздить гору из камней, покрытую вьюнами и папоротниками, а затем аккуратными каналами с подсветкой развести воду, как пожелаете. Можно даже запустить рыб. В принципе, сказал Рой, все реально. Можем обдумать. Мы на минуту оставили его с планом, и Кэрол повела меня внутрь. Был понедельник. Вокруг ни души. Стулья сгрудились вдоль стен. Мы прошли через зал и оказались в пристройке. Первое, что бросилось в глаза, – шикарный рояль на сцене, много света и цветов. Очень просторно. Фрагмент лестницы, которую я видел, подъезжая, вел на зеленую лужайку, где в десять рядов прямо на газоне стояли сборные стулья и импровизированный постамент. За ним виднелась кованная решетка в виде арки, выкрашенная белым. Нет, Кэрол, сказал я, остановившись. Нет. Это и вправду то, о чем я думаю? Она перехватила направление моего взгляда: ну да. Можем проводить помолвки и фуршеты. Независимо от ресторана. Как видишь – отдельный вход, прямо с парковки. Очень удобно. Днем зал все равно пустует, а в городке подобных помещений нет, ты знаешь. Так что, ловим волну. Ее телефон отозвался упрощенным пассажем из Шуберта и она ответила «да, да, любимый, я перезвоню». Я поднялся на сцену. Открыв крышку рояля, взял несколько аккордов. Почувствовал приятный холодок лакированных клавиш.

Иногда в те места, с которыми связано ваше прошлое, лучше не возвращаться. Не бередить старое. Представьте, что вы продали дом. А новый владелец оказался прекрасным хозяином, с деньгами и, что еще хуже, блистательным вкусом. Из вашего бывшего дома он сделал дом вашей мечты. Но уже без вас. И больше нет никакого шанса вернуться в эти стены. Разве что, взяв с собой семерых, хуже себя. Я, конечно же, не о ресторане. Есть особая мудрость рвать отношения раз и навсегда, чтобы потом не встречаться. Жить параллельно, не пересекаясь. Я был рад за нее. А мог бы радоваться вместе с ней. Радовать ее и радоваться ею. Теперь, когда она была так легка и восхитительна благодаря своему женскому счастью, я мог врать кому угодно, но только не себе. Как уже не раз говорил кто-то из великих неудачников: для того, чтобы понять, как сильно вы любите женщину, нужно ее потерять. Любил ли я ее? Ту взбалмошную и одновременно трудолюбивую девочку-студентку. Наверное, все-таки нет. Потому что, если бы да – сделал все, чтобы остаться с нею. Но, никуда не деться, она все-таки была частью моего сердца. Я помнил о ней. Я знал ее запахи. Когда-то у нас, видимо, была возможность развить из этого зародыша любви настоящее чувство. Для этого нужно было время и содействие звезд. Но у нее времени не было. А звездам оказалось плевать. Она была права – мы не были парой. Скорее, коллегами по работе и постели. Однажды она решилась и сделала свой выбор. Посмотрите, что из этого вышло. Она расцвела. Она просто светилась, став любимой. И получив жизнь от любимого человека. Кто знал, что из того подростка может вырасти эта королева? Если бы тогда она была такой, как сейчас, все было бы по-другому. Увы. Времени не воротишь. Надо иметь мужество признать: у меня увели женщину. И, как всякий собственник, я не мог с этим смириться. Все, к чему я раньше мог прикасаться, было все еще рядом, передо мной. Но теперь абсолютно недоступно, и идиотизм этой перемены сводил меня с ума. Видеть и не обладать. Я желал и ненавидел ее одновременно. Не верьте в широту мужской души. Все мы одинаковы. Как бы широко ни улыбались мои губы при встрече с «бывшей», есть одна горькая правда: у меня был шанс, и я его не использовал, поэтому ее обретенное счастье – это мое (наше) потерянное, и ребенок, которого она носит, мог быть моим (нашим) ребенком. А вместо этого моя история стала еще одним случаем массовки, где роль главного героя снова выпала не мне. Вполне в духе природы. Из сотен новорожденных черепах до воды добираются десятки. До года доживают единицы. Но зато те, кто выжил, будут жить 200 лет. Хотя при таком расточительстве ресурсов не смогло бы существовать ни одно цивилизованное государство. И вот теперь она носила в своей утробе жирную точку на нашем интиме, а мои полные бубенцы позванивали при ходьбе в пустом зале, как на шапке у королевского шута. Офелия, бл*дь! О, нимфа! Помяни меня в своем «Фэйсбуке»!

К черту. В монастырь.

КОНЕЦ

Две недели спустя позвонил Осборн. С места в карьер он предложил выбор: либо я прилетаю в Лос-Анджелес, либо устанавливаю Skype, и мы связываемся в онлайне. До этого момента о скайпе я только слышал, но мысль об аэропортах, от которых я только-только начал отходить, приводила меня в ужас. Я скачал программку и запустил ее на своем ноутбуке. Принял приглашение от абонента ВВОсборн. Когда зажглась картинка, я увидел худощавого человека средних лет в деловом костюме, судя по всему, в конференц-зале. На стене за ним висела репродукция Поллока. Вы слышите меня? – спросил он, вглядываясь сквозь оправу. Я подтвердил. Он сказал: у меня для вас две новости, Джонаттан (чистая классика, подумал я). Одна хорошая, другая плохая. С какой прикажете начинать, сэр? Я выбрал хорошую. Ровным тембром профессионального юриста он сообщил мне, что вопрос решен. Все контрагенты согласились принять предложенные условия по всем пунктам. Правда, чисто технически сделка будет выглядеть несколько иначе. Поскольку проект затрагивает массу щекотливых нюансов внутренней профессиональной кухни, партнеры высказали желание дистанцироваться от прямого участия. Их устроило бы, если бы они делегировали право на предоставление лицензий для проекта некоему третьему лицу, а то, в свою очередь, смогло бы выполнять функции стороны договора, как представитель «один за всех». Говоря человеческим языком, сказал Осборн, будет открыта отдельная компания, и она сможет предоставить все необходимые лицензии. Это так называемый «датский протокол». Вы получаете все, о чем просили. Но при этом не сможете узнать индивидуальные подробности. Новая компания будет своеобразной мембраной, которая позволит сохранить в тайне коммерческие аспекты. И они готовы предоставить экслюзив? – спросил я. Он подтвердил. На десять лет? Осборн кивнул: с исключительным правом на продление, если вы того пожелаете. Правда, есть некоторые ограничения, я бы сказал несущественные. У Киноакадемии – местные отделения в трех городах, и вам придется согласовывать ваши мероприятия с ними. В остальном – все, как вы просите. В эту секунду его вежливая податливасть подсказала мне, какой будет новость плохая. Хорошо, сказал я. А теперь давайте о плохом. Он на секунду опустил глаза, видимо, сверяясь с каким-то документом: после заключения контракта вы перечислите суммы за пользование лицензиями единым платежом на счет новообразованной компании. Сумма эта составляет двадцать миллионов долларов. Он смотрел на меня не моргая. Я помолчал. Подумал. Затем произнес: ну, мы с самого начала знали, что речь пойдет о миллионах. Поэтому, мне кажется, двадцать миллионов за десять лет – это приемлемо. Но Осборн не дал мне закончить: вы не поняли, Джонаттан, сказал он. Двадцать миллионов в год.

ДАТСКИЙ ПРОТОКОЛ

И я сдался. Я ощутил нечеловеческую усталость. У каждого из нас есть запас прочности, исчерпав который мы, как куклы, брошенные мастером, безвольно застываем на полу в самых нелепых позах. Мне захотелось только одного – спокойствия. Забыться, не думать ни о чем. Уехать куда-нибудь, забиться в самый глухой угол, без надежды на цивилизацию. Оставить машину на парковке перед границей штата и налегке поутру войти в лес, по другую сторону которого Канада. Забрести в самую чащу. Подвесить гамак на двух деревьях высоко над землей. И там лежать сутками, просто глядя в небо, пока не сдохну от голода. До такой степени все это мне надоело. Выжатый лимон – еще не предел. Даже выжатый лимон можно использовать дальше – кожуру, мякоть, косточки. Я впервые в жизни захотел обрести состояние небытия. Прикинуться ветошью и не отсвечивать. Превратиться в ничто. В кувшинку на картине Моне. Исчезнуть. Даже медитация для этого не подходит, потому что предполагает сознательную вовлеченность индивида в процесс. А я хотел, чтобы мир проходил не через меня, а мимо. Где-то далеко и абсолютно не задевая. Не слышать, не чувствовать, не мыслить. Просто гладь лесного озера, потерявшая способность к отражению. Потому что рефлексия – это вид вовлеченности. А я хотел стать ничем. Двое суток я провалялся в постели, отключив телефоны , зашторив окна. Засыпая и просыпаясь. Не осознавая, который час и который день. Можно было уйти в запой на неделю, но я был абсолютный дилетант по этой части. Со времен студенческих вечеринок утекло так много воды, что я утратил навыки. Пить еще мог, но напивался уже с трудом. Мир отобрал мою юношескую бесшабашность. А без нее любая попойка – только имитация настоящих глубины и размаха.

Где-то на третий день я вылез из-под одеяла, принял душ и почистил зубы. Затем позвонил Мэту. Нужно было определяться. До сих пор мне удавалось высиживать одной задницей на двух стульях. Но теперь стулья стали разъезжаться в разные стороны, все дальше друг от друга. Так что даже самый надежный скотч был не в силах удержать мои ягодицы кучно. Мне нужен был человек, хорошо знавший наши меню и готовый к разъездам. Квак для этой роли не годился в силу своего возраста и склонности к оседлой жизни. Трэвису не хватало самостоятельности, а кроме того, он был привязан к колледжу. Остальные повара из тех, что заменили нас, были мне недостаточно известны, чтобы доверить им важную миссию. Оставался только Мэтью. К тому времени он был уже женат, но детьми пока не обзавелся. Я заранее прикинул, что он наверняка захочет кочевать вместе с женой, и накинул пару тысяч в пакет компенсации. Когда я назвал цифру, Мэт приятно обалдел. Это было почти вдвое больше того, что он имел в Тахома Крик. Плюс бонусы, бенефиты и прочие приятные мелочи. Пару лет таких вояжей могли превратить его в зажиточного человека, с прицелом на профессиональную мечту любого повара – собственный ресторан. Он согласился, почти не раздумывая. Я выдохнул. Одной проблемой меньше.

Датский протокол, предложенный Осборном, чем-то напоминал типичную «глорихол», когда любовники используют отверстие в перегородке для траха вслепую. Обе стороны получают удовольствие, и при этом ничего не знают друг о друге. Роль перегородки должна была взять на себя компания, учрежденная «Вуди Венчерз» У меня были все основания подозревать, что весомая часть моих денег будет оседать на счету последней за посредничество, причем сколько именно, я никогда не узнаю. Ради отвода глаз Осборн запросил миллион долларов за проделанную работу. В сумме выходил двадцать один миллион. Очко. Сумма, способная ошарашить любого, поддавшегося на магию нулей. Это было больше, чем я предполагал. Гораздо больше. В бюджете, под который был получен кредит от Бади Аравийского, я заложил пять миллионов на покупку лицензий и до поры до времени чувствовал себя вольготно в надежде, что выделенных денег хватит с запасом. Увы. Приговор Осборна отправил меня в нокаут. Но не убил. Оклемавшись, я решил разобраться, настолько ли страшен черт, как его рисуют. Вводные для этой задачи были таковы: 100 ресторанов, из которых половина имеет 50 пар приглашенных, а вторая половина 100 пар в зависимости от масштабов конкретного города. В общей сложности набирается пятнадцать тысяч человек суммарно в Европе и США. Если допустить, что такие банкеты будут происходить хотя бы раз в месяц, получится двенадцать событий в год. Далее, двадцать миллионов Осборна нужно поделить на 15 тысяч человек. Получается 1330 долларов с копейками на человека. Это в год. Если разделить на 12 банкетов, выходит чуть больше 100 долларов с человека за банкет. Для сравнения, почти такую же сумму с вас запросят за трансляцию мегафайта по кабельному телевидению у вас дома. И никакой эксклюзивности вы при этом не почувствуете. Вы просто один абонент из миллионов таких же. Нечего и говорить, что для толстосумов, которым суждено будет войти в клуб для избранных, сумма в сто долларов просто смешна. Все равно что высморкаться. Поэтому я мысленно потрепал Клайва Осборна по щеке и сказал про себя: хрен с тобой. Банкуйте! Но при одном условии. Пока он потирал ладоши, я перезвонил и сумел выгрызть рассрочку на первый год. Мы договорились, что шесть миллионов я заплачу после подписания контракта со всем пакетом сопутствующих документов. И еще пятнадцать до конца года – по 5 миллионов в квартал. На том и порешили. В спешном порядке я зарегистрировал новую компанию в Шайене, штат Вайоминг. Крае, где не знают о налоге на прибыль. Я назвал ее Agora Solutions Limited. Потребовалось несколько дней, чтобы получить все необходимое для полноценного бизнеса: регистрационный номер, устав, учредительский договор и счет в банке. Эти данные я сообщил Хиршу для кредитного контракта. Затем я снял представительский офис на Манхеттене, в самом центре Нью-Йорка, где всего за 700 баксов в месяц мне предоставили легальный адрес компании с телефоном, факсом, секретарем и пересылкой всей входящей корреспонденции в любую точку мира. Престижный адрес для престижного проекта. Деньги у меня были, лицензии тоже. Сюда для создания троицы требовалось добавить партнера, от которого в данный момент зависел успех всего – престижную международную сеть отелей. И я чувствовал себя на коне. Мяч был на моей половине поля. Раньше я искал сотрудничества с ними как с кандидатами в инвесторы проекта. Теперь ситуация в корне изменилась. Из просителя я превратился в желанного клиента, который мог позволить себе открыть дверь с ноги, поигрывая пачкой банкнот. Двенадцать событий в год в ста отелях на двух континентах – обычно такими предложениями не разбрасываются. Но теперь мне предстояло стать переборчивым. Да, не все возможные претенденты могли удовлетворить мои запросы. Вначале я отбраковал тех, чей статус был ниже крепкой пятерки. Затем принял во внимание количество филиалов и их расположение. Меня интересовали три волны: города-миллионники, города до миллиона и города до 500 тысяч. Далее я стал поднимать сайты каждого отеля, чтобы изучить вместительность банкетных залов, наличие апаратуры, сопустсвующих услуг и прочего. Наконец, в расчет была взята стоимость проведения банкета – самая базовая, с налогами, напитками и ресторанным персоналом, но без специальных декораций, флористики, секьюрити и валетов. Так я вышел на пятерку лидеров, впрочем, тут же ставшую четверкой. Еще раз встречаться с рыжим ирландцем мне не хотелось ни за какие бонусы. Получи, ублюдок, подумал я. Ты только что потерял кучу денег, потный джоггер. Оставшиеся четверо были почти в равной степени привлекательны. Каждый имел рестораны в отелях, расположенных в престижной части европейских и американских городов. Все обладали необходимыми коммуникациями и техникой. Любой из них был готов к конструктивному диалогу и мог перекроить свои аппетиты под конкретный проект конкретного клиента. То есть, под мой проект. Но переговоры могли затянуться на пару месяцев, а сроки уже поджимали. Если не привязыаться к конкретным фестивалям и церемониям, то впереди маячила всего одна дата, с которой можно было ринуться в смертный бой – Новый год. Если Рождество, по старой традиции, считается семейным праздником, то встретить новогодний вечер в элитном клубе за королевским ужином – звучало весьма аппетитно. А для этого нужно было собрать коллектив, выстроить огромную машину и заставить ее эффективно крутиться, потому что после открытия просто не будет времени на передышки. Один за другим посыпятся фестивали и вип-банкеты, на каждом из которых логистика, декорации, кухня, персонал и все прочее должны работать, как часы. Все это пока было только в моей голове. И еще столько же надо было обдумать, прежде чем вытащить из нее на свет Божий. Поэтому, чувствуя жесткий прессинг времени, я ухмыльнулся, когда среди четверки претендентов увидел знакомое имя: Джефри Коэн. Его повысили. Из заместителя он стал директором департамента. Теперь при взгляде из настоящего в прошлое его совет арендовать рестораны для проекта можно было считать пророческим. И я решил проверить его на вшивость. Узнать, сможет ли он ответить за свои слова. Хватит ли у него пороху. Я позвонил в его департамент. Очень быстро он вспомнил меня, и мы переговорили в общих чертах. Затем я скинул ему перечень отелей, примерные даты и прочие условия. По поводу цены между нами возникла ожидаемая дискуссия. Я должен был установить верхнюю планку, потому что барьер в 250 долларов с человека показался мне психологическим рубежом, заступать за который не следует. Он решил парировать, уповая на то, что стоимость продуктов будет отличаться от банкета к банкету, плюс непредвиденные расходы и так далее. По сути, из 250 долларов 100 с небольшим должны были уйти на компенсацию стоимости лицензий, так что, на самом деле, пространство для маневра у Коэна было достаточно узким. Я это понимал. Но взамен я предлагал ему, как минимум, двенадцать гарантированных (насколько я мог надеяться в тот момент) событий в 100 отелях сети, и некоторые из этих банкетов должны были закончиться так поздно, что вопрос о съеме номеров выглядел очевидным. Под моим напором он попросил время подумать. Возможно, его бухгалтерия трещала счетами сутки напролет, но уже через пару дней он переслал мне проект договора, и к концу недели мы встретились в его кабинете на 29 этаже корпоративной штаб квартиры НМ. Прием был радушным и по-деловому кратким. Мы подписали бумаги. Пообедали в Daniel. Тем же вечером я вернулся в Чикаго и вплотную занялся всеми организационными вопросами.

МЭДИСОНСКАЯ ЧЕТВЕРКА

Прежде всего, я навестил пару кадровых агентств. Зарегистрировавшись после вступительного взноса, я получил доступ к базам резюме, но и попутно озадачил их менеджеров списком вакансий, заполнить которые собирался с их помощью. Решено было начать с самого необходимого – бухгалтера и юриста. Я уже взял на себя дерзость подмахнуть договор в Нью-Йорке без предварительной юридической экспертизы, и теперь мог только надеяться, что в погоне за экономической выгодой Коэн не закопал в его пятидесятистраничном тексте пару неприятных для меня подводных камней. Но там была причина – время. Действовать наскоком и дальше я не собирался. Мне нужен был толковый юрист с опытом в бизнесе и расторопный бухгалтер, разбирающийся в мультинациональных проектах. Так я встретил Карла Новака и Сьюзан Бойд. Новак имел степень магистра, полученную в Бостоне, и пятнадцать лет стажа во всех аспектах корпоративного права. Он согласился на неполный рабочий день, что устраивало нас обоих. Сьюзан пришлось поработать в трех филиалах «Проктер и Гэмбл» за пределами США, а последние пять лет она почти безвыездно провела на должности зама главного бухгалтера корпорации «ЭмСиЭм» в Лас-Вегасе, штат Невада. Пока я занимался поисками офиса, эти люди первыми поднялись на борт «Агоры». Затем из стопки перелопаченных мною резюме я отобрал десять претендентов на группу захвата. Мне нужна была стайка собственных «зубастиков», готовых рвать и метать. Итить и колотить. Я искал молодых монстров, у которых челюсти убийцы сочетались бы с креативом и прозорливостью, а степень самопожертвования ради общего дела могла вышибить слезу из Папы Римского. Обычно я назначал собеседования в кафе Minutes в двух кварталах от моей квартиры. После отбора остались четверо. Две девушки и двое парней. Все были молоды и амбициозны. У каждого за плечами было несколько успешных проектов, и, чтобы заманить их к себе, пришлось пообещать оплату выше среднего. Эти четверо – Кэтрин, Джордж, Том и Мелисса – впоследствии получат прозвище Мэдисонской четверки, поскольку первые десять дней мы встречались по утрам в моей гостиной на улице Мэдисон. Еще их станут называть Четырьмя всадниками апокалипсиса и группой «Беги Форест, беги». Мы собирались впятером с ноутбуками и планшетами, рассаживались где попало – на софе, на полу, на подоконнике – и устраивали мозговой штурм. Я снял пол-этажа на Лейк стрит, и пока рабочие заново белили стены, раскатывали ковролин, завозили и собирали мебель, а Сьюзан Бойд контролировала закупку оргтехники и канцелярии, мы день за днем составляли подробный план действий, начиная с того момента, когда ботинок первого нанятого нами сотрудника переступит порог нового офиса. Потому что понимали: времени на раскачку у нас больше не будет. Из этих четверых кому-то предстояло стать исполнительным директором, кому-то креативным, оставшиеся двое должны были возглавить работу отделов – Европа и США. Я внимательно присматривался к каждому. Забрасывал тезис и следил за тем, как они переваривают его, какие конфигурации он принимает и что из него выйдет в конечном итоге. Это было забавно и эффективно. Основных проблем, вынесенных мною на диспут, было несколько. Едва ли не самая главная состояла в том, что нам необходимо было решить вопрос временной разницы. Европейские фестивали для европейской публики не составляли особых трудностей, ибо проводились в одном или смежных часовых поясах. То же самое можно было сказать и об американских церемониях для клубов в США. Но когда возникала необходимость кроссконтинентальных контактов, дело сразу становилось гораздо сложнее. Из-за девятичасовой разницы между континентами вечеринки, посвященные трансляциям европейский фестивалей, в США фактически становились ланчем. Если упростить картину, то то, что в Европе происходило поздним вечером, попадало в Америку к обеду. Еще хуже обстояли дела в обратном направлении. Основная часть «Оскара», «Грэмми» и «Золотого Глобуса» транслировалась тогда, когда в Европейских столицах стояла глубокая ночь, а кое-где уже занималась первая утренняя заря. Поэтому мы стояли перед выбором: либо сохранить онлайн трансляцию в режиме реального времени, либо перевести ее на вечер того же дня и показывать европейской клубной публике в записи. Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно был хотя бы общее представление о наших потенциальных клиентах, а его как раз и не было. Мы знали, что они богаты и влиятельны, но при этом ни о возрастных группах, ни об их вкусах, предпочтениях и привычках не имели ни малейшего понятия. Возраст имел значение. Публика помоложе наверняка одобрила бы тусовки до рассвета. А людям постарше поздние посиделки едва ли понравятся. У меня не было готового решения. Со стороны могло показаться, будто я, как умудренный опытом ментор, пытаюсь развить правильное мышление у неофитов. На самом деле, я сам ничего не знал наперед. Все, на что меня хватало, – это обозначить проблему. После этого мы пускались в свободное плаванье, и никто не догадывался, к какому берегу мы причалим. Вывод возник сам собой: уникальность нашего предложения неразрывно связана с живой картинкой, в то время как демонстрация записи убьет эффект присутствия на основном событии и нивелирует ценность ужина как такового. Поэтому лучше попытаться организовать программу вечера, начав его за полночь и максимально насытив действием в первые пару часов, даже в ущерб последним номинациям, чем справлять тризну по событию, которое уже давно состоялось. Можно подогреть интерес, сказал Том. Если члены клуба станут делать ставки на победителей, уверен, интерес к номинациям поднимется. Мы вторгаемся в игорный бизнес, ответил я. А это территория тысячи законов. В каждом городе, в каждом штате, в каждой стране существуют свои нюансы. Только на то, чтобы их выучить, понадобятся недели. Да, согласился он. Но можно создать онлайн казино сугубо для членов клуба и вынести сервер на территорию папуасов, вне юрисдикции любых законов. Отдельной конторой, никак не связанной с нами. У этого парня, голова, похоже, соображала. Том – плюс 1, пометил я для себя. С проблемой трансляции была связана и еще одна задача, которую нам предстояло решить. Речь шла о рекламных паузах. Суть покупки телекомпаниями во многих странах мира трансляции церемоний заключалась в том, что они привлекали внимание огромного числа зрителей и, соответственно, рекламное время в перерывах стоило баснословно дорого. Из-за гигантской аудитории рекламодатели раскошеливались на неприличные суммы. Собственно, это и была торговля в чистом виде. Компании покупали продукт, нашпиговывали его проданной рекламой и выпускали в эфир. Вот только смотреть рекламу памперсов, шампуней или даже брендовых автомобилей, сидя заполночь в элитном клубе, никуда не годилось. Самый тупой вариант заключался в том, чтобы на эти несколько минут отделаться заставкой с логотипом мероприятия, а в это время ведущий переключит внимание публики на что-нибудь стоящее. Мелисса подняла вопрос о том, являются ли рекламные блоки синхронизированными для всех компаний, купивших данную трансляцию. Если нет, тогда, технически, наверняка можно было переключиться на другой канал, но без рекламы, и заполнить это время трансляцией с него. Я нашел такое решение маловероятным. Обратите внимание на заставки перед рекламой, сказал я. Они фирменные. Студия, которой принадлежит право на съемку, запускает свою заставку перед и после каждого рекламного блока. Так что я уверен, все компании заполняют эту паузу дорогой рекламой. В одно и тоже время. Но, сказала Мелисса, помимо основной трансляции, на таких церемониях аккредитованы и работают масса операторов и журналистов. Мне кажется, покупая трансляцию, телекомпания получает право на работу собственной съемочной группы. Ну, чтобы вести параллельный репортаж, и тогда уже режиссер решает, какую из картинок выпускать в эфир в каждый конкретный момент. По-моему, как-то так. А значит? – сказал я. И она продолжила. Значит, можно договориться с одной из таких съемочных групп, я имею в виду компанию, и запустить отснятый ими материал во время рекламных пауз. Или получить доступ для собственных корреспондентов, отозвался Джордж. Ведь мы же партнеры. На худой конец, сказал Том, единственный продукт, который можно заполучить до трансляции, и который будет смотреться органично во время рекламных пауз, – это официальные трейлеры фильмов-номинантов. Угу, сказал я. Запиши себе. Пробьешь сразу, как переедем. Давайте отработаем каждый из вариантов и посмотрим, что будет лучше. По деньгам и по доступности. Мы распределили, кто каким аспектом будет заниматься. Между тем, все это оказалось только разминкой. Фестивали и церемонии награждения, посвященные киноискусству или музыке, не были камнем преткновения. С ними более-менее все было понятно. А вот что делать с мероприятиями, вроде вручения премий Нобелевского комитета и уж тем более бизнес-форумом в Давосе, где никакой трансляции нет вообще, кроме разве что вступительной речи президента и пары-тройки минутных сюжетов, специально отснятых для новостей? Посовещавшись, мы пришли к выводу, что для них придется составлять отдельную программу и договариваться с местными телекомпаниями о покрытии этих событий в эксклюзивном, созданном для нас, эфире. Или же отступать от привычной канвы и попробовать сделать празднование увлекательным в каком-то ином ключе. Каком – мы пока не знали. Решили запастить креативом, чтобы до следующего января (в этом мы собирались посвятить себя «Золотому Глобусу») разродиться новыми нестандартными идеями. Но настоящая полемика и форменный взрыв мозгов поимел место, когда все мы стали перед фактом – месяцев в году двенадцать, а событий, чтобы заполнить их, только семь. Вернее девять, но некоторые выпадают на один и тот же месяц, иногда с незначительным интервалом, поэтому ими придется пожертвовать. Год начинался с январского «Золотого Глобуса» и форума в Давосе. Следующий за ним февраль выглядел самым урожайным: кинофестиваль в Берлине, «Грэмми» и «Оскар» под занавес. Зато ни в марте, ни в апреле предложить нам было нечего. Май был ознаменован Каннским кинофестивалем. И снова два месяца паузы – июнь, июль. В августе открывалась Венеция. В сентябре присуждали «Эмми». Октябрь и ноябрь оказывались проходными. И год завершался в декабре, когда в Скандинавии вручали Нобелевские медали. Практически только шесть месяцев из двенадцати были гарантированно при деле, причем февраль дважды. А чем занять остальные шесть – март, апрель, июнь, июль, октябрь и ноябрь – нам предстояло изобрести. Мелисса предложила организовать «Ужин со звездой». Сугубо корпоративное мероприятие, когда в одном из ресторанов сети, скажем, в Лос-Анджелесе, пройдет ужин, на который будет приглашен кто-то из топ-селебрити, ну там Де Ниро, Аль Пачино, Мэт Деймон или Мэрил Стрип, и это событие будет транслироваться во всех ресторанах сети с возможностью задавать вопросы. Потянет на лимон, заметил Джордж. Если не больше, согласился я. Но идея стоящая. Принято. Что еще? Можно затеять World Presentation Dinner, сказал Джордж. Любую новинку, от книги Дэна Брауна до новых парфюмов DG и концепт-кара «Феррари» можно впервые презентовать миру в сети наших клубных ресторанов. Еще и денег на этом заработать. Возможно, ответил я. Но не на всем. Слишком высокая селективность. Пятнадцать тысяч человек с достатком выше среднего – это конечно, сегмент. Но не тираж. Какие-то дорогие, штучные вещи публика в клубах способна проглотить. Но только в качестве экзотики. Если мы сделаем из этого традицию, они поймут, что мы пытаемся заработать. А это дурно попахивает. Они платят нам, чтобы отдыхать. И отдыхать эксклюзивно. Том? Он оторвал взгляд от своего планшета. Не новость, конечно, но я подумал о чем-то вроде Famous Chief Dinner. Знаю, сейчас полно ресторанов, в которые привозят кулинарных звезд со своей программой. А что, если ужин, приготовленный во всех клубах под руководством прославленного шефа? Собрать всех поваров на тренинг для его Signature Dinner. Эксклюзивное меню, которое он разработает специально для нас. Звучит неплохо. Но надо посчитать. Не забывай – у нас нет своих поваров. За то, чтобы привезти 100 человек с разных континентов на тренинг, придется оплатить не только перелеты и отели, но еще и компенсировать ресторанам их отсутствие. Эта проблема возникла, когда я хотел возить поваров на тренинги перед каждым банкетом. Оказалось дорого и неэффективно. Звездные шефы не станут гробить пару дней из своего драгоценного графика на то, чтобы научить каждого препарировать лангустов. Они могут приготовить ужин один раз от начала и до конца перед аудиторией. Это максимум. И для него нет смысла везти 100 человек в Лос-Анджелес или Канны. Достаточно дать пару операторов с камерами, и они запечатлят его подробный инструктаж. Хотя… хотя в качестве двух, максимум трех событий в год твое предложение может работать. И вот еще что. Кто-нибудь знает, сколько в мире монархов? Только в Европе их одиннадцать, не считая Папы Римского и Великого Магистра Мальтийского ордена. Улавливаете? Я обвел их взглядом. Королевские повара? – спросила Мелисса. Ну да, ответил я. Бывшие королевские повара. Им же кто-то готовил. Нам не мешало бы вернуть к жизни этих звездных пенсионеров для общего блага. Кэтрин, которая, устроившись на моей софе в шортах и футболке с лептопом на коленях, успела сползти так, что почти лежала, произнесла сонным голосом абсолютно без выражения, не рассчитывая, что ее услышат: да, монархии – это круто. Кэтрин? – сказал я. Она как будто не расслышала и не оторвалась от монитора. Потом вдруг сказала: обед по случаю коронации Ричарда Третьего в Весминстере 6 июля 1483 года… Свадебный обед Медичи… Обед Королевы Елизаветы Первой от 20 ноября 1576 года… Обед русского царя Петра Первого… Французский королевский ужин, Париж, 1749 год… Обед с Наполеоном… С Томасом Джеферсоном. Кэтрин? Она очнулась, выпрямилась рывком и тотчас зарделась: простите. Там есть меню, спросил я? Да, ответила она. И даже рецепты. Не очень подробные. Но все-таки. Книжица так и называется: «Меню из истории. Исторические блюда и рецепты на каждый день года». Автор-составитель Дженет Кларксон, 1947 год. Где ты ее откопала? – спросил я. Она пожала плечами: по ходу, библиотека Конгресса. Свободный доступ. В нэте есть копия в пэдээфе. Супер, сказал я. Сбрось мне линк на мыло. Она улыбнулась: без проблем. Я скользнул взглядом по ее коленям и мысленно сказал сам себе: больше никаких кэрол. Держи себя в руках. Едва ли эта девочка понимала, чего стоит ее находка. Максимально приближенная утварь, ведущий – артист местного театра в костюме той эпохи, свечи, живая музыка барокко или рококо. Вплоть до костюмированного бала. Только на исторических ужинах и обедах мы могли процветать годами. А умело комбинируя их с тем, что было сказано до нее, составить график убойных банкетов на пятилетку. Из окна моей гостиной был виден медленный закат. Медное солнце зависло над вершинами Форест парка. Беги, Форест, беги.

Ночью я проснулся от непонятного звука. Открыв глаза, лежал, прислушиваясь. За окном свистел разгулявшийся ветер. Проехала машина. Завыл соседский пес. Нет. Собака, похоже, выла не снаружи. Я включил ночник и босиком вышел в прихожую. Прижался ухом к двери. После минутной паузы в подъезде где-то на нижних этажах снова затянули натужную собачью песню. Я открыл дверь и, переступив порог, позвал приглушенным голосом: Либерта, Либерта. Вой оборвался. Я понял, что она прислушивается, и позвал еще раз: Либерта. Далеко внизу послышалось уже знакомое мне клацанье когтями по камню ступеней. Через полминуты ее рыже-белое туловище показалось на лестничной клетке. Она стала передо мной с вываленным языком, тяжело дыша и размахивая хвостом из стороны в сторону. Я погладил ее. Потом, почти шепотом, сказал: залезай.

ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА

В понедельник утром курьер FedEx доставил мне под роспись сразу два конверта. В первом находился кредитный договор, пересланный Хиршем. Я пробежался по тексту, задержался на сумме и процентной ставке, условиях выплат. Снова вернулся на первую страницу и набрал его мобильный. После третьего гудка Майкл поднял трубку: Хирш. Я получил договор, сказал я. Чудесно, ответил он. Все устраивает? Есть одна заминка, чисто канцелярская, заметил я. Погодите, погодите, неожиданно отозвался он, дайте угадаю. Дата подписания выпала на праздничный день? Я удивился его познаниям и уточнил: на воскресенье. Хирш помедлил. Ничего страшного, ответил он. Не обращайте внимания. Юридически это не играет никакой роли. Это еще не все, сказал я. Договор был подписан сторонами за три недели до того, как я встретился с Нассаром и Бадром. Майкл взял паузу, чтобы подавить смешок. Я понимаю, ответил он наконец. Со стороны это может смотреться диковато. Но… Вы получили деньги? Да, ответил я, с этим проблем, слава Богу, никаких. Вот и славно. Не удивляйтесь, но некоторые бизнесмены на Востоке верят, что новый месяц – я имею в виду Луну – приносит прибыль и удачу. Поэтому стремятся начинать дела на поднимающемся месяце. Что из себя представляет Бади – вы уже видели. У меня нет под рукой лунного календаря, но уверен, дата выбрана именно по этой причине. И уж лучше получить деньги, заключив контракт задним числом, чем, не получив ничего, ждать, когда луна окажется в новой фазе. По крайней мере, так мне кажется. Вы не согласны? Вполне, ответил я. Вполне согласен. Я поблагодарил его за разъснения и пожелал всех благ. Во втором конверте находилось приложение к контракту, подписанному мною в Нью-Йорке, в штаб-квартире НМ. Почти на сорока страницах они указали имена и контактные данные лиц, ответственных по договору в каждом из сотни выбранных мною отелей. Здесь же были координаты корпоративного отдела и парочка визиток от его ведущих специалистов. Я отложил оба договора в надежде передать их под неусыпное око Новака. Затем я набрал номер Кэрол. Привет, Джонни, ответила она. Как поживаешь? Я по-доброму ухмыльнулся. Как всегда в последнее время, она была радостна и энергична. И ответил, что поживаю чудесно, осведомился о ней, о делах в ресторане. Все просто замечательно, сказала она. Даже боюсь сглазить. У нас аншлаг. И в банкетном запись на полтора месяца вперед. Я тут подсуетилась. Немного засветилась в Чикаго. Так что твои горожане выбирают лучших. Выбирают нас. Мы поговорили о текущих делах. Я поинтересовался, нашла ли она замену Мэтью, и что решили с фонтаном на летней площадке. Она ответила, что позавчера взяли смышленого парня, и сейчас Мэт натаскивает его. Курс молодого бойца (уверен, эту реплику она услышала от кого-то). У меня к тебе есть предложение, сказал я. Интимное. Любопытно, сказала она. Давай. Интересно послушать, что босс предложит замужней женщине на пятом месяце. Ты нужна мне, Кэрри, ответил я. Очень нужна. Я только сейчас понимаю, как сильно. Я просто не могу без тебя. Без твоего таланта. Без твоего креатива и зоркого глаза. Без твоих ребят, которые способны превращать в дворцы даже самые отпетые гадюшники. Уо-уо-уо – взвыла она. Притормози, ковбой. Я ничего не поняла. В чем проблема? Пришлось отказаться от возвышенного тона и перейти на деловой английский. Я только что открыл новую компанию, Кэрри, и у меня сумасшедший объем работы для дизайнера. Так, сказала она. И насколько сумасшедший? Сто ресторанов, ответил я. Пятьдесят в стране, пятьдесят в Европе. Она издала слабый звук, который я с трудом мог обозначить словами «присвистнуть от удивления». Никогда не слышал, как женщины свистят. Кэрол это тоже не удалось, но смысл эффекта, который она попыталась передать, был мне понятен. Я просто подумал, продолжал я, в свете предстоящих тебе событий, точнее, вам. Ты сама знаешь, что ресторан забирает все твое время. Тебе придется разрываться между работой и ребенком. И я знаю, ты сильная, ты сможешь. Но… к чему нам такие жертвы? Подожди, сказала она. Ты меня увольняешь? В тот момент я подумал, что, наверное, правы те ученые, которые утверждают, что материнский организм отдает свои силы и резервы развивающемуся в утробе ребенку. Уверен, в момент нашего разговора у ребенка проявились недюжинные мыслительные способности, судя по тому, как они просели у его матери. При чем тут? – спросил я как человек, которого только что грубо осадили, прервав прекрасный порыв. Дело твое. Я просто предлагаю тебе работу по твоему профилю. Основному профилю. И призванию. Ты могла бы расшириться, взять людей. Я и так расширяюсь, пошутила она грустно. Сто ресторанов? Как быстро ты планируешь запуститься? Мне скоро нельзя будет летать (вот как беседовать с женщинами? – спросил я сам себя, – сто вопросов в секунду, и на какой отвечать?). Тебе не надо никуда летать. Фото и, если потребуется, панорамы они сделают сами. Все, как обычно. Делаешь эскизы, проекты. Это еще не все. Можешь смело умножить сто ресторанов на двенадцать событий в год. И к каждому придется готовить оформление. Я не потяну, Джонни, тотчас сказала она. Потянешь, ответил я. Мне нужен свой человек, Кэрри. Тот, которому я смогу доверять. Хочешь – открой еще одну контору, сугубо под этот проект. Набери толковых людей. В общем, делай все, что угодно. Но я тебя не отпущу. Ты нужна мне, Кэрри. Ты подарила мне «Небеса». Ты приносишь удачу. Я уже потерял тебя как женщину. Но терять как друга и классного спеца – не намерен. Прости за пафос. Мы оба помолчали. Посопели в мембраны. Ладно, сказала она. Спасибо, что предложил. Ее голос казался вялым и неуверенным. Спасибо, «да» или спасибо, «нет»? – спросил я как можно мягче. Я должна подумать. Посоветоваться с Марком. Добро, ответил я. Набери меня, как только решишь сказать «да». Она хмыкнула: а если я скажу «нет»? Не обсуждается, сказал я. Значит, все-таки уволишь, подтрунивая надо мной, произнесла она. Хуже, ответил я. Домашний арест, детское питание и меховые наручники. Она рассмеялась. Ну-ну, я с самого начала так и поняла, куда ты клонишь. Ладно, сказал я, проехали. Так что решили с фонтаном? Будет быть, ответила она, оживившись. Уже заказали горку. На следующей неделе приедут монтажники. Все, как ты хотел (если бы, подумал я). Мы обменялись еще парочкой реплик о Трэвисе (все путем, несмотря на учебу, он почти ежедневно занимался делами ресторана, и ему это нравилось), Кваке (у него болела жена), дяде Родже (жив, курилка) и прочих. Напоследок она произнесла: давно хотела тебе сказать. Ты болтун. И засранец. Я ответил: я знаю, детка. И добавил: я тоже тебя люблю.

На часах была половина двенадцатого. Я кинул в сумку распечатанные конверты, несессер, белье и пару брюк. На улице стояло настоящее пекло, так что я сходу запустил кондиционер, несмотря на то, что ехать до офиса было меньше минуты. В вестибюле меня встретил Дэн. Долговязый парень подросткового типа – выглядел он именно так, как я и предполагал. Как выглядят большинство системотехников в его возрасте. Мы поднялись на четвертый этаж. Слева от лифта бумажный каркас закрывал до поры до времени название компании на вишневой панели. Ковролин уже постелили. Несколько уборщиков в фирменной одежде мыли окна. Мебель была собрана и расставлена. Кристина, мой первый в этой жизни секретарь (24 года, МБА в Милуоки, Висконсин), одетая по-хозяйски, расставляла папки в стеклянном шкафу. Передай, пожалуйста, Карлу, сказал я, оставив на столе два конверта с договорами. Мы прошли в просторный конференц-зал. Там у стены возвышалась целая гора коробок. Ну вот, сказал я, твой фронт работ. Как ребенок, которого привели под елку в новогоднюю ночь, он присел на корточки перед ближайшим ящиком и стал сдирать скотч. Все, как договаривались: локалка, в каждом отделе по принтеру и один у секретаря, телефоны, WiFi, антивирусы и безопасность. Да, подтвердил он, я все помню. Все сделаю, не переживайте. Центральный кондиционер работал исправно. Но жалюзи еще лежали нераспакованными в длинных полиэтиленовых чехлах вдоль плинтусов. Жара, подумал я. Самое время на пляж. Хотя, пока я доберусь, в лучшем случае смогу покупаться в ночном море. Я поехал в аэропорт, и через семь часов был в Сан-Хуане. Оттуда мы пересели на «комара». В аэропорту Тортолы (Британские Виргинские острова) меня встретил Себастьян. Уже стемнело. На своей годовалой BMW он отвез меня в отель Dream. Я принял душ и перед тем, как лечь спать, с полчасика сидел в шезлонге на балконе, потягивая охлажденную колу и любуясь панорамным видом на лежавшую внизу ночную гавань. С самого утра мы занялись делами. Себастьян заехал за мной в пол восьмого. Мы поехали в его офис в колониальном стиле. Подписали бумаги. Около девяти нас принял нотариус. Затем пересекли улицу, мощеную белым булыжником, и в течение какого-то получаса открыли счет в местном банке. Себастьян познакомил меня с Тэдом, номинальным директором новой компании. Мы успели перекинуться парой слов. Я оставил пакет документов по торговым маркам, бегло объяснив, что к чему. Себастьян подготовил для меня инвойсы и все необходимые бумаги. В офисе было хорошо и прохладно. Но до самолета оставалось всего пару часов, а отказаться от обеда я не мог, выглядело бы это некрасиво. Как шпион, я отвернул штору и сквозь брешь, в которую тотчас хлынуло немилосердное солнце, бросил последний взгляд на бухту, ласковое море, в котором так и не покупаюсь. Не в этот раз. Взгляд Моисея с холма на вожделенную землю, куда ему не суждено будет ступить. Пока.

Официальное открытие офиса компании «Агора Солюшинз Лимитед» состоялось в четверг. Я знал по себе, что понедельник – день слишком тяжелый в плане позитивной энергетики, и начинать с него не хотелось. Всегда приятно поработать пару дней, когда впереди выходные. Поэтому мы собрались в четверг – Карл, Сьюзан, Мэдисонская четверка, Кристина, Дэн. После небольшого фуршета (сэндвичи с лососем, тарталетки с бужениной, красным перцем и сыром Morbier, торт Capriccio и немного хорошего вина), все разбрелись по кабинетам. Я назначил Джорджа на должность исполнительного директора. Том занял место креативного. Кэтрин возглавила департамент Европы, Мелисса – США. К одиннадцати часам утра все стулья в вестибюле были заняты соискателями. В каждый департамент требовалась команда логистов и пятеро менеджеров. Мы планировали, что в среднем на одного менеджера будут приходится 10 ресторанов. Мелиссе в этом смысле было легче. Она работала на своей территории. Кэтрин пришлось подыскивать людей со знанием языков, поскольку я считал, что, несмотря на тотальную распространенность английского, говорить с европейскими партнерами нужно на их родном. Мы прикинули, что для работы нам потребуются люди, говорящие на немецком, французском, испанском и итальянском. Возможно, со временем придется добавить китайский и японский, но пока в столь далекую перспективу решили не заглядывать. На логистику была сделана особая ставка. В каждый из двух департаментов мы набрали по три логиста, поскольку поток грузов предполагался невиданный и ежемесячный. От закупки материалов для производства элементов реквизита до рассылки по отелям и договорам об ответственном хранении – объем работ был еще тот. Набором кадров занимались главы департаментов. Затем избранных отсеивал Джордж. За собой я оставил право последнего голоса. Так что все сотрудники, вливающиеся в нашу молодую команду, в обязательном порядке должны были пройти собеседование и со мной. Хотя касалось это только работы отделов. После комплектования департаментов Кэтрин и Мелиссе предстояло самое тяжелое – набрать людей на местах. Ясное дело, каждый из пяти менеджеров займется освоением анкет и первоначальными контактами с претендентами на пост региональных директоров на вверенной ему территории. Но найти 100 квалифицированных работников – занятие не из простых. Я понимал, что от этих людей будет зависеть многое. Именно им придется работать с администрацией отелей, курировать кухню, технические райдеры, оформление и вообще всю организацию банкетов, вплоть до последних мелочей. Это потом. Вначале же надо будет решать все вопросы по местной рекламе и потенциальным клиентам. Поэтому мы нуждались в специалистах с опытом, хорошо знающих публику в своем городе, имевших опыт управления людьми, нацеленными на результат при решении многофункциональных задач. Никаких возрастных цензов, особенно касательно Европы, я не ставил. Будет ли этот вчерашний студент, но с запалом, в первый раз одевший смокинг, или мажордом с тридцатилетним стажем – меня не беспокоило. При грамотной организации работы, когда они войдут в ритм и во вкус, на активные хлопоты можно будет отводить не более недели в месяц. Остальное – пара звонков в день, контроль и только. Я купил самый скоростной интернет, которым могли похвастаться в Чикаго обитатели офисных площадок. И мы плотно присели на Skype. Более эффективного способа связаться и провести собеседование с соискателями в Европе на тот момент просто не существовало. Двадцать беспроводных гарнитур – и вот уже весь офис стал похож на диспетчерский пункт аэропорта, с тою только разницей, что вместо полетных графиков на экранах вечно двигались чьи-то симпатичные и не очень физиономии. От наплыва людей, дел и суеты в первые дни у меня голова шла кругом. По правде сказать, я никогда ранее не руководил коллективом в качестве директора. Как играющий тренер, а, вернее, повар, – да. Но и только. Я всегда предпочитал идти и делать самому, чем командовать. Именно поэтому мне понадобился Джордж. Оба директора имели опыт менеджмента, но Том обладал более гибким умом и был падок на неожиданные ассоциации, поэтому эксплуатировать его по части управления командными играми было бы неправильным. Креативный человек должен заниматься креативом. Каждому свое.

Через неделю, в пятницу, на планерке мы обсудили результаты и наметили, чем займемся дальше. Пока все шло по графику. Карл подготовил пакет документов по новичкам: трудовые контракты, федеральные формы, договора о неразглашении. Региональных представителей-американцев мы вызывали на встречу в офис. С европейскими директорами приходилось общаться через курьерские службы. С самого начала я ввел деловой дресс-код. Поскольку мы использовали Skype, было важно, какое впечатление создастся у людей, с которыми мы будем работать. Выбритый менеджер в светлой рубашке и галстуке говорит о статусе конторы намного больше, чем жующее жвачку чмо в мятой футболке. Вот так мы и стали белыми воротничками. Из окна моего кабинета открывался чудесный вид – небо и кроны деревьев Форест парка. Я подумал, что уже через месяц из сочно-зеленых они начнут набирать охру и вскоре вспыхнут кто ярко-желтым, кто красным или оранжевым, и будут пылать, пока не сгорят дотла. В дверь постучали. На пороге возник Джордж. Есть проблемка, сказал он. Я не могу дозвониться до «ЭсДжи Лимитед». Со вчерашнего дня. Никто не поднимает трубку. Я кивнул ему на стул и потянулся за папкой с копиями договоров. «Эс Джи Лимитед» была той самой компанией-прокладкой, ради которой учредили датский протокол. Вообще договора свыше пяти страниц вызывают у меня зевоту. Свыше двадцати – раздражение. Более сорока – тошноту. При виде контракта с датской прокладкой – 72 страницы и 12 приложений – меня потянуло блевать. Я избавился от него, перенаправив Карлу для изучения почти тотчас, попросив Кристину отснять для меня только пару приложений. Джордж покорно ожидал, пока я найду нужный лист. Я набрал номер, указанный в реквизитах. Выждал. Вызов шел, но безрезультатно. Я позвонил по второму номеру. После четвертого гудка включился факс, и я дал отбой. Само по себе это молчание ни о чем не говорило. Поскольку компания была пустышкой, держать сотрудника на телефоне не было никакого смысла. Я был уверен, что даже адрес, указанный в договоре, был скорее всего адресом регистрационного агента – то есть посредника, который зарабатывал на жизнь тем, что предоставлял юридические адреса всем встречным и поперечным за небольшую мзду. Насколько я помнил, в моей визиточнице была карточка Осборна. Я отыскал ее и набрал его номер. Он не ответил. Я ждал достаточно долго в надежде на автоответчик. Напрасно. Вот это действительно было странным. Тогда пришлось вернуться к ноутбуку и открыть сайт «Вуди Венчерз». Первым я набрал номер рецепции. Было занято. Я набрал следующий за ним – там никто не отвечал. Третий и последний абонент повторил мой «успех» со вторым. Я снова и снова пальпировал комбинацию клавиш, но попасть в «Вуди Венчерз» мне никак не удавалось. Бред какой-то, сказал я вслух. А может у них там, в Калифорнии, четырехдневка? Джордж пожал плечами. Богема, блин, сказал я. А зачем тебе вообще эта «ЭсДжи»? Джордж напрягся. Ну, ты сказал связаться с парнями из «Глобуса» и Берлинского фестиваля по поводу декораций, меню, райдеров. Я поднял договор. Стал обзванивать контакты. Никто не отвечал. В Берлине я попал вообще в какой-то благотворительный фонд, вроде. Они по-английски ни бэ, ни мэ. Я решил позвонить в «ЭсДжи». Может, они напутали чего. Или люди на местах пока не в курсе. Тогда я....

Он продолжал говорить. Я смотрел на него. Но голоса не слышал. Передо мной сидел молодой парень в галстуке, весь из себя. Он рассказывал мне что-то дельное. Я видел, как шевелятся его губы, наблюдал за его мимикой. Но не знал, о чем он говорит. Потом наклонился над столом и ударил по клавише бухгалтерии. Сьюзан, сказал я, мы уже проплатили «ЭсДжи Лимитед» за лицензии? Да, ответили по громкой связи. Вчера утром. Шесть миллионов. Ясно, сказал я. Посмотри по банку. Срочно. Они провели наш платеж? Она подвесила меня секунд на пятнадцать. Пока сверялась с реестром. И подтвердила. Я дал отбой. Твою мать, сказал я, глядя на Джорджа и не видя его. Твою мать.

Как в ретроспективном кино, я стал отматывать все кадры, связанные с долбанными лицензиями, пока не пришел к самому первому звоночку, на который обязан был прореагировать трезво. А вместо этого повелся, как младенец, и проглотил наживку. Анонимный имейл от некоего Саймона с номером телефона, таинственной фразой (я так и не нашел ее первоисточник, хотя грешил на пьесы Шекспира) и указанием имени человека, который якобы может помочь. Вот, на что я купился в самом начале. Затем я гуглил «Вуди Венчерз». Думаю, для них, для тех, кто все это придумал, мои действия подчинялись обыкновенной логике, и поэтому были хорошо предсказуемы. В том, что «Вуди Венчерз» действительно существует, сомнений не было. Но, скорее всего, ни Прайда, ни Осборна там нет. И никогда не было. В первый раз некто, назвавшийся Осборном, набрал меня сам, через типа секретаршу. И, наконец, их гениальное решение предложить скайп вместо личной встречи. Я сам был виноват. Ведь он дал мне выбор. Видимо, зная, что полету в знойную Калифорнию я предпочту беседу. Да и что это могло изменить? Для мошенников высокого полета снять офис в престижном районе Лос-Анджелеса и обставить все так, что комар носа не подточит, – не проблема. Ай да Осборн! Вот тебе и шабаш ведьм. Я открыл папку и всмотрелся в копии с доверенностей на управление лицензионными правами. Все подписи уполномоченных лиц, представляющих столь уважаемые во всем мире организации, выглядели подлинными, и каждая из них была заверена нотариально. Это могло стать нашей зацепкой. Хоть какой-то. Хотя, где гарантия, что нотариусы с такими именами и номерами в реестре действительно существуют? Джордж все еще был в моем кабинете. С явно растерянным видом, он не понимал, как реагировать на происходящее. Я отпустил его и вызвал Карла. Проверь, пожалуйста, кто в учредителях «Эс Джи Лимитед», которой мы платим за лицензии. Это первое. Второе – нужно пробить в реестрах данные по всем нотариусам, заверявшим вот это. Я протянул ему копию приложения, которую он, конечно же, уже видел. Что-нибудь стряслось? – спросил Карл, как всегда, невозмутимый. Да, ответил я, скорее безучастно. По-моему, нас поимели. Он вышел. Я остался один. Сказать, что я был раздавлен – значит, не сказать ничего. Все статуэтки, накопившиеся в моем убогом жилище за последние полтора года, ничего не значили по сравнению с той, которую только что внесли, с корнем вырвав двери и развалив половину кухни. Гигантский исполин запечатал вход своим гранитным постаментом. Его могучее волосатое предплечье лежало на полу гостиной и заканчивалось средним пальцем с грязным ногтем, разбившим этажерку в спальне. За стеклом моего кабинета суетились какие-то люди. Они что-то решали. О чем-то договаривались и кому-то звонили. Они еще не знали, что мы уничтожены. Этот офис и все, что с ним связано, уже сутки как был ничем, робкой фантазией обманутого человека. И на дворе была пятница, почти конец рабочего дня. Я понимал, что выходные не переживу. Просто повешусь. Или сойду с ума. Мне стало жалко всех этих ребят, смышленных и организованных, которых я обманул, внушив надежду. Но мне предстояли вещи пострашнее. Я почти наверняка потеряю бизнес. И останусь должен арабам еще почти пять миллионов. Сумму, которую мне никогда не собрать и не заработать. Они это тоже знают. И вполне могут решить вопрос кардинально. У папаши шейха есть тайный закуток в отдаленном дворце в пустыне, где в особой комнате стоят банки с заспиртованными гениталиями его должников. Эдакая кунсткамера. Карл вызвал меня по внутреннему. Данных по учредителям на сайте секретаря штата нет. В Калифорнии они могут указывать только организаторов. Так по закону. Организатор «Эс Джи Лимитед» некто Саламан Вайз. Есть адрес регистрационного агента. Ясно. Спасибо, Карл, сказал я. И отключился. Мудрый Соломон. Да. Хитрый. А теперь еще и богатый.Почти тотчас по селектору я услышал голос Кристины, которая сообщила, что на проводе «Вуди Венчерз». Я ответил. Звонила некая Нора из юридического департамента. По просьбе мистера Осборна она хотела сообщить… Но в этот момент у меня натурально снесло башню. И судя по тому, как тотчас замерло все живое за стеклянной стеной, я послал ее на хрен и заорал, что хочу немедленно услышать самого этого гребаного Осборна или как там его еще. А если нет, то я его, суку конченую, достану из-под земли, ногтями вышкребу, вызгрызу и разотру в суфле, и намажу на тонко нарезанный французский батон. На том конце бросили трубку. Через минуту заиграл мой мобильный. Потом я услышал уже знакомый мне деловой голос. Что случилось Джонаттан? Это ты у меня спрашиваешь? – ответил я. Ало, сказал он. Это Клайв Осборн. А мне насрать, сказал я. Где мои деньги? Вы втюхали нам какаое-то фуфло вместо лицензий, с нерабочими телефонами и думаете… Джонаттан, оборвал он меня. Джонаттан. Послушайте. Я не знаю, что там происходит. У вас сейчас стрес. А у нас пожар. Только из уважения к мистеру Прайду я сделаю вид, что ничего из сказанного не слышал. Вы проспитесь. Примите успокоительное. В понедельник наберете меня – он назвал номер – и начнете с искренних, глубоких извинений. И я хочу – вы слышите Джонатан? – я хочу, чтобы пол Чикаго было устлано пеплом, которым вы станете посыпать свою горячую голову. Вам понятно? Я считал вас разумным человеком. У нас годовой бюджет – три миллиарда. Семьдесят лет репутации. Вашими миллионами мы даже подтираться не станем. Вам ясно? Говорю еще раз. Понедельник, десять ноль-ноль. Если что – порекомендую вам отличного психиатра. Он повторил номер своего мобильного и отключился. В кабинет снова постучали. Дверь слегка приоткрылась, и я увидел взволнованное лицо Джорджа: включи новости, CNN. Я не успел набрать адрес в браузере, как во всю ширину экрана загорелся сюжет с пульсирующей красной строкой – пожары в Калифорнии. Губернатор объявил чрезвычайное положение. Жители покидают зону поражения. Тысячи жителей и работников офисов принудительно эвакуированы. Все затянуто дымом. Полиции помогает национальная гвардия и отряды добровольцев.

Я сидел как человек, только что рухнувший с дерева на задницу. Виски пульсировали в приступе жуткой мигрени. На аппарате замигала лампочка с именем Карл. Я нажал кнопку. Джонаттан, сказал он. Я проверил нотариусов. Все данные подлинные. И имена, и номера лицензий. Могу перезвонить, есть ли доверенности у них в реестрах. Спасибо, Карл. Не надо. Все ок. Меня хватило на то, чтобы выключить ноутбук. Я встал, на автопилоте вышел из офиса, не проронив ни звука, тупо глядя в пол. Машина осталась на парковке. Я стащил галстук и выбросил его в урну. Решил пройтись. Благо, до дома было недалеко. Просто брел, не глядя по сторонам, ни о чем не думая и не реагируя на звуки улицы. Как будто меня выжали и выбросили. У подъезда дома был припаркован белый грузовикUhaul. Фил, мой лэндлорд, разговаривал с кем-то из соседей. Мы поздоровались. Пополнение? – спросил я из учтивости. Нет, ответил он. Скорее, убыль. Миссис Талкот умерла позавчера. Вот, дети приехали за вещами. Дверь в подъезд была открыта настежь и прихвачена скотчем к перилам. С улицы был виден просвет в квартиру, из которой вышел бородатый мужик с пирсингом, густо покрытый татуировками. В каждой руке он нес по стулу. Поставил в кузов и побрел обратно. Я смутно сообразил, что в этой квартире живет Либерта. Вошел в дом. Задержался напротив открытой двери и постучал. Внутри слышалась возня. Мне никто не ответил. Я переступил порог и сказал дежурное «хэлоу». Сделал еще несколько шагов. В комнате был жуткий беспорядок. За столом сидела женщина лет сорока с распущенными волосами. Она курила. Перед ней, вываленная из металлической коробки, в которой когда-то было датское печенье, лежала кипа бумаг. Большую часть из них она уже просмотрела и отложила в сторону. Вчитываясь в очередной листок, она попыталсь снять с языка волос или табачную крошку рукой, в которой дымилась сигарета. Нихрена, сказала она задумчиво, не отрываясь. По ходу, Хэнк, мамаша кинула нас через болт. Мда. Не знаю, был ли у нее вообще адвокат. Она затянулась, прищурилась и взглянула в мою сторону: тебе чего, бади? В дверях за ее спиной появился бородатый верзила с большой картонной коробкой. Я сосед, сказал я, пришел насчет собаки. Женщина выпустила струю дыма и повернула голову к окну: Хочешь забрать? За грязным стеклом балконной двери я заметил рыжее пятно. Собака лежала среди груды старого белья, свернувшись клубком. Либерта, позвал я. Она насторожилась, подняла голову, пытаясь разобраться, откуда идет звук. Птицы и прочие шумы с улицы сбивали ее с толку. Я приблизился и постучал пальцами по стеклу. Она тотчас вскочила, подошла в раскачку, весело виляя хвостом. Я улыбнулся. Сто баксов, буркнул толстяк. Я взглянул на него, затем на его подругу. Дама опять затянулась, глядя на меня сквозь прищур. Она молчала. Я нащупал в кармане бумажник, достал его и пересчитал купюры. Семьдесят пять, сказал я вслух. Могу выписать чек. Если подождете. Верзила прижал коробку к брюху, высвободив руку, и взял у меня деньги. Не надо, буркнул он. Забирай. Затем сунул наличку в карман засаленных джинсов и понес коробку на выход. Я открыл дверь. Оказавшись в комнате, Либерта стала на задние лапы, облокотившись на меня передними. Шерсть у нее свалялась. Сквозь табачный дым я ощутил запах псины. Но она самозабвенно махала хвостом. Я погладил ее. Перед тем, как выйти, я попросил дочь или кем там она приходилась покойной, просто опустить бумаги на собаку, все, что есть, любые, в мой почтовый ящик. Назвал ей номер квартиры. Угу, сказала она, вернувшись к своему поиску. Если найду.

На выходных я съездил в зоомагазин и купил лежанку, ошейник с поводком, пакеты для прогулок, мыло, средства по уходу, косточки, мячики, витамины и три вида корма. Вечером набрал полванны теплой воды. Я выкупал Либерту, вымыл собачьим шампунем и специальной щеткой. Освободил уши от колючек репейника. Вытер ее полотенцем. И расчесал. Свежая, сухая и душистая, выглядела она счастливой. Мы вместе смотрели футбол. Вместе поедали чипсы. Потом я наткнулся на свои старые запасы и нажрался в хлам. Я помнил, что мы оба сидели на полу, обнявшись. Я рассказывал ей за жизнь, и она со всем соглашалась. Потом я учил ее, как приготовить рагу с нежной телятиной и сладким перцем. Потом я еще что-то ей говорил и плакал, потому что ее большие грустные глаза выворачивали мое сердце наизнанку. Я обнимал ее. Я признавался ей в любви. Целовал ее мокрую морду. Она отворачивалась. Но отвечала мне взаимностью, судя по тому, что в понедельник утром мои щеки и нос все еще пахли собачьим кормом.

ГУЛ

Первое, что показывает камера после общего плана Карнеги Холл, – это барабанные палочки, лежащие на авале мембраны. Тишина. Затем тоже крупно – лицо дирижера. Его глаза закрыты. Он молитвенно сосредоточен. И снова палочки. С них все начнется. Ибо, открыв глаза, дирижер увидит лицо барабанщика и легким кивком головы запустит первый такт. Камера показывает эту микроскопическую работу деревянных наверший, почти неразличимых для зрителей в зале, в результате которой рождается завораживающий ритм:

там

тарата-там

тарата-там

там там

тарата-там

тарата-тарата-тарата

там

В 1928, через два года после смерти великого Клода Моне, написавшего водяные лилии, другой француз, тоже импрессионист, но от музыки, также уединившись в своем доме под названием «Бельведер» в деревнеМонфор-л’Амори, создает «Болеро». Ему пятьдесят три года. Его зовут Морис Равель.

Перед тем, как вступит флейта, представим, что нам, тем самым, непостижимым для простого смертного образом присутствия зрителя, в котором созданы «Нимфеи» Моне, видно, что происходит в один и тот же момент в ста городах мира. А происходит одно и тоже. Сервисные фургоны покидают свои гаражи. Рядом с водителем сидят поклейщики. Иногда их трое или даже четверо. Магнитолы играют что-то веселое. Маршрут заранее определен. Чтобы не попасть в пробки, многие выехали раньше обычного. Кто-то добирается на своей машине. Кто-то в кабине телескопической вышки – это там, где рекламные конструкции не имеют лестниц и удобных площадок для поклейки и сервиса. В Мадриде, Париже, Венеции, Боне, Берлине, Варшаве, Чикаго, Нью-Йорке – повсюду по городским дорогам и трассам мчатся команды монтажников. Не повезло только Осло и Копенгагену. У них с утра льет как из ведра. Клеить бумагу в такую погоду невозможно, поэтому они приступят позже, дня через два, когда скупое скандинавское солнце подсушит щиты. Уже на месте, припарковавшись рядом с высокой железной опорой (кто-то включил аварийку и выставил сигнальный треугольник по обе стороны от фургона), они выдвигают легкие алюминиевые лестницы или подают кабину с двумя рабочими наверх или же карабкаются по ступеням с матерчатым рюкзаком за спиной, в котором, как шутихи для фейерверка, аккуратно сложены рулоны бумаги. Каждый подписан, пронумерован. Наверх поднимают и подают ведра с клеем и валики на длинных черенках. Там, где поклейщиков несколько, они распределяют между собой квадраты и берутся за работу. И вот на большом полотне появляется черный прямоугольник с золотыми буквами WOR. Затем фрагмент человека, судя по всему, мужчины. Пока видны только фалды фрака и дорогие лакированные туфли. А еще, в правом углу, – оборки дамского платья. Работа спорится. На том конце щита уже целиком читается слово CLUB. Клей наносят валиком. Затем прикладывают бумагу по намеченным маякам и выравнивают ее специальным резиновым скребком. Через полчаса уже понятно, что речь идет о «Всемирном Королевском Дайнинг Клубе», и последнее слово под брендовой надписью – это INVITED– «приглашены». Но почему-то с вопросительным знаком в конце. Золотые буквы на черном фоне смотрятся волшебно. Теперь уже видно, что в левом углу рекламного панно – пара, мужчина и женщина. Он, как уже говорилось, во фраке, на ней вечернее платье. Второе слово перед INVITED– местоимение YOU. Никакого секрета для монтажников здесь нет. Они, конечно же, видели весь баннер целиком, вернее то, что на нем изображено. Его макет. Но для зевак, которые стали появляться внизу, почти повсюду, в каждом городе, перед каждым щитом, и кое-где начали собираться в неорганизованные группы, процесс поклейки новой рекламы превратился в занимательный ребус. Они следят за тем, как составляется гигантский пазл. Пытаются предугадать и спорят.

там

тарата-там

тарата-там

там там

тарата-там

тарата-тарата-тарата

там

В действительности порядок поклейки мог быть иным, но в нашем случае последняя часть – недостающий фрагмент – это бумажный прямоугольник с лицами. Финальный штрих. Разгадка. Улыбающийся Кевин Костнер и обворожительная Дайана Крюгер. Один этот кадр обошелся нам в полтора миллиона долларов. Но игра стоит свеч. Он – символ мужества, образец проницательного красавца, обеспеченного и великодушного. Она – соблазнительная красотка за тридцать, с бриллиантовой диадемой над раскованным декольте. Не пигалица, разбивающая сердца, а замужняя дама, во взгляде которой мудрость и твердость характера и светский лоск. Мы перепробовали десятки вариантов, пока возник этот. Костнера надо было брать живьем. После неудачи с «Почтальоном», когда его фильм победоносно взял три «Малины», мы рассчитывали, что претензии на гонорар станут скромнее. Но не тут-то было. Его агент не зря кушал свой хлеб, и ему было плевать на любые неудачи его звездного патрона на ниве режиссуры. Он торговал его лицом. Он знал свое дело. С Дайен оказалось еще сложнее. Со съемок в Европе она улетела в Египет, так что все пришлось организовывать на ходу. Высланная нами банда из гримера, фотографа и светотехника с оборудованием буквально шла за ней по пятам. Ее настигли глубоко в пустыне во время съемок блокбастера. В каком-то забитом фотоателье, в 100 милях от Каира, за 20 минут был сделан кадр, ожидающий стыковки с кадром Костнера. В ателье ей надели копию диадемы. Везти в Египет настоящую за три с половиной миллиона долларов никто бы не решился. Могли взбунтоваться местные племена.

Флейта первой выводит испано-арабский мотив, который будет затем повторяться бесчисленное множество раз. И в нем больше Востока, чем Испании. Витиеватая мелодия, исполненная тайн и коварства. Люди недоумевают. К чему такая нелепость? Кроме пары американских актеров, названия клуба и дурацкого вопроса «А вы приглашены?» нет никакой контактной информации, подобающей в подобных случаях. Ни номеров телефонов, ни адреса, ни сайта, на худой конец. Глупость какая-то. И зеваки расходятся, негодуя. Но подобно тому, как арабскую мелодию вслед за флейтой перенимает кларнет, а затем фагот – щиты получают нового зрителя – водителей машин. И мы уже видим первые ухмылки и первые многозначительные «ага». Это реакция посвященных. За месяц до поклейки щитов мы запустили провокацию, которую некогда применили в Чикаго. Но тогда походя, а теперь целенаправленно и масштабно.

Ничего нового мы не выдумывали. В фильме Барри Левинсона «Плутовство» есть фрагмент, когда специально подготовленные корреспонденты на брифинге в Белом доме задают вопрос, типа «А как это связано с албанскими террористами?». Мы практически сделали то же самое, но с другой аудиторией. И, разумеется, наш вопрос звучал иначе. За 750 тысяч долларов многим европейским и американским политикам, режиссерам, музыкантам и прочим публичным деятелям пришлось объясняться, что ни в каком закрытом королевском клубе они не состоят и даже никогда о таковом не слыхали. Важно было бросить первый камень. На безрыбье слухи о причастности к некоему тайному обществу породили волну статей в европейской прессе о новомассонстве. «Фигаро» разразилось разворотом о сговоре правительства с левыми, королевских банкетах, оплаченных подозрительными фондами, которые, как и следовало ожидать, в конце концов, связаны с распределением бюджетных подрядов, так что еще один «королевский клуб» это,скорее всего, «новая партитура для старой песни». «Таймс» в интервью с Джоном Чейни отозвался о «Королевском дайнинг клубе» как о проделке неких лиц, лоббирующих свои собственные интересы и пытающихся затянуть в сети хитросплетений простаков. «Бильд», «Ле Монд» и «Дэйли Телеграф» отделались заметками, призванными опровергнуть нелепые слухи и успокоить тех, кто и так не сильно беспокоился. На самом деле, они просто усилили сомнения, посеянные нами. И вот, когда общество уже начало забывать о вопросе, в самых крупных городах по всей Европе и в американских мегаполисах вдруг в одночасье появились сотни бигбордов с рекламой того самого закрытого королевского клуба, которого никогда не было и быть не могло. Вот о чем говорили многочисленные ухмылки и «ага» искушенных автомобилистов и просто прохожих. Что и следовало доказать! Как всегда, правительство нагло лжет своим гражданам, и все эти пустозвоны от политики, науки или культуры – кучка обманщиков, блюдущих собственные козырные интересы! Пресса разразилась полемикой без нашего участия и за свой собственный счет ровно в тот момент, когда главная тема перешла к волторне и гобою. После внушительной артподготовки, о масштабах которой мы и не догадывались, в ход пошла пехота. Настало время запускать ходоков. Ибо не шоферы и не простые прохожие были нашей конечной целью. Эти баннеры предназначались другим глазам. Эта музыка звучала для других ушей. Мы словно хлопнули в ладоши, чтобы привлечь внимание, а теперь настало время объяснить, зачем. В «Крестном отце», фильме, горячо любимом моим покойным дедом, есть эпизод, когда Майкл Корлеоне с родными присутствует на церемонии крещения своего ребенка. А в это время время подосланные им люди готовятся поквитаться с главами мафиозных семей. Толстяк с большой коробкой, смахивая пот, бежит вверх по ступеням. Псевдополицейский достает из холщового мешка револьвер и нагрудный знак. Некто заходит в салон, где в кресле парикмахера сидит босс. Еще двое убийц входят в подъезд дома, на верхних этажах которого в уютной спальне очередной дон развлекается с любовницей. Нет, мы не были столь кровожадны. И да, наши люди были столь же пунктуальны. И гораздо, гораздо более многочисленны.

там

тарата-там

тарата-там

там там

тарата-там

тарата-тарата-тарата

там

Бросив заветный взгляд на сто городов одновременно, мы видим множество машин представительского класса. В этом парке, о существовании которого известно только нам, есть даже феррари и ламборгини в дополнение к новым порше, мерседесам, ауди и БМВ. У каждого автомобиля свой особый маршрут. Рядом с водителем на этот раз сидит паренек в красном мундире. Такой иногда можно встретить в самых роскошных отелях у ребят, прозванных коридорными. Но наш костюм выглядит немного иначе. На фуражке с черным лакированным козырьком вышит золотой вензель – королевская лилия. С левой стороны кителя с золотыми пуговицами четыре заветных буквы – WRDC. На парне в тон кителю брюки и черные туфли, надраенные до такой степени, что, когда он выйдет из машины, на отполированной коже отразится глубокое небо Амстердама, Цюриха и Миннеаполиса. У водителя список. На заднем сиденьи лежит коробка с конвертами. Машина останавливается перед входом в банк. Или офисный центр. Или здание муниципального совета. Или киностудию. Адресов слишком много, и в каждом городе они свои. Чтобы составить этот перечень, ста региональным директорам пришлось чесать затылки пару недель. И потрудились они не хуже, чем власти Швеции, работая над известным списком для своих немецких друзей. Помимо обеспеченности и влиятельности, мы поставили один общий критерий каждому городу – диверсификация. Люди должны быть разными, из всевозможных сфер и полей деятельности. Само собой, никакого криминала. Никаких подмоченных репутаций. Адвокат и банкир, музыкант и промышленник, поэт и финансист должны чувствовать себя в клубе одинаково раскованно и комфортно. Мы, скорее всего, не сможем предотвратить образование кружков по интересам, но превращать наши банкеты в филиал Давосского форума нельзя ни при каких обстоятельствах. Иначе мы просто потеряем свое лицо еще на этапе его лепки. Парень с фирменным конвертом в руках поднимается по ступеням, входит в приемную. После того, как удивленный секретарь (не каждый день видишь человека в странном мундире) разрешает ему пройти, он оказывается в кабинете и вручает конверт адресату. Все. На этом его миссия окончена. Он возвращается в машину. Чтобы доставить следующее послание. Разговаривать с клиентами им строго воспрещено, и о том, что внутри конвертов, они имеют только самое смутное представление. Когда адресат возьмет специальный нож или просто надорвет бумажный клапан, он увидит четыре вещи: буклет, письмо-приглашение, конверт с обратным адресом в Нью-Йорке и визитку клуба. О стоимости буклета говорить не приходится. Это лучшая полиграфия, выполненная по лучшим макетам лучших дизайнеров. В сжатой, но богато иллюстрированной, форме расписана программа клуба на следующий год. Причем сделано это в стиле «будет очень интересно, конечно, если вам удастся присоединиться». Мы ни к чему не понукали и ничего не гарантировали. Красная нить всего этого опуса – у нас очень мало мест, к сожалению. Увы, ни приглашение, ни визитка не давали привилегий. Но зато благодаря им те, кто получил наши конверты, могли попасть в следующий этап. И пока машины все еще разъезжают по городам, а юноши в красном разносят послания, первые адресаты вводят название заветного сайта в командной строке своих браузеров. Или, сняв трубку, набирают номер, указанный на бизнес-карточке. И голливудская пара, Кевин и Дайен, снова спрашивают их, улыбаясь с дорогой полиграфии: а вы приглашены?

там

тарата-там

тарата-там

там там

тарата-там

тарата-тарата-тарата

там

Медные теперь на пике. Тема, начатая флейтой, переходит к саксофонам. Саксофон—тенор, саксофон—сопранино, саксофон—сопрано.Вслед за ними вступают тромбоны. И температура растет. Сайт, выполненныйв безукоризненной стилистике, дублирует буклет и обогащает его дополнительными акцентами. Те, кто предпочел телефон, попадают либо в американский колл-центр, либо в его европейскую копию, физически расположенную в Амстердаме. И там, и здесь мы наняли подрядчиков —две компании, специализирующиеся на подобных услугах. Они прекрасно знают свое дело. Поэтому в Амстердаме в просторной комнате за перегородками сидят двадцать девственниц (шучу), по четыре на каждый язык – немецкий, французский, испанский и итальянский. Любая из девушек также свободно говорит на английском – таково было наше требование, которое они легко удовлетворили. Операторов набирали придирчиво. Тестировали на стрессоустойчивость и быстроту, а главное, оптимальность решений. Можно не сомневаться – здесь собраны зубры. Хотя весь протокол расписан до мелочей. Нюансы, тональность и даже паузы. Каждая из девушек способна рассказать клиенту о клубе, ответить на его вопросы и в ненавязчивой форме подвести к резервированию. Они вежливы, контактны. И сексуальны. Насколько может быть сексуальной женщина в процессе делового, по сути, разговора. Особое придыхание, смешок, особый тембр. Мужчинам это нравится. Многие реагируют на такое почти подсознательно. Главное – они должны понять: Клуб – это расширение кругозора, это новые знакомства, новые возможности. Деловые, личные и очень личные. Это парад ухоженных красоток, наконец. И все это очень избранно. И очень престижно. Вот почему почти каждый разговор после нескольких минут заканчивается одним и тем же.

там

тарата-там

тарата-там

там там

тарата-там

тарата-тарата-тарата

там

Крещендо. Медь и ударные сейчас только поддерживают ритм, а на первый план впервые выходят струнные. Громко, мощно, торжественно. Тот, кто посетил наш сайт и, пролистав несколько страниц, нажал на заветную клавишу, и тот, кто, приняв для себя решение, называет данные своей кредитной карты девушке-оператору, – запускают одну и ту же денежную машину. Когда Равеля спросили, что он думает о написанном им шедевре, он ответил, что видит заводской конвейер. Он хотел, чтобы во время звучания «Болеро» на сцене изображали не балет. Нет. А гигантский завод. Методично работающую машину, которая состоит из плотно подогнанных механизмов, запускающихся друг за другом. Все вместе они порождают идеальный рабочий гул, в который органично вплетены и шелест компьютерных клавиш, и голоса телефонисток, разговаривающих на разных языках одновременно, так что смысл сказанного нам недоступен. Но мы прекрасно слышим идеально отлаженный гул. Это дыхание машины. Это ее жизнь. Данные с компьютерного терминала поступают на сервер платежной системы. Она проверяет их. Затем отсылает эти данные в наш банк. Оттуда в банк эмитента карты. Снова возвращает их на сервер платежной системы. Хотя все это занимает какие-то мгновения, нам с высоты виден этот гигантский трафик – пунктиром, трассером – через океаны и континенты. А затем на мониторе перед девушкой колл-центра, как и на ноутбуке на столе у адвоката, появляется надпись: операция проведена успешно. Спасибо, что Вы с нами! В этой благодарности – квинтэссенция всего проделанного пути. Ведь до этого момента мы шли по канату над пропастью. Мы балансировали и рисковали. Установив годовую плату за членство в пять тысяч долларов или евро (в зависимости от территории) мы не знали – а приемлемо ли это? Ведь, кроме входа, каждый банкет будет оплачиваться дополнительными 250 долларами с человека. В итоге семейная пара раскошелится примерно на 16 тысяч в год. Это много или мало? Станут ли люди платить такие деньги? О чем думают богачи? Как они относятся к деньгам? Кто-то выкидывает состояния на всякие безделушки, а кто-то наоборот – чем богаче становится, тем более скуп и мелочен в своих тратах. Мы не могли предугадать наперед. Поэтому, осознавая рискованность, задействовали формулу 1:3. Пусть из трех адресатов, получивших конверты, один станет нашим клиентом. Если бы на бигбордах, развешенных в ста городах Европы и США, были указаны контактные данные, наши колл-центры захлебнулись бы от лавины бестолковых звонков, а вебсайт, наверняка, лег бы в первые часы, как от массированной DOS-атаки. Мы намеренно отогнали зевак, любопытных и прочие непродуктивные сегменты. Спустя две недели, во вторник, разошлись первые конверты. До четверга мы получили почти четыре миллиона в общем долларовом эквиваленте. К понедельнику их было девять. Затем почти три дня кривая графика медленно подбиралась к десяти. Микроскопическими шажками. То было время великой паники, подавленной внутри каждым из нас, кто был не только причастен, но и посвящен в цифры. А что, если это —все? Десять миллионов. Мы даже не покроем первичные вложения. Не говоря о теле кредита и процентах на его обслуживание. Просто вылетим в трубу всем коллективом. Закроемся в офисе и включим газ. Массовое самоубийство в духе лучших японских традиций. В полночь среды застывшая красная сволочь внезапно прыгнула на семнадцать пятьсот. За счет Европы. Потом четыре дня прибавляла почти по девять миллионов ежедневно. К концу недели большинство квот в европейских столицах и городах-миллионниках США были выбраны. У нас больше не было мест. Остальных желающих переводили в резерв без приема оплаты. О том, что в эти решающие для нас дни происходило с нашим банковским счетом, могли знать только я, Кэтрин и Мэдисонская четверка. И хотя прямого запрета ни я, ни Джордж не давали, готов поспорить, все менеджеры в отделах и логисты догадывались, что происходит. Если не в точных цифрах, то об общей позитивной динамике. Это чувствовалось в воздухе. Том самом воздухе чикагского офиса (а может, не в нем), где я после двух логистов искусно выловил и проглотил бациллу H5N1. И в тот же вечер рухнул, как подкошенная лошадь, сраженная бандитской пулей на полном скаку. Видимо, сказалась перенапряженность и стресс последних дней. Организм мог еще бороться с внутренними вызовами по части нервов, но внезапная интервенция постороннего вируса взломала его в одночасье. Я, что называется, тупо сошел с дистанции. Благо, запущенный нами процесс шел уже полным ходом и моего непосредственного участия не требовал. Со всей текучкой справлялся Джордж. Кэтрин несколько раз в день сообщала мне о последних поступлениях на счет. Пока я не провалился в черную дыру. Пропустил опасный этап. Понадеялся на превентивные меры, когда действовать нужно было быстро и кардинально. Последняя цифра, которую я помнил, была 52 миллиона. После этого в моем сознании то затухал, то проявлялся зловещий барабанный ритм, вовсю неистовствовали тромбоны и гобои, скрипки рвали меня, повторяя равелевскую тему. Она была бесконечной. Истекая потом, небритый дирижер во фраке запускал ее снова и снова, рассекая слоеный воздух крошечной зубочисткой в правой руке. Я тонул. В редкие минуты просветлений я видел пятно окна, заплаканное лицо женщины, повисшее надо мной, профиль Либерты. Мне давали пить какую-то горькую дрянь. Я видел себя голым, затем в памперсе и снова голым. Меня переворачивали на бок и чем-то мазали. Кололи. Тело нестерпимо болело при каждом прикосновении. Меня бросало то в жар, то в холод. Я потерял чувство времени, перепутал день с ночью. Когда бы я ни открывал глаза, лампа ночника неизменно горела у изголовья. Я варился в собственном поту, как в ласковой материнской утробе. И потом утром, пропотев до костей и обессилев, я очнулся от того, что мобильный немилосердно зудел у меня под боком. Выхваченный из небытия, я нащупал его и сказал «да». Не своим, замогильным голосом. Так что Кэтрин даже переспросила: Джонаттан? И я простонал – да. Тогда она сказала мне: мы продали все. Сколько? – булькнул я. Она сказала: почти семьдесят девять миллионов. Да, сказал я. И опять провалился в небытие.

Мне приснился наш дом. Была ночь. Шел ливень. Ветер ураганными порывами бросал из стороны в сторону кроны деревьев в нашем саду. Вспышки молний озаряли округу. Я увидел лицо отца. Он смотрел не на меня, а в тот верхний угол, где с минуты на минуту должно было проступить злополучное пятно. И я ушел через дымоход камина в гостиной. Немного повисел над улицей, потом отправился привычной дорогой до перекрестка. Вокруг не было ни души. Начинало светать. Дождь почти прекратился, но густой утренний туман полз, обволакивая дома и деревья. Я увидел знакомый почтовый ящик с фигуркой кузнеца, батут во дворе Джонсонов, каменную белку. Потом перед домом Чахимски повернул, пробрался через газон и увидел картину: старое соседское дерево, сломанное ночным ураганом, рухнуло в сад к старику. Завалив добрую треть шаткого забора, оно, падая, острым осколом снесло часть крыши и проломило в стене коптильни огромную брешь. Старик стоял рядом. Он только что открыл дверь ключом и понял, что опоздал. Кто-то другой проведал о проломе раньше него. Крюки под потолком пустовали. На посыпанном опилками земляном полу коптильни валялись недоеденные хвосты. Кемпински смотрел на них немигающими глазами и произнес почти шепотом: Sonofabitch!

ЧИСЛА

Первоначальные инвестиции. Из девятнадцати миллионов кредита миллион мы заплатили за услуги юристов «Вуди Венчерз» по покупке лицензий и еще пять миллионов в качестве квартальной предоплаты за год. Съемка Костнера и Крюгер на рекламный постер обошлась в полтора миллиона. Шорохи в прессе – семьсот пятьдесят тысяч. Аренда бигбордов – четыре миллиона. Печать буклетов – пятьсот сорок тысяч. Доставка конвертов вместе с арендой автомобилей – миллион сто тысяч. И еще сорок тысяч было уплачено за пошив фирменных костюмов для посыльных. Высококачественная полиграфия (буклеты, конверты, приглашения и визитки) суммарно обошлась в пятьсот сорок тысяч. Треть миллиона мы заплатили за услуги колл-центров. Два миллиона потратили на закупку бутафории – ковровых покрытий, ваз, стоек с латунными навершиями, полотна для панно, фирменной атрибутики клубаи прочего – для первых банкетов. Двести тысяч заплатили Кэрол за новогодний дизайн. В семьсот тысяч обошлись музыканты. Пятьсот тысяч было потрачено на секьюрити. Двести тысяч мы уплатили за услуги ведущих. Еще тридцать тысяч пошло на парковщиков. За те несколько месяцев, которые ушли на подготовку первого мероприятия, я заплатил суммарно полтора миллиона долларов зарплаты вместе с налогами и затратами на офис.

Итого по разделу: 18 360 000.

Персонал компании. Джордж, исполнительный директор «Агоры», получил должность с окладом сто пятьдесят тысяч долларов чистыми. Том, креативный директор, – сто тысяч. Начальники департаментов – Кэтрин и Мелисса – по девяносто пять. Кэтрин я выделил восемьдесят тысяч годовых. Карлу, нашему юристу, – сто тысяч. Менеджеры отделов получили по восемьдесят тысяч каждый, а логисты по семьдесят пять. Региональные представители в пятидесяти городах США имели оклад в сорок пять тысяч долларов, что выглядело вполне щедро при работе одна неделя в месяц. Что касается европейских директоров, то мы определились с зарплатой в тридцать пять тысяч евро, и при этом они числились в качестве контрагентов, то есть никаких дополнительных социальных отчислений в европейские бюджеты мы не делали. Себе я определил сумму в двести тысяч в год. К этому следует добавить оклад нашего сисадмина и Кристины, моего секретаря. В общей сложности, с учетом затрат на офис и налогов, в фонд заработной платы у меня должно было пойти примерно восемь с половиной миллионов в год.

Итого за год по разделу: 8 500 000.

Структура разовых поступлений от клиентов. Вступительный взнос за годовое членство в WRDC составлял пять тысяч с человека. Суммарное число членов клуба – пятнадцать тысяч человек. В результате мы собрали сумму в семьдесят пять миллионов. При этом вместе с годовым взносом мы просили оплатить стоимость участия в первом банкете – двести пятьдесят долларов\евро. Это еще три миллиона семьсот пятьдесят тысяч.

Итого по разделу: 78 750 000.

Структура годовых поступлений от клиентов. При известной стоимости участия в банкете (двести пятьдесят долларов или евро) мы рассчитывали собирать сорок пять миллионов ежегодно, из которых двадцать семь предназначались для оплаты организации банкетов, а оставшиеся восемнадцать шли на оплату лицензий на использование торговых знаков, авторских и смежных прав.

Итого по разделу: 41 250 000 (после вычета 3 750 000 за первый банкет).

Структура годовых базовых затрат. За первый год мы остались должны пятнадцать миллионов долларов в качестве оплаты за лицензии. Затраты на персонал офиса и сам офис, как уже было сказано, составляли восемь с половиной миллионов. Почти во столько же в год нам обходились музыканты во всех ресторанах – восемь миллионов четыреста тысяч. Услуги секьюрити стоили пять с половиной миллионов, ведущих – два миллиона двести пятьдесят тысяч, парковщиков – триста шестьдесят тысяч. К двум миллионам долларов, потраченным на закупку бутафории, мы запланировали потратить еще восемь миллионов в год. Два миллиона восемьсот тысяч долларов предназначались компании Кэрол. Кроме того, на производство видеотренингов для поваров ресторанов было выделено двести тысяч в год. Что, однозначно, выходило гораздо дешевле, чем собирать сто специалистов ежемесячно в одном месте. И, как мы надеялись, не менее эффективно. Оплата процентов по кредиту – девятьсот пятьдесят тысяч долларов. От возврата части тела кредита в первый год нас освободили по условиям контракта.

Итого за первый год: 51 960 000.

Финансовые результаты. Поскольку стоимость лицензий на торговые знаки покрывалась за счет участия в каждом банкете, то из суммы разового сбора нам осталось компенсировать разницу, к которой пришлось присовокупить и гонорар юристам «Вуди Венчерз». То есть три миллиона долларов. Поэтому по грубым подсчетам (точные вела Кэтрин, за этим ее и наняли) выходило, что при семидесяти пяти миллионах вала (чистый сбор за годовое членство в клубе), который мы получили, и тридцати семи с копейками миллионов затрат мы вышли примерно на тридцать семь миллионов прибыли грязными, без учета налогов и прочих обязательных отчислений. В действительности, сумма оказалась даже больше за счет того, что евро стоил дороже доллара почти на двадцать процентов, и даже после операций с конвертацией там, где это было необходимо, выплаты банковских комиссий мы все равно остались при хорошем наваре.

Итого по разделу: 37 000 000 валового дохода.

И все выглядело бы совсем прекрасно, если бы не одно «но». Некая, неизвестно откуда взявшаяся, компания под названием «Либерта Менеджмент», зарегистрированная на британских Виргинских островах, заявила свои права на торговую марку WRDC. Что называется, удар под дых. Кто за этим стоял, мы не знали, потому что, по закону, данные об учредителях не разглашались, и государственный реестр мог выдать только имя директора, скорее всего, номинального. И то после официального запроса. Я пощадил Карла, рвавшегося в бой, чтобы отстоять наши права в судебном порядке. У меня почему-то с самого начала возникло непонятное, но от этого не менее твердое убеждение, что юридически они правы. Просто нас опередили. В жизни такое случается. Когда мы вместе с Карлом открыли реестры американского патентного ведомства, европейского, а затем и международного – WIPO, обнаружилось, что эти прохиндеи буквально за секунду до нас застолбили наш бренд по всей Европе, Америке и всех экономически значимых регионах, включая Японию, Китай и Австралию. Карл сделал смелое предположение о том, что в нашей компании завелся инсайдер. В совпадения он не верил. Как бы то ни было, нам пришлось пойти на поводу у интеллектуальных шантажистов. Мы заключили договор на эксклюзивное использование торгового знака. И согласились платить семь миллионов долларов в год (первоначально они потребовали десять, но мы сторговались). Карл негодовал. Пришлось выписать ему поощрительную премию в пятьдесят тысяч долларов и отправить с семьей на горнолыжный курорт для поправки нервов. Хороших юристов нужно ценить.

Оставшиеся тридцать миллионов мы с Кэтрин решили потратить на половинное погашение кредитных обязательств перед инвестиционным фондом SATECH, ужины со звезами, премии сотрудникам и расширение сети клубов за счет Токио, Мельбурна, Пекина, Рио-де-Жанейро, Буэнос Айреса и многих симпатичных городов в Европе и США, до которых не смогли дотянуться в первый год. Иными словами, мы инвестировали сами в себя. Наша чистая прибыль после этого должна была составить что-то около двадцати тысяч долларов. Если бы мы этого не сделали, то при существующей налоговой ставке из тридцати миллионов мы должны были бы отдать федералам одиннадцать. Одиннадцать миллионов долларов! На ровном месте! Я нанял рабочих, и они помогли упаковать и вынести все статуэтки, накопившиеся в моей квартире. Все мои «Золотые пальцы». Так что вместе с налоговыми формами я отправил массу коробок и бандеролей с этим скарбом. И даже заказал отдельный контейнер, специально для самого большого раритета – гигантского пальца, из-за которого меня едва не хватил удар, когда я заподозрил «кидок» от Осборна на шесть миллионов долларов. Я подумал: этот исполинский красавец как нельзя лучше будет смотреться на зеленой лужайке перед центральным офисом федеральной налоговой службы. Не потому, что я зол. Просто из справедливости. Три миллиона долларов налоговых отчислений в год, которые платила моя компания, по-моему, и так приличная сумма. Господа фискалы, поимейте совесть! Ничего не вложив, не имеете права требовать. Государство не считало меня партнером. Не признавало меня заемщиком. Не видело во мне бизнесмена. Я стучал, а вы не открыли, просил – и не дали мне. Взывал – а вы не эвейлебнулись. Се, оставляется вам чек ваш пуст.

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

Едва переехав в Чикаго, и позже, возвращаясь из долгих командировок, я старался выбираться в центр по будням, чтобы не играть в одной общей массовке с потоками туристов и горожан. Автомобильные пробки казались мне меньшим злом. Первое время приходилось парковаться, где попало. Зачастую втридорога, на тех местах, которые ушлые жители мудро обходят стороной, и даже новейшие путеводители рекомендуют держаться от них подальше. Затем я обнаружил вполне приятный пятиэтажный паркинг на Ист Уолтон Плэйс. Нижние этажи, как всегда, были проданы по годовым абонементам, но от третьего и выше все же давали надежду обрести временное стойло. За четыре доллара в час. Это устраивало, потому что в минутах ходьбы от паркинга находилось все, что меня интересовало – несколько музеев, галереи, книжный магазин, уютные кафе, где, как я считал в то время, подавали хороший кофе, и пара зеленых островков, сидя на скамейках которых можно было полистать свежую газету или только что приобретенную книгу. Важно было правильно рассчитать время. То есть попасть в центр через узкий шлюз в полтора часа между завтраком и ланчем, когда все основные игроки уже прибыли на свои базы. А затем так же незаметно улизнуть из него, пока обитатели офисов еще трудятся в поте лица. За эти четыре-пять часов я, как правило, успевал посетить новые экспозиции, прикупить пару занятных вещиц и перекусить по дороге. Как ребенок, я мог любоваться небесными сферами в планетарии Адлера. Часами рассматривал диковинных рыб в аквариумах Шедда, а затем переключался на динозавров в Музее естественной истории Филда. В старинном особняке Сэмюэла Никерсона иногда выставляли нечто оригинальное, и я заглядывал в его прохладные (особенно в летнее время) пенаты. Однажды я обнаружил там коллекцию работ Луи Тиффани. Одно из главных достоинств музеев – вас убедительно просят не пользоваться видеокамерами и перевести телефоны в беззвучный режим. Я всегда старался идти дальше. Свой телефон я просто выключал. Музеи, концертные залы и картинные галереи выполняли для меня особую терапевтическую функцию. Они позволяли на время отвернуться от мира еды, для которго я был чужим по крови, и прикоснуться к тому миру, где я некогда обитал – среди разговоров о Тойнби, Кьеркегоре и Фаулзе, фортепианных пассажей Рахманинова и выставок полотен сюрреалистов или голландцев старой школы. Интернет в этом смысле мог дать мне многое, но не все. Не хватало живого общения с людьми, которых я считал близкими мне по духу. С которыми было приятно сразиться в философском диспуте и не менее приятно отступить перед глубиной чужого ума. После нескольких лет, проведенных в глуши, и еще некоторого времени, целиком потраченного на ресторан, вернуться к цивилизации было здорово. Если позволяла погода, иногда я прогуливался по набережной Нэви Пьер и кормил чаек, отщипывая хлебный мякиш. Еще реже пускался в морскую прогулку на одном из катеров, пришвартованных к пирсу. Туристов здесь было предостаточно, так что двухпалубная шхуна заполнялась в считанные минуты. Я всегда занимал место на верхней. Оттуда открывался прекрасный панорамный вид на старую пристань и спокойные воды озера.

Так или иначе, каждый мой визит в даунтаун предполагал пешую прогулку по Ист Уолтон Плэйс от паркинга до музеев, магазинов, кафе и обратно. Однажды в августе я обнаружил, что кофейню «Кап Дриммин», завсегдатаем которой я был, закрыли на ремонт. Перехватив сэндвич в фойе музея, я решил перебиться. Но запахи фастфуда на набережной сделали свое дело, и я ушел от греха подальше, убедив себя отобедать в каком-нибудь пристойном месте. Я считал, что неплохо ориентируюсь в этом районе, однако кроме японского ресторана ничего не нашел. Возвращаясь к парковке несолоно хлебавши, я увидел вывеску «Старый город». Самое удивительное, что это кафе располагалось всего в двух кварталах от паркинга, и я ходил мимо него постоянно, совершенно не догадываясь о его существовании. Со мной такое случается. Кафе занимало первый этаж кирпичного дома. Вход располагался между двумя эркерами, в каждом из них за стеклом обедали компании. Внутри было шумно. Из динамиков вовсю лилось диско. Я не ушел по трем причинам. Во-первых, в зале работал кондиционер, обливающий бодростью любого переступившего порог. Во-вторых, пахло на удивление вкусно. Ну, и в-третьих, я все-таки был голоден, а путь домой в район Форест Парка предстоял неблизкий. В дальнем углу был свободен столик, и я направился прямо к нему. Официантки, три девушки в униформах, сбивались с ног, доставляя заказы и убирая освободившиеся приборы. Я прождал около пяти минут. Потом откуда-то из боковой комнаты появилась девушка в джинсах и клетчатой рубахе и протянула мне меню. Она улыбнулась дежурной улыбкой. Разумеется, бедра и выразительный взгляд отпечатались в моем мозгу моментально. Не могу сказать, что я «запал». Но отметил для себя – это точно. Каштановые вьющиеся волосы большой копной над затылком. Голова в облаках. Легкий макияж едва подчеркивал ресницы. Свежа и раскованна. Когда одна из официанток, освободившись, устремилась к нам, она остановила ее на полпути, сказав громче обычного, чтобы преодолеть музыку: я приму, Дэлла. Похоже, она была старшей смены, а может менеджером, вышедшим на подмогу персоналу в час пик. Так это выглядело и так я тогда подумал. Не помню, что именно я заказал. Наверное, что-нибудь дежурное, побыстрее. Я перекусил, выпил чашку кофе и был таков. Но месяца через два, вновь оказавшись на Ист Уолтон, я нарочно задержался перед витриной. Она сидела за столиком в левом эркере. Одна. Светлая блузка, бежевые брюки. В руке она держала книгу, на суперобложке которой я прочитал «Особенности когнитивной психокоррекции». На столе лежала тетрадь и карандаш. Видимо, она делала какие-то пометки. Я решил зайти. Устроился за первым попавшимся столиком, ближе к входу. В зале было человек семь, не больше. Заказал кофе и яблочный штрудель. Бас ритм плыл под потолком. Я знал эту вещь. Ударные, гитара и саксофон. Даже помнил их клип. В темноте гитарист освещен лучом прожектора сверху. Он вступает первым, после бита. Затем девушка на саксофоне (по-моему, шведка) следует за ним, повторяя гитарную тему – первые четыре ноты, выстроенные в две терции. Пару лет назад это была абсолютная бомба, и ее можно было услышать повсюду. Я пил кофе, пытаясь меньше пялиться. Хотя она абсолютно не обращала никакого внимания на то, что происходило вокруг. Надо было как-то начать, и я выдал банальное: «Университет Чикаго?». Она остановила свой взгляд на мне. Вытащила карандаш из губ и откинула копну волос в картинном взмахе головой. Да, вздохнула она, помогаю старшему сыну с рефератом, пока средний смотрит за дочкой. Вообще-то, должен был муж. Но он сегодня не в духе – потянул связки. Для бойцов ММА это не редкость. Она хотела еще что-то добавить, но первая не выдержала, прыснула смехом и закрыла лицо ладонями. Простите, сказала она через минуту, вдоволь насмеявшись и мотая головой из стороны в сторону. Нас учат зрить в корень. Школа профессиональной психологии. Третий курс. Думаю, добить в следующем году. Если не умру по дороге. Как вам наш штрудель? Пришел мой черед повыделываться. Не дурен, ответил я. Хотя тесто немного жестковато. Похоже, его слегка недомесили. Минуты на три. Потом его не мешало бы скатать в шар, смазать маслом, завернуть в пищевую пленку и оставить минут на тридцать, чтобы отдохнуло. Вот тогда штрудель получится действительно мягким, нежным и шелковистым. Она отнеслась к моим комментариям серьезно. На ее вопрос я соврал, что программист, а выпечкой интересуюсь кустарно, и иногда по выходным что-нибудь пеку. Для себя, так сказать. Слово за слово. Она забыла о книге. Я забыл о коллекции Тинторетто. Потом пересел к ней за стол. Мы проговорили почти час обо всем на свете. Ее реплики были точны и всегда по делу. Но я заметил для себя, как она умеет слушать. Редкое качество для девушек, уж я-то мог об этом судить. Ей и вправду было интересно. От нее я узнал, что это кафе основал ее прадед, а она получила его в подарок на совершеннолетие, когда отец решил отойти от дел. Хотя с одиннадцати лет помогала ему во всем. А в первый раз за барную стойку стала в четырнадцать. Как-то зимой отца прихватил приступ радикулита, натурально не мог разогнуться. Пришлось его подменить. Ну и, конечно, все пошло наперекосяк и с клиентами, и с кассой. Но смену все-таки выстояла до конца, не сдрейфила. Спасибо официантам. Ребята тогда были еще старой закалки, подставили плечо. Я чуть было не брякнул про богатую невесту (вовремя спохватился), прозвучало бы это топорно. Вдруг, как нельзя кстати, она вспомнила про выставку неизвестных работ Ворхолла на следующей неделе. Я не был его страстным поклонником, но теперь у нас возникла причина куда-нибудь сходить вместе, и меня это искренне обрадовало. Мы обменялись телефонами. Я успел купить книгу, ради которой приехал. По дороге назад специально обогнул кафе через переулок, чтобы не испортить впечатления, которые я сохранил. Для меня это было важно. Столько раз приходилось попадать в обычные, по сути, но дурацкие по смыслу ситуации, когда все уже сказано, воспринято и пережито. И вот опять вас неожиданно сталкивают лбами. И ничего, кроме идиотских улыбок и еще одних «приветов» не приходит на ум. Потому что это отделение уже отыграно, до следующего еще далеко. Вы как бы застряли в паузе. Поэтому, дабы не нарываться на аляповатые мазки к картине, которую вам удалось выстроить, промеряя каждый шаг, – бережно, почти математически, – лучше просто снять холст с мольберта и припрятать его до времени, пока следующая волна вдохновения не посетит ваш скромный угол. Мне слишком дорого было послевкусие – этой беседы и яблочного штруделя. Который, на самом деле, был почти идеален. Мне просто хотелось за что-то зацепиться.

Музей современного искусства находился в двух минутах ходьбы от кафе. Благодаря огромному количеству залов, экспозиций в нем всегда было много, менялись они часто, и нам не надо было искать поводов возвращаться сюда снова и снова. Ни я, ни Джесс не были поклонниками авангарда. Глубина тайных смыслов, заложенных творцами в их детища, так и осталась непонятой нами. Во время наших прогулок они служили только фоном. Мы познавали друг друга. Уверен, в любой другой картинной галерее нам пришлось бы отвлекаться и уделять толику времени искусству. Но здесь неограниченная свобода интерпретаций даровала нам свободу не задумываться вообще. Не пытаться найти объяснения. И даже не вступать в интерактив с искусством. Мы воспринимали экспонаты как бесконечный ряд декораций для наших бесед. Иногда подтрунивали над их аляповатостью. Я сказал, что для меня живопись перестала быть живописью, как только автор поставил себе творческую задачу вынести кому-то мозг. Моя формулировка рассмешила ее. Первое время мы терялись в многочисленных переходах и закоулках. Потом немного освоились. Мне особенно нравились залы верхнего этажа, где сквозь стеклянный потолок пробивался фантастический свет осени. Матовое стекло не позволяло увидеть небо. Но создавало ощущение простора и воздуха. Я вспомнил о «Другом небе» Кортасара. Просто упомянул вскользь, но Джесс запомнила, нашла в сети и в тот же вечер прочитала. Этот короткий рассказ произвел на нее гнетущее впечатление. Мне пришлось оправдываться, что я отметил чисто внешнее сходство между витражным потолком музея и стеклянными галереями, о которых писал Кортасар. Просто ассоциация. Она сказала: этого мужчину можно только пожалеть. Она имела в виду рассказчика. Будучи помолвленным, он ищет приключений с продажной девицей, и самое противное – с проституткой он гораздо откровеннее и, похоже, счастлив. Хотя при этом делит ее с хозяином и половиной города. Жуть. В конце концов, он женится. Но по-прежнему смотрит в лес и думает о том, когда представится случай сходить налево. Занавес. И тупик. Он даже не в ситуации выбора. Он сам понимает, что возврата к прошлому больше нет, а семейная жизнь для него – безрадостное, унылое существование, ярмо, в которое он сам просунул шею, хорошо понимая, на что идет. Это не жизнь. Да, согласился я. Это бутафория, камерный мирок крытых галерей, где люди прячутся от жизни. Кстати, об этом и рассказ. И мы оба посмеялись над ее морализаторством. С моей подачи за пару дней она проглотила первый роман Пруста. Потом мы долго спорили о Сване и Одетте. Мне особенно нравился эпизод, когда Сван приезжает к ней и не застает дома, но по внешним признакам понимает, что что-то здесь неладно. Этому «что-то» Пруст отводит страниц сорок, вышивая всевозможные оттенки допущений и догадок по канве любовного полутумана. Состояние влюбленного мужчины, который боится потерять возлюбленную. Его самокопание в себе. Робкие попытки логических умозаключений там, где сердце подсказывает очевидные вещи, и они не в его пользу. Простота – залог счастья, сказала Джесс. Всегда можно объясниться. Если объясняться – не будет Пруста, и уж точно не будет романа. Пруст – это ведь не результат, а процесс. Это вечный поиск. Так, кстати, и называется цикл – «В поисках утраченного времени». Искать то, чего нельзя обрести. Кафке вообще было неважно, чем закончатся его романы. Поэтому ни один из них он и не завершил. Здесь красота момента или его значимость намного ценнее вывода. В этом вся прелесть модернизма. Словом, в тот раз морализаторствовал и проповедовал я. А она внимала моим словам. И мы целовались, когда меня заносило. Потому что это был шутливый способ заставить меня замолчать. Я не знал, сколько ей лет и где она живет. Перерыв, образовавшийся в моей работе по открытию новых филиалов, был как нельзя кстати, и когда я принял решение сбросить этот груз на Мэтью, дышать стало намного проще. Я мог чаще выбираться в город. С приходом холодов клиентов в кафе поприбавилось, и мне порою приходилось коротать время где-нибудь поблизости, дожидаясь, пока она освободится. В светлом кашемировом пальто и полусапожках, она была просто неотразима. Мы оба понимали, что эта литературно-искусствоведческая прелюдия слегка затянулась. А с другой стороны, не предпринимали особых попыток ускорить природный ход вещей. Нам просто было хорошо вдвоем. Мы знали, к чему все идет. И, как гурманы, тонко издевались над собой, оттягивая тот миг, когда станем единым целым. Не боялись, но и не торопили. После всех хитросплетений нового проекта, от которых у меня подчас просто пухла голова, поездки в центр сделались настоящим откровением. Мы с самого начала условились не говорить о работе. Мне в этом случае не приходилось лгать, а ей избегать мысленного возвращения в повседневную рутину. Я вполне вольно чувствовал себя в том, что касалось искусства и моего профиля. Она, в свою очередь, могла легко закопать меня в вопросах психологии. Иногда я не мог с уверенностью определить, говорит ли она о чем-то теоретически или уже проводит надо мной тайный психологический эксперимент. Умные женщины – моя слабость. Но встречаться с девушкой, которая прочитывает твои эмоции и может по косточкам разобрать твою мотивацию, – интересно и опасно одновременно. Никогда не знаешь, что говорит она, а что психоаналитик. К счастью, научные выкладки она всегда оправляла изрядной долей самоиронии. К науке мы пришли с ней разными путями. Я классическим – сразу после школы поступил в университет и недурно чувствовал себя в качестве педагога. Мид, кстати, никогда не давал возможности почивать на лаврах. Всегда нужно было держать себя в форме, быть в курсе последних новинок и почитывать академические издания, чтобы не упасть лицом в грязь, если очередной вундеркинд копнет поглубже школьной программы. Собственно, мы сами их к этому поощряли, поэтому обязаны были держать удар. Что касается Джесс, то она получила свое практическое образование у барной стойки. Именно там, ежедневно общаясь с публикой, она почувствовала интерес к человеческому поведению как таковому. Там было, с кем поговорить и кого послушать. Назвав свои романы «Человеческой комедией», Бальзак просто снял эти слова с ее губ. Она видела их ежедневно. Она разделяла их горечь. В конце концов, груз фактажа оказался так велик, что она поняла: пришло время подковать себя по части теории. Бесконечные психологические этюды, которые она могла составить, играючи, требовали иного уровня. И она поступила в школу психологии. Изначально – для самосовершенствования, а там – как Бог даст. Кафе требовало усердия, но зато давало стабильную прибыль в ответ. Джесс была хорошей хозяйкой, с равным участием заботившейся как о клиентах, так и о персонале. Однажды в выходной мы пробрались в ее кафе тайно, как любовники. Она шла первой, чтобы открыть дверь и снять с охраны. Я нес пакеты с провизией. Решил приготовить мясо по-французски с картофелем и грибами. Простенький рецепт сравнительно быстрого приготовления. Хотя она питала особый интерес к выпечке, я решил оставить это на потом. Учить женщину раскатывать тесто и лепить из него причудливые формы, направляя ее пальцы, нажимая своими ладонями – прямой путь в постель. Почти как знаменитая сцена лепки из глины в фильма «Привидение» с Патриком Суэйзи и Дэми Мур. Слишком интимно. Мы могли вспыхнуть моментально. Оба воспламениться и, перемазанные мукой, наделать глупостей прямо на полу или на первом подвернувшемся столе. Сколько таких яростных пятиминуток cлучалось в моей жизни. Но Джесс была иной. И я хотел четко обозначить грань между ней и теми,другими, чьи имена были вписаны в историю моего интима. С теми мне хотелось переспать. С ней я захотел проснуться. Звучит банально, и все же. Поэтому я сказал себе: с этой женщиной постельные сцены должны происходить в постели. На любовном ложе, на которое много веков назад восходили, как на престол. По дороге мы прихватили бутылку [битая ссылка] Buena Vista Chateau. Джесс принесла мне фартук. Я принялся шаманить с телятиной и овощами. Она с интересом наблюдала за мной минут пять-десять. Потом с хитрецой в глазах сказала: вот ты и попался. Я остановился с ножом в руке и куском мяса в другой: что, прости? Ты знаешь, как в семидесятых годах ЦРУ рассекречивало советских шпионов? – спросила она. Нет, сказал я. А как? По зубам. Представляешь, у них все было безупречно – легенда, произношение, знакомства, манеры одеваться. Ну, словом, все. Не подкопаешься. Но пломбы, самые старые, были сделаны из состава, которого никогда не было на Западе. Серьезно? – удивился я. Ну, мои пломбы, наверняка из какого-то китайского полимера. Я замолчал и посмотрел на нее со шпионским прищуром: как ты меня раскусила? Ты не шпион, сказала она. Ты – повар. Профессионал. Я на этой кухне лет с пяти, наверное. Я тут пряталась и вон там, в углу на подоконнике, делала уроки. Так что на поваров насмотрелась. То, как и где ты положил разделочную доску, то, как ты держишь нож, как делаешь надрез – это не потеха любителя, нет. Она подошла ко мне. Стала почти вплотную, так что я убрал нож от греха подальше. А теперь колись, дружок, что ты задумал? Музеи, прогулки под луной… Решил облапошить доверчивую хозяйку, чтобы получить место повара? Она смотрела на меня в упор на полном серьезе и не моргала. Я нервно вытер мокрые пальцы о передник. Она положила кисти рук мне на плечи. Обвила пальцами мой затылок. Приблизила свое лицо к моему. Учти, сказала она, глядя мне прямо в глаза. Ничего у тебя не выйдет. Есть только один способ остаться на этой кухне. Отодрать меня до смерти. Губы ее дрогнули. Она поплыла. И залилась хохотом, держась за меня, и, тем не менее, оседая на пол. Я смеялся вместе с ней. Упс, сказала она, едва не грохнувшись на скользкой плитке. А это мы еще не пили! Вопреки моей просьбе, она принялась помогать. Нарезала помидоры. Мясо получилось роскошным. Она принесла два подсвечника. Мы погасили свет в зале и устроили ужин при свечах. Она поставила что-то легкое, французское, в духе Далиды и Джо Дассена. Мы неспеша разделывались с запеканкой. После нескольких бокалов нас потянуло на танцы. Мы целовались. Я прижал ее к себе. Она скользнула вниз рукой, почувствовав упругость. И сама опустила мою ладонь ниже талии. Словом, я понял, что первому сексу в постели не бывать. В этот момент раздался стук. Мы, как по команде, обернулись к окнам. За опущенными жалюзи в холодной осенней ночи угадывались отблески красно-синей иллюминации. Я уже догадался, кто это. Джесс поправила волосы и пошла открывать. Бесстыдно вихляя задницей, обтянутой шерстяным платьем. В стиле «не расслабляйся, я сейчас». На пороге стоял молоденький сержант с фонарем в руке. Коди? – вопросительно произнесла Джесс. Простите, мисс. Время позднее. Выходной. Я увидел свет с улицы. Решил проверить. На всякий случай. У вас все в порядке? Она обернулась, открывая сержанту обзор зала. И переадресовала его вопрос мне – у нас все в порядке? Я сидел за столом в позе клерка на собеседовании. Свечи все еще горели, освещая остатки ужина. Я поднял полупустой бокал и отсалютовал им сержанту. У нас все в порядке, Коди, сказала Джесс. Спасибо, что заглянул. Сержант извинился и побрел к машине, припаркованной у обочины за его спиной. Она вернулась за стол. Наколола кусочек телятины вилкой. Ты когда-нибудь бывал в Париже? – спросила она, сделав глоток вина. Я отрицательно покачал головой. И я нет, ответила она с сожалениям. Я прикоснулся пальцами к ее руке, лежавшей на столе. Шарль Азнавур томно блеял про какую-то девушку, разбившую его сердце.

Ответный визит должен был состояться в субботу. Я придумал меню, разыскал и заказал к доставке дорогое вино, которое давно хотел попробовать. Купил комплект роскошного постельного белья на квин сайз. Однако в четверг вечером у меня поднялась температура. Голова раскалывалась. Я принял таблетку, через два часа еще одну. Боль притупилась, но градусник, не переставая, ставил новые температурные рекорды. Мы созвонились, и Джесс сказала, что ей не нравится мой голос. Ты как-то странно звучишь, сказала она. Я признался, что, по-моему, заболеваю. В городе вовсю свирепствовал грипп, и реклама о прививках стала номером один повсюду. Но я не прививался. Никогда. Мне все время удавалось проскочить в прежние годы, и мысль о потраченном на прививку времени угнетала меня больше боязни заразиться. Джесс считала иначе. В отличие от меня, она прививалась каждый год. С приходом осени количество типов, которые чихают и сопливят, попивая свой кофе с виски или двойной скотч, стабильно росло, так что она объективно попадала в группу риска. Официанток она тоже прививала в обязательном порядке. Пока это работало. После разговора с ней я выпил жаропонижающее, растворив порошок с приятным апельсиновым вкусом в стакане горячей воды. Через полчаса мне полегчало. Я даже почувствовал прилив бодрости. Как оказалось, мнимый. Ночь я промучился и утром, продрав закисшие глаза, понял, что горю. Я фукал на Либерту, стараясь отогнать ее от кровати. Не зная, может ли больной человек заразить собаку воздушно-капельным путем, я чихал в подушку и отворачивался к стене. Она, не понимая, все же отходила на несколько шагов и сидела, удивленно наклоняя голову из стороны в сторону, как будто смена ракурса могла помочь ей вникнуть в суть происходящего. На работу я не вышел. Кроме меня в офисе не досчитались еще пятерых.Мы только что запустили самый важный этап программы, и я отправил Кристину, секретаря, закупить иммуноподдерживающие препараты, чтобы раздать их всем. Апельсиновый сок, не концентрат, а сок настоящих апельсинов, был в свободном доступе в каждом кабинете. Я молился, чтобы Джордж пребывал в добром здравии, потому что от него зависела координация работы всех служб здесь и в Европе. Кэтрин докладывала мне о состоянии счета. На жаропонижающих я прожил почти два дня. Вслед за кратковременными улучшениями наступала регрессия, выбираться из которой становилось все труднее. Я почувствовал, что слабею. Пришли выходные. Мне стало тяжело дышать. В пятницу, несмотря на температуру, я еще успел погулять с собакой. Но в субботу из-за внезапной слабости побоялся выходить на улицу. Глаза болели даже при взгляде в сторону окна. У меня наконец хватило ума вызвать скорую. Мне вкололи какую-то дрянь в ягодицу, послушали и выписали рецепт. Врач настаивал на госпитализации. Я отказался. Валяться в больнице мне наотрез не хотелось. Он предупредил о риске развития осложнений. Я подписал какую-то форму. Они ушли. Потом мне позвонила Джесс и на всякий случай узнала адрес. Мое счастье состояло в том, что я не запер дверь за парамедиками. Вечером, после укола, я задремал. И последнее, что я запомнил, была блекло-оранжевая кожура на тарелке у изголовья. Дальше была ночь. И провал. Я очнулся в кромешной тьме. От стен исходил зной, как в жаровне. Голова гудела. Я хотел что-то сказать, но не мог. Я не знал, где я и что со мной. Когда в следующий раз вынырнул из липкой ваты, я лежал на полу. Меня знобило. Просто трясло. Единственная мысль не давала покоя. Я оставил незапертой дверь. И теперь сквозь дверной проем гостиную засыпало песком, как будто в гигантскую песчаную бурю. Песок образовал насыпь, стал постепенно растекаться по комнатам. Подбираться к кровати. Полностью затопил ковер на полу, и я почувствовал, как первые песчинки проникли в мое горло. Я силился встать и наконец-то закрыть эту проклятую дверь. Но не мог. Потом меня кто-то потянул, причиняя страшную боль. Я снова лежал на кровати. Мне дали что-то выпить. Было темно. В голове, не прекращая, ухал барабан и медные наяривали мавританский мотив бесконечной песни песка. Спрятаться от него было невозможно, напрасно я зарывал голову в подушку. Открыв глаза в следующий раз, вместе с болью я увидел, как пластиковый поршень выталкивает прозрачную жидкость через иголку, впившуюся в вену над моим предплечьем. И снова провалился. Как долго я находился в таком состоянии, не знаю. Меня будили и что-то давали выпить. Потом я очнулся от того, что лежу абсолютно голый. Меня растирали какой-то гадостью, похожей на уксус. Тело горело огнем, и каждый раз, когда женская рука прикасалась к нему, я корчился от боли. Потом мне одели памперс, и я заснул. Открыв глаза через какое-то время, я увидел Джесс. Она сидела на краю постели. Держала мою руку. Я заметил слезы на ее лице. И попытался что-то сказать. Что-то очень важное. У меня не получилось. Во рту по-прежнему был песок. Я понял, что умираю. Но мне было жаль только ее. Я не хотел, чтобы она плакала. И я подумал: сейчас я исчезну, и все станет на свои места. Снова все будет хорошо. Мне стало тепло и спокойно. Как будто я зарылся в целый сугроб пуха. Дня через два утром меня разбудил мобильный. Глаза по-прежнему болели. Я с трудом поднес кружку ко рту. Кэтрин назвала мне сумму. Я отключился и проспал до обеда. Потом в комнату вошла Джесс, чтобы накормить куриным бульоном. Она подтащила меня к спинке кровати. Просунула плюшевый валик под голову. И кормила с ложечки, как ребенка, вытирая губы и подбородок мокрой салфеткой с запахом лаванды. Я неотрывно смотрел на ее умиротворенное лицо. И, едва она убрала тарелку, все еще слабый, отвернулся к стене, чтобы не выдать своих чувств. Все это время она выгуливала Либерту, покупала лекарства, готовила, мыла, кормила и переодевала меня. Когда дела пошли на поправку, перед тем как уйти, она, уже одетая, задержалась у постели и потрепала мои волосы. Я поймал ее руку. И нежно прижался к ней уголком рта, тем местом, где мне не мешал высохший на губах струп. Ничего сказать я не мог.

На работе меня встретили аплодисментами. Пока я валялся в постели, им пришлось пережить непростую неделю. Но все справились. Так что овации предназначались, скорее, не мне, а нашей команде. Вид у меня был, что называется, «на Мадрид». Но я окреп и мог работать. В десять я собрал планерку, на которой мы обсудили следующий этап. Теперь нужно было на всех парах готовиться к новогоднему банкету. Обязанности каждого были распределены заранее. Мы знали, что будем делать и когда. Предварительные переговоры с поставщиками были проведены. Многие моменты оставались просто подвешенными до того часа, пока мы не получим ответную реакцию на нашу рекламу. Собрав солидный куш, мы пустились во все тяжкие. Я разрешил Кэтрин взять двух помощников с опытом, поскольку мы плавно вошли в эпоху ежедневных платежей, и объем работы бухгалтерии вырос многократно. Концепция, предложенная Кэрол, мне понравилась. Конечно, в каждом ресторане с его особенной, отличной от других планировкой, могли возникнуть и, пожалуй, наверняка возникнут свои нюансы. Но в целом она уловила то, что нам требовалось: создать помпезность скромными средствами, бюджетную роскошь, при этом продемонстрировав хороший вкус и стиль. Том работал над составлением новогодней программы, и это была та еще задачка. В случае с фестивалями, как будет строиться банкет, понятно, поскольку на девяносто процентов времени внимание членов клуба будет приковано к огромному экрану, и они станут соучастниками главного события. А как быть на открытии клуба, где красивой картинки на экране нет? Само открытие – это и есть главное событие. И надо что-то говорить, занимать зрителей, развлекать публику. Причем выстроить все это ненавязчиво, элегантно. Создать интригующую феерию из ничего. Это мы, в офисе, понимали, что новогоднее празднество – вершина огромной работы. Зрителям на это плевать. Они придут есть и развлекаться. Хорошая новость: организовать качественный банкет тяжело. Но на этом можно хорошо заработать. Плохая новость: 12 банкетов в год – это ежемесячный, практически никогда не прекращающийся геморрой. Только столкнувшись с проведением первого банкета, я, наконец, понял, какую кашу заварил. Трехголовая гидра – я, Том и Джордж, – мы легко сбивали самолеты противника и торпедировали его пароходы. Но никто из нас не догадывался, что есть одинокие пловцы и придурки на крошечных дельтапланах, которым нет числа. Вот что по-настоящему страшно – мелочи. Когда-то я смотрел фильм французских документалистов о муравьях. Там был эпизод, в котором на пути у африканских муравьем внезапно оказался питон. Огромный, жирный. Такой запросто справится с человеком. Видели бы вы, что от него осталось. Страшное зрелище. Ежеминутные пустяки, собираясь в груду, способны свернуть шею любому монстру. И, видя армии пигмеев, которые я заполучил в довесок к волшебной горе, я вдруг понял, что запустил машину, которую уже не остановить. Она гудела. Она неслась на всех парах. Все тот же бесконечный, сводящий с ума ритм равелевского «Болеро». Он завораживал и пугал, как некогда наводил ужас на самого маэстро, слышавшего в этих звуках стоны своих демонов. Они окружали его. Они не давали ему дышать. Танец злых духов. От настоящего болеро в нем почти ничего и не было, поэтому коренные испанцы никогда не признавали и не понимали эту музыку. И вот в самом конце, когда оркестр играет тутти (то есть все музыканты одновременно), когда под мощью духовых и струнных начинают задыхаться барабаны, и мелодия пожирает ритм, а ритм – мелодию, когда все это доходит до степени высочайшего накала, из которой не выбраться, Равель внезапно, впервые и единожды уходит в другую тональность. И рубит концы. И наступает великая тишина, сотворенная великой музыкой. То самое ничто, написанное Моне в последние годы жизни, а потом сочиненное Равелем. С первого такта, как только барабанная палочка впервые коснулась мембраны, он шел к этой всепоглащающей тишине «немузыки». Вернее, музыке тишины.

Ради чего я все это затеял? Ради одного мига. Одного взгляда. Я верил, что, проносясь над бесконечным заводским конвейером, ревущим все громче и громче, на пределе его возможностей, в этом гигантском гроте промышленного ангара вместе с последней прозвучавшей нотой камера, наконец, уйдет в окно и зависнет над обрывом. А там, внизу, будет песчаный пляж. И два шезлонга. И штиль ласкового моря. Потому что ничего безмятежнее человек так и не придумал. И я уже знал, кто будет сидеть в этих шезлонгах, любуясь закатом. Поэтому в послезвучии последнего равелевского такта я, оставшись в кабинете один, набрал номер агентства и произнес: Париж. Два билета. В бизнес-классе, пожалуйста.

Теперь моя задача заключалась в том, чтобы продержаться. Надо было тянуть время. После болезни я нуждался в восстановлении, и она, как никто другой, это понимала. Потом я придумал, что в связи с концом года надо подтянуть кое-какие заказы на мой работе программиста. Получилась еще неделя. Мы созванивались по нескольку раз в день. На выходных я зашел к ней в кафе. Гам стоял неимоверный. Посетителей была уйма, и Джесс сама суетилась в зале, принимая и доставля заказы. Так что мы не смогли даже толком переговорить. Когда она снова ушла на кухню, я уловил момент и сунул записку Клемоне, старшей официантке. Ничего скабрезного в этом не было. Только мой мобильный номер и просьба «набери меня вечером». Когда она позвонила, я изложил ей суть вопроса. Мне хотелось, чтобы вечер накануне Нового года и последующие за ним пару дней Джесс провела со мной. Поэтому я попросил Клемону сделать хозяйке сюприз. У девушки могли быть свои планы, но я пообещал тысячу долларов в качестве компенсации за неудобства. И она, конечно же, согласилась. Возможно, я наделал глупостей, влезая в чужой монастырь. По правде сказать, я и понятия не имел, как у них все устроено со сменами на праздниках. У меня просто была цель. Гуляя в парке с Либертой, я продумывал все в деталях: где мы остановимся, куда пойдем, что можно посмотреть в Париже в новогодние выходные. Потом, и дома, и в офисе, я искал в интернете самые интригующие предложения и советы. Оставлял закладки, копировал в отдельный файл. Пока пол-офиса ломало головы над нашим открытием, в дополнение к нему я составлял программу персонального праздника для нас с Джесс. Забронировал отель с лимузином из аэропорта. Цветы и дорогое шампанское в самый лучший номер. Обедать мы будем в роскошном CieldeParis, а ужин в Новогоднюю полночь проведем, естественно, в ресторане отеля. Маленький приятный бонус. На этапе составления договора с НМ мне удалось протащить пункт в отдельном приложении о системе «100 + 2» и «200 + 2». Смысл его, вкратце, состоял в том, что, оплачивая стоимость банкета на сто или двести человек, в каждом ресторане сети мы получали два места бесплатно. Официально я исходил из необходимости контролировать проведение наших мероприятий. Это раз. Могла возникнуть необходимость пригласить на банкет влиятельную персону с супругой. Это два. А в-третьих, задолго до того, как я встретил Джесс, мне представилась совершенно безумная идея – раз в месяц мы могли бы летать в самые красивые города Европы и принимать участие в закрытых банкетах на правах вип-гостей. В любом из пятидесяти пятизвездочных отелей на старом континенте. Ницца, Марсель, Лондон, Будапешт, Вена – все это теперь было достижимо. Но начнем мы с Парижа. Подвесив наши отношения в режиме «стэнд бай» и не дав им разгореться, я хотел, чтобы все самое главное для нас произошло в этом городе, почему-то названном «городом любви». Почему? В этом нам предстояло разобраться.

Первую половину дня 30 декабря я провел в офисе, согласовывая последние приготовления и контролируя ситуацию на местах. Были кое-какие неувязки, но в целом все выглядело нормально. Мы с Джесс договорились, что я заеду за ней в восемь вечера, и она пообещала прогуляться со мной по окрестностям. Погода стояла зимняя, морозная. Я представил, как мы выйдем из кафе. Как она сядет в мою машину. Ни о чем не догадываясь. И мы сразу поедем в аэропорт. Полтора часа с запасом на то, что могут быть пробки плюс еще почти два до вылета. Ранним утром мы будем уже в аэропорту Шарля де Голля. С собой я принципиально ничего не взял, кроме паспорта, бумажника и ноутбука. Чтобы уравнять шансы. Она тоже будет не в вечернем платье. Его и все остальное мы сможем купить во Франции. И это тоже было частью моего плана – новогодний шопинг. После обеда я заехал домой, переоделся, выгулял Либерту и открыл перед ней заднюю дверцу машины. Она с подозрением посмотрела на меня. Раньше я не предлагал ей прокатиться. Единственный ее автомобильный вояж был к ветеринару на рядовое обследование, и она, судя по всему, осталась не в восторге от этой поездки. Пришлось перенести ее в салон. Я уже договорился с собачьим отелем – нас ожидали. У меня наметилась еще пара мелких дел в центре, и я рассчитывал справиться с ними побыстрее. С Либертой все прошло без проблем. Но Рузвельт роуд была перекрыта из-за аварии, и огромный поток автомобилей пустили в объезд. Толково расставить указатели не успели. Вдобавок два умника на Пятнадцатой улице, один в мебельном фургоне, второй в микроавтобусе, припарковались друг напротив друга, оставив узкое бутылочное горло, протиснуться в которое можно было только на черепашьей скорости. Я психанул, сдал назад и нырнул в ближайший переулок. Но заблудился. Петляя по улицам, я заехал в тупик. Выбрался из него и стал искать выход к основным артериям. К тому времени уже стемнело. Когда, наконец, я пробрался к центру, возникла дилемма. До встречи с Джесс было еще далеко, для дел, намеченных мною, времени оставалось притык. Я как бы застрял посредине. И, поскольку спешку я с годами любил все меньше и меньше, перед светофором на Дэймен авеню я перестроился в левый ряд, что делал всегда, направляясь в «Старый город». На улицах было многолюдно. Я припарковался почти перед кафе. На всякий случай решил, что включу аварийку, если возникнет необходимость. Перед тем, как выйти, я бросил взгляд на освещенные окна… и помедлил.

Наверное, рано или поздно, это должно было случиться. Девушки, работающие в сфере услуг, всегда в центре повышенного внимания мужчин. Таковы издержки профессии. А красивая женщина просто обречена стать магнитом, который притягивает весь мужской контингент в округе. И, хотя никто из них не позволит себе лишнего, даже на словах, в их сокровенных желаниях сомневаться не приходилось. Джесс не раз рассказывала мне о курьезах, когда при виде ее клиенты совершенно терялись и несли всякий вздор. Проливали кофе, оставляли царские чаевые. Другие, у которых от виски развязывался язык, предлагали ей руку и сердце, клялись в любви и даже пытались встать перед ней на колено. Ее это безумно смешило, впрочем, как и всех официанток. Меня подспудно тяготило другое. Я допускал, что в этой потной среде тайных онанистов однажды может появиться вполне адекватный молодой человек. Опрятный, образованный, с какими-то перспективами на служебном фронте. И уж он своего не упустит. Поэтому, задумываясь о нашем совместном будущем (мы все мечтаем), я заранее знал, что никогда не оставлю ее за стойкой. Если вопрос станет ребром, я с удовольствием подарю ей «Небеса», целую сеть, молодую, динамично-развивающуюся. В обмен на одно единственное кафе в старом Чикаго, хозяйкой которого она может оставаться сколько угодно, но обслуживать или просто ходить на работу каждый Божий день – зась.

Здесь было другое. В левом, ярко освещенном (мне почему-то вспомнились витрины в квартале Красных фонарей Амстердама, которые я видел только в интернете, и то мельком) эркере сидел молодой офицер. Просто вылитый Ченнинг Татум. Аккуратный пробор густых темных волос, глаза, нос, волевой подбородок, шея быка, плечи. Улыбка, разбивающая сердца пачками. В черном парадном мундире морской пехоты США, ладно облегающем его бицепсы, он выглядел неотразимо. А напротив него сидела Джесс. Я видел ее как бы сбоку, сзади. Офицер держал ее руку. Он улыбался. Белоснежные зубы вспыхивали ярким пятном на фоне его загорелого и обветренного лица. В его мужественных руках женская кисть смотрелась нелепой игрушкой. Но он держал ее бережно. И что-то говорил, слегка наклонившись над столиком. Джесс была увлечена. Я видел это. Я это чувствовал. Даже не видя ее лица, ее мимики, мне была понятна ее полная вовлеченность. Поза, движения, положение ног под столом. И тогда я осознал, что практически ничего так и не знал о ее жизни до меня, о круге ее друзей и знакомых, никогда не был у нее дома. Во многом она продолжала оставаться для меня загадкой. Особенно после ее самопожертвования, когда она в одиночку несколько суток подряд выцарапывала меня с того света, а потом еще пару дней терпеливо ухаживала, пока я приду в себя. Что это было? Врожденный материнский инстинкт? Сострадание Магдалины? И теперь… Нащупав мобильный в кармане, я нашел ее имя. Но не набрал. В тот момент офицер перегнулся через стол и поцеловал ее. Из машины за копной вьющихся волос я не видел, куда пришелся поцелуй. И все же на секунду она повернула голову. Ровно настолько, чтобы ответить ему взаимностью. Машина сзади моргнула фарами. Парковаться здесь было запрещено. Я запустил двигатель. Заглох. Снова включил. И тронулся в ночь, не осознавая, куда еду, и что делать дальше.

Возвращаться домой было глупо. Встречать Новый год в пустой квартире или искать приключений в чикагских барах мне одинаково не хотелось. После десяти минут пустоты я обнаружил себя в машине, едущей по направлению к Охара. До рейса оставалось больше пяти часов. Я прошел контроль и коротал время, бесцельно слоняясь по бутикам и салонам в зоне DutyFree. Была мысль купить пару бутылок алкоголя. Не прижилась. С ноутбуком на коленях я просидел почти час, пока наконец-то объявили посадку. Рейс обслуживали французские авиалинии. Кресло оказалось вполне комфортабельным, ужин сносным. Если назвать ужином подогретую снедь в подносе из фольги. Я выпил стакан амаретто. Из десяти стюардесс большинство были дамами за пятьдесят, словно нарочно собранными на борту. Единственная помоложе – Кристин – принесла мне банку колы. И улыбнулась той фирменной улыбкой стюардесс, по которой опытный пассажир способен угадать, что она думает о нем, об этом самолете, об этой авиакомпании, этих туфлях, бойфренде, ребенке, оставленном с матерью и вообще обо всей этой гребаной жизни. В общем, лучше бы она не улыбалась. После стакана хорошего ликера я долго смотрел в иллюминатор на ночные облака, над которыми мы плыли. Спать мне не хотелось, видимо, из-за стресса. Зато было предостаточно времени для размышлений. Футляр глупой безделушки стоимостью в сорок тысяч долларов оттопыривал внутренний карман моего пиджака. Отдать его стюардессе? Сделать этот полет навсегда незабываемым для нее? Не могу сказать, чтобы я чувствовал себя обманутым или преданным. Любая привязанность – это всегда риск. Близость порождает зависимость. Возможно, судьба, наконец, прислала мне обратку за те связи, которые я когда-то рвал по живому так, как считал это более удобным и правильным для себя. В определенном смысле, мне повезло больше, чем Свану. Мне не нужно было проводить дни напролет, конструируя домыслы и догадки в безуспешных попытках состыковать их с реальностью. Всего за какие-то минуты я узнал так много, что места для воображения, даже захоти я пофантазировать, просто не осталось. Все было очевидно. Я любил ее. А у нее был другой. Никогда бы не подумал, что все эти пошлые анекдоты о мужьях, возвращающихся из командировок раньше положенного, имеют реальную основу. И тут включилась логика извращенца: если бы я приехал точно в срок, мы наверняка летели бы сейчас вместе. И были бы счастливы. По крайней мере, я. И следующая за ней мысль: а мог ли бы я притвориться, что ничего не видел? Ради того, чтобы быть с нею рядом. Зная, что у нее есть другой. Прекрасный камертон для проверки собственной мерзости. Нет, не смог бы. Поэтому и уехал. Отчасти, я сам был виноват в том, что увлекся слишком глубоко. Но как знать, где суша на этой зыбкой почве в краю туманов? Любить женщину только телесно – скотство. Любить ее всей душой – страдание. Как найти тот вожделенный предел, за которым близость перерастает секс, но не становится болью? Знать, чтобы не переступить. Моя главная ошибка была в том, что я следовал правилам, которые считал беспрекословными для нас обоих. А это не так. У меня не было параллельных романов, интрижек и прочих шалостей, которые обычно разнообразят нашу серую жизнь. И я ожидал того же от нее. А на каком основании? Языком любовной юриспруденции, мой иск был абсолютно несостоятельным. Как человек свободный, не связанный браком или помолвкой, она была вольна делать все, что угодно. И не отчитываться. Проблема в том, как с этим жить, когда знаешь? Как можно делить ту, которой принадлежишь полностью и безвозвратно? Когда наконец что-то щелкнуло внутри, что-то сломалось и ты понимаешь: возврата к старому больше нет. Эта женщина изменила тебя навсегда. И вот я нарисовал буколический мирок, ткнулся в него носом, проткнул и – о, Боже! Ад – это другие. Как совместить ее, жующую мокрый снег пополам со смехом в сквере на Монро стрит, с той кокеткой из кафе? Имел я в виду такую многогранность. И все опять уперлось в непостижимость женской души. С того момента, когда самая первая из них все решила не только для себя, но и для всех нас, и взяла яблоко из лап змея. Или когда не давала сердцу прикипеть к мужчине, уходящему из пещеры, потому что не знала, вернется ли он назад, но при этом понимала – одной ей не выжить. Кто-то сильный должен быть рядом. Не суть, кто он и как выглядит. Погибнет один, придет другой. Обыкновенная животная практичность, которую через тысячелетия, в эпоху развитой цивилизации, назовут неразборчивостью. Неважно. Какой бы теории вы ни отдавали предпочтение, в ситуации с женщиной ваш выбор невелик. Либо принять ее такой, как есть, со всеми ее тараканами, зная наперед, что эти насекомые, рано или поздно, сведут вас с ума. Либо относиться к ней как к передвижной вагине, которую Создатель, шутки ради, снабдил зачатками мозга. Обе эти точки одинаково проигрышны.

Париж утопал в тумане. Терминал Шарля де Голля, в котором мы приземлились, произвел на меня унылое впечатление. Я хотел пить. В Чикаго у меня была масса времени, но при этом не хватило ума на то, чтобы поменять валюту. В восемь утра все обменные киоски терминала оказались закрыты. Автоматов не было вообще. И пик идиотизма – полное отсутствие питьевых фонтанов. Ау, люди!!! Французы, вы не пьете?! У вас организм работает по-другому?! Всасываете воду анально?! Без единого евро в кармане я, наконец, уговорил какого-то араба в пристенной палатке продать мне четвертьгаллонную бутылку спрайта за пятьдесят баксов. Меньшей купюры у меня не было. Та-дам!!! – самый дорогой спрайт в мире. Вдобавок, лимузин, который я забронировал, опоздал на полчаса и стоял у другого входа, а водитель был самовлюбленным пакистанским засранцем, получившим от меня ноль чаевых. Короче, в отель я прибыл в прекрасном расположении духа.Словно издевка, на лакированном столике (номер был в стиле хай-тек с панорамным видом на клубящийся туман из всех окон) стояла корзинка роскошных цветов и ведерко с шампанским во льду.Сразу было, что выпить и чем закусить молодому рогоносцу. Стандартная открытка от администрации отеля желала нам отличного и незабываемого отдыха. Я принял душ. Сменил белье. Распаковал и отдал на глажку новую рубаху. Пару часов кряду тупо валялся на огромной кровати с ноутбуком, даже не сняв покрывала. Заказал в номер знаменитый луковый суп (за девяносто баксов я мог бы приготовить и повкуснее), салат из креветок под соусом и печеный картофель а– ля паризьен. Потом щелкал местные каналы один за другим. Посмотрел кусок старого фильма про ковбоев в переводе на французский. Сплошной сюр. Я помнил большинство диалогов в оригинале и не мог представить, что такое говорят повелители прерий перед тем, как спустить курок. Но на французском это звучало вообще убойно. Любой американский вестерн превращался в комедию априори. Как-то сама собой на город опустилась ночь. В мареве тумана фары машин, гирлянды и освещенные фасады зданий совсем не передавали праздника. Они выглядели, как дешевая бутафория в стиле «ну вот, нас опять обманули». Я оделся и попросил вызвать такси. Самым правильным решением было бы заказать номер именно в НМ. Но мне нужен был вип-люкс, а номера такого класса к тому времени, когда я спохватился, были уже заняты. Знай я, что приеду один, заказал бы обыкновенный «Стандарт». Оба отеля располагались в центре, так что ехать пришлось недолго. От парадного входа нас направили за угол: у ресторана был собственный подъезд. Я отпустил такси и решил пройтись пешком. Красная ковровая дорожка начиналась прямо у тротуара. Валеты в фирменных куртках встречали подъезжающие автомобили. У входа в ресторан секьюрити спортивной комплекции в двубортных костюмах и при бабочках пропускали гостей. Мое имя было в списке. Внутри меня встретил Анри Пенар – наш парижский директор. Он был моложе меня, необычайно энергичен и обаятелен до стеснения. По-английски говорил почти без акцента. Наша первая беседа состоялась в скайпе, когда его кандидатуру одобрила Кэтрин. Здесь он был в своем тесте. Едва ли к моему мнению стоит прислушиваться. Я был заинтересованной стороной. Но не мог не признать, что зал был декорирован великолепно. Искусно подобранное освещение, обилие живых цветов и золота во всем. Нам удалось создать то, к чему мы шли. Мужчины во фраках и дамы в вечерних платьях, оказавшись в клубе, похоже, и вправду ощущали себя избранниками судьбы. Я мог поиграть в прорицателя. Еще не войдя в зал, назвать в точности, как сервирован стол. Какие блюда находятся в дорогой посуде. Из чего и как они приготовлены. Потому что меню составлял сам и дважды опробовал все рецепты до малейших деталей. Видеосъемку мы делать не стали. Но вместо нее я очень подробно расписал каждый шаг и требования к ингредиентом и сопроводил все это качественными фотографиями, чтобы избежать разночтений во всем, включая дизайн выкладки и порядок расположения блюд на столе. На удивление, в зале было много молодежи. Я почему-то представлял, что основной костяк составят люди среднего возраста, добившиеся своего положения долгими годами напряженного труда. Но нет. И это, как ни странно, вселяло надежду. Дело в том, что мы пока не смогли определиться с музыкальными церемониями. Не зная возрастного состава публики, тяжело предсказать, насколько востребованными окажутся наши предложения. Будет ли интересно людям от сорока и старше следить за трансляцией вручения премий за лучшее рэп, хип-хоп или даже джазовое исполнение? Мне казалось, что музыка все-таки в большей степени волнует молодых. И поэтому увиденное на нашем первом банкете приятно удивило. Конечно, Париж – это не весь мир. Нам еще предстояло собрать данные отовсюду, чтобы увидеть общую картину по сети. И, тем не менее, приятный сюрприз. Вот с чем мы и вправду дали маху, так это с размером зала. Оказавшись внутри, освоившись и прогулявшись взад-вперед, я пришел к выводу, что в этих стенах запросто можно было разместить еще человек семьдесят, совершенно без ущерба для программы. И при этом все равно оставалось достаточно место для танцев, встреч и бесед. Во мне пробудился Скрудж. Я насчитал четырнадцать виртуальных столиков, которых здесь не было, и тут же в уме перевел сумму недополученной прибыли. Это печальная сторона. Позитив состоял в том, что я осознал допущенную ошибку. Нельзя было привязываться к числу членов клуба настолько жестко. Следовало исходить из размеров каждого конкретного зала в каждом конкретном ресторане. Кто знал? Но у нас все еще были огромные очереди людей, не попавших в первую волну. И мы могли исправить положение в ближайшее время. В этом прелесть менеджмента. Головной боли, которую он несет, хватает на то, чтобы заглушить любые неудачи в личной жизни. Или добавить к ним новые, но уже из числа профессиональных. Скучно не бывает никогда.

Вечер начался, и импозантный ведущий без конца лопотал что-то на французском, то и дело повергая публику в гомерический хохот. Как я догадался, по жизни он был профессиональным комиком. Стандартный голливудский подход. Еда была приготовлена безупречно. На большом экране сменяли друг друга певцы, писатели, политики и киноактеры. Каждый с небольшим приветствием к членам новорожденного клуба и наилучшими пожеланиями. Я один знал точно, во сколько они обошлись. Потом все ели. Оркестр играл попурри. Выступил иллюзионист. Ведущий рассказал пару анекдотов и представил танцевальную пару в костюмах, которая тут же исполнила зажигательный пасадобль. Затравка удалась. Оркестр немного сбавил обороты, и большинство столиков опустели. Начались танцы. Я был слегка пьян. Хотелось курить. Брюнетка с роскошной спиной и просто фантастической задницей привлекла мое внимание. Я подумал, что самое время попросить Анри задушить того лысого недомерка, который с ней пришел. Ее пластика поражала. Я не мог отвести глаз. Как вдруг прямо передо мной, загораживая, нарисовался какой-то жирный штрих в пестром пиджаке с бабочкой. Молодой. Явно до тридцати. Слой бриолина на волосах, зачесанных к затылку. Дорогая и весьма обильная парфюмерия. Наклонившись, он оперся предплечиями на спинку и уставился на меня, нахально улыбаясь. Он молчал. Я тоже. Немая сцена. Наконец он протянул мне свою лапу: Грэнт, сказал он. Грэнт Уолберг. Я пожал толстые пальцы и назвал свое имя. Ха! – закричал толстяк. Он удержал мою ладонь и прихлопнул ее своею: я так и знал, что вы американец! Он отвел меня к своему столику и представил своей половине. Шейла, так звали этот замечательный экземпляр, была просто фотомоделью. Девушкой с обложки. Причем обложки порножурнала. Не погрешу против истины, если скажу, что в данном случае больше годился цветной разворот, ибо уместить все ее прелести на одном стандартном листе едва получилось бы. Светлые волосы, узкий лобик. Все остальное – идеальное орудие любви, от пухлых губ до татуированного паучка на лодыжке и педикюра. Декольте вечернего мини платья открывало твердую четверку. Его длина была подобрана так, чтобы только прикрыть ягодицы. Ресницы-веники, дурацкая челка, которая никогда никому не идет. Шейла, сказала она, протянув мне руку и сложив ботекс губ. Ее лицо при этом не выражало ничего. Похоже, здесь она откровенно скучала. Официант принес новые приборы. Мы выпили за встречу «на чужой земле». За успехи в уходящем и «офигительное везение» в наступающем. За любовь. За женщин. Грэнта несло. На банкете он оказался случайно и только потому, что жил в пентхаусе этого отеля. Как тебе это удалось? – спросил я. Раскрасневшийся Грэнт подмигнул и сказал, нарочито понизив голос: «французы тоже любят деньги». Здесь, в Париже, он жил уже больше месяца. Грэнт был линейным продюсером от крупной американской кинокорпорации. Во Франции они снимали римейк картины 66 года «Мужчина и женщина». Той самой, Лелуша? – спросил я. Он кивнул и спросил: а ты знаешь еще какую-то? По его словам, «Парамон» приобрел права еще в начале девяностых. Но что-то пошло не так, и о картине попросту забыли на долгие годы. Потом кто-то там наверху затосковал по большой любви на большом экране. В архивах наткнулись на контракт. И дали ему ход. Наняли суперзвезд. Съемки длились 8 месяцев, в основном, в Штатах. В эпоху глобализма воссоздать европейскую натуру проще простого. Однако несколько сцен нужно было отснять в Париже. И они застряли. Грэнт рассчитывал встретить Рождество и Новый год в Лос-Анджелесе, на пышногрудых вечеринках, в кругу друзей и кокаина. Гребаный Йохансон, ревел полупьяный продюсер. С самого начала он невзлюбил этого очкарика. Чудак двадцать лет сидел в жопе на короткометражках, а в позапрошлом году снял полноформат по какой-то вонючей саге и отгреб «Оскара». Звезда, блин. Теперь с ним цацкаются. И ты понимаешь, – Грэнт сгреб мой локоть, – фильм уже готов. Осталась эта долбаная финальная сцена. Вокзал Сэн Лазар. Она выходит из поезда. Его нет. Она проходит через здание. Выходит наружу. Крупная панорама фасада. Ее лицо. И он идет к ней навстречу. Стоп. Снято. Грэнт опрокинул еще полбокала. У меня хронометраж 11 секунд. Черверть минуты на всю эту заключительную хрень. И все. Понимаешь. И дело в шляпе. Так нет. Грэнт хлопнул по столу своей лапой, заставив дребезжать весь сервиз. Этому долбаному шведскому ушлепку нужен снег. Ты понял? Снег ему подавай. Наши ребята предложили: ставим две пушки и засыпаем хоть весь вокзал за три минуты. Если не нравится —накладываем графику. Так он, сука, взбеленился. Я, кричит, вам этим снегом жопы нафарширую. Вы, кричит, трахайте своих резиновых баб, а в мой фильм с этой искусственной хренью не суйтесь. Ты понял? Грэнт пихнул меня в плечо. Его фильм! Сука. Короче, мы попробовали надавить. Соединили его с боссами. Так он и их обложил. Ему попытались объяснить, что никто не сможет отличить снег от натурального. Мол, фактура, физика – все будет выглядеть точь-в-точь. Но он как заорет: а воздух? А воздух вы тоже сделаете? И свежесть? И настроение? Короче, он сказал, что либо будет снег, либо они доснимут без него. Я тебе говорю. Там наверху просто охренели от такой наглости. Мы уже утопили 40 лямов в этот проект. А теперь добавляем почти по 80 штук в день за простой. Вся съемочная группа шляется по Парижу. Просто, блин, тупо сидим и, мать твою, ждем этот гребаный снег. А метеорологи, и наши, и лягушатников, лажают нас каждый день, на чем свет стоит. Короче, Джон, – Грэнт показал пальцем в потолок, – мой босс сказал, что я должен переубедить этого сукина сына. Или со следующей недели они станут покрывать простой за счет моих премий. Вот такой оревуар! Ха-ха. В общем, мы здесь. Это дебил пишет какие-то этюды загородом. И утром я начну попадать из-за него на крутую капусту. С Новым годом! С Новым,мать его, годом! Он ухватил Шейлу под руку и почти силой поволок ее танцевать. Его светлый пиджак, расписанный разноцветными мазками красок, на пару минут стал центром всего танцевального движения. Несмотря на солидный вес и огромное количество выпитого алкоголя, двигался он вполне бодро. Выбрасывал Шейлу вперед, ловил ее свободной рукой и прижимал к себе. Что-то кричал, смеялся и хлопал в ладоши. Естественно, долго длиться в таком темпе это не могло. Они вернулись за стол через пару минут. Раскрасневшиеся, мокрые от пота. Грэнт накатил постакана виски и взялся за меня. Пришлось кратко просветить его, кто я и откуда. Узнав, что в Париже я только на выходные и один, он пихнул локтем Шейлу, уткнувшуюся в дисплей смартфона: позвони Эмми, скажи, мы ждем. Та угукнула. Пока мы разговаривали, минут через тридцать в зале появилась молодая шатенка с точеной фигурой и присоединилась к нам. Она тоже была американкой. И тоже работала на киношников. Переводила с французского. У нее были глубокие карие глаза. Голубое платье гармонировало с цветом волос. Грэнт выгнал всех нас из-за стола, как только зазвучал медленный танец. Он был уже достаточно пьян, чтобы танцевать быстрые. Я вел Эмми. Мы говорили о всяких пустяках. О ее работе, кино, о французах. Ее и еще двух девушек из группы поселили в отеле попроще. И да, ей нравился Париж. Когда она спросила меня, я ответил, что города, в общем-то, пока и не видел. Туман. Она посоветовала мне, куда можно сходить. Если будет время. Сказала, что если захочу, она может составить мне компанию. Стать моим гидом. Когда мы вчетвером снова вернулись за стол, Шейла демонстративно передвинула все бутылки к себе. Какого хрена? – заревел Грэнт. Я хочу выпить. Она наклонилось над столом и процедила подавленно – хватит с тебя. Хочешь, как в прошлый раз? Грэнт выпустил пар, но не унялся: а что было в прошлый раз? Шейла бросила на него сталь во взгляде. Тебе напомнить, посмешище? Валяй – ответил Грэнт. Шейла взглянула на нас с Эмми, ища понимания. Ты нажрался до чертиков, а потом в номере закинулся виагрой. Грэнт глупо улыбнулся. И чо? Все было ништяк. Тебе вроде понравилось,а? Шейла сняла его ладонь со своего пышного бедра: о, да! Сперва ты не давал мне спать. А потом до трех часов утра играл на рояле национальный гимн. И она, глядя на нас, покрутила пальцем у виска. Грэнт утвердительно кивнул: я патриот. Имею право. Шейла оскалилась в полуулыбке: ну да, я уже не говорю, чем именно ты его играл. Грэнт сплющил губы и произнес, делая большие паузы: подумаешь, четыре давешних президента только так его и играли. Включая действующего. Последним, кто делал это руками, был Рейган. Потом он виновато посмотрел на нас с Эмми и попробовал оправдаться: а что? Что мне оставалось? Меня штырило до утра. Ты была в отрубе. Что было делать? Колоть им орехи? Стучать в двери соседей? Или гоняться по отелю за горничными, как тот старый француз в Нью-Йорке?

В полночь мы со всеми вместе подняли бокалы. Тут же за окном полетел вверх первый салют, раскрашивая ночное небо. После этого мы еще танцевали. Я предложил проводить Эмми до ее отеля. Но Грэнт даже слушать не хотел. У меня две спальни наверху, сказал он. Никаких отелей. Все наверх. Две спальни. Два туалета. И один рояль. Я был еще достаточно трезв, хотя и не без легкого тумана в голове. Видимо, часть его с улицы все же перекочевала в меня. Эмми мне нравилась. На зеркальном лифте мы поднялись в шикарный пентхауз Уолберга. Она захватила с собой едва начатую бутылку шампанского. Едва мы вошли в спальню (я шел сзади), она развернулась и губы наши слились. Так неожиданно. Я не успел среагировать. Все это было как-то странно и быстро. Особого желания я не чувствовал. Нет, она была мила и сексуальна. От нее веяло новизной и притягательностью непознанного. И все же что-то было не так. Алкоголь притупил разум и желание. А может, все отравлял неприятный осадок, который я пытался смыть, развлекаясь, но получалось у меня скверно. Чтобы справиться с ним, нужно было нажраться в хлам. Соревноваться с Грэнтом, кто больше вылакает (хотя, поди потягайся с этими парнями из Голливуда). Словом, когда она вернулась из душа, обмотанная полотенцем, с виноватой улыбкой и фразой «ой, они начались раньше», у меня как отлегло. При свете покрытого палевым шелком ночника она вытянулась на огромной кровати. Белое махровое полотно обволакивало ее вроде мини платья. Но если не брезгаешь, сказала она, можем попробовать. Если ты на взводе. Я сидел на краю кровати и развязывал галстук. Ее нога медленно пробралась к моим брюкам, мягко осваивая пах большим пальцем с изящным перламутровым педикюром. Я погладил ее нежную кожу и тактично вернул на покрывало. Нет, сказал я, не на взводе. Давай просто отдохнем. Она хмыкнула. Потом предложила: а хочешь я тебе помогу? Я посмотрел на нее, лукаво вскинув бровь: поддержишь Шейлу? Она не растерялась: запросто. И держать не надо. Ты же видел – Грэнт в сисю. Через полчаса заснет, как убитый. Так что вперед, ковбой. За пару штук евро она воплотит любые твои фантазии. Я различил сарказм в ее голосе. Так она разве не его девушка? Эмми закинула руки под голову, полотенце немного сползло. Девушка? Нет. Она обыкновенная штатная телка. ЗD асистент. Я наморщил лоб: в смысле, дизайнер? Эмми рассмеялась: в смысле «три дыры». «Асс-систент» или «асс-сиси-стент». Тут уж кому как угодно. Она с интересом наблюдала за моей реакцией. Короче, студия нанимает таких девиц, чтобы продюсеры не искали себе приключений на одно место. Не вляпались в скандалы и не подцепили чего. Так лучше для всех. Иногда одну, иногда сразу пять. Шейла – что-то вроде бонуса. Только договаривайся с ней сам. Я ей не подруга. Не то, чтобы мы были на ножах. Но она знает, что мы знаем, чем она тут занимается и, похоже, ее это бесит. Понятно, сказал я. Тогда в чем твоя помощь? Владеешь языком? Она многозначительно улыбнулась: не жаловались. Я лег рядом с ней. Блаженно вытянулся на спине и тоже завел руки за голову. Хорошо, сказал я. Давай. Она привстала на локте, но я обнял ее за плечо и вернул назад. Я начну, а ты продолжишь. На этот раз удивилась она: В смысле? Обнимая ее и глядя на потолок, где в белом матовом облаке отражалась луна ночника, я произнес:

Vousêtes un beau ciel d'automne, clair et rose!

Mais la tristesse en moi monte comme la mer,

Et laisse, en refluant, sur ma lèvre morose

Le souvenir cuisant de son limon amer*4.

У тебя отвратное произношение, заметила она. Спасибо, сказал я. Я знаю. Что это? – спросила она. Я помолчал, потом ответил: Бодлер. Хочешь шампанского? Она отказалась. Повернулась ко мне и пристроила голову на моей руке. Прости, сказала она, что так вышло. Я ничего не сказал, просто поджал губы, мол, не заморачивайся. Она обняла меня и поцеловала в щеку. В брюках, рубахе с расстегнутым воротом и лакированных туфлях от JohnLobb я валялся на спине в кровати дорогого парижского отеля рядом с женщиной, которую почти не знал. Как промотавшийся в казино французский шевалье. Хотя нет. Денег у меня была уйма. Я мог бы заказать сто элитных проституток, построить их в полк перед отелем и заставить маршировать до Триумфальной арки. В ботфортах и голышом. Под бой барабанов. Потом я вспомнил, что на улице холодно. И мне стало их жалко. В общем, всякая чушь продолжала лезть мне в голову, пока стресс, усталость, перелет, спиртное и семь часов разницы, сложившись воедино, не додавили меня до конца. Эмми спала, слегка приоткрыв рот. Я аккуратно высвободил руку. Повернулся на бок. И исчез.

Когда я снова открыл глаза, фонари, освещавшие фасад за окном, уже погасли. По периметру окна в зазор между гардинами начинало пробиваться робкое декабрьское утро. Я

пошарил в карманах, ощупал задний. Кроме бумажника и ключей, ничего не было. Часов я не носил принципиально. Оставалось искать мобильный. И тут я понял, что уже давно им не пользовался. Слишком давно. Мне даже сложно было припомнить, когда я прикасался к нему в последний раз. Ни в аэропорту, ни в самолете, ни после приземления. Я медленно, чтобы не разбудить Эмми, сполз с кровати. Поднялся с колен и, стараясь не шуметь, побрел по мягкому ковру в угол спальни, где на кресле валялась кое-как оставленная мною одежда. А что, если я его потерял? Я прощупал пиджак. Все карманы. Методично, один за другим. Ничего, кроме носового платка и записной книжки. Наконец, добрался до пальто. Выключенный аппарат лежал и молчал в левом кармане. Помня о музыкальной заставке, я вначале так же аккуратно, на цыпочках, пробрался в ванную комнату за дверью спальни. И только потом нажал клавишу пуска. На всякий случай прижал телефон к себе, парализуя звук. Загорелся экран.

Первым, что я увидел, были восемнадцать пропущенных звонков. Я вошел в папку. Три из них поступили от людей из офиса (новогодние поздравления?). Один принадлежал Джорджу. Остальные четырнадцать неотвеченных вызовов были сделаны с телефона Джесс. Кто-то оставил одно звуковое сообщение. И в другой папке значилось письмо с приложениями. Я набрал пароль, чтобы прослушать голосовую почту. Это был Винс. Он звонил мне из ресторана в Нью-Йорке, где они с супругой праздновали Новый год на нашем открытии. На заднем фоне ревела музыка и слышался чей-то смех. Он не ожидал, что все будет так круто. Просто абзац, старик, сказал он. Его полупьяная жена крикнула при этом в мембрану молодежное «уау».Он поблагодарил меня за абонемент. Поздравил с наступающим. И попросил перезвонить, когда смогу. Может, удастся встретиться. На самом деле, благодарить его должен был я. Потому что, несмотря на всю эту умело склеенную сказку с появлением из голубого вертолета доброго волшебника Майкла Хирша, в чудеса я не верил. Кто-то должен был серьезно подставиться в этой истории с кредитом. И, вполне возможно, не только сам, но и подтянув своих доверенных партнеров. Так что Винсу я был обязан по гроб жизни. Без его помощи ничего бы не состоялось. По сравнению с тем, что сделал он для меня, пожизненный абонемент в нью-йоркский клуб (чуть не сказал «ложу») для него и жены был просто приятным пустяком.

В папке текстовых сообщений их оказалось пять. Все от Джесс. Первое она отправила еще тридцатого вечером, когда я уже сидел в аэропорту: «Где ты?». Потом через полтора часа: «Где ты? Позвони». Поздней ночью пришла третья смс-ка: «Джей, я волнуюсь. Набери меня». Следующая была получена в полдень тридцать первого: «Была у тебя. Где ты? Что происходит?». И последняя почти восемь часов спустя: «Лост, проверь почту».

Лост, подумал я. Так официально. Она впервые со времен нашей встречи назвала меня по фамилии. Я зашел на свой джимейловский адрес и загрузил ее письмо. Тема указана не была. К письму прикрепили четыре файла с разрешением jpg. Я щелкнул по первому. На экране всплыло фото, судя по всему, старое, похоже, отсканированное. Такие обычно делали в семидесятых – восьмидесятых. Семейный портрет. Отец с матерью. Им где-то за тридцать. Одеты в стиле тех лет. Перед ними, как я понял, – их дети, сын с дочерью. Джесс я узнал сразу, хотя ее прическа меня рассмешила. На фотографии ей было лет семь или восемь. Брат был старше ее года на три. Обыкновеннный мальчик. Я всмотрелся в их лица. Не могу сказать, что уже в тот миг во мне что-то шевельнулось. Нет. Дети как дети. Во втором файле было фото, сделанное, судя по всему, в девяностых. Где-то в горах. На фото были двое. Джесс, девочка лет двенадцати в белом чепце, который когда-то носили женщины мормонов. И ее брат – уже почти взрослый юноша – в настоящей техасской ковбойской шляпе. Оба смотрят куда-то вдаль. Фото запечатлело их профили. Она улыбается, пытаясь погасить улыбку. У него в глазах тоска по неведомым далям. Этот ракурс показался мне знакомым. Подбородок, рисунок скул. И вот тогда во мне действительно дрогнуло. Третье фото все расставило по местам. Он стоял в мундире кадета, видимо, на территории кампуса. Она держала его под руку и гордо улыбалась в камеру. Сомнений не оставалось. Это был тот самый парень, правда, много лет назад. Последнее фото было цифровым. За тем самым столиком. В том самом баре. Два дня назад. Его могли снять на телефон Джесс. Капитан в парадном мундире. И она. Оба подняли коктейли с зонтиками. Она обняла его за шею и целует в щеку. Оба смеются.

Идиот, подумал я, почти вслух. Какой же я идиот…

На часах было девять утра. Не без труда я прикинул, что в Чикаго сейчас два ночи. Для Джесс еще не поздно. Она хвасталась, что потомственная сова, и работа во вторую смену для нее как манна небесная. Всегда есть время поспать по утрам. А потом еще и поваляться и почитать что-нибудь стоящее. Я набрал ее номер. После третьего гудка она взяла трубку:

– Джесс…

Она вздохнула:

– Привет, Джей.

Несмотря на поздний час, ее голос звучал все еще бодро.

– Как-ты? – спросил я.

Она, видимо, улыбнулась:

– Как я? Просто замечательно! У меня еще никогда не было такогоНового года.Знаешь, когда ты исчез, я прождала тебя до закрытия. Постоянно звонила. Вчера после обеда поехала к тебе. А тебя нет. Стала звать Либерту – тишина. Подумала, вы пошли гулять. Облазила весь парк, замерзла, как потерпевшая. Никого. И постоянно одна и та же песня – абонент находится вне зоны…

– Просто я…

– Не просто. Все это было совсем не просто. Я вернулась в кафе. Я места себе не находила. Ну и тут Клемона пожалела меня и проболталась, что ты давал ей кучу денег, чтобы она подменила меня на выходные. Я же не дура. Я давно видела. Я понимала – ты затаился, что-то готовишь. Оставалось узнать, почему ты исчез. Я промотала в голове весь тот вечер, когда ты должен был заехать и не заехал. И поняла. Вернее, догадалась. Нас трижды обносили пару лет назад. И мы поставили камеры. Две тебя пропустили. А третья, та, что на аптеке через дорогу, сняла во всей красе. Как ты подъехал. Собирался выйти. И не вышел, потому что увидел, как я сижу с Кевином.

– Ты кокетничала напропалую.

– Слушай. Мы с ним разминулись на Дне Благодарения. Он не смог приехать. В кои веки он снова оказался в Чикаго и решил сделать мне сюрприз. Девчонки не знали, что он мой брат. Ну и я решила их разыграть. Ты же видел, какой он красавец. Там все только и пялились на нас.

– Я думал…

– Нет, Джей. В том-то все и дело, что ты не думал. Думать пришлось мне. Если бы ты действительно подумал, ты бы вошел и спросил, как нормальный мужчина. Я бы вас познакомила. Посидели бы вместе. С Кевином всегда есть, о чем поговорить. Вам обоим было бы интересно. А потом мы с тобой отправились бы туда, где ты сейчас один. Или не один. Но по крайней мере – без меня. А вместо этого ты сбежал, как трус, представив, что у тебя нет шансов против этого мачо. И знаешь, я одного не могу понять. Хорошо. Допустим, я – вертихвостка. И у меня куча левых связей. Допустим. Объясни, какой мне смысл крутить любовь на виду, зная, что ты должен за мной заехать? Ради чего? Ради адреналина? В кафе, где тебя все уже знают как моего парня. Когда у меня своя квартира в пяти минутах езды, и я могу закатывать там такие оргии, что крыша ходуном. И об этом никто никогда не проведает. Тем более, ты. А как же поговорить, Джей? Куда девалось твое красноречие? Ведь ты же сыпал золотые россыпи по любому поводу. А тут надо было сказать два слова. Три. «Кто это, Джесс?», —и все. Все сразу бы выяснилось. Вместо этого ты задал мне кучу глупой работы. Я позвонила маме. Она нашла фото в альбоме. Потом папа отсканировал их и переслал мне. Все это в канун Нового года, когда у всех и так дел по горло. И я носилась в кафе, принимая заказы. И звонила тебе. И все было без толку. Мне хотелось то послать тебя подальше, то выть от безызходности. Потому что я-то понимала, что все разрывы и расставания в этой жизни происходят именно из-за таких вот глупостей. Смешных, идиотских пустяков.

Я просто молчал. Мне нечего было ей ответить.

– А потом я как будто разделилась. Часть меня была жутко оскорблена. Она сказала:даже убийце дают последнее слово. А он упек тебя в потаскухи и не спросил. Да, не слишком он тебя ценит, раз считает, что ты, как обыкновенная шлюха, готова крутить любовь налево с первым попавшимся красавчиком. Что проку от такого? А вторая часть ответила: он просто слишком тебя любит. Он готов был скорее потерять тебя, чем разделить с кем-то. Человек, который возводит любовь на такую высоту, уязвим для любых сюрпризов. Первая юродствовала: почему он не вошел, как мужик? Дал бы ему в рожу, обозвал тебя бл*дью. И хлопнул дверью. По крайней мере, это был бы поступок. А вместо этого он просто сбежал. Вторая сказала: нет, не просто. Там, на записи, увидев вас в кафе, он берет телефон, но не звонит. Потом сзади поъезжает машина. Мигает фарами. Он запускает двигатель. И зачем-то включает дворники. Хотя ни снега, ни дождя на улице нет. Посмотри. Восемь тактов. Как двойной метроном. Он трогается почти рывком. И глохнет. Снова заводится. И исчезает. У него прострация. Шок. В таком состоянии вообще нельзя садиться за руль. Тогда одна сказала: смотри, это даже не испытание. Глупый пустяк, не больше. И при первом же чихе он ушел в аут. Как можно строить жизнь с таким человеком? А вторая ответила: да, иногда он слишком восприимчив. И, судя по его холостяцкой пещере, звезд с неба не хватает. Ничего. Как-то справимся. Голым я его уже видела. Меня все устраивает. И первая рассмеялась: ты готова соединить жизнь с человеком, который сбежал, увидев, как кто-то другой сжимает твои ладони? А вторая сказала: в конце концов, я смогу продать бар, и мы уедем куда-нибудь. И купим дом. Интернет есть повсюду. Он сможет работать. У нас будет трое детей. Мы проживем долгую жизнь. И состаримся вместе. Этот человек разделит со мной все мои дни. Я уже держу его старую, морщинистую руку. Просто он об этом еще не знает.

Я долго молчал. Потом спросил робко:

– И кто из них победил?

Джесс глубоко вздохнула:

– Не знаю. За пять минут до полуночи я открыла бутылку Dom Perignon и пошла встречать новый год с моим любимым персидским котом. Пока эти сучки таскали друг друга за косы.

– Я люблю тебя, Джесс.

– Знаешь, в конце концов, это нечестно. Я, конечно, психолог и все такое. Но почему я должна одна разгребать это за нас двоих? Если я продаю фарфор, это не значит, что я должна все время мыть посуду. И потом, зачем доводить до такого? Зачем молиться, когда можно просто включить отопление?

– Я люблю тебя.

– Ладно. Я представляю себе, как мужчины переживают измены. За годы в кафе насмотрелась и наслушалась выше крыши. Поэтому не спрашиваю, сколько карат и видно ли там из окна эту самую башню. Об одном тебя прошу, Джей. Думай головой. Большой. Не наберись там за нас обоих. Мне еще рожать. Обещаешь?

– Да.

– Я не опоздала?

– Нет. Я же люблю тебя, Джесс.

– Ну да. Где еще ты найдешь такую дуру.

Мы оба улыбнулись.

– Джей, сказала она.

– Да.

– С Новым годом, любимый.

– С Новым годом.

Дав отбой, я еще долго сидел на крышке французского толчка с какой-то, скорее всего, дурацкой счастливой улыбкой на губах, понимая: я едва не потерял любимого человека. Я едва не слил вот в такой же унитаз всю свою жизнь.

Эмми все еще спала. Волосы были взлохмачены. Рука безмятежно покоилась на подушке. Глядя на нее, я испытал нежность. Ко всем женщинам вообще. И огромную благодарность за то, что все произошло именно так, а не иначе. Мы просто выспались. Как брат с сестрой. Ее мудрая женская природа избавила меня от угрызений совести, которые, я уверен, теперь задушили бы меня насмерть. Я не стал будить ее и тихо вышел.

Огромная гостиная была декорирована в стиле Людовика XIV. Светлые стенные панели с канделябрами. Ореховый пол. На ковре с пастельным рисунком стояла выпуклая софа с множеством пуфиков, журнальный столик и четыре таких же дутых кресла. Богатая ручная резьба. В дальнем углу белел роскошный Bernstein с поднятой крышкой. В напольных вазонах ветвились гигантские папоротники и сикоморы. Я представлял себе пентхаус как-то по-другому. С безграничными витринными окнами, за которыми у твоих ног лежит город в его повседневной суете. А ты изредка, как небожитель, бросаешь взгляд на старинные крыши и шпили. Здесь же главенствовала классика. Несмотря на ранний, по моим понятиям, для кинобоссов час, Грэнт Уолберг был уже на ногах. Жирный бык Маллиган, он достойно носил свой аквариум над шелковыми звездно-полосатыми трусами почти до голени. Я застал его за работой. Стоя на коленях перед столиком, он выкладывал четыре больших таблетки сухого спирта на арабскую пепельницу, вынимая их из картонной коробки щипцами большого и указательного пальцев, словно устриц. Заметив меня,он подмигнул: и как она? Класс, ответил я воодушевленно. Просто класс. Он довольно ухмыльнулся. Над пепельницей появилась небольшая латунная тренога с отверстием посредине. Грэнт взял одну таблетку, поджег ее золотой зажигалкой. Потом от нее перекинул пламя на остальные три. Недоумение, написанное на моем лице, его позабавило. Кокс закончился, пояснил он. Будем варить мет. Я почти автоматически поискал на богато декорированном потолке пожарные детекторы. Грэнт перехватил мой взгляд. Вон там, сказал он, замаскировано под люстру. И еще четыре в углах. Но мне насрать. Этот номер стоит в сутки столько, что хотя бы дурь обязана входить в цену. Как бонус. А раз нет – извиняйте. Я посмотрел на мобильный. Погладил колени. Да не дергайся ты, сказал он мне. Шучу я. Чтобы ваять мет, нужно забабахать лабу лимона на два со всеми прибамбасами. А вот так, с колен, варят разве что ширку. Да и то, черные бомжи на задворках Бруклина. Откуда-то из-под стола он извлек медную турку. Деревянная капсула в его руках разделилась надвое. Он взял мерную ложку. Дважды положил ее в турку. Потом из графина отлил воды и, наконец, установил на треноге. Нет, подытожил он, дуть надо вечером. А утром лучше всего – чашка настоящего кофе. Ты кофе пьешь? Пью, ответил я. Ну тогда держись, сказал Грэнт, прищурившись, как составитель ядов. Кофе у меня свой. Вожу спецом, чтобы не лакать всякую дрянь, которую они разливают по миру. Минуты через три черная вода в турке начала едва заметно волноваться. Я почувствовал первые ноты аромата. Тягучего и бархатного. Танственного, как персидская ночь. Я подумал – как они смогут ужиться – ее перс и моя Либерта? Грэнт сходил за чашками. Здесь главное не упустить момент, сказал он, расставляя блюдца и неотрывно следя за водой. На все про все – секунды две, не больше. Потом нужно убрать. И вернуть снова. Меня научил отец. Он доводит до кипения десять раз. Я практикую семь. Магическое число, ха. Как-то пробовал найти высоту, на которой она будет кипеть, не выкипая. Вроде бы не так сложно – а ни хрена. Чертовщина какая-то. То ли у меня руки дрожали с бодуна, то ли еще чего, но я либо проливаю, либо оставляю черные пятна на коврах. Маразм, короче. Он еще раз заставил кофе закипеть. И затем тут же разлил его по маленьким чашкам. На золоченом комоде у стены стояло блюдо, накрытое серебряным колпаком. Грэнт перенес его на стол, убрал крышку. Под ней на фарфоре стояли три корзинки с ванильным кремом, в шоколадной глазури. Видимо, все, что осталось. Он взял пирожное и жестом пригласил меня. Но мне с утра сладкого не хотелось. Я, конечно, поблагодарил. А затем поднял свою чашку на блюдце и направился к окну,чтобы взглянуть, чем дышит мир. Однако аромат был настолько силен, что я замер на полпути. Не удержался. И пригубил.

Первый глоток наполнил меня откровением. Я закрыл глаза. Я замер. Остался вкус. Все остальное просто растворилось. Я даже перестал дышать. В мои-то годы. С моим апломбом любителя хорошего кофе. Он просто уничтожил меня. Грэнт Уолберг, киноделец из Голливуда, отравил меня самым лучшим кофе в мире, после которого любая чашка другого будет вызывать во мне только апатию и ностальгию. Я был поражен. Потерян. Убит. До той самой секунды, когда позади меня раздался дикий вопль.

Он стоял с выпученными глазами. Губы его были перепачканы кремом. Он криво улыбался, остатком пирожного указывая куда-то в сторону окна. К счастью, мой кофе все еще был в чашке. Я обернулся. Тяжелые, расшитые золотом портьеры под гобелен, были собраны по сторонам. Изящный тюль сдвинут влево. Туман исчез. И, взглянув в окно, я понял причину его дикарского восторга.

В Париже шел снег.

январь 2017 года,

Невада, Айова, США.

notes

Примечания

1

Table of Contents

ПЛАСТИД

АДСКАЯ КУХНЯ

ШКОЛА МИДА

ЛИАРЫ

ХЛОЯ

ЯЧЕЙКА СОРОК СЕМЬ

ВООРУЖЕН И ОПАСЕН

ПУСТЫЕ ХЛОПОТЫ

ИНОГДА ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ

В КРУГЕ ПЕРВОМ

ИСХОД

ДРУГИЕ БЕРЕГА

ОСТОВ

ЗАПАДНЯ

КОНЮШНИ АВГИЯ

КЭРОЛ

РЕПЕТИЦИЯ ОРКЕСТРА

НЕБЕСА

ВСЕ ИЛИ НИЧЕГО

КОРОЛЕВСКАЯ ЛИЛИЯ

БУРЯ

БОЛЬШИЕ НАДЕЖДЫ

ДЕБРИ ФРАНЧАЙЗИНГА

ТЕХАС

СВЯТАЯ ПРОСТОТА

В СВЕТЕ ПРОЖЕКТОРОВ

ПЕРВЫЕ СТАТУЭТКИ

РЫЖИЕ НАЧИНАЮТ

СИЭТЛ

ВИНС

БУДНИ ЗЕМЛЕКОПОВ

ЛИБЕРТА

ДЕВОЧКА СО СПИЧКАМИ

ГОЛОС ИЗ ПРОШЛОГО

ДЖЕНТЛЬМЕНЫ УДАЧИ

КУРСЫ КРОЙКИ И ШИТЬЯ

АРМИЯ ИМПЕРАТОРА

ТАИНСТВЕННЫЙ МИСТЕР С.

НА ПИРСЕ

АССИРИЯ

БАДИ АРАВИЙСКИЙ

НИМФЕИ

КЭРОЛ В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

КОНЕЦ

ДАТСКИЙ ПРОТОКОЛ

МЭДИСОНСКАЯ ЧЕТВЕРКА

ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА

ГУЛ

ЧИСЛА

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

Примечания

1