Annotation

В авторском курсе лекций рассматриваются семь тем, составляющие, по мнению автора, основы науки и учебной дисциплины криминалистики: введение в криминалистику; учение о следах; криминалистическое распознавание (диагностика и идентификация); версии и планирование процессуального исследования преступлений; основы криминалистической техники, тактики и методики расследования преступлений.

В третьем издании с исчерпывающей полнотой учтены изменения и новации, внесенные в уголовно-процессуальное законодательство.

Содержание курса соответствует государственному образовательному стандарту высшего профессионального образования по специальности 021100 – юриспруденция и дисциплине ОПФ. Ф. 13 – криминалистика.

Издание предназначено для студентов, аспирантов юридических вузов и факультетов, а также для работников органов уголовной юстиции.

- Олег Яковлевич Баев

- От автора

- Тема 1

- 1. Краткий экскурс в историю возникновения и становления науки криминалистики

- 2. Современные воззрения на предмет науки криминалистики

- 3. Система, основные понятия и методы криминалистики

- 4. Направления развития науки криминалистики

- Тема 2

- 1. Сущность, понятие и классификации следов в криминалистике

- 2. Краткие сведения об отдельных видах материальных следов преступлений и возможностях их криминалистического исследования

- Тема 3

- 1. О теории криминалистического распознавания

- 2. Криминалистическая диагностика

- 3. Криминалистическая идентификация

- Тема 4

- 1. Природа, понятие и классификации криминалистических версий

- 2. Принципы построения и проверки криминалистических версий

- 3. Основы планирования процессуального исследования преступлений

- Тема 5

- 1. Понятие и система криминалистической техники

- 2. Основные технико-криминалистические средства и методы

- 3. Дискуссионные проблемы криминалистической техники

- Тема 6

- 1. Понятие криминалистической тактики, ее научные основы и система

- 2. Тактический прием как основа криминалистической тактики и проблемы его допустимости. Тактическая операция

- 3. Обязательные тактические операции при расследовании преступлений

- Тема 7

- 1. Механизм следообразования как структурирующее начало конструирования криминалистической методики

- 2. Ситуационный подход в криминалистической методике

- 3. Криминалистические характеристики преступлений как новое направление конструирования основ криминалистической методики (на примере умышленных преступлений по должности и службе)

- КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ об основоположниках и ведущих представителях мировой и отечественной криминалистики

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

- 101

- 102

- 103

- 104

- 105

- 106

- 107

- 108

- 109

- 110

- 111

- 112

- 113

- 114

- 115

- 116

- 117

- 118

- 119

- 120

- 121

- 122

- 123

- 124

- 125

- 126

- 127

- 128

- 129

- 130

- 131

- 132

- 133

- 134

- 135

- 136

- 137

- 138

- 139

- 140

- 141

- 142

- 143

- 144

- 145

- 146

- 147

- 148

- 149

- 150

- 151

- 152

- 153

- 154

- 155

- 156

- 157

- 158

- 159

- 160

- 161

- 162

- 163

- 164

- 165

- 166

- 167

- 168

- 169

- 170

- 171

- 172

- 173

- 174

- 175

- 176

- 177

- 178

- 179

- 180

- 181

- 182

- 183

- 184

Олег Яковлевич Баев

Основы криминалистики. Курс лекций

От автора

Более чем тридцать лет преподавания позволили не только понять, но и прочувствовать одну несложную вещь: каждая лекция есть импровизация на достаточно строго заданную тему. Заданную государственным образовательным стандартом высшего профессионального образования, в нашем случае по специальности 021100 – юриспруденция и дисциплине ОПФ.Ф.13 – криминалистика (требования к обязательному минимуму содержания основной образовательной программы по ней приводятся ниже).

Но каждая импровизация (если ты, конечно, не гений, как пушкинский Импровизатор), как и удачный экспромт, должна быть хорошо продумана. И потому каждая лекция – это в первую очередь новое осмысливание, организация архитектоники и изложения лежащего в ее основе обычно весьма сложного материала. А для этого нужен текст лекции. Но, главное, текст лекций необходим изучающим этот материал студентам. Дело в том, что, увы, за те несколько академических часов, которые отводятся учебным планом на освещение той или иной темы (всего на лекционный курс по криминалистике в неспециализированных юридических высших учебных заведениях отводится менее шестидесяти аудиторных часов), многие ее аспекты преподаватель вынужден опускать, и его авторскую позицию можно понять, только изучая тексты лекций (не считая, естественно, изучения других его публикаций).

Для настоящего издания я выбрал тексты лекций по 7 темам, которые в своей системе, на мой взгляд, составляют основы криминалистики как науки и учебной дисциплины. Может быть, здесь излагаются не лучшие импровизации автора на эти темы, и с выбором их не все согласятся. Несомненно, отдельные проблемы той или иной темы автором либо опущены, либо упущены. Видимо, есть и прямые погрешности в обобщении материалов. Но все же я решил их опубликовать, ибо, как предупреждал Артур Шопенгауэр критиков, публикуя свои работы ранних лет, «время, когда я уже ничего не смогу исправить, не может быть очень далеко».

В это издание данной работы внесены определенные коррективы в сравнении с предыдущими ее изданиями; в одних случаях они обусловлены изменениями действующего уголовно-процессуального законодательства, в других – коррекцией взглядов автора на ту или иную проблему.

И еще несколько «вводных» замечаний. Работая над этим курсом лекций, я, разумеется, ознакомился с текстами многих лекций именитых криминалистов. И, на мой взгляд, недостаток ряда из них состоит в том, что, хотя в большинстве текстов видна авторская позиция по излагаемому материалу, нет авторской интонации. А без нее – это не лекция, это – иной жанр: учебного или учебно-методического пособия. Как удалось (и удалось ли) мне сохранить авторскую интонацию – судить читателю.

Не по всем вопросам всех освещенных здесь тем у меня есть собственное мнение. И тогда я ограничиваюсь изложением мнений по ним, высказанных в литературе. Я думаю, что в подобного рода изданиях это допустимо, в чем меня убеждают (и где-то утешают) слова американского философа и поэта Ральфа Эмерсона: «Использование заимствованных мыслей всегда сопровождается некой неловкостью, но, едва мы осознаем, как нужно применить их, они становятся нашим состоянием».

И последнее: очень много лет тому назад Абу Али Хусейн ибн Абдуллах ибн Хасан ибн Али ибн Сина в одной из своих работ сделал такое отступление: «Если этот вопрос не был бы длинным, то я бы стал излагать его. Поэтому то, что я могу объяснить вкратце, заключается в следующем…». Эти слова философа и целителя, известного нам под значительно более коротким великим именем Авиценна, можно считать эпиграфом к предлагаемому на суд читателей курсу лекций по основам науки и учебной дисциплины криминалистики.

ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ СТАНДАРТ ПО КРИМИНАЛИСТИКЕ

Министерство образования

Российской Федерации

«УТВЕРЖДАЮ»

Заместитель министра образования

Российской Федерации

Шадриков В. Д.

27 марта 2000 г.

Номер государственной регистрации 260гум/сп

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ СТАНДАРТ

ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

СПЕЦИАЛЬНОСТЬ 021100 – ЮРИСПРУДЕНЦИЯ

КВАЛИФИКАЦИЯ – ЮРИСТ

Вводится в действие с момента утверждения

4. Требования к обязательному минимуму содержания основной образовательной программы подготовки юриста по специальности 021100 – юриспруденция

(извлечение)

Индекс

Наименование дисциплин и их основные размеры

Всего часов

ОПД.Ф.13

Криминалистика

Предмет криминалистики; ее взаимосвязь с другими правовыми дисциплинами, а также судебной медициной, судебной психиатрией и психологией; механизм преступления; специфические аспекты криминалистического изучения преступной деятельности и деятельности по расследованию; взаимодействие следователя и оперативных подразделений; информационная основа расследования; основы криминалистической профилактики и прогнозирования; криминалистическая характеристика преступления; методы криминалистики; идентификация и диагностика; криминалистическая ситуация и версия; моделирование при расследовании преступления; криминалистическая техника; определение места компьютеров в структуре средств криминалистической техники и методы решения криминалистических задач с их использованием; методы криминалистического исследования различных материалов, веществ и следов, не являющихся объектами изучения традиционных криминалистических экспертиз (КЭМВИ, запаховых следов, акустических, звуко– и видеоинформации и др.); трасология; судебная баллистика; исследование документов; экспертиза, ее виды; информационно-справочное обеспечение криминалистической деятельности; криминалистическая тактика; следственный эксперимент; тактика осмотра места происшествия, задержания, освидетельствования, обыска, выемки, допроса; криминалистическая методика расследования; методические основы расследования (преступлений, совершенных организованными преступными группами, лицами с психическими аномалиями, иностранными гражданами, несовершеннолетними и др., основы методик и действий по горячим следам преступлений, по ранее не раскрытым преступлениям и др.); виды методик расследования.

Тема 1

ВВЕДЕНИЕ В КУРС КРИМИНАЛИСТИКИ

Введение в курс криминалистики

ВОПРОСЫ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ

1. Краткий экскурс в историю возникновения и становления науки криминалистики.

2. Современные воззрения на предмет науки криминалистики.

3. Система, основные понятия и методы криминалистики.

4. Направления развития науки криминалистики.

ЛИТЕРАТУРА

Белкин Р.С. Курс криминалистики. В трех томах. Т. 1. – М., 1997

Белкин Р.С. История отечественной криминалистики. – М., 1999

Торвальд Э.Ю. Сто лет криминалистики. – М., 1974

Крылов И.Ф. Очерки истории криминалистики и криминалистической экспертизы. – Л., 1975

Баев О.Я. Российская криминалистика начала ХХI в.: направления развития, современные проблемы // Вестник криминалистики. – М., 2000. – Вып. 1

Возгрин И.А. Введение в криминалистику. – СПб, 2003

1. Краткий экскурс в историю возникновения и становления науки криминалистики

Давно известно: чтобы понять какое-либо явление, необходимо знать, как это явление возникло, какие этапы оно проходило в своем развитии. И лишь после этого станет ясным, чем является оно в настоящее время. Сказанное относится и к возникновению и становлению любой науки, в том числе, естественно, и науки криминалистики.

Здесь необходимо небольшое отступление. Кстати, об отступлениях: как в любом повествовании, отступления в лекциях необходимы, и мне – воспользуюсь словами одного хорошего писателя – «нередко придется употреблять это почти одиссеевское словечко, ибо отступление в прозе – нечто вроде зигзага по пути в Итаку»[1].

Итак: в связи с чем вообще возникает наука (если говорить об этом вкратце и в самом огрубленном и общем виде)?

Потребности человека, потребности общества вызывают к жизни тот или иной вид деятельности – от строительства жилища и врачевания до изучения круговращения звезд и определения места человека под ними. Накопленный в этих видах деятельности опыт нуждается в обобщении и теоретическом осмыслении. И тогда возникает соответствующая наука: медицина и архитектура, астрология, астрономия и философия.

Говорят, что второй древнейшей профессией, вторым древнейшим видом профессиональной деятельности является журналистика (на первое место – не буду обсуждать сейчас, по праву ли? – ставят проституцию). Вряд ли с этим можно согласиться. Задолго до журналистики потребности общества вызвали к жизни фигуру расследователя «возмутителей спокойствия», расследователя того, что с возникновением государства стало называться деликтами, правонарушениями и преступлениями. Увы, история человечества, история цивилизации – это во многом история преступлений и наказаний. А чтобы наказать преступника, его надо как минимум найти и изобличить.

Основы деятельности по расследованию преступлений таятся в глубокой древности, в той, где таится первое из наиболее известных, «знаковых» преступлений на земле – убийство Авеля.

Вот как это произошло и расследовалось:

«…восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его.

И сказал Господь (Бог) Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему? И сказал (Господь): что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли…» (Быт. 4).

Классическая до сегодняшнего дня схема: убийство, попытка уйти от ответственности, извернуться («разве я сторож…»), изобличение («кровь брата твоего…») и последующее наказание (по «данному делу» – в виде изгнания и «каиновой печати»).

Кстати, вот как комментируют теологи эту ситуацию: Каин «с упорством ожесточившегося грешника не только запирается в преступлении, но и дает дерзкий ответ Богу… Бог приступает, наконец, к осуждению его, в котором проявляет свое всеведение, всемогущество, правосудие и милосердие». «Голос крови брата твоего…» обозначает тяжкое преступление, остающееся по неведению или небрежению безнаказанным у людей…»[2]

Менялись эпохи, менялись и методы изобличения правонарушителей, методы расследования преступлений. Уже несколько тысяч лет тому назад древние китайцы создали способы расследования, учитывающие психофизиологию человека: заподозренным в совершении преступления людям на кончики языка клали щепотки риса; у кого он оставался сухим, тот и объявлялся преступником. Исходили китайские расследователи из посылки, что у виновного от волнения не выделяется слюна. Замечу попутно, что при всей своей кажущейся наивности что-то, так сказать, научное в этом способе есть, во всяком случае, особенности психофизиологических реакций человека активно изучаются и используются и в современной криминалистике, в частности, для диагностики личности, в том числе и с использованием для того аппаратов типа полиграфа (о нем речь пойдет в теме 5 настоящего курса лекций).

Уже в Законе XII Таблиц (первом своде законов Древнего Рима, 451–450 гг. до н. э.) содержались сугубо криминалистические предписания по, как бы мы сейчас сказали, тактике обыска. В частности, указывалось: «Закон XII Таблиц предписывает, чтобы при производстве обыска обыскивающий не имел никакой одежды, кроме полотняной повязки, и держал в руках чашу»[3]. Я вообще-то не представляю, как можно реально производить обыск с чашей в руках, но практический смысл этой рекомендации ясен и, увы, актуален и для наших дней: чтобы не возникали сомнения в том, что обыскивающий что-то значимое в доказательственном отношении подкинул в обыскиваемое помещение.

Суровое время Средневековья явило обществу инквизиционный процесс, с клещами, дыбой, другими пытками, четко регламентированными по ступеням и степеням, с огнем и водой как методами изобличения преступников. Например, женщине, заподозренной в связях с нечистой силой, связывали руки и бросали в воду. Если всплывет, совершенно очевидно – ведьма, и в огонь ее! Если утонет – ошибочка вышла, но господь отпустит ей и, кстати, палачам ее грехи.

Достойные святые отцы монахи – инквизиторы XV века Генрих Инститорис и Яков Шпренгер в одной из, пожалуй, самых страшных книг в истории человечества – «Молоте ведьм» – подробно расписали, как расследовать преступления еретиков. Например, вот как звучит наименование одного из параграфов этого сугубо «научно обоснованного учебно-методического пособия»: «Пятнадцатый вопрос о том, как продолжается пытка, о признаках, по которым судья узнает ведьму, как должен он защищать себя от околдования и как они остригаются и где прячут свои орудия околдования. К сему добавляются разные объяснения о том, как надлежит сломить их запирательство»[4].

Все эти века, все эти томительные десятилетия средства и методы расследования преступлений изучались и обобщались в рамках теории уголовного судопроизводства, как бы мы сказали сегодня, в рамках науки уголовного процесса. И так продолжалось до середины XIX века. Чем же знаменит, конечно же лишь под углом изучаемой темы, этот XIX век?

Обычно в этом отношении говорят о резком и практически повсеместном – от России до Франции, от Англии до Америки – всплеске преступности. Конечно, и это имело место. Но дело все же в несколько ином: в осознанной общественной потребности целенаправленной борьбы с преступностью, в ограждении членов общества от преступных посягательств, в обеспечении неотвратимости наказания за совершение преступлений. Тогда-то и появляются первые профессионалы «уголовного сыска», первые органы, занимающиеся исключительно расследованием преступлений.

Обычно возникновение криминальной полиции в узком значении этого понятия связывают с именем Эжена Видока, который в 1810 году после весьма бурно проведенной молодости явился в парижскую полицейскую префектуру и предложил использовать свое знание преступного мира для борьбы с ним. Как сообщает Ю. Торвальд, Видок с несколькими своими людьми (такими же, как и он сам, бывшими преступниками) за год изобличил и арестовал около 1000 убийц, взломщиков и воров. За 20 лет своего нахождения на посту криминальной полиции Видок создал архивы, досье на наиболее выдающихся преступников, зачатки идентификации. В частности, когда он уже не мог скрывать свою роль шефа полиции, Видок систематически посещал тюрьмы, осматривал заключенных и, обладая феноменальной зрительной памятью, запоминал их внешность, что давало возможность устанавливать в дальнейшем тождество отдельных из них с разыскиваемыми преступниками. Кстати сказать, знаменитая картина Винсента Ван-Гога «Прогулка заключенных» изображает не что иное, как так называемый «полицейский парад»: заключенные проходят по кругу, в центре которого стоят полицейские, запоминающие их внешность.

Где-то в это же время, может быть, на несколько десятилетий ранее, в Англии судья Генри Филдинг (он же известный писатель – Филдинг) организовал сыскную полицию: дюжина его помощников была не только снабжена пистолетами, но и одета в красные жилеты, служащие опознавательными знаками (видимо, это была первая форма полицейских). На посту шефа английской сыскной полиции Генри Филдинга сменил его сводный брат Джон. Он был слепым, но, как свидетельствует история (а может быть, легенда), к концу жизни по голосу мог опознавать более 2500 преступников.

Примерно в те же годы некий американский бондарь случайно был вовлечен в расследование убийства. Используя природную интуицию и склонность к дедуктивному мышлению, он раскрыл преступление. На следующее утро он проснулся великим детективом государства, в котором, как меланхолично сообщает тот же Ю. Торвальд, самая сильная полиция в Чикаго насчитывала всего лишь одиннадцать в высшей степени сомнительных сотрудников. Этот бондарь не упустил своего шанса и основал первое в истории Национальное сыскное агентство, дав ему свое имя. Звали же его Аллан Пинкертон[5].

И хотя именно с фамилиями Видока, Филдинга, Пинкертона историки связывают возникновение профессиональной криминальной полиции, появление криминалистов по своей основной профессии, нельзя не восстановить отечественный «приоритет» в этом деле. Как упоминает Р.С. Белкин, еще в 1741 году вор-рецидивист Ванька Каин (кличка Ивана Осипова) подал в Сыскной приказ челобитную с просьбой принять его в службу «для сыску и поимки» 32 преступников, перечисленных в челобитной. «Просьба его, – пишет Р.С. Белкин, – была удовлетворена, и он занимался «доносительством» до конца 1740-х годов, когда обнаружилось, что Каин параллельно с «доносительством» сам совершал преступления в сговоре с чиновниками полиции и Сыскного приказа… Время было суровое, шутить императрица Елизавета Петровна не умела, и Ваньке Каину был вынесен смертный приговор, замененный затем наказанием кнутом, вырезанием ноздрей, клеймением и ссылкой в тяжелую работу»[6].

Делая краткий исторический экскурс возникновения профессиональной криминальной полиции, я не случайно обратил внимание не только на феноменальную зрительную память Эжена Видока, такую же феноменальную слуховую память Джона Филдинга, на «полицейские парады», но и на то, что Ванька Каин в конце своего славного пути был клеймен.

Дело в том, что перед любой криминальной полицией, перед любым «сыском и поимкой» всегда возникала, да и возникает в настоящее время в качестве первостепенной задача отождествления лица либо как совершившего раскрываемое преступление, либо как уже совершавшего преступления ранее.

Долгие годы эти задачи решались либо с помощью описания разыскиваемого преступника («а лет ему от роду 20. А ростом он мал, грудь широкая, одна рука короче другой, глаза голубые, волосы рыжие, на щеке бородавка, на лбу другая» – так описан «злой еретик» Гришка Отрепьев в «Борисе Годунове» Пушкина), либо таким «душевным» способом, как клеймение, позволяющим безошибочно распознавать то лицо, которое ранее, так сказать, «привлекалось» (вспомним хотя бы лилию на роскошном плече Миледи из «Трех мушкетеров»).

Очевидно, что эти способы отождествления были либо крайне неточны, либо крайне негуманны. Профессиональная криминальная полиция в просвещенном XIX веке удовлетвориться ими не могла. И вот тогда-то возник первый научный метод отождествления личности.

Здесь вновь необходимо краткое отступление. Как (выше мы говорили, в связи с чем) возникает любая наука?

«Процесс образования научных дисциплин, – писал известный философ П.В. Копнин, – носит конкретно-исторический характер; длительное время система знаний развивается внутри какой-либо науки, а потом ее связи с другими теоретическими системами, входящими в нее, ослабевают, и сама она внутренне разрастается, вырабатывает свой язык и метод и, таким образом, становится самостоятельной областью знания, получает свое имя»[7].

Именно таким же образом возникала и наука криминалистика. Как уже отмечалось, длительное время система знаний о расследовании преступлений развивалась внутри науки уголовного процесса, но затем общественная потребность обусловила возникновение уже научного метода, «не вписывающегося» в науку уголовного процесса, и народившаяся наука впоследствии получила свое имя (о чем скажем чуть позже).

Летом 1879 года мелкий чиновник Парижской полиции Альфонс Бертильон, заполняя многочисленные карточки на преступников с указанием примет, которые никак не могли помочь их установлению (рост низкий, волосы черные и т. д.) «Ай да, бумага! По этим приметам немудрено будет вам отыскать Дубровского. Да кто же не среднего роста, у кого не русые волосы, не прямой нос, да не карие глаза! Бьюсь об заклад, три часа сряду будешь говорить с самим Дубровским, а не догадаешься, с кем бог тебя свел. Нечего сказать, умные головушки приказные», – справедливо возмутился Кирилла Петрович, выслушав «приметы Владимира Дубровского, составленные по сказкам бывших его дворовых людей»), вдруг понял, что естествознание дает возможность безошибочно отличать одного преступника от другого по соотношению между собой частей человеческого тела.

Ю. Торвальд пишет, что А. Бертильон потом признавался, что эта идея родилась у него от сознания полнейшей бессмысленности своей работы и одновременно из воспоминаний детства о работе своего отца и деда (отец его был профессором, а дед – известным математиком и естествоиспытателем). Так родился первый научный антропометрический метод расследования преступлений, именуемый по фамилии его создателя бертильонажем.

Суть его сводится к обоснованному положению о том, что размеры костей взрослого человека всю жизнь остаются неизменными и что если вероятность совпадения роста людей представляет соотношение 4:1, то рост плюс еще одно измерение, например, длина тела до пояса, уменьшает вероятность совпадения до 16:1. Если же сделать 11 измерений и зафиксировать их в карточке преступника, то по теории вероятности шанс найти одного человека с такими же данными будет 1 на 4 с лишним миллиона; если же воспользоваться 14 измерениями, то этот шанс снизится на 1 к 286 с лишним миллионов.

Так родился первый, весьма трудоемкий, не очень, может быть, совершенный, но научный метод расследования, родилась наука криминалистика. Как в любой науке, в ней есть свои герои и мученики.

В то время, когда Бертильон в Париже измерял и фотографировал преступников, служащий британской администрации в Индии Вильям Хершель писал письмо: «С этим прилагаю работу о новом методе идентификации личности. Он заключается в отпечатках указательного и среднего пальцев правой руки с использованием обычной штемпельной краски».

В это же время шотландец Генри Фулд в письме из Японии сообщал: «Я рассматривал несколько найденных в Японии черепков глиняных сосудов и обратил внимание на некоторые отпечатки пальцев, которые, видимо, возникли, когда глина была еще мягкой. Сравнение этих отпечатков со вновь сделанными побудило меня заняться этой проблемой. Рисунок линии кожи не изменяется в течение всей жизни и может лучше фотографии служить средством идентификации».

В те же годы поисками путей идентификации занимались Фрэнсис Гальтон в Лондоне, Эдвард Генри в Калькутте, Жан Вучетич в Аргентине. Последнего хочется вспомнить отдельно. Вучетич – одна из самых трагических фигур из числа пионеров криминалистики. Создав и внедрив в практику полиции Аргентины и других южноамериканских государств дактилоскопический метод идентификации личности, он умер в глубокой бедности, за несколько лет до смерти в припадке ярости уничтожив рукопись последней своей работы «Всеобщая теория идентификации».

Несомненно, метод дактилоскопической идентификации был не только значительно проще и точнее «бертильонажа» (в этой связи скажем только, что по научно обоснованным выкладкам Ф. Гамильтона вероятность совпадения отпечатков десяти пальцев одного человека с отпечатками десяти пальцев другого человека невероятно мала, более того, практически невозможна, ибо составляет соотношение 1: 64 000 000 000), но и давал следователям возможность идентифицировать человека по следам пальцев рук, обнаруживаемых на месте происшествия, в высшей степени объективно доказывая его присутствие в определенном месте.

Как всем хорошо известно, дактилоскопический метод остается основным методом идентификации и в настоящее время.

Естественно, не только с научными методами идентификации связано рождение науки о расследовании преступлений. Это и активное использование в целях расследования достижений медицины и химии, биологии и баллистики (еще в 1835 году английский полицейский Г. Годдар по следам на пуле разыскал убийцу, хотя научные основы судебной баллистики историки криминалистики связывают с именем Ч. Уайта, в 20-е годы уже XX века обосновавшего, что каждое оружие оставляет на пулях и гильзах свои уникальные следы), а также других наук.

Свой весьма весомый и ощутимый вклад в становление и развитие научных методов расследования преступлений внесли и российские криминалисты. Это В.И. Молчанов и И.В. Скопин, разработавшие методы рентгенологического, спектроскопического, химического и биологического анализа огнестрельных раневых каналов, Бохман, создавший так называемый «насыпной» метод изготовления гипсовых слепков объемных следов обуви, М.Ф. Буринский – один из основоположников методов судебной исследовательской фотографии, в частности метода цветоделения, позволяющего выявлять невидимые тексты и восстанавливать содержание документов (кстати сказать, Российская академия наук приравнивала открытие М.Ф. Буринским метода цветоделения к изобретению микроскопа), Ф.А. Чистович, еще в 1884 году научно обосновавший способы определения видовой принадлежности крови, и многие-многие другие отечественные ученые, поставившие свои дарования на службу святого дела создания научных методов расследования преступлений.

Самому же термину «криминалистика» для наименования и обозначения возникшей самостоятельной системы научных знании о расследовании преступлений мы обязаны австрийскому комиссару полиции и профессору Гансу Гроссу, предложившему его в 1897 году, а в следующем году издавшему фундаментальный труд «Руководство для судебных следователей как система криминалистики» (полный перевод 4-го немецкого издания этой работы был опубликован в России в 1908-м, а переиздан повторно лишь в 2002 году в очень интересном продолжаемом издании серии «Антология криминалистики» (М.: ЛексЭст). Однако, как сообщает Р.С. Белкин, еще в 1899 году журнал «Право» в нескольких номерах опубликовал перевод рукописи статьи Г. Гросса «Новые данные из области криминалистики»[8]. И с тех пор наука о расследовании преступлений имеет честь именоваться именно так – криминалистика, хотя наряду с этим в разных странах ее именовали, а иногда именуют и сейчас, «полицейской техникой», «научной полицией» или «уголовной техникой».

И немного хронологических сведений о становлении и первых шагах практической криминалистики в России[9]:

• 11 сентября 1880 года Е.Ф. Буринский при Санкт-Петербургской судебной палате на собственные средства открывает первую в России судебно-фотографическую лабораторию;

• 1 января 1893 года при прокуроре Санкт-Петербургской судебной палаты учреждена лаборатория для производства судебно-фотографических исследований по уголовным и гражданским делам;

• 6 июля 1908 года учреждается Сыскное отделение полиции, при котором открываются первые в России антропометрическое бюро и бюро фотографии;

• 9 декабря 1912 года был открыт первый в России кабинет научно-судебной экспертизы при прокуроре Санкт-Петербургской судебной палаты;

• первая в России дактилоскопическая экспертиза была проведена по делу Шунько и Алексеева по факту убийства провизора Вайсброда в ночь на 18 февраля 1912 года. При осмотре был обнаружен осколок стекла со следом пальца руки. Эксперт З.И. Лебедев, произведя экспертизу, установил, что след на осколке оставлен Алексеевым;

• первая в России баллистическая экспертиза произведена в 1913 году: исследование двух гильз, обнаруженных на месте убийства, пули, обнаруженной в теле убитого, и пистолета «Браунинг», изъятого у подозреваемого лица;

• с 1 по 9 июля 1916 года под руководством профессора С.Н. Трегубова состоялся первый съезд экспертов-криминалистов России;

• 16 апреля 1917 года Временное правительство создало Управление уголовного розыска, в составе которого стало действовать Справочное регистрационно-дактилоскопическое бюро;

• 5 января 1918 года Петроградский Совет принял решение о создании Комиссариата уголовного розыска, в состав которого перешло Справочное регистрационно-дактилоскопическое бюро бывшей сыскной столичной полиции.

Тех, кто хотел бы более глубоко ознакомиться с историей возникновения криминалистики, отсылаю к увлекательнейшим работам Юргена Торвальда «Сто лет криминалистики», «Следы в пыли», «Криминалистика сегодня», И.Ф. Крылова «Очерки истории криминалистики и криминалистической экспертизы», «Были и легенды криминалистики», Р.С. Белкина «История отечественной криминалистики».

2. Современные воззрения на предмет науки криминалистики

Так что же такое наука криминалистика? Что является предметом ее изучения?

Вновь используем исторический метод и рассмотрим буквально в нескольких тезисах, как определялся предмет криминалистики основоположниками этой науки, как со временем трансформировалось это определение, в первую очередь в отечественной криминалистике, и какой наука криминалистика представляется в наше время.

«Криминалистика, – писал Ганс Гросс (ему, напомню, мы обязаны самим наименованием нашей науки), – по природе своей начинается лишь там, где уголовное право, также по своей природе, прекращает свою работу: материальное уголовное право имеет своим предметом изучение преступного деяния и наказания, формальное уголовное право (процесс) заключает в себя правила применения материального уголовного права. Но каким именно способом совершаются преступления? Как исследовать эти способы и раскрывать их, какие были мотивы в совершении такового, какие имелись в виду цели – обо всем этом нам не говорят ни уголовное право, ни процесс. Это составляет предмет криминалистики» (курсив мой. – О.Б.)[10].

По существу, в русле этих же идей в 1921 году российский ученый Г.Ю. Мансс полагал, что криминалистика изучает, т. е. ее предметом являются, «во-первых, способы совершения преступлений, профессиональные особенности и быт преступников (их жаргон, их суеверия и т. д.) и, во-вторых, приемы расследования преступлений, включая идентификацию преступников».

Спустя двадцать лет Б.М. Шавер определил криминалистику как «науку о приемах и методах обнаружения и исследования доказательств, используемых в целях раскрытия преступления, обнаружения и опознания преступника». Наиболее принципиальное различие этих определений состоит в том, что если Г.Ю. Мансс считал криминалистику прикладной дисциплиной – даже статья, в которой сформулировано приведенное определение предмета криминалистики, называлась «Криминалистика как прикладная дисциплина и предмет преподавания», то Б.М. Шавер отстаивает самостоятельный характер этой науки.

Увы, но и спустя двадцать лет, в 1967 году, известный отечественный криминалист А.Н. Васильев полагал, что «лучше определить криминалистику как науку об использовании данных естественных и технических наук, в частности физики, химии, механики, биологии, как и психологии, логики, науки управления и других, в деятельности по расследованию и предупреждению преступлений, осуществляемой на основе уголовно-процессуального закона». Тем самым он, на мой взгляд, вновь лишил криминалистику собственного содержания, сведя ее к уровню прикладной дисциплины, «науке об использовании данных…».

Как говорил по поводу подобных новаций Гегель, «можно пойти дальше вперед и дальше назад»[11]. Определение А.Н. Васильева, по моему мнению, – «дальше назад». Разве может быть самостоятельной наукой наука об использовании чего-то в таких-то целях? Это – научный и методологический нонсенс.

Но в том же 1967 году Р.С. Белкиным было впервые предложено (в статье, опубликованной совместно с его учеником Ю.И. Краснобаевым, к сожалению, очень рано ушедшим из жизни) принципиально новое, можно сказать, революционное представление о предмете науки криминалистики как науки в первую очередь о закономерностях, лежащих в сфере судебного исследования преступлений. И это было – «дальше вперед».

Действительно, чем занимается любая наука, претендующая на самостоятельный характер? Очевидно – изучением закономерностей, которым подчиняется объект ее исследований. Эта посылка как будто бы методологическая аксиома, и тем не менее приложенная к криминалистике она вызвала научный бум.

После длительных и, несомненно, плодотворных научных дискуссий большинство участников присоединились к концепции Р.С. Белкина.

В окончательном виде, «по Белкину», «криминалистика – наука о закономерностях механизма преступления, возникновения информации о преступлении и его участниках, собирания, исследования, оценки и использования доказательств и основанных на познании этих закономерностей специальных средствах и методах судебного исследования и предотвращения преступлений»[12].

Таким образом, в самом широком смысле слова, криминалистика изучает три группы закономерностей – совершения преступлений, значимых для их судебного исследования, возникновения и существования информации о преступлениях, а также самой деятельности по судебному исследованию преступлений. Именно на этой основе создаются специальные средства и методы судебного исследования и предотвращения общественно опасных деяний.

Нельзя, однако, не сказать, что в последнее время высказываются сомнения в том, что изучение закономерностей преступной деятельности входит в предмет науки криминалистики. Наиболее категоричен в этом отрицании, насколько мне известно, В.А. Образцов. «Преступная деятельность, – пишет он в очень интересном, но достаточно спорном по своей структуре и некоторым излагаемым идеям «Курсе лекций по криминалистике», – может стать объектом, но не криминалистики, а какой-то другой науки, если таковая состоится, – науки о совершении преступлений, способствующей повышению эффективности преступной деятельности (даст Бог, до этого не доживем)»[13].

С этим подходом согласиться, по моему убеждению, нельзя. Не следует отрывать исследование преступлений от того, что исследуется, от механизма совершения преступлений, от того, каким закономерностям – естественно, не всем, а лишь значимым для их исследования, – они, преступления, подчиняются. Ведь, начиная расследование, следователь думает, не может не думать в первую очередь о том, как расследуемое преступление было совершено, какие и на каких объектах следы неизбежно или возможно остались, т. е. ищет результаты проявления определенных закономерностей преступной деятельности (более подробно об этом – тема 7 настоящего курса лекций). Разрабатывать средства судебного исследования преступлений в отрыве от закономерностей последних – все равно что пытаться начертить прямоугольник одной линией: либо без длины, либо без ширины.

Кстати сказать, весьма интересные исследования преступной деятельности как объекта криминалистики принадлежат украинским криминалистам[14].

Как уже отмечено, данное видение предмета криминалистики в настоящее время разделяется большинством ученых. И тем не менее отдельные его положения, на мой взгляд, требуют существенных корректировок и уточнений, позволяющих несколько иначе определить предмет этой науки.

Дело в том, что процесс развития любой науки, в том числе криминалистики, – это в первую очередь процесс самоидентификации, непрерывный процесс уточнения предмета этой науки и ее места в системе наук, изучающих тот или иной объект реальной действительности.

Два момента из определения Р.С. Белкина, думается, требуют уточнения и конкретизации. Во-первых, что есть «специальные средства», основанные на познании указанных автором закономерностей? И, во-вторых, кто является субъектами «судебного исследования», для которых эти специальные средства создаются?

Ответ на первый вопрос следует искать в подходе к соотношению криминалистики и науки уголовного процесса, в частности теории доказательств. Совершенно прав Р.С. Белкин, в связи с этим отмечающий, что «указание на специальный, то есть криминалистический характер средств и методов судебного исследования и предотвращения преступлений отграничивает эти средства и методы от средств и методов, составляющих предмет процессуальной науки» (Белкин Р.С. Там же).

Здесь опять необходимо небольшое отступление. Проблема соотношения криминалистики и науки уголовного процесса обсуждается еще со времен Ганса Гросса и других основоположников криминалистики: где кончается формальное уголовное право (процесс) и где начинается криминалистика (вспомним хотя бы приведенное выше определение предметной области криминалистики, данное Г. Гроссом). Научные дискуссии по этому вопросу серьезно обострились и актуализировались после того, как в 1977 году один из наиболее крупных отечественных криминалистов, А.И. Винберг, выдвинул положение, согласно которому наука уголовного процесса в части, относящейся к собиранию и исследованию доказательств, познанию закономерностей этого (теория доказательств), составляет раздел науки криминалистики и потому должна изучаться в рамках общей теории последней[15]. Свое мнение по этой проблеме высказали Р.С. Белкин, А.Н. Васильев, Г.М. Миньковский, А.Р. Ратинов, И.Ф. Пантелеев и многие другие ведущие ученые, как криминалисты, так и процессуалисты.

В самом общем виде в рассматриваемом в данной лекции аспекте эта проблема может быть сформулирована следующим образом: закономерности собирания и исследования доказательств изучает теория доказательств или криминалистика, либо – и этой позиции я придерживаюсь – и теория доказательств, и криминалистика.

Свою позицию я достаточно подробно, как представляется, изложил и обосновал в нескольких работах[16]. Потому здесь изложу ее тезисно и лишь в необходимых для уяснения рассматриваемого вопроса пределах.

Информация, циркулирующая в рамках уголовного судопроизводства, – всего лишь один из видов информации в широком значении этого понятия. В результате совершения преступлений возникают не доказательства как таковые в уголовно-процессуальном смысле, а информация, связанная с совершением преступлений, с фактами изменения вследствие этого реальной действительности. Такая информация существует объективно, вне сознания лица, расследующего преступление (или иного субъекта уголовно-процессуальной деятельности). Ее возникновение, сохранение, возможности собирания и исследования подчиняются определенным объективным закономерностям.

Только сознание следователя (здесь и далее под ним, если иное не будет оговариваться, я буду иметь в виду и других профессиональных субъектов уголовно-процессуальной деятельности), его целенаправленная деятельность, обращение его к информации на основе познания как названных закономерностей, так и закономерностей формирования судебных доказательств, позволит придать части объективно возникшей в результате совершения преступления информации (ее в науке называют уголовно-релевантной, т. е. криминалистически значимой информацией) доказательственную силу. Иными словами, включить ее в этом качестве в процесс судебного доказывания.

Самые общие информационные закономерности (возникновения, существования, использования и т. д. информации) изучаются, конечно же, не теорией доказательств и не криминалистикой. Они изучаются наукой, приобретающей в наше время все большее и большее методологическое значение, – теорией информации, предмет которой и составляют «законы и способы измерения, преобразования, передачи, использования и хранения информации»[17]. В сущности, и теория доказательств, и криминалистика изучают те же закономерности. Но! Во-первых, относительно специфического, уголовно-релевантного вида информации; во-вторых, каждая из них изучает эти закономерности в своих целях.

Цель изучения информационных закономерностей теорией доказательств – учет их самих и результатов их проявления в возникновении и развитии норм доказательственного права, его институтов и системы. На этой основе, как верно отмечалось в литературе, в частности В.Я. Колдиным, «теория доказательств исследует процесс доказывания как динамическую систему правоотношений». Иными словами, теория доказательств изучает общественные отношения, связанные с процессом доказывания в уголовном судопроизводстве.

Но процессуальные отношения и процессуальные институты не охватывают и в принципе не могут охватить всей многогранной, далеко не инвариантной деятельности по собиранию, исследованию, использованию и оценке уголовно-релевантной информации. Подобно тому как, скажем, теория шахматной игры не в состоянии формализовать все ситуации, возникающие и могущие возникнуть в практике игры, как военное искусство не может предугадать все перипетии предстоящего сражения, так и теория доказательств не может облечь в форму соответствующих правоотношений весь процесс доказывания, формализовать (в лучшем смысле этого слова) всю информационно-познавательную деятельность по исследованию преступлений.

Более того, даже соблюдение всех процессуальных предписаний без наполнения их криминалистическим содержанием – еще не расследование, не исследование преступлений. «Очень многие следственные производства, – писали семьдесят лет назад В. Громов и Н. Лаговиер, – являясь удовлетворительными с точки зрения соблюдения процессуальных форм, в то же время совершенно неудовлетворительны с точки зрения основной цели всякого расследования – раскрытия материальной истины. Процессуальные нормы внешним образом соблюдены, следствие по делу закончено, а «след» – тот самый – безнадежно утерян… Но что было сделано, чтобы «след» найти, чтобы запутанный клубок распутать? На первый взгляд сделано все: свидетели допрошены, длинная цепь протоколов налицо. Но более внимательное ознакомление с делом показывает, что в действительности следователь брал лишь те доказательства, которые, если так можно выразиться, сами плыли ему в руки… В сущности, вместо доподлинного расследования и искания истины оказывается чисто обрядовая регистрация всевозможных фактов, которые всплыли сами собой»[18]. К сожалению, по причинам, требующим глубоких специальных исследований (освещение которых явно выходит за пределы темы настоящей лекции), это наблюдение одних из первых российских криминалистов не только не потеряло, но и приобрело большую актуальность в настоящее время.

Возникновение криминалистики, ее постоянное и поступательное развитие как раз и обусловлены необходимостью познания средств и методов, структуры информационно-познавательной деятельности в данной специфической области, и в первую очередь закономерностей, лежащих в ее основе; именно они составляют сердцевину предмета криминалистики. Следовательно, последняя изучает закономерности возникновения, сохранения, переработки информации при доказывании, но в иных целях, чем теория доказательств, – в целях оптимизации средств и методов информационно-познавательной деятельности при процессуальном исследовании преступлений.

Тот же бесспорный факт, что отдельные средства и методы информационно-познавательной деятельности и порядок их реализации предусмотрены уголовно-процессуальным законом, никоим образом не меняет их качественного, именно информационно-познавательного, криминалистического характера. Они обязательны для исполнения как потому, что предусмотрены законом, так и потому, что они, на взгляд законодателя, оптимальны для всесторонности, полноты и объективности доказывания во всех мыслимых ситуациях расследования любых преступлений (и именно в связи с этим введены в закон). Совершенно прав В.Я. Колдин, утверждавший, что «в тех случаях, когда информационно-познавательные процессы становятся предметом правового регулирования, происходит пересечение, но не совпадение предметов рассматриваемых наук (уголовно-процессуальной науки и криминалистики. – О.Б.)»[19].

Отсюда следует, что под специальными средствами и методами криминалистики следует понимать основанные на познании указанных выше закономерностей средства и методы информационно-познавательной деятельности субъектов исследования преступлений, реализуемые в рамках системы правоотношений, установленных уголовно-процессуальной формой.

Для кого же эти специальные криминалистические средства создаются и разрабатываются, кем используются?

Принципиально очень значимым и, думается, недостаточно оцененным в литературе является то, что Р.С. Белкин, давая определение предмета криминалистики как о ее предметной области, говорит не только о расследовании преступлений (к изучению и обсуждению которого традиционно ранее сводили криминалистику), а оперирует значительно более широким понятием – «судебное исследование преступлений».

Я всецело согласен с таким подходом. В то же время очерченный Р.С. Белкиным круг субъектов этой деятельности («судебного исследования преступлений») вызывает серьезные возражения. Попытаюсь обосновать свою позицию по этому принципиальному вопросу.

По Белкину, под судебным исследованием преступлений понимается «совокупная деятельность органов дознания, следствия, суда, экспертных учреждений по установлению истины по делу»[20].

Нет сомнений, что следователь, органы предварительного следствия, специалисты, эксперты и экспертные учреждения являются субъектами, более того, основными субъектами судебного исследования преступлений криминалистическими средствами в сформулированном выше их понимании. Именно для них в основном эти средства и разрабатываются, ими они в основном и используются.

Замечу в то же время, что еще более двенадцати лет назад А.Р. Шляхов, а затем А.И. Винберг и Н.Т. Малаховская высказали прогрессивную мысль о том, что в перспективе возможно «отпочкование» от криминалистики самостоятельной научной дисциплины, целенаправленно изучающей и обслуживающей деятельность специалистов, экспертов и экспертных учреждений; последние из названных авторов предлагают именовать эту научную дисциплину «судебной экспертологией». Но это, если и произойдет, – дело достаточно отдаленного от нас будущего.

Деятельность же органов дознания является предметной областью криминалистики лишь в достаточно узком смысле понятия «дознание» – только как формы предварительного расследования преступлений. Собственно розыскная и оперативно-розыскная деятельность, составляющая основные функции органов дознания, в предметную область криминалистики не входят. Они является объектом изучения не криминалистики, а иной научной дисциплины – теории оперативно-розыскной деятельности. Это обусловлено тем, что данные виды деятельности осуществляются специально уполномоченными на то и привлекаемыми к ней лицами в ином правовом режиме, чем деятельность криминалистическая, и весьма специфическими (преимущественно негласными) средствами. Поэтому не криминалистика, а теория ОРД изучает вышеперечисленные закономерности, которым подчиняется уголовно-релевантная информация в целях оптимизации именно этих видов деятельности и именно таковыми средствами.

Одновременно хочу заметить следующее: опираясь на практику правоохранительной деятельности, я полагаю, что предотвращение преступлений, включаемое Р.С. Белкиным и большинством иных ученых в предметную область криминалистики, осуществляется преимущественно не криминалистическими, а именно оперативно-розыскными средствами и методами, и потому как таковое в предмет криминалистики не входит – оно составляет часть предметной области теории оперативно-розыскной деятельности.

В то же время я принципиально не согласен с тем, что в число субъектов криминалистики, в число субъектов судебного исследования преступлений криминалистическими средствами (как бы это на первый взгляд ни казалось парадоксальным) включается суд. И хотя эту позицию я, как мне представляется, достаточно подробно применительно к криминалистической тактике обосновал в нескольких опубликованных работах (в частности, в учебном пособии «Тактика уголовного преследования и профессиональной защиты от него». М., 2008), в силу концептуальной значимости отстаиваемого нами положения остановимся на этой проблеме подробней.

Начнем с напоминания того, что судебное рассмотрение уголовных дел долгие годы оставалось «полем битвы» криминалистов. Наиболее фундаментальные исследования в этой области принадлежат Л.Е. Ароцкеру, который в работах 60-х годов XX в., по сути дела, создал целостную концепцию использования данных криминалистики в судебном разбирательстве уголовных дел[21]. Во многом на его работах базируются последующие исследования этой проблемы В.М. Бозрова, Г.А. Воробьева и других криминалистов.

В то же время диаметрально противоположные взгляды на возможность применения в уголовном суде криминалистических средств, приемов и рекомендаций высказывались А.Н. Васильевым и Р.С. Белкиным. Если первый полагал, что для суда не требуется разработки особых тактических приемов и методов применения научно-технических средств, а достаточно тактических и технических приемов, разработанных для предварительного расследования преступлений[22], то второй считал, что «задача заключается в разработке тактики именно судебного следствия, и эта задача определяет в настоящее время одну из важных тенденций развития криминалистической тактики»[23]. Таким образом, при принципиально различном подходе этих ведущих ученых на сущность «криминалистики суда» они были едины во мнении, что таковая не только реально существует, но и теоретически имеет право на существование и поступательное развитие.

Ни в коем случае не пытаясь навесить какие-либо идеологические ярлыки, могу лишь предположить, что такое единство в этом принципиальном вопросе, возможно, обусловливалось той системой уголовно-процессуальных координат, которая существовала в нашей стране весьма длительное время, когда многие криминалисты как аксиому воспринимали положение, что суд является органом борьбы с преступностью (В.М. Бозров и др.).

И в настоящее время большое число судей (по результатам нашего исследования – более половины), к сожалению, продолжают расценивать свою деятельность по отправлению правосудия именно с этих позиций. Мы убеждены, что значительная часть неправосудных обвинительных приговоров, фактов необоснованного возвращения уголовных дел для дополнительного расследования (право на которое суды имели по УПК РСФСР, т. е. до вступления в действие с 1 июля 2002 года УПК РФ), крайне нечастые случаи постановки оправдательных вердиктов обусловливаются такой психологической установкой судей на борьбу с преступностью, что с логической неизбежностью действительно предполагает наличие тактики этой борьбы.

Я неоднократно выражал свое категорическое несогласие с таким подходом, и потому здесь сформулирую свое видение этой проблемы лишь в двух следующих тезисах.

1. Задача суда – единственного органа осуществления правосудия по уголовным делам – слушать, исследовать и принимать законное, обоснованное и справедливое решение. Суд по определению решает задачи не поискового, а чисто исследовательского характера. Он должен проверить имеющиеся в уголовном деле доказательства «на прочность», подвергнуть тщательному анализу доказательства, впервые представляемые ему сторонами на этапе судебного следствия, выслушать мнения состязающихся в процессе сторон о доказанности обвинения, его юридической оценке, личности подсудимого, наказании, по другим связанным с обвинением вопросам, а затем на этой основе, руководствуясь законом и совестью, правилами проверки и оценки доказательств, по своему внутреннему убеждению (ст. 17, 87, 88 УПК РФ) решить дело.

2. Не суд как таковой, а две состязающиеся в суде стороны (обвинения и защиты) являются субъектами криминалистики при судебном рассмотрении уголовных дел: прокурор – государственный обвинитель и адвокат – защитник подсудимого. Не суд, а они, осуществляя свои процессуальные функции, используют криминалистические средства для собирания, представления, исследования доказательств и убеждения суда в правомерности и обоснованности избранной позиции. К сожалению, и в самое последнее время один из судей в своем докторском диссертационном исследовании продолжает настаивать на том, что суммарная тактика судебного следствия – «это тактика обвинения, тактика защиты плюс тактика судьи»[24].

3. Мне представляется, что Уголовно-процессуальный кодекс 2001 г. в принципе совершенно верно расставил точки над i в данной проблеме, четко определил роль и место суда в уголовном процессе. «Суд, – указано в статье 15 УПК РФ, – не является органом уголовного преследования, не выступает на стороне обвинения или стороне защиты. Суд создает необходимые условия для исполнения сторонами их процессуальных обязанностей и осуществления предоставленных им прав».

Более того, резюмируя это положение, законодатель далее в этом же ключе разрешил еще один вопрос, к которому, как правило, апеллировали сторонники существования криминалистики суда – к установлению порядка судебного следствия и последовательности исследования доказательств в суде. Несомненно, это деятельность есть деятельность криминалистическая, во многом обусловливающая направленность судебного следствия в целом и тактику отдельных судебных действий следственного характера в частности. По УПК РСФСР она осуществлялась судом, была прерогативой суда (ст. 279 УПК РСФСР 1960 г.). Сейчас в этом вопросе судейское усмотрение исключено. «Очередность исследования доказательств определяется стороной, представляющей доказательства суду. Первой представляет доказательства сторона обвинения. После исследования доказательств, представленных стороной обвинения, исследуются доказательства, представленные стороной защиты» (ст. 274 УПК РФ).

С этим положением корреспондируются еще две законодательные новеллы. Во-первых, указание на то, что приложением к обвинительному заключению является список подлежащих вызову в судебное заседание лиц со стороны обвинения и защиты (ст. 220 УПК РФ). Для обеспечения этого следователь при ознакомлении обвиняемого и его защитника с материалами уголовного дела в порядке, установленном статьей 217 УПК РФ, выясняет у них, какие свидетели, эксперты, специалисты подлежат вызову в судебное заседание для допроса и подтверждения позиции стороны защиты.

Во-вторых, статьи 275, 278 и 282 УПК РФ устанавливают совершенно определенную последовательность допроса подсудимых, свидетелей и экспертов: подсудимого первым допрашивают защитник и участники судебного разбирательства со стороны защиты, затем – государственный обвинитель и участники судебного разбирательства со стороны обвинения, после чего вопросы подсудимому задает суд; свидетелю первой задает вопросы та сторона, по ходатайству которой он вызван в судебное заседание, судья задает вопросы свидетелю после его допроса сторонами; эксперту в суде первой задает вопросы сторона, по инициативе которой была назначена судебная экспертиза.

Наконец, статья 246 УПК РФ лишила суд «свободы» и по более принципиальному содержательному вопросу: полный или частичный отказ государственного обвинителя от обвинения в ходе судебного разбирательства обязывает суд прекратить уголовное дело или уголовное преследование полностью либо в соответствующей его части.

Таким образом, законодатель, на наш взгляд, в сущности закрыл вопрос о суде как субъекте криминалистики, однозначно определив ее потребителей при судебном рассмотрении уголовных дел – профессиональных представителей состязающихся в суде сторон.

На такой характер судебной деятельности обращал внимание еще А.Ф. Кони. Обязанность суда, писал он, «не заподозревать и исследовать, а разбирать исследованное и приговаривать»[25].

Сказанное отнюдь не означает, что профессиональный судья (председательствующий при рассмотрении уголовного дела в суде с участием присяжных заседателей, член коллегии судей) не должен обладать определенными знаниями хотя бы в части планирования судебного исследования доказательств, криминалистических возможностей отдельных следственных и судебных действий, отдельных видов судебных экспертиз, методологии их производства и т. п. Но эти познания и их реализация судьей не есть криминалистика. Это то, что Л.Е. Ароцкер называл совершенно точно и научно корректно использованием данных криминалистики в судебном разбирательстве уголовных дел[26].

Повторю: по моему глубокому убеждению, не суд как таковой, а две состязающиеся в суде стороны (обвинения и защиты) являются субъектами криминалистики при судебном рассмотрении уголовных дел: прокурор – государственный обвинитель и адвокат – защитник подсудимого. Именно они, осуществляя каждый свою процессуальную функцию, используют криминалистические средства для собирания, представления, исследования доказательств и убеждения суда в правомерности и обоснованности избранной позиции. Вновь обратимся к А.Ф. Кони: «Розыск доказательств, – писал он, – в самом широком смысле слова производит судья, вооруженный опытом и знаниями (согласно действующему уголовно-процессуальному законодательству – следователь и другие профессиональные участники осуществления уголовного преследования), и свою работу он передает другим судьям, которые уже ее оценивают, присутствуя (курсив мой. – О.Б.) при совокупной работе сторон при разработке этих доказательств»[27].

Однако в рассматриваемом определении судебного исследования преступлений, предложенного Р.С. Белкиным, ни деятельность прокурора, ни деятельность адвоката-защитника по уголовным делам не отражены, хотя, несомненно, каждый из них свою уголовно-процессуальную функцию реализует не только (а может быть, и не столько) процессуальными средствами, а средствами криминалистическими, основанными на познании закономерностей, изучаемых наукой криминалистикой. Это упущение, несомненно, в определенной степени обедняет содержание предмета криминалистики.

В этой связи одно териминологическое замечание: поскольку суд не является субъектом криминалистики, совокупную деятельность действительных ее субъектов по исследованию преступлений уместно именовать не судебным, а уголовно-процессуальным исследованием.

И еще на одну проблему, связанную с определением предмета современной криминалистики, я считаю насущно необходимым обратить внимание. Более десяти лет назад я и ряд других криминалистов выступили с мнением, что в предметную область этой науки входит деятельность не только органов и лиц, осуществляющих уголовное преследование, но и адвоката – защитника лица, которое такому преследованию подвергается.

Такое понимание предмета криминалистики было в принципе поддержано рядом ученых (Т.С. Волчецкая, Г.А. Зорин, В.Н. Карагодин и др.). В то же время другие резко выступили против неоправданного, по их мнению, расширения пределов предмета криминалистики (А.А. Эксрахопуло, В.И. Комиссаров и др.). Симптоматично, что наиболее остро эта проблема обсуждалась в последнее время на ряде научных конференций, посвященных 80-летию со дня рождения Р.С. Белкина, внесшего неоценимый вклад в развитие современной общей теории криминалистики.

Чтобы рельефней показать тот самый широкий спектр мнений по этой проблеме, без комментария приведем ряд из них, высказанных в рамках научной дискуссии в ходе межвузовской научно-практической конференции, проведенной Академией управления МВД России 22–23 апреля 2004 года.

И.А. Возгрин: «… цель отечественной криминалистики также должна состоять не только в оказании содействия правоохранительным органам в борьбе с преступностью, но и в обеспечении своими разработками и рекомендациями защиту личности от незаконного и необоснованного обвинения, осуждения, ограничения ее прав и свобод»[28].

Н.П. Яблоков: «…противоестественна сущности криминалистики и нравственно никак не оправдана одновременная разработка приемов и методов преодоления противодействия расследованию и приемов и методов, затрудняющих расследование, служащих средством противодействия, особенно со стороны недобросовестных адвокатов».

Т.В. Аверьянова: «Других закономерностей, других видов деятельности (деятельности прокурора, деятельности защитника) криминалистика не изучает».

Т.С. Волчецкая: «…на современном этапе тактические основы защиты и обвинения должны рассматриваться в рамках криминалистической тактики»[29].

Оппоненты такого подхода к определению предмета криминалистики в первую очередь ссылаются на тезис Р.С. Белкина о том, что никакой криминалистики «обвинения», впрочем, как и криминалистики «защиты», нет, а есть «использование положений криминалистики защитником и обвинителем»[30].

Относительно первой части этого положения я с ним всецело согласен: действительно, нет криминалистики обвинения и защиты как самостоятельных научных дисциплин.

Наука криминалистика едина, как едины закономерности, ею изучаемые. Но состоит она, по моему разумению, из двух подсистем. Первая из них изучает данные закономерности с целью оптимизации уголовного преследования как процессуальной деятельности, осуществляемой профессиональными представителями стороны обвинения в целях изобличения подозреваемого, обвиняемого в совершении преступления (п. 55 ст. 5 УПК РФ). Вторая – оптимизации деятельности по профессиональной защите от уголовного преследования.

Тут же замечу, что в данном положении я не вижу какого-либо противоречия с высказанным чуть ранее мнением о соотношении криминалистики и теории судебных доказательств, в соответствии с которым обе эти научные дисциплины изучают единые закономерности, но каждая в своих целях. Дело в том, что теории профессиональной защиты по уголовным делам как самостоятельной научной дисциплины в настоящее время не существует. Потому, по моему убеждению, сейчас ее проблемы могут изучаться лишь в рамках науки криминалистики. Это отнюдь не исключает в дальнейшем возможности ее выделения в отдельную отрасль научных знаний (как я отмечал выше, это, возможно, произойдет и с судебной экспертологией).

Напомню, что это – обычный путь возникновения новых наук. Однако отдельные ученые, в частности А.А. Эксрахопуло, справедливо отмечая, что в силу нормативно-обозначенных функций цели представителей обвинения и защиты всегда оказываются диаметрально противоположными, формулирует следующий вопрос: «Оправдано ли, и прежде всего с учетом нравственных принципов, в рамках одной науки разрабатывать рекомендации, одни из которых призваны помочь в изобличении преступника, другие – освободить его от ответственности за содеянное или минимизировать наказание?»

И здесь я не вижу теоретического противоречия, тем более нарушения каких-либо нравственных принципов. Поле этих видов деятельности и объект соответствующих научных изысканий едины, ими является уголовно-процессуальное исследование преступлений. Так же обстоит дело и в других науках.

В обоснование этого мнения позволю себе привести словарные определения всего нескольких наук: «Физика – наука о природе, изучающая простейшие и вместе с тем наиболее общие свойства материального мира… В соответствии с многообразием исследуемых форм материи и ее движения Ф. подразделяется на Ф. элементарных частиц, атомных ядер, атомов, молекул, твердого тела, плазмы и т. д.» (как я понимаю, твердое тело и плазма – различные состояния материи так же, как обвинение и защита – различные состояния уголовно-процессуального исследования преступлений. – О.Б.). «Химия – наука, изучающая превращения веществ, сопровождающиеся изменением их состава и (или) строения… В современной Х. отдельные ее области – неорганическая химия, органическая химия, физическая химия…».

Специалисты, изучающие твердое тело или плазму, остаются физиками, изучающие органическую химию или химию неорганическую – химиками. Так же и специалисты, изучающие как уголовное преследование, так и деятельность по защите от него, остаются криминалистами.

Относительно второй части приведенного выше положения Р.С. Белкина. Если есть уголовное преследование как деятельность по обвинению и есть деятельность по профессиональной защите от него, и если оба этих вида деятельности основаны на познании одних и тех же закономерностей, то наука, изучающая таковые, – едина. При этом научные дисциплины, их изучающие, нельзя сводить к использованию ими научных положений других наук.

Кстати сказать, подсистемы, именуемые условно «криминалистикой защиты» и «криминалистикой обвинения», нельзя сводить к «использованию положений криминалистики защитником и обвинителем в суде» – эти виды деятельности активно осуществляются и на досудебных стадиях уголовного процесса.

Изучение обеих этих подсистем, так сказать, в единой связке, безусловно, обогатит арсенал как каждой из них, так и науку криминалистику в целом. Я убежден: рассмотрение предметной области криминалистики как системы, состоящей из двух на первый взгляд противоположных подсистем (уголовного преследования и защиты от него), – позитивно. Такой подход отражает современную основную тенденцию развития любых наук – системный подход к изучаемому наукой объекту. Напомню, что наиболее принципиальное положение системного подхода (его называют принципом целостности) состоит в требовании рассматривать изучаемое явление не только как самостоятельную систему, но и как подсистему некой большей системы, по отношению к которой это явление нельзя считать системой замкнутой. Уголовное преследование гносеологически и процессуально неотделимо от защиты от него, они – две стороны одной медали, две грани одного объекта.

Я полагаю, что любая научная дисциплина, изучающая взаимодействия и противодействия людей, неизбежно вынуждена исследовать их применительно к деятельности всех взаимодействующих и противодействующих друг другу субъектов (сторон) с целью оптимизации таковой деятельности, учитывая, разумеется, при этом и типичные ошибки, допускаемые участниками этой деятельности.

О втором приведенном выше тезисе А.А. Эксрахопуло – об обеспечении криминалистикой цели установления истины. При всей ее внешней респектабельности и аксиоматичности в свете нового уголовно-процессуального законодательства цель стороны обвинения (представителями которой являются все традиционно понимаемые субъекты этой науки) несколько иная – законное и обоснованное обвинение (повторим: обвинение законное и обоснованное и никак иначе). Истина же в уголовном судопроизводстве достигается в результате разработки проблемы, составляющей ее предмет, не одной, а обеими сторонами – и обвинения, и защиты, и затем презюмируется вступившим в законную силу приговором суда.

Напомню также, что в сути своей системный подход сам по себе не дает решения проблемы. Он – лишь орудие новой постановки проблемы. Системный подход организует исследование объекта во всем его многообразии и взаимосвязях его элементов, что в результате дает нечто большее, чем их изолированное друг от друга изучение. Еще Аристотель утверждал: «целое больше суммы его частей», и это положение даже в настоящее время остается выражением сути системного подхода.

Потому именно системное исследование с позиций криминалистики уголовного преследования и защиты от него как единого объекта под углом изучаемых этой наукой закономерностей позволяет в первую очередь оптимизировать деятельность профессиональных его участников. При этом системный подход позволяет разрабатывать средства оптимизации их деятельности с учетом познания того, как эти закономерности и отдельные результаты их проявлений используются субъектом, чья профессиональная функция противоположна профессиональной функции другого субъекта. И каждая из этих видов деятельности, их оптимизация неукоснительно предполагает познание и учет деятельности противостоящего субъекта. В конечном счете это оптимизирует и саму науку, изучающую эти проблемы, – криминалистику. Она становится, по Аристотелю, «больше суммы составляющих ее частей».

С удовлетворением можно отметить, что данная точка зрения приобретает в настоящее время все больше сторонников, в том числе из среды работников органов уголовной юстиции.

Позволю себе некоторое образное сравнение. Все представляют, что такое футбол: зеленый прямоугольник, очерченный белыми линиями; бегают по нему более двадцати человек, поделенные на команду А и команду Б. Команда А пытается завладеть мячом и загнать его в ворота команды Б. И наоборот. А главный на поле – судья, в нужные моменты свистящий, показывающий желтые карточки, удаляющий время от времени проштрафившихся с поля и засчитывающий голы. Но все футболисты соблюдают одни и те же правила и – главное – бьют по одному мячу. И что наиболее важно: в любом случае полет мяча независимо от того, футболист команды А или команды Б бьет по нему, подчиняется одним и тем же закономерностям.

Вот и у криминалистов – одно поле, которое называется уголовное судопроизводство. Очерчено оно одними и теми же самыми линиями, именуемыми уголовно-процессуальным законом. И правила игры им же, уголовно-процессуальным законом, установленные. И судья один – следящий за соблюдением командами правил игры и, в конечном счете, подводящий его итоги при осуществлении правосудия. И команда А – команда уголовного преследования, и команда Б – защиты от него, играют одним мячом – уголовно-релевантной информацией по делу, по которому осуществляется уголовное преследование и профессиональная защита от него. И полет этого мяча независимо от того, кто им в определенный момент владеет, подчиняется единым закономерностям информационно-познавательной деятельности в области уголовного судопроизводства, составляющим, как известно, предмет науки криминалистики.

Подведем итог нашему пониманию предмета науки криминалистики.

Криминалистика есть наука об уголовно-релевантных закономерностях преступной деятельности, возникновения и существования информации в результате совершения преступлений, ее собирания, исследования, использования и оценки и основанных на познании этих закономерностей средствах и методах информационно-познавательной деятельности дознавателя, следователя, специалиста, эксперта, прокурора и адвоката, каждым в соответствии со своей процессуальной функцией и полномочиями, реализуемыми в рамках динамической системы правоотношений, установленных уголовно-процессуальной формой для исследования преступлений.

Однако сразу же хотел обратить внимание: следуя приведенному выше государственному образовательному стандарту по курсу «Криминалистика», руководствуясь им, далее я все же буду излагать материал в целом применительно к деятельности следователя, имея под ним и других профессиональных представителей органов уголовного преследования.

3. Система, основные понятия и методы криминалистики

Наука криминалистика в изложенном выше понимании ее предмета представляет собой сложную, динамическую, открытую систему.

Это несколько замысловатое выражение на языке теории систем означает, во-первых, что криминалистика состоит из нескольких взаимосвязанных и взаимообусловленных подсистем; во-вторых, что она активно и поступательно развивается, реагируя на изменения криминальной и криминалистической практики; в-третьих, наконец, что она «не имеет заборов», открыта для включения в нее новых направлений, средств, приемов, методов, основанных на познании вновь открываемых закономерностей движения уголовно-релевантной информации и результатов их проявлений. Ограничение здесь может быть только одно: очерченная выше предметная область науки – уголовно-процессуальное исследование преступлений.

Дискуссии о системе криминалистики сопровождают всю более чем столетнюю историю этой науки. Если первые криминалисты, напомню, сводили ее по сути дела лишь к «полицейской технике» – использованию данных естественных и технических наук к расследованию преступлений (Н.И. Макаренко), то затем эту науку представляли состоящей из двух частей (техники и тактики – по И.Н. Якимову, либо общей и особенной части – по Б.М. Шаверу). В конце 1920-х годов XX века В.И. Громов ввел понятие «методика расследования преступлений», которым впоследствии стали обозначать самостоятельный раздел науки криминалистики. Были высказаны и иные мнения как о системе этой науки (в частности, А.А. Эйсман видел ее состоящей из пяти элементов), так и о том, что составляет содержание каждого ее звена, каждой подсистемы.

В конце концов в ходе этих дискуссий выкристаллизовалась общепринятая ныне система науки криминалистики, состоящая из следующих относительно самостоятельных, но, подчеркнем вновь, взаимосвязанных и взаимообусловленных подсистем:

1) общая теория криминалистики;

2) криминалистическая техника;

3) криминалистическая тактика;

4) криминалистическая методика.

Я согласен Р.С. Белкиным в том, что именно такая система криминалистики в настоящее время максимально адекватно отражает предмет данной науки[31].

Для того чтобы дальнейшее изложение и этой, и всех последующих тем было наиболее предметным и целенаправленным, необходимо ввести определения основных криминалистических категорий, обозначающих подсистемы науки криминалистики и их содержание. Без комментария воспользуюсь тем, как их обозначает Р.С. Белкин в уникальной, единственной в своем роде в нашей литературе «Криминалистической энциклопедии» (М., 1997). Тем не менее сразу же оговорюсь: отдельные его определения с учетом своего видения предмета криминалистики вызывают у меня некоторые возражения и требуют уточнения, что я попытаюсь обосновать при изложении соответствующих тем курса.

Общая теория криминалистики – система принципов, теоретических концепций, категорий и понятий, методов и связей, определений и терминов – научное отражение всего предмета криминалистики; методологическая основа криминалистической науки. К ее основным элементам относятся следующие учения:

• о предмете криминалистики, ее задачах, целях, принципах, месте криминалистики в системе научного знания, понятие и содержание общей теории;

• о закономерностях механизма преступления в аспекте криминалистики;

• о закономерностях возникновения информации о преступлении и преступнике, собирания, исследования и использования доказательств как базы для разработки криминалистических средств, методов и рекомендаций по их использованию в практике борьбы с преступностью, познании их осуществляется в рамках частных криминалистических теорий, которые в этом плане также составляют часть ОТК;

• о языке криминалистики;

• о методах криминалистики и методах практической деятельности по борьбе с преступностью, а также криминалистическая систематика.

Криминалистическая техника – система научных положений и разрабатываемых на их основе технических средств, приемов и методик, предназначенных для собирания, исследования и использования доказательств и иных мер раскрытия и предупреждения преступлений. Она разделяется на отдельные отрасли: криминалистическая фотография, киносъемка и видеозапись; криминалистическое исследование документов; трасология (следоведение); судебная баллистика; отождествление личности по внешним признакам; криминалистическая регистрация; криминалистическая одорология; криминалистическая фоноскопия и др.

Криминалистическая тактика – система научных положений и разрабатываемых на их основе рекомендаций по организации и планированию предварительного и судебного следствия, определению линии поведения осуществляющих его лиц, приемов проведения отдельных следственных и судебных действий, направленных на собирание, исследование доказательств, на установление обстоятельств, способствовавших совершению преступления. Центральное звено криминалистической тактики – тактические приемы. Их система образует тактику того или иного следственного или судебного действия (тактику осмотра, тактику допроса и т. д.).

Криминалистическая методика – синтезирующий раздел криминалистики, объединяющий положения криминалистической техники и криминалистической тактики в их специфическом преломлении применительно к условиям и задачам расследования конкретного вида преступления. Содержит систему научных положений и разрабатываемых на их основе рекомендаций по организации и осуществлению расследования и предотвращения преступлений; включает в себя, помимо общих положений, и систему частных криминалистических методик расследования отдельных видов и категорий преступлений (например, расследования убийств, преступлений, совершенных несовершеннолетними, и т. п.).

Так определяются в современной криминалистике основные категории криминалистической науки и их содержание. И хотя я обещал здесь не комментировать их, в то же время не могу не обратить внимание на то, что, к сожалению, Р.С. Белкин, раскрывая содержание данных категорий, по сути, уходит от своего же понимания судебного исследования преступлений как предметной области криминалистики и сводит ее, по существу, к традиционной узкой сфере – к раскрытию и расследованию преступлений.

В этом же контексте под технико-криминалистическим средством понимается устройство, приспособление, материал, используемые для собирания и исследования вещественных доказательств.

Криминалистический прием – рациональный и допустимый (об этом принципиальнейшем условии применения криминалистических приемов подробно поговорим впоследствии в соответствующем месте) способ действия или такая же (рациональная и допустимая) линия поведения следователя при собирании и исследовании доказательств.

И, наконец, под криминалистической рекомендацией понимается научно обоснованный и апробированный практикой совет, касающийся выбора и использования технико-криминалистических средств и криминалистических приемов в различных следственных ситуациях и при расследовании различных видов и категорий преступлений.

Таковыми представляются в настоящее время предмет и система науки криминалистики, ее основные категории и понятия.

Но любая система знаний имеет право именоваться наукой лишь в том случае, когда она располагает системой собственных методов изучения своего предмета.

Кстати о том, что есть метод. Великий Декарт писал: «Под методом я разумею достоверные и легкие правила, строго соблюдая которые, человек никогда не примет ничего ложного за истинное» и сможет добавить новое знание «без лишней траты умственных сил»[32].

Какими же представляются методы науки криминалистики?

Можно, думается, говорить о четырех видах, четырех уровнях этих методов.

Во-первых, это – метод общий, метод материалистической диалектики. Уголовно-процессуальное исследование преступлений представляет собой частный случай познания, и поэтому оно изучается на основе тех закономерностей и законов, которые выявлены, сформулированы диалектикой и апробированы человеческой практикой. Это и основные законы диалектики (единства и борьбы противоположностей, перехода количества в качество, отрицания отрицания), и ее основные категории (например, такие, как содержание и форма, свобода и необходимость). Это и теория отражения, на основе которой изучаются механизмы следообразования при совершении преступлений как процесса взаимодействия между собой как минимум двух объектов.

Во-вторых, это общенаучные методы, т. е. методы, используемые практически во всех науках, а не только в криминалистике. Это и законы логики (индукции, дедукции, построения силлогизмов и т. д.), без учета и использования которых невозможна версионная деятельность при процессуальном исследовании преступлений и оценка добытой доказательственной информации. К ним следует отнести и методы идентификации, моделирования, наблюдения, сравнения, описания, эксперимента и др.

В-третьих, это частно-научные методы, т. е. методы отдельных частных наук, активно используемых в целях уголовно-процессуального исследования преступлений: методы физики, химии, биологии, психологии и др.

В-четвертых, это специальные методы криминалистики. Среди них можно выделить собственно криминалистические методы и специальные методы других наук, интерпретированные для нужд криминалистики.

К первым относятся те, которые разработаны исключительно для целей исследования преступлений: методы криминалистической техники (такие, как цветоделение, трасология, баллистика и т. д.), планирования и организации расследования, тактики следственных действий, методики расследования отдельных видов преступлений. Ко вторым относятся частно-научные методы: науки химии, медицины, психологии, физики и т. д., но в соответствующей интерпретации применяемые для нужд криминалистики (судебная химия, судебная психология и др.).

Небольшой пример. Одной из тактических рекомендаций производства таких следственных действий, как осмотр места происшествия и обыск является то, что проведение собственно поисковых действий оптимально в большинстве ситуаций в направлении слева направо. Такая рекомендация основана на учете одной из закономерностей психической деятельности европейца, выявленных психологией – рассматривать предметы именно в таком направлении (проверьте: как вы рассматриваете лежащие перед вами сейчас на столе книги и тетради, в каком направлении?).

Использование криминалистикой методов вышеназванных и многих других наук делает необходимым и понятным теснейшие взаимосвязи с этими науками, определяет место криминалистики в системе научных знаний. Этой проблеме посвящено монографическое исследование Г.А. Матусовского «Криминалистика в системе научных знаний» (Харьков, 1976) и 3-я глава 1-го тома «Курса криминалистики» Р.С. Белкина. Поэтому я здесь ограничусь лишь кратким анализом связи криминалистики с другими науками так называемого криминального цикла (в первую очередь, естественно, с науками уголовного права, уголовного процесса и криминологии).

Криминалистика занимается, как отмечалось, уголовно-процессуальным исследованием преступлений. А что такое преступление, его состав, стадии его развития, виды соучастия, условия противоправности деяния, параметры наказуемости деяния и, наконец, – сами деяния, признающиеся в данный момент преступлениями, есть предметная область науки уголовного права. По сути дела, в процессе исследования того или иного деяния субъект такого исследования устанавливает наличие или отсутствие в нем всех признаков диспозиции определенной нормы уголовного права и всех элементов состава соответствующего преступления. Без глубокого знания науки уголовного права криминалистическая деятельность по исследованию преступлений в рамках уголовного судопроизводства в принципе невозможна.

Не менее тесная генетическая связь криминалистики с наукой уголовного процесса находит свое выражение в том, что, во-первых, именно последняя обосновывает и конструирует правоотношения, складывающиеся в сфере уголовного судопроизводства, основные уголовно-процессуальные институты, в рамках которых и осуществляется криминалистическая деятельность по исследованию преступлений. Во-вторых, именно эта наука определяет предмет и пределы уголовно-процессуального доказывания, осуществляемого в том числе и криминалистическими средствами. В-третьих, именно наука уголовного процесса разрабатывает систему следственных действий – основной арсенал и формы информационно-познавательной деятельности, в рамках которых реализуются криминалистические средства исследования преступлений. В-четвертых, наконец, наиболее значимые криминалистические средства, показавшие свою оптимальность для уголовно-процессуального исследования преступлений любых видов и категорий в многолетней следственной и судебной практике, будучи в данном качестве осмысленными наукой уголовного процесса, опосредуются (как и все вышеназванное: процессуальные отношения, институты, предмет доказывания, система следственных действий и т. д.) в положениях уголовно-процессуального закона.

Криминология как наука о закономерностях причин и условий преступности, ее состоянии и динамике обеспечивает криминалистику рядом научно обоснованных данных, широко используемых при уголовно-процессуальном исследовании преступлений криминалистическими средствами: о личности преступников, виктимных связях между последними и их жертвами и другими параметрами, значимыми для оптимизации информационно-познавательной деятельности в уголовном судопроизводстве. В частности, забегая несколько вперед, замечу, что многие криминологические данные по отдельным видам и категориям преступлений активно используются при составлении криминалистических характеристик.

4. Направления развития науки криминалистики

Если изучение данной темы мы начали с рассмотрения того, как возникла наука криминалистика, какие этапы в своем развитии она прошла, что она представляет собой в настоящее время, то совершенно логично завершить тему некоторыми размышлениями о тенденциях дальнейшего развития криминалистической теории и практики.

Сразу отмечу, что современный этап развития криминалистики, ее перспективы знаменуются активными исследованиями всех составляющих ее систему элементов: общей теории криминалистики, криминалистической техники, криминалистической тактики и криминалистической методики.

I. В области общей теории криминалистики продолжается процесс самоидентификации предмета этой науки, один из возможных подходов к которому я изложил выше. Исходя из него, можно предположить, что одним из значимых направлений развития этой науки в современных условиях станет адаптация ее достижений к деятельности тех профессиональных участников уголовного судопроизводства, которые ранее не обозначались в качестве субъектов судебного исследования преступлений криминалистическими средствами – прокурора и адвоката-защитника по уголовным делам (разработка тактики, методики их криминалистической деятельности, а также возможностей использования ими средств криминалистической техники). Теоретические исследования в этом плане, в частности, криминалистических аспектов деятельности адвокатов-защитников по уголовным делам, в последние годы в нашей стране проводятся достаточно активно, отражая тем самым потребности правозащитной практики[33].

Весьма перспективными представляются углубленные монографические исследования отдельных частных криминалистических теорий. Круг их достаточно широко очерчен в фундаментальном трехтомном курсе криминалистики Р.С. Белкина: общий метод расследования преступлений, криминалистические классификации, криминалистическое прогнозирование, пространственно-временные связи и отношения, преодоление противодействия расследованию преступлений и т. д. Ряд из них уже разрабатывается представителями его научной школы и другими криминалистами[34].

Крайне обострившаяся кримнальная обстановка в стране, усложнившая и без того нелегкий процесс раскрытия и расследования преступлений, настоятельно потребовала и предопределила качественно новые, интенсивные научные исследования во всех «прикладных» частях криминалистической науки.

II. В области криминалистической техники это в первую очередь создание, разработка и внедрение в практику новых способов идентификации личности по следам, обнаруживаемым при расследовании преступлений, – от создания «банков запахов» до так называемой «генной дактилоскопии», новых рациональных методик экспертных исследований ранее крайне редко встречавшихся криминалистических объектов, таких, как самодельные взрывные устройства, голоса лиц, зафиксированные на аудио– и видеокассетах, и др.

Значимым, как показывает криминалистическая практика, становится создание научно обоснованных методик распознавания различных фальсификаций доказательств, в частности тех же аудио– и видеозаписей, изменения в которые могут вноситься заинтересованными лицами путем монтажа с использованием новейших технологических достижений (назовем в качестве примера хотя бы «банное дело» экс-министра юстиции Ковалева, который настаивал, что «инкриминируемая» ему видеозапись сфальсифицирована путем применения компьютерной графики). В зарубежной криминалистике уже возникла проблема (полагаю, к сожалению, в ближайшем будущем может стать актуальной и для наших субъектов процессуального исследования преступлений) распознавания ИПУ – искусственных папиллярных узоров. Суть ее состоит в следующем: современные полимерные молекулярные технологии позволяют создавать перчатки, на которых практически адекватно воспроизводятся папиллярные узоры пальцев рук определенного человека. Эти отпечатки заинтересованное лицо, совершившее преступление в таких перчатках, и оставляет на месте происшествия[35].

Перспективными, хотя и вызывающими у отдельных ученых резкие критические замечания, представляются исследования в области использования для диагностики информационного состояния личности технических средств типа полиграфа[36].

Несомненно актуальными являются проводимые теоретические и практические разработки различных информационно-поисковых систем (ИПС) на основе компьютерных технологий. В идеале эти системы должны составлять единую государственную сеть, а отдельные из них – иметь выходы на аналогичные ИПС иных государств, в первую очередь стран СНГ и межгосударственных криминалистических учреждений (в частности, Интерпола).

III. Исследования в области криминалистической тактики – центрального, «прикладного» раздела науки криминалистики, – в настоящее время характеризуются в первую очередь активным и разноаспектным изучением ее теоретических основ. В частности, происходит осознание того, что предметом ее целенаправленного изучения является деятельность следователя и других субъектов уголовно-процессуального исследования преступлений в условиях противодействия (реального и потенциального, непосредственного и опосредованного) выполнению каждым из них своей процессуальной функции. Именно для этих условий и разрабатываются соответствующие тактические средства работы следователя, адвоката и других профессиональных участников уголовного судопроизводства.

В то же время объективности ради отмечу, что такое понимание криминалистической тактики при всей его аксиоматичности вызвало ранее и вызывает в настоящее время резкое неприятие со стороны отдельных известных криминалистов (М.С. Строговича, А.М. Ларина, И.Ф. Пантелеева и др.), полагающих, что вытекающая из такого понимания тактики концепция «конфликтного следствия» чревата нарушениями закона, что для сторонников ее «сто обвиняемых – это сто преступников»[37].

По моему же убеждению, именно системное, углубленное изучение тактики как деятельности, направленной на предупреждение и преодоление противодействия при процессуальном исследовании преступлений, позволит обеспечить его субъектов не только рациональными, но – и это главное – законными и допустимыми криминалистическими средствами этой работы.

Решению этих проблем посвящены в первую очередь углубленные исследования теории следственных ситуаций[38], а также очень, как представляется, значимые и перспективные работы в области тактических операций (именуемых также в литературе «тактическими комбинациями», «криминалистическими» или «тактическими» комплексами). Суть последнего, не так давно возникшего направления развития криминалистической тактики видна из содержания, вкладываемого в понятие тактической операции. Она рассматривается как совокупность следственных действий, тактических приемов и оперативно-розыскных мероприятий, направленных на достижение определенной локальной задачи расследования преступления, например тактические операции «задержание с поличным», «проверка алиби», «проверка показаний лица, признавшего себя виновным в совершении преступления» и т. д.[39]

Развитие криминалистической тактики в настоящее время характеризуется и обращением ученых к разработке так называемых «нетрадиционных методов расследования»: возможностям использования при расследовании теории и практики биоритмологии, учения о запахах, гипнологии и т. д. Можно и нужно дискутировать о научной обоснованности и допустимости отдельных приемов, но опровергать их априори, «с порога», как это делает А.М. Ларин, именуя все, с чем он не согласен в криминалистке, «паракриминалистикой», все же не следует. И даже не потому, что это в высшей степени научно некорректно. Такие идеи при всей их, повторим, дискуссионности возникли не на пустом месте; их появление обусловлено нуждами практики расследования преступлений в крайне усложнившейся криминальной и криминалистической обстановке современного российского общества. К слову сказать, разработчик многих из нетрадиционных методов расследований, Н.Н. Китаев, в свое время был одним из лучших следователей страны[40].

Еще одним из направлений развития криминалистической тактики, которое, соответственно, породит ряд интересных и значимых в теоретическом и практическом отношении проблем, явится адаптация ее достижений к произошедшим серьезным изменениям уголовно-процессуального законодательства. Дело в том, что, являясь правовой основой тактики, в этом своем качестве уголовно-процессуальный закон предопределяет формы и возможности использования ее средств в процессуальных рамках и при условиях им, законом, устанавливаемых. Касаются эти проблемы в первую очередь тактики производства следственных действий, а также судебных действий следственного характера. Например, положения Уголовно-процессуального кодекса 2001 г. о том, что осмотр жилого помещения допускается только с согласия лиц, его занимающих, а получение образцов и производство экспертизы в отношении свидетелей и потерпевших – только с их письменного на то согласия, несомненно, окажут влияние на тактику этих действий. Закрепленные в том же Кодексе положения, согласно которым в суд представляются отдельные списки лиц, подлежащих вызову в судебное заседание со стороны обвинения и защиты, и первыми этих лиц должна допрашивать вызвавшая их сторона (а не суд, как то было предусмотрено УПК РСФСР), очевидно, также окажут влияние на тактику государственного обвинения и профессиональной защиты от него на этапе судебного следствия.

IV. Развитие криминалистической методики – заключительного раздела науки криминалистики, аккумулирующего в себе по существу все достижения предыдущих ее разделов, «приспосабливающего» их к нуждам уголовно-процессуального исследования отдельных видов и категорий преступлений, – происходит в следующих направлениях.

1. Углубленное на современном уровне развития науки изучение теории криминалистической методики, сущности научных и методических основ исследования (преимущественно расследования) отдельных видов и категорий преступлений[41].

2. Создание работоспособных криминалистических характеристик отдельных видов и разновидностей преступлений: они позволяют оптимизировать процесс следственного поиска при расследовании конкретных преступлений определенных видов, в частности, путем обоснованного выдвижения наиболее вероятных следственных и оперативно-розыскных версий[42]. Здесь весьма интересными в научном отношении и, несомненно, значимыми в практическом представляются исследования по созданию обобщенных криминалистических портретов (их еще именуют в литературе «психологическими профилями») лиц, совершающих преступления отдельных видов, преимущественно серийных преступников. Такие портреты позволяют с достаточной степенью вероятности устанавливать до– и посткриминальное поведение этих лиц, а потому не только целенаправленно вести их розыск, но и определять тематику и методику расследования преступлений, ими совершенных[43].

3. Адаптация отдельных уже разработанных частных методик к реалиям современной действительности, вызвавшей как модификации способов совершения уже известных преступлений (убийств, мошенничества и т. д.), так и возникновение деликтов, ранее не признававшимися преступлениями, таких, как захват заложников, незаконное лишение свободы, преступления в сфере компьютерной информации и т. д. Особое внимание криминалистов в настоящее время привлекают проблемы криминалистического обеспечения расследования серийных и заказных преступлений, а также преступлений, совершаемых группами, в том числе организованными[44].

Совершенно очевидно, что в рамках одной лекции невозможно подробно осветить не только все, но даже многие направления развития, а следовательно, и проблемы столь динамичной науки, как криминалистика. Потому я здесь обозначил лишь некоторые из них, представляющиеся мне наиболее перспективными и значимыми в теоретическом и практическом отношении. Более подробно мое видение этой проблемы можно узнать из статьи «Российская криминалистика начала ХХI в.: направления развития, современные проблемы» (Вестник криминалистики, 2000, вып. 1).

Тема 2

СЛЕДЫ В КРИМИНАЛИСТИКЕ

Следы в криминалистике

ВОПРОСЫ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ

1. Сущность, понятие и классификации следов в криминалистике.

2. Краткие сведения об отдельных видах материальных следов преступлений и возможностях их криминалистического исследования.

ЛИТЕРАТУРА

Крылов И.Ф. Криминалистическое учение о следах. – Л., 1976

Суворова Л.А. Идеальные следы в криминалистике. – М., 2006

Турчин Д.А. Теоретические основы учения о следах в криминалистике. – Владивосток, 1983

1. Сущность, понятие и классификации следов в криминалистике

Генетически свою родословную деятельность по расследованию преступлений ведет от охотников и следопытов. Это «тонкое жизненное наблюдение» подтверждается и историческими документами. Еще в древнеиндийских Законах Ману (II век до н. э. – II век н. э.) судьям давалась такая рекомендация: «Как охотник ищет след животного по каплям крови, так судье надо обнаружить след дхармы (преступления) посредством расследования». В «Русской Правде» (XIII в.) констатировалось: «Если кто-либо будет избит до крови или до синяков, то не искать этому человеку свидетелей; если же на нем не будет никаких следов (побоев), то пусть придут свидетели». И далее на протяжении веков в любом законе, в любой работе, касавшихся вопросов изобличения преступников, мы найдем указания на значимость для этого следов.

И это правильно и совершенно обоснованно.

Очевидно, что практическая криминалистика по сути своей есть следоведение. Да и сами понятия «следователь», «расследование», как и используемое мной более широкое понятие «исследование преступлений» – категории синонимически производные от термина «след» в самом общем виде. А наука криминалистика есть в первую очередь не что иное, как наука о закономерностях следообразования в результате преступной деятельности и его переработки (извлечения следов, их исследования и использования) в целях процессуального исследования преступлений.

Почему это так? Дело в том, что любое исследование любого преступления – всегда процесс ретроспективный. Исследуемое преступление уже имело место: несколько лет тому назад, год, час назад… Хочу отметить: на данное аксиоматичное положение не влияют и такие ситуации, когда исследование преступления начинается после завершения какой-либо одной стадии его совершения (до достижения намечаемого преступником результата), например покушения или подстрекательства к его совершению. (Практика показывает, что в таких ситуациях в ряде случаев расследуются уголовные дела о взяточничестве, когда лицо, у которого вымогается взятка, обращается с соответствующим заявлением в органы предварительного расследования; покушениях на убийство по найму, когда, скажем, исполнитель, приняв заказ на убийство, от его исполнения отказывается и сообщает о случившемся правоохранительным органам, и т. п.)

А любое событие, уже имевшее место, может быть познано, исследовано единственным образом – реконструкцией его в целом, его важнейших обстоятельств, в частности (в нашем случае в пределах, установленных для того предметом доказывания по уголовному делу, – ст. 73 УПК РФ), по тем изменениям, которое оно произвело вовне.

Эти изменения возникают объективно как результат взаимодействия объектов между собой. Суть в том, что любое, в том числе криминальное, событие – это взаимодействие между собой как минимум двух (а чаще всего значительно большего числа) объектов. Такие взаимодействия проявляются в виде следов – отображений и (или) следов – остаточных явлений (микрочастиц, запахов и т. д.) одного объекта на другом, с ним взаимодействующим, т. е. следообразующего объекта на объекте следовоспринимающем. Эта принципиальнейшая посылка для всех наук, изучающих прошлое, реконструирующих события, уже происшедшие, будь то история, археология, криминалистика. Закономерности и основные результаты ее проявлений сверхубедительно и давно обоснованы материалистической гносеологией в целом и теорией отражения в частности[45].

Таким образом, следы – единственный материал, с которым работает любой субъект уголовно-процессуального исследования преступлений. «Следы, оставленные преступлением в среде, – верно заметил Р.Г. Домбровский, – это не только конечный результат деятельности правонарушителя, но и исходный пункт деятельности следственных органов»[46].

В самом общем и широком смысле слова след в криминалистике – любое изменение, любое отражение, любая информация, причинно обусловленные любой стадией совершения преступлений, которые можно использовать для их процессуального исследования. Хочу отметить, что предлагаемое определение в целом соответствует тому, как понимал понятие следа более пятидесяти лет тому назад один из основоположников отечественной криминалистики Б.И. Шевченко. Он писал: «Для обозначения всех самых разнообразных материальных изменений, которые обязаны своим происхождением тем или иным действиям преступника, связанным с совершением преступления во всех его стадиях, пользуются в криминалистике обобщающим и охватывающим все эти изменения названием – следы преступления»[47].

Лишь на одно наше разночтение в понимании следа хочу обратить внимание. На мой взгляд (и об этом подробнее будет говориться в другом месте нашей лекции), следом является не каждое из неисчерпаемого количества «всех самых разнообразных материальных изменений», связанных с преступлениями, а лишь те из них, которые на современном этапе развития криминалистики мы в этом качестве осознаем, осознаем как след, возникший в результате преступной деятельности либо с ней связанный причинно, и умеем его изымать, исследовать и использовать в целях познания, реконструкции преступных событий.

Здесь уместно сделать такое отступление:

Всегда – со времен Каина и Авеля – на местах преступлений оставались отпечатки пальцев рук;

с момента возникновения огнестрельного оружия на использованных боеприпасах (ядрах, пулях, гильзах) всегда оставались трасологические отображения особенностей внутреннего канала ствола;

всегда микрочастицы с одежды нападающего переходили на одежду пострадавшего (и наоборот) как следствие контактного взаимодействия между этими лицами (разумеется, если таковое имело место).

Но пока не были созданы и разработаны основы дактилоскопии, судебной баллистики, так называемой «экспертизы наложения» (исследования микрочастиц веществ и материалов) и не созданы соответствующие методики исследования этих видов информации, она не представляла интереса для следователей, была «вещью в себе», хотя, естественно, возникала и существовала объективно.

По мере того как криминалистика не только осознает значимость отдельных результатов такого отражения для расследования преступлений, но и создаст методики извлечения (обнаружения, фиксации), исследования и использования возникающей информации, эта ее часть осмысливается как следы преступления. Именно их и будет целенаправленно искать, а затем «перерабатывать» (изымать, исследовать и т. д.) следователь.

«Часть информации, – верно замечает Л.А. Суворова, – осознается следователем как след преступления лишь тогда, когда он воспринимает ее именно в этом качестве, а наука криминалистика имеет методики обнаружения, фиксации, извлечения и использования возникающей информации (части отражения) в уголовно-процессуальном доказывании»[48].

Процесс осознания криминалистического значения все большей части объективно возникающей информации – перманентно-поступателен. Характерным примером этому служит появление понятия виртуальных следов преступления, основанного на том, что особенности компьютерных технологий, используемых зачастую на различных стадиях преступной деятельности, вне зависимости от желания пользователя влечет возникновение информации, которую можно использовать в криминалистических целях.

Виртуальные следы, пишет В.А. Мещеряков, одним из первых обративший внимание на эти особенности, есть следы, сохраняющиеся «в памяти технических устройств, в электромагнитном поле, на носителях машиночитаемой информации, занимающей промежуточное положение между материальными и идеальными»[49].

Именно на этом основаны все чаще используемые при расследовании преступлений особенности мобильной сотовой связи – от установления факта связи двух абонентов между собой до определения с высокой точностью места нахождения конкретного мобильного телефона, участвующего в переговорах[50].

Следы преступления как криминалистически значимые отображения преступной деятельности по самому общему основанию можно классифицировать на:

• материальные следы – «отпечатки» события на любых материальных объектах: предметах, документах, теле и организме потерпевшего, обстановке события и т. д.;

• идеальные следы – отпечатки события в сознании, памяти людей, совершивших преступление, и к нему прикосновенных (например, укрыватели преступления и т. п.), потерпевших от преступления, очевидцев, других свидетелей и т. д.; в связи с таким характером этих следов их еще именуют «интеллектуальными» или «памятными» следами.

Материальные следы преступления и криминалистические средства работы с ними изучаются таким разделом нашей науки, как криминалистическая техника; идеальные – криминалистической тактикой и методикой расследования (исследования) отдельных видов и категорий преступлений.

В то же время ряд криминалистов полагает, что специфически криминалистическим видом следов из названных выше является лишь первый из них – материальные следы. Вот что по этому поводу пишет Р.С. Белкин: «Механизм возникновения идеальных изменений и сами эти изменения, как мысленные образы в сознании людей – участников или посторонних наблюдателей события, являются объектом исследования криминалистики лишь отчасти, поскольку криминалистика черпает основные данные об этих процессах из психологии (общей и судебной), физиологии и других наук о человеке. В полном объеме криминалистическими объектами являются материальные изменения среды, и именно они составляют содержание понятия «следы преступления»[51].

Вряд ли с этим можно безоговорочно согласиться. Действительно, наиболее общие закономерности возникновения и существования (сохранения, трансформации, исчезновения) идеальных следов открыты и изучаются не криминалистикой, а психологией и другими науками о человеке. Но результаты их проявлений трансформируются криминалистикой сугубо в своих специфических целях – расследования (а в нашем понимании предмета криминалистики – процессуального исследования) преступлений. И основанные на их познании средства являются, по моему убеждению, средствами криминалистическими. В противном случае все средства, направленные на извлечение, исследование, использование идеальных следов – а это по существу большая часть средств следственной (криминалистической) тактики и значительная часть средств криминалистической методики, также направленных на переработку таких следов, – подлежали бы исключению из предмета криминалистики. А то, что эти средства – суть средства криминалистические, никем под сомнения не ставится. Так же, как не ставится под сомнение факт существования криминалистически значимой информации, хотя общие информационные закономерности открыты и изучаются не криминалистикой, а теорией информации.

И тем не менее большая часть криминалистически значимых следов – следы материальные. Их сущность, классификации, наиболее общие средства, приемы и методики работы с ними изучаются основополагающей отраслью криминалистической техники – криминалистическим учением о следах. Это учение с 30-х годов прошлого века стали именовать криминалистической трасологией (от фр. trace – след и греч logos – слово, учение). Мне думается, что предметом трасологии является изучение закономерностей возникновения и существования материальных следов преступной деятельности, результатов их проявления и разработка основанных на познании этого средств, приемов и методик собирания, исследования и использования таких следов для расследования (исследования) преступлений. По Белкину же, трасология есть «отрасль криминалистической техники, разрабатывающая средства и приемы собирания и исследования следов-отображений для выяснения обстоятельств их возникновения, идентификации и установления групповой принадлежности образовавших их субъектов, в целях расследования и предотвращения преступлений и розыска преступников»[52].

В этом контексте под следом в трасологии понимается «отображение морфологических особенностей внешнего строения объекта, имеющего устойчивые пространственные границы, образующиеся в результате взаимодействия, сопряженного с событием преступления»[53].

Общая классификация следов в трасологии осуществляется по ряду оснований, и в первую очередь по виду следообразующих объектов: следы человека, животных, орудий и инструментов, транспортных средств, других предметов, в том числе таких для криминалистики относительно новых и специфических, как документы, существующие и функционирующие в компьютерной среде (так называемом виртуальном пространстве).

По мерности отображения объекта в следе следы-отображения подразделяют на объемные и поверхностные. Объемные следы отображают внешнее строение объекта, его образовавшего, во всех трех его измерениях – длины, ширины, глубины. Примерами таковых могут служить следы обуви человека на мягкой почве, в снегу и т. д., орудия взлома на деревянной двери и т. д. Поверхностный след представляет следообразующий объект, как видно из его наименования в двух измерениях – длины и ширины (не позволяя измерить его глубину). Поверхностные следы бывают следами наслоения (скажем, потожировой отпечаток пальца на полированной поверхности стола, на стекле или другой твердой поверхности, отпечаток обуви на полу и т. д.) и следами отслоения, когда часть следобразующего объекта отслаивается на следовоспринимающий объект (примером такого вида следа могут служить частицы краски с автомобиля, совершившего наезд на пешехода, которые остались на одежде последнего).

По основанию связи механического состояния объектов с возникающими следами различают следы статические и следы динамические. Е.Р. Россинская комментирует эту классификацию следующим образом. Статические следы возникают «в результате воздействия на следовоспринимающий объект в перпендикулярном направлении (следы нажима, удара, ходьбы, бега); разновидностью таких следов являются следы качения цилиндрических предметов, поскольку они представляют собой развертку следообразующей поверхности». Динамические следы образуются «в тех случаях, когда следообразующий объект движется параллельно или под любым углом (кроме прямого) к следовоспринимающей поверхности (следы скольжения, разруба, распила, сверления)»[54].

Кстати (немного отвлечемся), относительно вопросов и ответов по трасологии.

Вводная: на месте происшествия обнаружены два яблока – одно надкушенное, другое – откушенное. Вопрос: на каком из них сохранилось большое количество индивидуальных признаков зубов человека, откусившего и надкусившего эти яблоки? Ответ: на надкушенном – этот след – статический, он более полно отображает морфологические индивидуальные особенности зубов; в откушенном яблоке – след зубов скользящий, динамический, вряд ли он сохранил таковые особенности. Отсюда вывод – статические следы для установления тождества, для идентификации (о которой речь пойдет в следующей лекции) более ценны, чем следы динамические.

Наконец, следы в трасологии подразделяют на локальные и периферические. Первые из них образуются непосредственно под контактной поверхностью следообразующего объекта (следы рук на стекле, следы ног в грунте и другие следы – отображения). Вторые возникают «за счет изменения следовоспринимающей поверхности за пределами площади контакта с ней следообразующего объекта (следы обугливания пола вокруг канистры, выгорания обоев на солнце вокруг фотокарточки, следы смачивания дождем асфальта вокруг стоящей машины»[55].

Мы рассмотрели основные, наиболее традиционные классификации материальных трасологических следов. Они достаточно глубоко и интересно исследованы в работах ряда известных отечественных криминалистов[56]. Завершим рассмотрение данного вопроса приведением без комментария созданной Г.Л. Грановским схемы разветвленной системы классификации следов в трасологии в зависимости от выделенных им признаков следообразующих объектов.

Схема 1. Разветвленная система классификации следов в трасологии

2. Краткие сведения об отдельных видах материальных следов преступлений и возможностях их криминалистического исследования

«Одним из лучших указателей на известное лицо служат следы его пребывания на месте преступления, они бывают весьма разнообразны: следы ног, рук, пальцев, сапог, башмаков, лошадиных копыт, разных мелких вещей, принадлежащих известному лицу…» – писал во второй половине XIX столетия русский процессуалист А.А. Квачевский[57].

Как видим, именно эти виды следообразующих объектов (естественно, с соответствующим приложением на современность) положил в основу приведенной выше классификации следов в трасологии Г.Л. Грановский. Он подразделил следы на:

а) гомеоскопические (следы рук, ног, зубов, ногтей человека);

б) механогомические (обуви, одежды, протезов человека);

в) механоскопические (орудий, механизмов);

г) следы животных (ног, подков, зубов).

Каждый из названных видов следов составляет предмет соответствующего структурного элемента трасологии (дактилоскопии, большей части баллистики, исследования орудия взлома и т. д.), создающих технико-криминалистические методы, средства, приемы и методики работы с ними в целях процессуального исследования преступлений.

Но материальные следы преступления – это не только следы трасологические, следы-отображения. К ним следует отнести и следы-предметы, и следы-вещества. «Следы-предметы – это материально оформленные объекты, возникновение, перемещение или изменение состояния которых связано с подготовкой, совершением или сокрытием преступления. Следы-вещества – это небольшие количества жидких, пастообразных или порошковых веществ, чье размещение, форма и размеры отображают механизмы следообразования, связанные с подготовкой, совершением и сокрытием преступлений»[58]. Эти следы изучаются не трасологией, а другими разделами криминалистической техники: криминалистическим почерковедением и автороведением, техническим исследованием документов, огнестрельного и холодного оружия, веществ и материалов и т. д., которые так же, как трасология относительно своих объектов, создают соответствующие средства и методы работы с такими следами. При этом достаточно значительная часть материальных следов преступления является предметом изучения ряда смежных с криминалистикой наук: судебной медицины, токсикологии, судебной биологии, химии и т. п.

Совершенно очевидна невозможность подробного освещения всех перечисленных видов следов в рамках даже не одной лекции, но и всего учебного курса криминалистики. А потому я ограничусь изложением основных сведений о материальных следах преступлений, с которыми наиболее часто приходится сталкиваться исследователю преступления в практическом следоведении, и о возможностях их криминалистического использования.

Криминалистические исследования материальных следов преступлений позволяют в самом широком смысле слова решать две распознавательные задачи – диагностическую и идентификационную. Очень интересным и достаточно дискуссионным проблемам криминалистического распознавания будет посвящена следующая лекция. Здесь же, чтобы была понятна сущность направленности работы с материальными следами преступлений, без каких-либо комментариев введу словарные определения криминалистической диагностики и идентификации по «Криминалистической энциклопедии» Р.С. Белкина: криминалистическая диагностика – диагностические экспертные исследования, установление природы или состояния материальных объектов (с. 59). Криминалистическая идентификация – процесс установления тождества объектов или личности по совокупности общих и частных признаков (с. 78).

Гомеоскопические следы. К ним в первую очередь относятся следы папиллярных узоров кожи человека, главным образом пальцев рук, а также следы зубов, биологические следы (крови, слюны, спермы, других выделений организма) человека.

Папиллярные узоры кожи человека обладают следующими криминалистически значимыми свойствами:

а) индивидуальностью (нельзя встретить двух людей с одинаковыми папиллярными узорами на подушечках пальцев рук);

б) устойчивостью (неизменностью в течение жизни человека);

в) восстановимостью (даже после удаления хирургическим путем частей кожи, на которых они содержатся).

Папиллярные узоры в зависимости от создаваемого ими рисунка подразделяются на дуговые (наиболее простые по форме, по частоте встречаемости их около 5 %), петлевые (их 65 %) и наиболее сложные по рисунку – завитковые (их 30 %). Типы узоров позволяют установить групповую принадлежность следа пальца. Для идентификации (установления индивидуально-конкретного тождества) используют частные признаки (детали) узора: начало и окончание линий, слияние и расхождение линий, перерывы линий, так называемые тонкие линии, мостики, глазки, островки, крючки, точки и др.[59]

Даже единичный отпечаток пальца, обнаруженный на месте происшествия, несет в себе весьма значимую информацию. Его исследования позволяют сказать, какой рукой и каким пальцем он оставлен, принадлежит ли он мужчине или женщине, какие особенности отличают поверхность пальца, образовавшего след (шрамы, бородавки и т. п.), сделать предположительный вывод о возрасте лица, его оставившего. Единичные отпечатки несут информацию о том, оставлены они одним лицом или несколькими, о количестве лиц, их оставивших. После появления конкретного подозреваемого исследование полученных у него отпечатков пальцев (дактилоскопической карты) и отпечатков пальцев, изъятых на месте происшествия, позволяет решить идентификационный вопрос – этим ли лицом оставлен данный след. Если на месте происшествия обнаружены отпечатки нескольких разных пальцев руки одного человека (не менее шести), этого достаточно для выведения дактилоскопической формулы и установления лица, их оставившего, по данным дактилоскопического учета (о сущности дактилоскопической формулы речь пойдет чуть позже).

При рассмотрении этого вида следов надо в первую очередь остановиться на правовой основе дактилоскопического учета в нашей стране, ибо даже в последних учебных и справочных изданиях (см., например: «Энциклопедия судебной экспертизы») данному вопросу уделяется недостаточное внимание.

Правовой базой дактилоскопической регистрации в настоящее время является Федеральный закон от 25 июля 1998 г. № 128-ФЗ «О государственной дактилоскопической регистрации в Российской Федерации». В соответствии с ним государственная дактилоскопическая регистрация проводится, и дактилоскопическая информация используется в целях идентификации личности человека и подразделяется на два вида: обязательную и добровольную.

Обязательной государственной дактилоскопической регистрации (естественно, этот вид имеет наибольшее криминалистическое значение) подлежит достаточно широкий круг лиц:

а) граждане Российской Федерации, призываемые на военную службу и ее проходящие;

б) граждане Российской Федерации, проходящие службу в органах внутренних дел, федеральной службы безопасности, внешней разведки, налоговой полиции и государственной налоговой службы, в органах по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий, органах и подразделениях службы судебных приставов Минюста, таможенных органах, органах государственной охраны, правительственной связи и информации;

в) спасатели профессиональных аварийно-спасательных служб и формирований Российской Федерации;

г) члены экипажей воздушных судов государственной, гражданской и экспериментальной авиации Российской Федерации;

д) граждане Российской Федерации, иностранные граждане и лица без гражданства, не способные по состоянию здоровья или возрасту сообщить данные о своей личности, если установить указанные данные иным способом невозможно;

е) граждане Российской Федерации, иностранные граждане и лица без гражданства, подозреваемые в совершении преступления, обвиняемые в совершении преступления либо осужденные за совершение преступления, подвергнутые административному аресту, совершившие административное правонарушение, если установить их личность иным способом невозможно;

ж) иностранные граждане и лица без гражданства, подлежащие выдворению (депортации) за пределы территории Российской Федерации;

з) иностранные граждане и лица без гражданства, прибывшие в Российскую Федерацию в поисках убежища и подавшие ходатайства о предоставлении политического или иного убежища либо о признании их беженцами на территории Российской Федерации.

Наконец, в соответствии со статьей 9 этого акта обязательной государственной дактилоскопической регистрации подлежат все неопознанные трупы (это же положение закреплено в статье 178 УПК РФ).

Данный Федеральный закон регламентирует и такой представляющий для криминалистов повышенный интерес вопрос, как сроки хранения дактилоскопической информации. В частности, дактилоскопическая информация о лицах, указанных в пункте «е» (подозреваемых и обвиняемых в совершении преступления, осужденных за их совершение и т. д.), сохраняется до достижения такими лицами возраста 80 лет или установления факта смерти этих лиц; дактилоскопическая информация о неопознанных трупах хранится до установления личности человека, но не более 10 лет.

В соответствии с этим же актом «дактилоскопическая информация о лицах, подозреваемых или обвиняемых в совершении преступления либо осужденных за совершение преступления, уничтожается не позднее 30 суток после прекращения уголовного дела или вынесения оправдательного приговора суда» (ст. 15).

Лично я надеюсь, что наша страна перейдет к системе всеобщей дактилоскопической регистрации (как то уже имеет место в США и ряде других стран). Ее наличие позволит решить одновременно несколько социальных и собственно криминалистических задач: во-первых, достаточно легко идентифицировать большинство неопознанных трупов; во-вторых, устанавливать личности людей, находящихся в состоянии, исключающем возможность для них сообщить сведения о себе (в бессознательном состоянии, состоянии амнезии, страдающих старческим слабоумием и т. д.); в-третьих, устанавливать лиц, чьи отпечатки пальцев обнаружены на объектах, связанных с криминальными расследуемыми событиями (при осмотрах мест происшествия, обысках и т. д.); в-четвертых, наконец, знание того, что их отпечатки пальцев содержатся в системе дактилоскопического учета, возможно, удержит отдельных лиц от совершения преступлений.

Столь громадный имеющийся и всевозрастающий объем дактилоскопической информации требует своей систематизации, без которой практически невозможно какое-либо рациональное ее использование. Заметим, что эта проблема стояла перед криминалистами уже в самом начале зарождения дактилоскопической регистрации.

Наиболее известным историческим примером необходимости научно обоснованной систематизации данных дактилоскопического учета является, видимо, казус с раскрытием кражи из Лувра «Джоконды» Леонардо да Винчи, совершенной в 1911 году. На стекле музейной витрины, в которой находилась «Джоконда», Альфонсом Бертильоном был обнаружен пригодный для идентификации отпечаток пальца. Как выяснилось впоследствии, в это время в его распоряжении уже имелась дактилоскопическая карта похитителя – мелкого воришки и психопата, неоднократно ранее арестовывавшегося французской полицией. Но отсутствие должной систематизации даже того сравнительно небольшого объема дактилоскопической информации, которой к тому времени располагал Бертильон, привело к тому, что он… просто не нашел в ней необходимую дактилокарту. И столь скандальное преступление (кого только в нем не подозревали – от великого поэта Гийома Аполлинера до германского императора Вильгельма II – последнего, разумеется, лишь в качестве заказчика кражи), которое можно было раскрыть в считаные часы, самое большее – дни, расследовалось более двух лет[60].

В настоящее время в нашей стране дактилоскопическая информация систематизируется по десятипальцевой системе регистрации с учетом основной и дополнительной дактилоскопических формул, которым соответствует заполненная дактокарта на регистрируемое лицо. Обе эти формулы представляются в виде дробей. При выведении основной формулы в расчет принимают только завитковые узоры, имеющиеся на пальцах регистрируемого лица: в числитель дроби заносят данные о четных пальцах, в знаменатель – нечетных. При выведении дополнительной формулы каждому пальцу присваивается условное цифровое обозначение, установленное для данного узора. В числитель помещают сведения о пальцах правой руки, в знаменатель – левой (см.: Энциклопедия судебной экспертизы. – С. 102).

По сути, эти формулы выполняют роль наименований каталожных ящиков и их подразделов, с которыми мы все сталкиваемся, обращаясь в библиотеку. Скажем, вам в библиотеке нужно найти работы по дактилоскопии. Вы находите каталожный ящик с надписью «криминалистика», в нем ищите раздел «криминалистическая техника», а уже в нем – подраздел «дактилоскопия», в котором и систематизируются фамилии авторов, названия и выходные данные работ по этой теме. Таким же образом, получив от человека его дактилоскопическую карту или обнаружив отпечатки пальцев на месте происшествия и выведя по ним указанные дактоформулы, обращаются в соответствующий «каталожный» ящик и его подразделы, в которых сконцентрированы дактокарты, относящиеся к этим дактоформулам, и уже среди них, а не среди всего громаднейшего объема зарегистрированной дактилоскопической информации, решают идентификационные задачи.

Остается добавить, что:

а) для регистрации отпечатков пальцев, их систематизации и исследований в настоящее время активно используется компьютерная техника и компьютерные технологии;

б) наряду с дактилоскопическим учетом на региональном и местном уровне в экспертно-криминалистических подразделениях органов внутренних дел ведется и активно используется картотечный учет следов пальцев рук, обнаруженных и изъятых с мест нераскрытых преступлений, так называемые «следотеки»;

в) в настоящее время имеются методики идентификации человека по папиллярным узорам не только пальцев рук, но и губ и даже… ушей[61].

Другим наиболее распространенным видом криминалистически значимых гомеоскопических следов являются следы биологических выделений человека: спермы, слюны и т. д. И конечно же, следы крови, возникновением которых сопровождается практически любое насильственное преступление – от убийства, причинения вреда здоровью до хулиганства. Их обнаруживают на местах происшествий, на теле и одежде как потерпевшего, так и лица, совершившего посягательство, или на других объектах.

Не касаясь техники выявления и изъятия следов крови, все же обращу внимание на следующее обстоятельство: следы крови могут быть совершенно различного цвета. Ярко-красный и красный цвета, с которыми они обычно ассоциируются, имеет только свежая кровь на белом фоне. Подсохшая кровь уже будет казаться красновато-коричневой, далее она еще больше темнеет. «Цвет крови, – пишут по этому поводу авторы одного из пособий по судебной медицине, – может изменяться до коричневого, серо-зеленого, желтого и почти черного. Это зависит от срока, прошедшего после образования следа, внешних воздействий (прямого солнечного света, воздуха, температуры, влаги, гниения, химических веществ), цвета и качества предмета, на котором находится след, и т. п. Так, на свежей извести пятна крови приобретают оранжевый цвет, на свежем снегу становятся светло-розовыми; на тканях и предметах, окрашенных в темные тона или красные цвета, они плохо различимы»[62].

Исследования следов крови позволяют решить ряд сугубо судебно-медицинских проблем: о наличии на объекте крови и ее вида (происхождение ее от человека, животного, птицы, рыбы), давности ее происхождения, установление ее групповой принадлежности, регионального происхождения, происхождения от живого человека или трупа и т. п. Кроме того, такая отрасль судебной медицины, как медицинская криминалистика, позволяет решать целый комплекс весьма важных вопросов, связанных с выяснением способа образования следов крови: «об источнике кровотечения или попадания крови; положении в пространстве тела или предмета, на который попала кровь, изменении этого положения и его последовательности; направлении движения капель крови и расстоянии, с которого она попала на тело или предмет; об очередности нанесения повреждений, сопровождавшихся наружным кровотечением, о перемещении и позе пострадавшего в момент стекания по нему крови; о мерах, предпринимавшихся для удаления крови»[63].

Для иллюстрации данного положения приведем вывод медико-криминалистической экспертизы по делу об убийстве Поповым Ситникова: «При судебно-биологическом исследовании одежды подозреваемого Попова М.И. (куртки, рубашки, джинсов, туфель) была обнаружена кровь, идентичная по групповым признакам крови потерпевшего – Ситникова Г.В.; характер следов крови на одежде подозреваемого указывает на то, что он во время нанесения ударов Ситникову находился в непосредственной близости от потерпевшего в положении стоя на коленях (куртка его при этом была застегнута), и был обращен к потерпевшему передней поверхностью тела» (уголовное дело по обвинению Попова М.И. по статье 105, часть 1, УК РФ. Архив суда Советского р-на г. Воронежа. 2000. Уголовное дело № 99158056-след.).

В последние годы активно развивается такая отрасль медицинской криминалистики, как генотипоскопия (на криминалистическом «сленге» ее именуют «генной дактилоскопией», что еще раз подчеркивает именно криминалистическую направленность исследований следов крови, слюны и других выделений человеческого организма). Этот метод идентификации, разработанный в 1960-е годы английским ученым А. Джефферисом, основан на одинаковости отдельных зон молекулы ДНК конкретного человека. Вероятность совпадения таких участков у двух людей равна 1:40 млрд. Вот что пишут авторы «Энциклопедии судебной экспертизы» о сути этого метода: «Такой индивидуальный «отпечаток» имеется в любой клетке, его возможно использовать для идентификации личности по крови, сперме, слюне и т. п…Для исследования пригодны следы крови или спермы размером с пятирублевую монету, образованные непосредственным попаданием жидкости на предмет-носитель… Использование генотипоскопии позволяет с очень высокой степенью вероятности идентифицировать лицо по крови и сперме; установить, могут ли данные отец и мать быть родителями ребенка в случае кражи или подмены детей; определить, наступила ли беременность от подозреваемого в изнасиловании; при групповом изнасиловании установить каждого из участников события; определить, принадлежали ли части расчлененного трупа одному человеку»[64].

Не имея возможности говорить здесь об этом более подробно, отмечу, что в целом такие же криминалистически значимые задачи решаются исследованиями и других носителей геноскопических следов человека: слюны, спермы, волос и т. д., в том числе и следов запаха (последнее рассмотрим подробнее при рассмотрении современных проблем криминалистической техники).

Из механогомических следов выделим в первую очередь следы обуви. Это обусловливается тем, что на месте происшествия обычно имеется и выявляется большое количество таких следов – это могут быть следы обуви потерпевшего, преступника, посторонних лиц, оставленные до события преступления или после него. Криминалистическое значение следов обуви трудно переоценить. Величина следа может дать представление о росте человека (в среднем он равен длине подошвы обуви, умноженной на семь), его поле и возрасте (по форме и размеру отразившихся в следе особенностей обуви), особенностях обуви (например, по наличию заплатки на подошвенной части обуви, характерно сбитом каблуке, наличию подковки и т. п.).

Изучение так называемой «дорожки следов» – совокупности следов, оставленных одной обувью, – позволяет установить направление и характер движения человека, ее оставившего (шел спокойным шагом, бежал, останавливался, нес ли груз и на каком плече и т. п.), индивидуальные особенности человека (например, наличие хромоты).

После изъятия обуви у подозреваемого (при его задержании, при обыске в его жилище) трасологическая экспертиза может решить и идентификационный вопрос: изъятой ли обувью оставлен след, обнаруженный на месте происшествия? При этом оптимальным для решения данного вопроса является исследование объемных статических следов обуви.

Последнее замечание об этом виде следов: по следам обуви можно идентифицировать не человека (как то возможно при исследовании отпечатков пальцев и других папиллярных узоров; правда, вспомним обозначенную выше проблему ИПУ), а лишь обувь, изъятую у определенного лица. Была ли эта обувь на ногах именно этого человека в момент совершения преступления или другого, необходимо еще устанавливать.

Из множества других механогомических следов я бы особо выделил следы одежды человека. В данном случае речь идет не о собственно трасологических следах, а о следах в виде микрочастиц, которые физически закономерно переходят с одежды одного человека на одежду другого или на их тело при контактном взаимодействии этих людей между собой.

Такие следы возникают, как правило, при изнасилованиях и других насильственных действиях сексуального характера, убийствах, разбойных нападениях и при совершении ряда других преступлений, предполагающих контактное взаимодействие нападающего и его жертвы. Если говорить об этих следах совсем коротко, то, во-первых, исследования таких следов будут иметь доказательственное значение лишь при одном непременном условии – одежда после криминального события не находилась в контакте с другими материалами, с которых на нее могли быть привнесены посторонние микрочастицы. Иными словами, эта одежда должна быть своевременно изъята и надлежащим образом упакована, что – подчеркну это особо, – нашло отражение в соответствующем процессуальном документе (протоколе осмотра места происшествия, выемки, обыска). Во-вторых, эти исследования, как правило, позволяют установить лишь групповую принадлежность микрочастиц одежды (не исключать их происхождения от определенной одежды); случаи установления тождества происхождения микрочастиц одежды, обнаруженных, например, на одежде потерпевшего от одежды подозреваемого, в настоящее время редки. Однако методики таких исследований постоянно совершенствуются, и недалеко то время, когда будут созданы научно обоснованные методики идентификации многих видов микроследов, в том числе и микрочастиц одежды. В-третьих, такие микрочастицы могут быть обнаружены не только на одежде, но и на других объектах, в частности в подногтевом содержимом потерпевшего или лица, совершившего преступление.

Научные основы, технико-криминалистические приемы и методики подобных исследований разрабатываются соответствующей отраслью криминалистической техники и реализуются путем проведения криминалистической экспертизы материалов, веществ и изделий (КЭМВИ). Тут же отмечу, что экспертизы этого класса решают многие другие весьма важные вопросы: о происхождении вещества (например, установление происхождения золотого песка), об определении предприятия, выпустившего определенную продукцию, об установлении факта участия определенной автомашины в дорожно-транспортном происшествии – по частицам лакокрасочного покрытия, смазочных материалов, стекла, волокон на ней и на других объектах и т. д.[65]

Из множества механоскопических следов необходимо выделить следы орудий и инструментов, используемых для совершения преступлений, а из них в первую очередь – следы орудий и инструментов взлома дверей, замков, окон, решеток и других преград. Авторы «Энциклопедии судебной экспертизы» пишут: «Орудие взлома – любой твердый предмет (лом, труба, топор и др.), используемый для преодоления преграды. В качестве орудия В. используются различные столярные, слесарные и иные инструменты, металлические предметы… Особую группу орудий В. составляют специально изготовляемые в преступных целях приспособления и инструменты (например, «гусиная лапа», «рак», «фомка»), а также используемая в подобных целях аппаратура, например для резки металла»[66].

От их применения остаются несколько видов следов: отображения (чаще всего объемные) – давления, образуемые нажимом, ударом и т. д.; скольжения – в виде царапин или полос (например, царапины на поверхности сейфа от ломика на внутренних деталях замка при проникновении в помещение путем подбора ключа и т. д.); резания – отражающих режущую кромку инструмента, а также в результате сверления и тому подобных действий.

По данным следам можно решить целый ряд весьма значимых диагностических и идентификационных задач. Е.Р. Россинская к первым из них относит: установление по следам механизма взлома и отдельных обстоятельств события (с какой стороны произведено разрушение преграды, в каком направлении воздействовало орудие, время взлома, знаком ли преступник с обстановкой, местом нахождения и характером или устройством преграды, запирающего устройства, возможность инсценировки взлома или проникновения, случайного разрушения, количество участников взлома), определение по следам некоторых признаков лица, совершившего взлом (рост, пол, возраст, физическая сила, профессиональные навыки, функциональные особенности).

К идентификационным задачам исследования следов и орудий взлома, по ее мнению, относятся: установление по следам групповой принадлежности орудий и инструментов (я же полагаю, и об этом будет подробнее сказано при рассмотрении соответствующей темы, что эта задача не идентификационная, а диагностическая); установление орудия и инструментов по их частям, например, на месте взлома обнаружен обломок лезвия ножа, использованного для вскрытия шкафа, а при обыске в доме подозреваемого обнаружен нож с обломанным лезвием[67].

Вторым по распространенности в практическом следоведении видом механоскопических следов являются следы транспортных средств. Их подразделяют на:

а) следы частей и деталей транспортного средства (следы протекторов шин, бампера на препятствии и т. д.);

б) предметы, отделившиеся от транспортного средства в результате механического воздействия (осколки фарного стекла, щепки от бортов кузова грузовой машины;

в) вещества – частицы лакокрасочного покрытия, капли горюче-смазочных материалов, жидкости системы охлаждения и системы торможения.

Изучение этих следов на месте дорожно-транспортного происшествия позволит определить направление движения скрывшегося автомобиля (так, если машина двигалась по грязи или снегу, на дне следа образуются зубцы, пологие концы которых обращены в сторону движения, капли масла, тормозной жидкости, жидкости системы охлаждения имеют вытянутые рельефы в сторону движения и т. п.). По следам торможения можно высказаться о состоянии автомобиля и действиях водителя. Об этом Е.Р. Россинская пишет: «Криволинейные следы отпечатков протектора говорят о попытке водителя избежать происшествия маневрированием перед торможением. Наличие только следов скольжения является признаком внезапного обнаружения опасности или панических действий водителя. Этот же признак в следах большой протяженности может указывать на высокую скорость автомобиля, которую водитель пытался погасить резким торможением»[68].

В целом же можно согласиться с мнением данного автора о том, что с помощью исследований рассматриваемого вида следов можно решить вопросы диагностические:

• каким видом транспорта, типом, моделью автомобиля (другого транспортного средства), какими его частями оставлены следы;

• какой моделью шины оставлены следы, каким колесом (правым, левым передним, задним) транспортного средства они оставлены;

• в каком направлении двигалось транспортное средство, оставившее следы;

• каково было взаимное расположение транспортных средств перед столкновением;

• под каким углом столкнулись транспортные средства;

• каково было взаимное расположение транспортного средства и пешехода в момент наезда;

• имеются ли на данном объекте (теле, одежде потерпевшего, ограждении дороги и т. д.) следы транспортного средства;

• образовались ли эти следы в результате столкновения, наезда, переезда;

• каков механизм образования имеющихся следов;

идентификационные:

• оставлены ли следы данным транспортным средством;

• является ли обнаруженный предмет (фрагмент) частью данного транспортного средства и составляли ли они ранее единое целое;

• образованы ли следы, имеющиеся на транспортном средстве (преграде, одежде потерпевшего), частями, и какими именно, данного транспортного средства[69].

Тема 3

КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЕ РАСПОЗНАВАНИЕ

(диагностика и идентификация)

Криминалистическое распознавание

ВОПРОСЫ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ

1. О теории криминалистического распознавания.

2. Криминалистическая диагностика.

3. Криминалистическая идентификация.

ЛИТЕРАТУРА

Образцов В.А. Криминалистическое распознавание: теория метод, процесс // Труды Московской государственной юридической академии. – 1998. – № 3

Корухов Ю.Г. Криминалистическая диагностика при расследовании преступлений. – М., – 1998

Колдин В.Я. Идентификация при расследовании преступлений. – М., 1978

Колдин В.Я. Судебная идентификация. – М., 2002

Колмаков В.П. Идентификационные действия следователя. – М., 1978

Степаненко Д.А. Криминалистическая идентификация: понятие, принципы, технологии. – Иркутск, 2005

1. О теории криминалистического распознавания

Как было разъяснено во вводной лекции, развитие любой науки (и наука криминалистика исключения не составляет) – непрерывный процесс самоидентификации, уточнения ею области своего приложения и предмета своих исследований. С этим естественным образом связано и другое направление развития наук – смена научных парадигм, означающая не отказ от наработанных наукой систем знаний, а более глубокий и более общий взгляд на те или иные объекты и их проблемы, данными системами знаний объясняемые.

Эту принципиальную методологическую посылку для развития и изучения науки криминалистики необходимо рассмотреть на примере такого конструируемого в настоящее время частного криминалистического учения, как теория криминалистического распознавания.

Дело в том очевидном факте, что любое познание – и теоретическое, и практическое – это распознавание, «поскольку любое решение, любое действие, связанное с обработкой внешней информации, основано на узнавании той конкретной ситуации, которой это действие отвечает»[70]. Иначе и не может быть, так сказать, по определению сущности познания. Приведу два примера распознавания с «криминальным оттенком» из библейской истории человечества, один ошибочный, другой, увы, – нет.

«Когда Исаак состарился и притупилось зрение глаз его», его жена Ревекка решила представить ему своего любимого сына Иакова за своего другого сына – Исава. «Иаков сказал Ревекке, матери своей: Исав, брат мой, человек косматый, а я человек гладкий; может статься, ощупает меня отец мой, и я буду в глазах его обманщиком и наведу на себя проклятие, а не благословение»… «И взяла Ревекка богатую одежду старшего сына своего Исава и одела (в нее) младшего сына своего Иакова, а руки его и гладкую шею его обложила кожей козлят»… «И сказал Исаак Иакову: подойди (ко мне), я ощупаю тебя, сын мой, ты ли сын мой Исав или нет? Иаков подошел к Исааку отцу своему, и он ощупал его и сказал: «голос, голос – Иакова, а руки, руки Исавовы». И не узнал его, потому что руки его были как руки Исава, брата его, косматые; и благословил его» (Быт., 27).

Вторая, более известная история с распознаванием: «Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его. И тотчас, подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал Его. Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришел? Тогда подошли и возложили руки на Иисуса, и взяли Его» (Мф., 26).

Но возвратимся к нашей проблеме: процессуальное исследование преступлений, каким бы субъектом этой деятельности оно ни осуществлялось, предполагает непрерывное разрешение им соответствующих цели деятельности комплексов задач в сфере процессуального познания. Методы их различны, они относятся как к общенаучным, так и к частно-научным, и к специальным (собственно криминалистическим) методам.

Теория криминалистического распознавания, по идее видного отечественного криминалиста В.А. Образцова, в работах которого впервые был поставлен вопрос о возможности и необходимости ее конструирования, и призвана соединить их в некое теоретическое целое, аккумулировать в себе «четкую непротиворечивую развернутую систему теоретического знания в области криминалистического распознавания». Ее отсутствие, по мнению того же автора, не позволяет обеспечить органы уголовной юстиции должным объемом «адресных, содержательных (на уровне современных практических потребностей) методик решения различных типов распознавательных задач в уголовном судопроизводстве»[71].

Еще более категорична в этом вопросе Е.А. Миронова: «Теория и метод криминалистического распознавания, на наш взгляд, представляют собой системообразующую область криминалистического научного знания, ту самую интегративную идею, вокруг которой группируются, которая как бы «завязывает» в одно непрерывное целое все остальные направления, отрасли криминалистики, ее концепции и основные понятия»[72].

Концепция теории криминалистического распознавания вызвала оживленную дискуссию в среде криминалистов. В частности, ей была посвящена Всероссийская научно-практическая конференция, состоявшаяся в Москве 23 апреля 1999 года. Были высказаны диаметрально противоположные мнения: от безоговорочной поддержки этой теории до обвинения ее сторонников в создании, по образному выражению А.А. Протасевича и В.И. Шиканова, науки «водоведения»[73]. Скептическое отношение к правомерности и целесообразности конструирования теории «Криминалистическое распознавание» высказано также Р.С. Белкиным в статье «Новые песни о старом, или Новое поколение выбирает «оружиеведение»[74].

Предлагаю сделать попытку разобраться в этой проблеме. Итак: что такое распознавание, что такое криминалистическое распознавание и имеет ли право на существование (и главное, нужна ли) теория криминалистического распознавания?

Начнем с того, что «распознать» означает узнать по каким-нибудь признакам, определить кого-либо, что-либо[75]. «Распознавать, распознать, – считал В.И. Даль, – разузнать, раз(от)личить, разобрать по признакам и приметам»[76].

Распознавание, как сказано выше, – непрерывный процесс в деятельности любого профессионального уголовного судопроизводства. Более того, с позиции гносеологии можно утверждать, что этот процесс как таковой и, в конечном счете, его результаты во многом определяют саму направленность этой деятельности. Образно говоря, если следы преступлений, речь о которых шла в предыдущей лекции, – единственный материал, с которым работает любой субъект уголовно-процессуального исследования преступлений, то распознавание – один из основных интеллектуальных инструментов этой деятельности.

Естественно, на отдельных этапах исследования преступлений задачи распознавания неисчерпаемо разнообразны. На этапе возбуждения уголовного дела распознаются наличие законного повода и достаточных данных, указывающих на признаки преступления (ст. 146 УПК РФ). Попутно отмечу, что именно ошибки в распознании этих обстоятельств являются зачастую причиной необоснованных отказов в возбуждении уголовных дел, а также обращений заинтересованных лиц в суд с жалобами на необоснованное возбуждение уголовных дел. Для привлечения лица в качестве обвиняемого распознается наличие, но уже не данных, а достаточности доказательств (ст. 171 УПК РФ). Это примеры, так сказать, процессуального распознавания.

Но и любые иные действия субъекта исследования преступлений, с помощью каких бы средств и способов они ни осуществлялись, в сущности своей также направлены на распознавание: от распознавания того, дает ли лицо правдивые или ложные показания, какая следственная (защитная) ситуация по делу на данном этапе, на взгляд субъекта исследования преступления, сложилась (конфликтная, бесконфликтная, простая, сложная и т. д.), является ли исследуемый объект огнестрельным или холодным оружием, имеются ли на последнем следы крови и какой группы, до того – данным ли лицом оставлены отпечатки пальцев, обнаруженные на месте происшествия, и т. д.

Все это – цели и результаты распознавания. «Короче говоря, – как правильно замечает Д.А. Турчин, – объектом распознавания может оказаться любой компонент и даже отдельная деталь механизма совершенного преступления»[77].

А если это – неисчерпаемое множество распознавательных задач, которые различными средствами, методами и способами должны решать субъекты исследования преступлений, то следует ли конструировать общую теорию криминалистического распознавания? Не будет ли она, как о том предупреждают А.А. Протасевич и В.И. Шиканов, созданием науки водоведения?

Позволю высказать свое мнение по данной проблеме. Я думаю, что попытка и начало создания теории криминалистического распознавания в высшей степени позитивны. Они отражают современную основную тенденцию развития любых наук – системный подход к исследованию каждой из них своего объекта.

Напомню, что наиболее принципиальное положение системного подхода (его называют принципом целостности) состоит в требовании рассматривать изучаемое явление не только как самостоятельную систему, но и как подсистему некой большей системы, по отношению к которой это явление нельзя считать системой замкнутой[78]. Системный подход сам по себе не дает решения проблемы. Он лишь является орудием новой постановки проблемы, организует исследование объекта во всем его многообразии и взаимосвязях его элементов[79].

Все виды, формы, конкретные методы и средства распознания в процессе исследования преступлений суть подсистемы одной большой динамической и открытой системы – распознавания, в рамках теории которого – теории криминалистического распознавания, – и должны изучаться наиболее общие и значимые закономерности и результаты их проявлений.

Как представляется, в целом именно с этих позиций Е.А. Миронова определяет теорию криминалистического распознавания как концептуальную информационную модель, содержащую «систематизированное, целостное описание и объяснение метода криминалистического распознавания, технологии реализации, его закономерных связей и отношений, а также основных понятий данной области научного знания»[80].

Очевидно, что это определение далеко не совершенно, дано, по моему мнению, во многом лишь в постановочном плане и в дальнейшем будет уточняться. В этой связи я не считаю нужным здесь подробно критически его анализировать. И потому лишь одно, но, как думается, принципиальное замечание.

Я полагаю, что есть криминалистическое распознавание как таковое, а есть распознавание в криминалистике. Криминалистическим является лишь такое распознавание, которое осуществляется методами, средствами и приемами науки криминалистики. Распознавание же в процессе исследования преступлений, осуществляемое методами, средствами и приемами, разработанными другими науками, суть распознавание в криминалистике.

Здесь дело обстоит так же, как с экспертизами. Все экспертизы, назначаемые и проводимые в судопроизводстве, есть по определению экспертизы судебные, но далеко не все судебные экспертизы – криминалистические, ибо не все из них используют в своих исследованиях методы и средства криминалистики (трасологии, баллистики, дактилоскопии и т. п.). По моему убеждению, нет криминалистической физики или химии как нет и криминалистической кибернетики, о которой в недавнем прошлом много писал Н.С. Полевой и ряд других авторов[81]. Есть применение физики, химии, кибернетики и других наук в криминалистике.

И потому термин «криминалистическое распознавание» будет употребляться мной с определенной степенью условности, как охватывающий криминалистическое распознавание и распознавание в криминалистике в указанных выше смыслах этих понятий.

Криминалистическое распознавание классифицируется (т. е., в свою очередь, распознается) по различным основаниям:

а) субъектам распознавания (распознавание, осуществляемое следователем, экспертом, оперативным работником, прокурором, адвокатом и т. д.);

б) объектам (объекты материальные и так называемые идеальные; распознавание на основе таких же следовоспринявших объектов и т. д.);

в) по отношению к уголовно-процессуальной форме (распознавание процессуальное – доказательственное и непроцессуальное – тактическое, оперативно-розыскное и т. д.).

Многие другие классификации криминалистического распознавания приведены в названных выше материалах научно-практической конференции, посвященной проблеме криминалистического распознавания, что позволяет мне здесь на них не останавливаться.

Лично мне представляется наиболее теоретически и практически значимой классификация криминалистического распознавания по его уровню, а именно на:

1) криминалистическое распознавание диагностическое;

2) криминалистическое распознавание идентификационное.

К рассмотрению их сущности мы и переходим.

2. Криминалистическая диагностика

К криминалистической диагностике следует отнести распознавание, осуществляемое криминалистическими средствами на двух уровнях: установления групповой (видовой) принадлежности исследуемого объекта и выделения особенностей объекта, принадлежащего, как то установлено на предыдущем уровне распознавания, к той или иной группе или виду объектов.

И вновь небольшое, но необходимое отступление.

В своем первоначальном значении «диагностика» понимается как раздел медицины, изучающий признаки болезней, методы и принципы, при помощи которых устанавливается диагноз. Последний же в своем словарном значении рассматривается двояко: в медицине – как определение характера и существа болезни на основании всестороннего исследования больного; в ботанике и зоологии – как научное описание основных признаков, характеризующих какую-либо систематическую группу (вид, род растений или животных и т. д.). Замечу, что именно последнее значение понятия «диагноз» делает достаточно корректным отнесение установления групповой (видовой) принадлежности исследуемого объекта к криминалистической диагностике.

Со временем понятием «диагностика» стали пользоваться и другие науки. К примеру, только в «Энциклопедии кибернетики» я насчитал как минимум три термина, связанных с понятием диагностики: «автоматическая диагностика», под которой понимается «автоматическое получение и обработка информации о состоянии технических систем с целью обнаружения их неисправностей и выявления тех элементов, ненормальное функционирование которых привело (или может привести) к возникновению неисправностей»; «диагностика неисправностей ЦВМ»; «техническая диагностика»[82]. И наконец, понятие «диагностика» проникло в науку криминалистику.

А.А. Протасевич и В.И. Шиканов в названной уже работе приоритет в использовании термина «диагностика» применительно к криминалистическим проблемам связывают с учебником криминалистики, опубликованным в 1959 году в Чехословакии, а в отечественной криминалистике – со статьей В.А. Снеткова «Проблемы криминалистической диагностики», увидевшей свет в 1972 году[83].

Совершенно понятно, что теория криминалистической диагностики вызвала достаточно резкое неприятие со стороны отдельных ученых, в том числе и таких известных представителей криминалистической науки, как А.М. Ларин, Н.А. Селиванов, В.И. Шиканов, и др. Заметим, что если с определенной степенью сомнений эти ученые признают право на существование так называемой экспертной криминалистической диагностики, то попытки исследовать с этих позиций некоторые проблемы криминалистической тактики, более того, даже лишь поставить вопрос о возможности такого подхода вызвали отклики, суть которых видна из реплики, помещенной в название статьи Н.А. Селиванова: «Нужна ли криминалистике такая «диагностика»?»[84].

Спектр диагностических задач, решаемых криминалистическими средствами, практически неисчерпаемо широк. Тем не менее суть их едина, и по верному, как представляется, высказыванию одного из родоначальников отечественной теории криминалистической диагностики, Ю.Г. Корухова, сводима к «изучению свойств и состояний объекта, с учетом происходивших в нем изменений, определяемых условиями и факторами криминальной ситуации»[85]. И потому, видимо, следует согласиться с Н.П. Майлис, что предметом криминалистической диагностики как области знаний являются закономерности отображения свойств людей, предметов, явлений, позволяющие определить их состояние и характер изменений, внесенных в них в процессе совершения преступлений, и с Р.С. Белкиным в том, что, основываясь на познании этих закономерностей, каждая судебная наука разрабатывает свои специфические диагностические методы, методики исследования и системы диагностических признаков[86].

Исходя из этого, в самом обобщенном виде практическую криминалистическую диагностику можно определить как «приближение» к уголовно-релевантному объекту по его следам вовне, либо исследования такого объекта на уровнях, в условиях и на основе признаков, не представляющих возможности для его идентификации, либо, наконец, его исследования, преследующие иные, чем идентификация, значимые для доказывания цели.

При всем своем многообразии диагностические задачи сводимы к трем категориям свойств и условий:

• внутренние: свойства и состояние объектов;

• внешние, обстановочные: место, время, функционирование объектов;

• исследующие механизмы возникновения и протекания процессов, взаимодействие объектов между собой.

Ю.Г. Корухов в названной ранее работе глубоко обосновал весьма разветвленную классификацию диагностических задач, решаемых в криминалистике[87]. Поэтому здесь я хотел бы привести наиболее распространенные диагностические задачи, решаемые в практике процессуального исследования (главным образом расследования) преступлений.

Отнесение исследуемого объекта к определенному классу, виду, группе. Примерами этого является отнесение, скажем, изъятого ножа к классу холодного оружия, стреляющего устройства – к оружию огнестрельному; установление того, что на одежде подозреваемого обнаружена кровь человека, относящаяся к определенной группе, и т. д.

Определение групповой (видовой) принадлежности неизвестного и (или) необнаруженного следообразовавшего объекта по его отображениям вовне на других объектах. Например: каким орудием причинены телесные повреждения потерпевшему или произведен взлом двери? Каким видом обуви оставлен объемный след, гипсовый слепок которого изготовлен при осмотре места происшествия?

Определение индивидуальных особенностей неизвестного и (или) необнаруженного уголовно-релевантного объекта по его отображениям на обнаруженных следовоспринявших объектах. Если продолжить последний гипотетический пример, то данная диагностическая задача может быть сформулирована следующим образом: каковы индивидуальные особенности экземпляра обуви, оставившей объемный след, гипсовый слепок которого изготовлен при осмотре места происшествия?

Еще два примера подобных типовых диагностических задач, но уже из области судебной баллистики, с необходимостью решения которых в свое время я сталкивался в следственной практике. На месте убийства, совершенного из огнестрельного оружия, были обнаружены две гильзы от штатных патронов к пистолету модели ПМ (подчеркиваю, что гильзы были от штатных патронов к пистолету данной модели и для определения этого специальных познаний не требовалось). Перед экспертами в области судебной баллистики на данном этапе расследования были поставлены следующие вопросы:

а) из какой (каких) модели(-ей) оружия стреляны данные гильзы;

б) стреляны ли данные гильзы из одного или нескольких экземпляров оружия;

в) каковы индивидуальные особенности этого (этих) экземпляра(-ов) оружия.

Решив эти задачи, эксперты пришли к выводам:

1) обе гильзы стреляны из пистолета модели ПМ;

2) обе гильзы стреляны из одного экземпляра оружия;

3) в пистолете, из которого стреляны данные гильзы, кустарным образом несколько видоизменен (запилен) боек ударного механизма.

По другому уголовному делу, где на месте убийства нескольких человек было обнаружено значительное количество стреляных гильз от штатных патронов также к пистолету модели ПМ, эксперты, помимо аналогичных ответов на приведенные выше вопросы «а» и «б», обосновали вывод, что обнаруженные гильзы стреляны из пистолета иностранного производства, весьма вероятно, модели «Парабеллум» 9-мм калибра, кустарным образом приспособленного для стрельбы штатными патронами к пистолету ПМ.

Совершенно понятно, насколько решение подобных диагностических задач оптимизирует розыск искомых объектов.

Весьма интересны в этом отношении диагностические задачи, решение которых возможно посредством автороведческой экспертизы в части определения индивидуальных данных о личности неустановленного человека, написавшего обнаруженный рукописный документ. Достаточно убедительным примером решения подобной задачи является автороведческая экспертиза записки, оставленной на месте одного из убийств, совершенных серийным сексуальным маньяком Михасевичем (по так называемому «Витебскому делу»). Исследовав записку, эксперты пришли к выводам диагностического характера о национальности, образовательном уровне, сфере деятельности и социальном статусе ее автора, которые полностью соответствовали Михасевичу, позволили значительно сузить круг подозреваемых и в дальнейшем разыскать и изобличить маньяка.

Думаю, что в этот же класс распознавательных задач диагностического характера относится и составление так называемых психологических портретов (психологических профилей) неизвестных лиц по следам их преступной деятельности. Энтузиаст этого направления развития криминалистических знаний В.А. Образцов под психологическим портретом понимает систему сведений о психологических и иных признаках лица, существенных с точки зрения его выявления и розыска, состоящую из трех типов информационных моделей. «Одни из них, – пишет он, – содержат достоверное (положительное) знание о признаках искомого субъекта (такие модели формируются на основании показаний потерпевших, очевидцев преступления, иных данных, собранных на процессуальной основе). Другие состоят из предположительного, нуждающегося в проверке знания. И, наконец, существуют комбинированные модели, содержащие в себе достоверные знания (информацию) об одних и предположительное знание о других признаках преступника»[88].

В этой же работе В.А. Образцов приводит весьма впечатляющий по своей эффективности пример создания психологического портрета американским психологом Дж. Брусселем. В конце 1950-х годов XX века в Нью-Йорке человек, получивший прозвище «безумный бомбитель», за 8 лет совершил 32 взрыва. Проанализировав представленные в его распоряжение полицией материалы, доктор Бруссель пришел к заключению, что «возраст человека, которого ищут, где-то между 40 и 50-ми годами, что он выходец из Восточной Европы, в настоящее время живет в Коннектикуте либо с сестрой, либо с незамужней теткой. В детстве у него были плохие взаимоотношения с отцом, но свою мать он очень любил и жил с ней в согласии. Психиатрический диагноз – паранойная личность. Он очень внимателен к деталям. В день ареста будет одет в двубортный костюм, застегнутый на все пуговицы». После того, как Бруссель составил этот профиль, полицией Нью-Йорка был арестован за взрывы Жорж Метесский, славянин по происхождению, в возрасте 50 лет, неженатый, живущий в Коннектикуте со своими двумя незамужними сестрами. В момент ареста был одет в двубортный костюм, застегнутый на все пуговицы»[89].

Не могу отказать себе в удовольствии привести пример создания психологического портрета в весьма дальней, так сказать, ретроспективе. С 7 августа по 10 ноября 1888 г. убийца-маньяк, прозванный Джеком Потрошителем, в одном из районов лондонского Ист-Энда совершил ряд убийств женщин-проституток (до двадцати, хотя большинство экспертов считает, что с абсолютной уверенностью можно говорить о пяти убийствах, им совершенных).

Спустя 110 лет бывший следователь Скотланд-Ярда Джон Плиммер подробно изучил дело Джека Потрошителя в архивах полиции. Затем он попросил опытного психолога составить психологический портрет убийцы, чтобы сопоставить его с материалами следствия. Снабдив психолога подробностями преступлений, он не сказал ему, что они были совершены более ста лет назад. Из психологического портрета явствовало, что преступник убивал из удовольствия и явно наслаждался содеянным. Этот и другие психологические параметры, выявленные специалистом, по словам Плиммера, указывали на одного человека, который привлекался викторианской полицией по делу об этих убийствах, но был отпущен за отсутствием доказательств. Этим человеком был живший в Лондоне русский врач Александр Педаченко, чьи садистические и маниакальные наклонности были известны полиции того времени. Педаченко хорошо знал район Ист-Энда, где совершались убийства, обладал профессиональным знанием анатомии и хирургическим опытом (над потерпевшими убийцей производились полостные операции). «Собранные доказательства, – утверждает Джон Плиммер, – устраняют все сомнения в том, что Джек Потрошитель – это Педаченко». О дальнейшей судьбе Педаченко известно немногое. Примерно в 1890 году он покинул Англию и отправился на Украину. Там он оказался замешанным в убийстве двух женщин. Однако прежде чем ему было предъявлено обвинение, он покончил с собой»[90].

Понятно, что подобные психологические портреты носят сугубо диагностический характер, имеют не доказательственную, а тактическую и оперативно-розыскную значимость.

Определение состояния известного субъекта, которое значимо в уголовно-релевантном отношении (т. е. для осуществляемого исследования преступления). Традиционными в этом отношении, наиболее «штатными» решаемыми в данном случае диагностическими задачами является, например, установление технического состояния конкретного экземпляра огнестрельного оружия («Пригоден ли данный пистолет для производства выстрелов?») или транспортного средства («Исправен ли в техническом отношении представленный для исследования автомобиль такой-то модели и марки, гос. номер такой-то?»). Пример из области дактилоскопии: пригоден ли обнаруженный на месте происшествия отпечаток пальца для идентификации?

В этот же класс распознавательных задач диагностического характера следует отнести и такую, как установление состояния человека по материальным следам его деятельности. Примером этого может явиться установление состояния известного лица, написавшего тот или иной рукописный текст.

Так, по печально знаменитому уголовному делу о взрыве на Котляковском кладбище в г. Москве подсудимый Анохин (напомню, что все лица, привлеченные по данному делу в качестве обвиняемых, судом были оправданы за недоказанностью предъявленных им обвинений) заявил, что свою собственноручно написанную на пяти листах явку с повинной он составил, находясь под воздействием наркотических либо психотропных средств. И совершенно разумно было мнение специалистов, обсуждавших это дело в телевизионном «Независимом расследовании», о необходимости и реальной возможности экспертно-диагностического решения этого весьма важного обстоятельства.

Определение механизма, исследуемого события, отдельных его обстоятельств и уголовно-релевантных состояний объектов (субъектов). В эту группу входят возможности решения целого комплекса диагностических задач по различным объектам и с использованием различных конкретных методов и методик. Это может быть и установление дистанции произведенного выстрела по его следам на теле и одежде погибшего, и возможность производства выстрела из конкретного экземпляра оружия в определенных условиях без нажатия на спусковую скобу, и ряд других так называемых ситуационно-диагностических задач. Такой, например, как установление того, имел ли водитель данной автомашины с учетом ее технического состояния и данных конкретных условий техническую возможность предотвратить наезд на пешехода или столкновение с другим транспортным средством. (Кстати сказать, обоснованный ответ именно на этот ситуационно-диагностический вопрос чаще всего и предрешает перспективу большинства уголовных дел о дорожно-транспортных происшествиях.)

К подобным ситуационно-диагностическим задачам можно отнести установление личностных качеств определенных субъектов (главным образом обвиняемых и потерпевших) и их состояний, значимых в уголовно-релевантном отношении, с использованием для того специальных познаний в области общей и судебной психологии.

Проиллюстрирую эти возможности двумя примерами из следственной и адвокатской практики.

П. «заказала» X. через посредника убийство своего бывшего мужа К., с которым у нее сложились крайне конфликтные отношения в связи со спорами о разделе совместно нажитого при ведении предпринимательской деятельности имущества. Х. «заказ» выполнил, убив К. с особой жестокостью.

На разрешении судебно-психологической экспертизы следователем был поставлен вопрос: «Не находилась ли обвиняемая П. в период инкриминируемого ей деяния в психотравмирующем состоянии, которое могло оказать существенное влияние на ее поведение»? В ходе экспертного исследования были использованы следующие психологические методы и методики:

1) психологический анализ материалов уголовного дела;

2) наблюдение за испытуемой в ходе экспертного исследования;

3) беседа с испытуемой;

4) экспериментально-психологические методы исследования (Миннесотский многоаспектный личностный опросник, опросник уровня субъективного контроля, методика психологической диагностики индекса жизненного стиля, методика диагностики терминальных ценностей, методика исследования социального интеллекта, методика изучения фрустрационных реакций, методика диагностики межличностных отношений и свойств личности, существенных при взаимодействии с другими людьми, интегративный тест тревожности, методика диагностики уровня субъективной фрустрированности).

Столь подробное перечисление этих методов и методик преследует цель обозначить, по крайней мере, их существование, что необходимо для оценки обоснованности проводимых судебно-психологических экспертиз, в сути своей носящих именно диагностический характер.

Вывод эксперта: «Учитывая описанные выше индивидуально-личностные особенности П., особенно наличие у нее высокой личностной тревожности, склонности к облегченному возникновению реакций тревоги, дисгармонию личности испытуемой, сниженный уровень ее социального интеллекта, имеются достаточные основания для вывода, что в период инкриминируемого ей деяния она могла находиться в психотравмирующем состоянии (психической напряженности), способствовавшем оказанию существенного влияния на ее поведение (привести к его неустойчивости и неадекватности)».

Следующий пример из практики такого субъекта процессуального исследования преступлений, как адвокат – защитник обвиняемого.

Соучастники К. в совершении разбойного нападения, связанного с достаточно длительными подготовительными действиями и последующим незаконным проникновением в жилище, как и он, признавая себя виновными, лидирующую и организаторскую роль в совершении преступления отводили именно К. Последний данное обстоятельство категорически отрицал.

Адвокат К., использовав свое процессуальное право на представление доказательств, обратился к специалисту, имеющему психологическое образование и ученую степень. Специалисту была представлена копия постановления о привлечении К. в качестве обвиняемого, в котором весьма подробно описана фабула вменяемого ему преступления, и сам обвиняемый К. (к нему была применена мера пресечения в виде подписки о невыезде). На разрешение специалиста был поставлен вопрос «Имеются ли у К. с учетом его индивидуально-психологических особенностей психологические предпосылки для выполнения им организаторских и лидерских функций, в том числе и при совершении вмененного ему преступления?». В результате исследования, проведенного в целом с использованием описанных выше методов и методик, специалист пришел к следующему выводу: «У К. не выявлено психологических предпосылок для выполнения им организаторских и лидерских функций; обнаруженные в ходе настоящего психологического исследования особенности его личности, напротив, скорее указывают на его значительную зависимость от окружения, невысокую самостоятельность, повышенную тревожность, низкую агрессивность» (в обоих случаях в качестве эксперта и специалиста выступал кандидат медицинских наук, доцент кафедры криминалистики Воронежского государственного университета С.Н. Боков).

Диагностирование отношения субъекта допроса к искомой информации лицом, ведущим исследование преступлений. Это – относительно новая классификационная группа распознавательных задач диагностического характера, решаемая в основном тактическими средствами.

В контексте рассматриваемой темы следует заметить, что предложенный мной в нескольких ранее опубликованных работах[91] подход к классификации тактических приемов именно по этому основанию (в зависимости от отношения субъекта допроса к искомой следователем информации) вызвал в литературе критические замечания. Так, В.П. Бахин, М.Ч. Коганов, Н.С. Карпов в интересном исследовании «Допрос на предварительном следствии: уголовно-процессуальные и криминалистические вопросы» (Алматы, 1999) по этому поводу пишут: «Речь идет не о том, как обладатель информации к ней относится, а обладает ли он ею или нет» (с. 104–105). Не могу всецело согласиться с этим мнением и попытаюсь разъяснить свою позицию по данному вопросу, ибо она непосредственно влияет на осознание сущности рассматриваемого класса диагностических задач.

То, о чем пишут данные авторы, – лишь один, хотя и весьма важный, из двух неразрывно взаимосвязанных аспектов этой диагностической проблемы. Действительно, в первую очередь исследователь преступления со своих позиций и с максимально возможной степенью вероятности должен продиагносцировать, обладает или нет субъект его воздействия искомой информацией. Но затем – ибо первое не самоцель, а лишь основа для достижения цели, – он должен произвести диагностику того, как данный субъект относится к искомой им (исследователем преступления) информации: склонен ли он объективно и полно передать имеющуюся у него информацию; не воспринял ли он искомую информацию с непреднамеренными искажениями и (или) не передает ли он ее также с непреднамеренными искажениями и, наконец, не скрывает ли он имеющуюся у него информацию или искажает ее умышленно.

Именно решение исследователем преступления этой диагностической задачи в большей своей степени структурирует адекватное осознание им возникающей в этой связи той или иной тактической (следственной, защитной) ситуации, применительно к которым и следует классифицировать и разрабатывать тактические средства допроса с позиции соответствующего субъекта исследования преступлений.

Тактическим средствам диагностического распознавания отношения допрашиваемого к искомой информации субъектом исследования преступлений (главным образом, что вполне естественно, следователем) и рекомендациям по их применению в той или иной возникающей на этой основе ситуации посвящены многочисленные работы. В частности, хочу обратить особое внимание на монографии А.Р. Ратинова «Самооговор» (М., 1973, в соавт. с Т. Скотниковой), «Лжесвидетельство» (М., 1976, в соавт. с Ю. Адамовым), А.А. Закатова «Ложь и борьба с нею» (Волгоград, 1984), Л.Б. Филонова «Психологические способы выявления скрываемого обстоятельства» (М., 1979). Свое мнение о тактических средствах и способах реализации решения распознавательных задач диагностического характера рассматриваемого класса я достаточно подробно изложил в работах «Конфликтные ситуации на предварительном следствии» (Воронеж, 1984) и «Тактика следственных действий» (Воронеж, 1992, 1995). Потому отсылаю вас к перечисленным работам, а здесь хочу обратить внимание на несколько иной аспект возможного решения подобных диагностических задач.

В настоящее время, помимо разработанных и описанных в названных и других работах традиционных тактических средств диагносцирования информационного состояния допрашиваемого, достаточно активно стали применяться технико-инструментальные методы и средства. Так, в мировой, а в последнее время и в отечественной правоохранительной практике весьма часто для диагностики информационного состояния субъекта используются его испытания на полиграфе. Интересные исследования в области возможности психодиагностики скрываемого обстоятельства по почерку в последние годы проведены профессором Башкирского университета Г. Аминевым, и по сообщениям известного следователя из г. Иркутска Н.Н. Китаева, успешно апробированы им на практике расследования конкретных уголовных дел об убийствах. Эти и ряд других проблем, касающихся технико-инструментальных методов диагностирования информационного состояния допрашиваемого, будут рассмотрены в теме, посвященной дискуссионным проблемам криминалистической техники.

3. Криминалистическая идентификация

Как было сказано ранее, идентификация является одним, хотя и высшим, из уровней криминалистического распознавания. И в то же время идентификация – не просто уровень распознавания. Она имеет для криминалистики особое значение. Это можно объяснить как минимум следующим:

• во-первых, теория идентификации исторически оказалась первой криминалистической теорией, выступившей не как сумма неких прикладных разрозненных отдельных сведений из различных наук, используемых в целях исследования преступлений (как то было на протяжении многих лет со знаниями из области медицины, химии, токсикологи, биологии и др.), а как систематизированное знание с четко выраженной именно криминалистической направленностью. Вспомним в этой связи, что создание Бертильоном, а затем Гальтоном и другими основоположниками методов идентификации личности послужило точкой отсчета существования криминалистики как самостоятельной науки;

• во-вторых, проблемы криминалистической идентификации в настоящее время далеко вышли за пределы лишь техники отождествления личности, которой многие годы она ограничивалась. А о том, что это было именно так, свидетельствует хотя бы то, что еще не так давно криминалистическая идентификация рассматривалась лишь как одна из тем криминалистической техники как раздела науки и курса криминалистики[92].

В настоящее же время осознано, что проблемы криминалистической идентификации касаются практически любого вопроса криминалистики, носят философский, методологический характер, являются составной частью (разделом, темой) ее общей теории. Именно в этом качестве идентификация рассматривается в научной и учебной криминалистической литературе последних лет[93].

Не в пример рассмотренным выше проблемам криминалистической диагностики, теоретическим и прикладным вопросам криминалистической идентификации в отечественной литературе посвящено большое количество серьезных и интересных работ. Ни в коем случае не умаляя достоинство других, я бы особо выделил следующие: Зотов Б.Л. «Идентификация в криминалистике» (М., 1973), Колдин В.Я. «Идентификация при расследовании преступлений» (М., 1978), он же. Судебная идентификация (М., 2002), Колмаков В.П. Идентификационные действия следователя (М., 1978), Седова Т.А. Проблемы методологии и практики нетрадиционной криминалистической идентификации (Л., 1986), Седых-Бондаренко Ю.И. Криминалистическая идентификационная экспертиза (М., 1973), Сегай М.Я. Методология судебной идентификации (Киев, 1970).

И в этой связи можно согласиться с Р.С. Белкиным, констатировавшим, что «современная теория идентификации – одна из наиболее разработанных частных криминалистических теорий с обширным понятийным аппаратом и многочисленными практическими приложениями»[94]. Это позволяет мне здесь остановиться лишь на основных, наиболее принципиальных положениях идентификации как высшего уровня криминалистического распознавания.

Итак, что же такое идентификация и почему она возможна при процессуальном исследовании преступлений, иными словами, каковы ее научные основы?

Сам по себе термин «идентификация» означает «отождествление». Идентифицировать – установить то же самое в различных объектах или установить единство объекта, исследуя его в различных состояниях. «Идентификационное распознавание, – делает верный вывод В.А. Образцов, – это распознавание факта наличия либо отсутствия тождества объекта на основе распознавания сходства либо различия его общих и частных признаков. Установить тождество – значит получить точный доказательный ответ на вопрос о том, что представленный на исследование след (след-отпечаток, след-образ, след-вещество и т. д.) оставлен данным, а не каким-то другим следообразующим объектом (человеком, предметом)»[95].

С учетом этого криминалистическую идентификацию следует рассматривать двояко: как процесс отождествления уголовно-релевантного объекта в ходе исследования преступлений и как криминалистически и доказательственно-значимый результат отождествления определенного объекта в ходе исследования преступления.

И потому, исходя из общего понимания идентификации в целом, специфики науки криминалистики и того, что ранее было сказано о соотношении криминалистического распознавания и распознавания в криминалистике, полагаю, что криминалистическую идентификацию можно определить как процесс и результат отождествления, осуществляемые средствами криминалистики в условиях уголовного процесса в целях исследования преступлений.

Методологические основы криминалистической идентификации вкратце можно свести к следующим принципиальным положениям:

1) индивидуальность предметов и явлений реальной действительности: любой объект (человек, предмет, документ, явление, состояние и т. д.) уникален и неповторим. Он тождественен, равен лишь самому себе;

2) любой объект относительно устойчив и существует в пространстве определенное время: от многих веков, как египетские пирамиды, десятков лет, как человек, до долей секунды, как физические процессы в микромире;

З) любой объект не существует изолированно. Вспомним слова Джона Донна, поставленные Э. Хемингуэем в качестве эпиграфа к роману «По ком звонит колокол»: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если Волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европы…». Вся объективная реальность взаимообусловлена и взаимосвязана. Преступление с этих позиций, как уже отмечалось в предыдущей лекции, представляет собой взаимосвязь, взаимодействие как минимум двух, а обычно значительно большего количества объектов (людей, предметов и т. д.) между собой;

4) взаимодействие объектов между собой в соответствии с материалистической теорией отражения (было когда-то сформулировано: вся материя обладает свойством, близким к свойству ощущения – свойством отражения) неукоснительно приводит к переносу части одного объекта на другой, взаимодействующий с первым объект, а более точно – отражению первого объекта на втором и, наоборот, второго на первом. Эти следы-отражения также относительно устойчивы, специфичны и индивидуальны, как отраженный в них оставивший их объект. Следы-отражения соответствуют лишь тому объекту, чьим отражением они являются;

5) отражения одного объекта на другом, взаимодействующим с первым, объекте (и наоборот) представляется их исследователю в качестве следов взаимодействия. Следы же как результат процесса отражения существуют в двух видах: следы материальные и следы идеальные. К первым из них относятся физические, химические, биологические, анатомические, трасологические и т. п. результаты отражения одного взаимодействующего объекта на другом. Идеальные следы – это следы-отражения, оставшиеся в памяти лиц, взаимодействовавших с отраженным объектом (объектами), наблюдавших либо каким-либо иным образом воспринимавших тот или иной уголовно-релевантный объект.

Исходя из этих основополагающих методологических посылок, можно сделать и носящие принципиальный характер выводы относительно сущности и условий идентификации при процессуальном исследовании преступлений:

а) в принципе возможна идентификация любого объекта; методологических и общетеоретических препятствий для этого, на мой взгляд, нет. Однако есть и иное мнение. Так, многие ученые (А.И. Винберг, А.А. Эйсман и др.) полагают, что к объектам идентификации могут быть отнесены лишь твердые, индивидуально– определенные предметы (тела). Действительно, в настоящее время отсутствуют научно обоснованные методики идентификации сыпучих и жидких веществ, есть проблемы с научной обоснованностью методик идентификации веществ и материалов, идентификации по запаховым микроследам и т. д. Но это, по моему убеждению, лишь в настоящее время. Напомню, что всего лишь около ста лет назад были созданы научно обоснованные методики идентификации огнестрельного оружия по стрелянным из него гильзам и пулям, буквально в последние десятилетия появились методики «генной дактилоскопии», исследования информационного состояния человека с помощью технических устройств типа полиграфа. По сути, значительная часть истории криминалистики, одно из основных направлений ее развития в настоящее время, да и в перспективе – непрерывный процесс создания научно обоснованных методик идентификации все новых и новых уголовно-релевантных объектов. Как предсказывал А.С. Пушкин, «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…»;

б) для установления тождества, для производства идентификации необходимо наличие двух объектов: того, который отождествляют, его называют идентифицируемым объектом, и того, с помощью которого отождествляют – идентифицирующего объекта. В этом состоит существенное различие идентификационного распознавания от распознавания диагностического. Последнее чаще всего осуществляется по одному объекту, в предложенной терминологии – идентифицирующему (следу обуви, отпечаткам пальцев, письму, иному предмету, обнаруженному на месте происшествия или в результате обыска, мысленному образу объекта, сохранившемуся в памяти человека, и т. д.).

Идентифицируемыми (отождествляемыми) объектами чаще всего выступают люди, предметы и документы, помещения, участки местности, животные и другие уголовно-релевантные объекты.

Идентифицирующими (отождествляющими) объектами являются, во-первых, следы, во-вторых, образцы и, в-третьих, данные криминалистической регистрации.

Приведем несколько примеров возможности идентификации по названным идентифицирующим объектам. На месте происшествия обнаружен и надлежащим образом изъят объемный след обуви, отразивший необходимую совокупность особенностей оставившего его экземпляра обуви. При обыске в доме подозреваемого была изъята некая обувь. Последняя станет идентифицируемым объектом; гипсовый слепок следа обуви, изготовленный при осмотре места происшествия, – объектом идентифицирующим. Путем их исследования и будет установлено, оставлен ли данный след одной из пар обуви, изъятой при обыске у подозреваемого. Второй пример использования следов как идентифицирующих объектов: потерпевший заявил, что запомнил напавшего на него человека, может его опознать, и описал приметы и особенности преступника, по которым он может произвести опознание. Эти-то интеллектуальные, памятные, идеальные следы в данном случае и выступают в качестве идентифицирующего объекта, посредством исследования которых в процессе предъявления для опознания потерпевшему подозреваемого и будет осуществляться идентификация.

Для ответа на вопрос, этим ли лицом выполнен текст рукописного, имеющего уголовно-релевантное значение письма; на этой ли пишущей машинке или на этом ли принтере, телетайпе и другом печатающем устройстве выполнен некий документ, требуется исследование искомых текстов с образцами почерка определенного лица, образцами текстов, выполненных на названных печатающих устройствах. Для идентификации по голосу лица, ложно сообщившего по телефону о террористическом акте и чье сообщение записано на магнитную ленту, нужно исследовать эту запись и образцы голоса, полученные от заподозренного в этом сообщении человека. При обнаружении на месте происшествия отпечатков пальцев либо при снятии их с пальцев трупа неустановленного лица они сопоставляются с соответствующими данными уголовной (криминалистической), в этом случае дактилоскопической, регистрации;

в) идентификационное распознавание осуществляется на основе идентификационных признаков: тех родовых и – главное – индивидуальных особенностей идентифицируемого объекта, которые отразились на идентифицирующем объекте и отличают его от всех иных объектов, даже аналогичных идентифицируемому. Совокупность индивидуально-определенных, устойчивых признаков, не повторимых (или обладающих редкой встречаемостью) по их отношению, местоположению, взаиморасположению и другим особенностям в сравниваемых объектах, именуется идентификационным комплексом признаков[96].

В этот комплекс входят системы следующих признаков:

а) общих, именуемых признаками группового значения;

б) частных – индивидуального значения, присущих только исследуемым объектам; именно они наиболее важны для осуществления идентификации, именно на их основе в подавляющем числе случаев и видов идентификации последняя и осуществляется (ошибка в идентификации Исааком Иакова в библейской истории, приведенной в начале этой лекции, как раз и стала следствием того, что она была им осуществлена по недостаточному, как бы мы сейчас сказали, комплексу идентификационных признаков: «руки Исавовы» – общий признак, «голос Иакова» – не соответствующий ему признак частный);

в) статистически определяемых идентификационных – они наиболее важны в тех видах идентификации, при которых она осуществляется на основе подсчета количества совпадающих или несовпадающих признаков, которые сами по себе не носят индивидуального характера. Например, для установления того, что данная гильза была стреляна из определенного экземпляра автоматического огнестрельного оружия, производится подсчет совпадающих трасологических следов на идентифицирующей гильзе и гильзе экспериментальной, полученной при опытном выстреле из идентифицируемого экземпляра огнестрельного оружия.

Криминалистическая идентификация классифицируется по многим основаниям, в первую очередь по видам идентифицирующих объектов и субъектам этой деятельности. По виду объектов различают:

а) идентификацию по материально фиксированным следам– отражениям;

б) идентификацию по образцам;

в) идентификацию по данным уголовной (криминалистической) регистрации;

г) идентификацию, осуществляемую по мысленным (идеальным, памятным) следам.

Чаще всего осуществление идентификации при исследовании преступлений требует использования специальных познаний в определенной области (областях) науки и техники. А потому она производится соответствующим экспертом или экспертами на основании постановления о том следователя или определения суда (постановления судьи при осуществлении им правосудия единолично). И потому логично, что такой вид идентификации именуется экспертной (или судебно-экспертной).

Другим субъектом идентификации выступает следователь. Его идентификационная деятельность осуществляется по нескольким направлениям.

1. Идентификация по мысленным (идеальным, памятным) следам. Она производится следственным путем – посредством предъявления идентифицируемого объекта для опознания субъекту, в памяти которого содержатся такие идеальные следы и который в этом качестве играет роль идентифицирующего объекта.

2. Обеспечение возможности осуществления экспертной идентификации путем обнаружения и изъятия в ходе следственных действий, таких как осмотры, выемки, обыски, получения образцов для сравнительного исследования, обращения к данным уголовной регистрации и т. д., необходимых для ее осуществления идентифицирующих и идентифицируемых объектов.

3. Назначение данного исследования, представление экспертам названных выше объектов, а в необходимых случаях и организация производства экспертизы.

4. Оценка и использование экспертного идентификационного исследования.

И в заключение этой, одной из важнейших в курсе криминалистики темы два замечания.

Во-первых, я всецело согласен с А.М. Лариным в том, что суд решает основную задачу правосудия, «признавая или отвергая идентичность (тождество) обвиняемого с преступником» и потому «с этой точки зрения идентификация в значительной мере поглощает собирание и оценку доказательств»[97].

Во-вторых, не в меньшей степени я согласен и с тем, что «было бы ошибочным пытаться сводить все многообразие форм познания к одному какому-либо процессу, неоправданно гиперболизируя его, будь то отождествление, диагностика, распознавание, либо что-то иное»[98].

При уголовно-процессуальном исследовании преступлений следует использовать все формы, средства, методы и способы познания.

Тема 4

КРИМИНАЛИСТИЧЕСКИЕ ВЕРСИИ И ПЛАНИРОВАНИЕ ПРОЦЕССУАЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

Криминалистические версии

ВОПРОСЫ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ

1. Природа, понятие и классификации криминалистических версий.

2. Принципы построения и проверки криминалистических версий.

3. Основы планирования процессуального исследования преступлений.

ЛИТЕРАТУРА

Ларин А.М. Расследование по уголовному делу. Планирование, организация. – М., 1970

Ларин А.М. От следственной версии к истине. – М., 1976

Пещак Ян. Следственные версии. – М., 1976

Коновалова В.Е. Версия: концепция и функции в судопроизводстве. – Харьков, 2007

1. Природа, понятие и классификации криминалистических версий

Проблемы, рассмотренные в предыдущих лекциях, и предложенные их решения дают основания для нескольких выводов.

Во-первых, предметной областью криминалистики является процессуальное исследование преступлений субъектами такой деятельности; при этом каждый субъект действует в рамках своей компетенции и в соответствии со своей уголовно-процессуальной функцией.

Во-вторых, служебной задачей науки криминалистики является оптимизация информационно-познавательного аспекта этой деятельности.

В-третьих, материалом для информационно-познавательной деятельности субъектов процессуального исследования преступлений являются следы, объективно возникающие в результате совершения преступлений и от преступной деятельности в целом.

И наконец, в-четвертых, информационно-познавательная деятельность субъектов процессуального исследования преступлений в своей сущности носит идентификационный и диагностический характер и направлена на установление тождества и групповой принадлежности (какое событие имело место, кто и при каких обстоятельствах это событие учинил, имеет ли деяние, учиненное конкретным лицом и в том идентифицированное, все необходимые элементы состава преступления, предусмотренного той или иной статьей уголовного закона, и т. п.). Иными словами, криминалистическое распознавание – один из основных интеллектуальных инструментов этой деятельности.

Вопрос о криминалистических версиях – это в сущности вопрос о том, как думает субъект процессуального исследования преступлений при осуществлении этой своей деятельности.

Сразу же обращу внимание на следующее: поскольку субъектами такого исследования, как то и было сформулировано и обосновано в первой лекции, являются не только следователь, но и другие профессиональные его участники (в частности, прокурор – государственный обвинитель и адвокат – защитник обвиняемого), говорить надо не только о следственных версиях, а в более широком смысле – о версиях именно криминалистических.

Не буду касаться сейчас весьма дискуссионного и очень интересного вопроса о том, существует ли так называемое криминалистическое, в частности следственное, мышление (тем не менее замечу, что положительно на него отвечает А.Р. Ратинов; Р.С. Белкин, напротив, полагает постановку такого вопроса вообще неправомерной). Но все же: как в принципе познаются события прошлого? А ведь процессуальное исследование преступлений, и об этом уже говорилось ранее, всегда обращено в прошлое, это всегда познание события, уже имевшего место год назад, сутки назад, час назад… Видимо, единственным доступным человеку образом: на основании возникшей информации об исследуемом факте выдвигаются предположения о его существовании и сущности, о его связях с иными фактами и обстоятельствами. А затем собирается система прямых и косвенных фактов и обстоятельств, подтверждающих или опровергающих существование исследуемого события, факта, явления.

Эти предположения, как известно из курса логики, именуются гипотезами. В логике различают гипотезы двух видов: общенаучные, объясняющие сущность наиболее общих явлений природы и общества, и частные, формулируемые в отношении фактов и их происхождения по поводу отдельных элементов жизни природы и общества. Так как в уголовном судопроизводстве идет познание частных фактов, то относительно них выдвигаются именно частные гипотезы, именуемые криминалистическими (следственными) версиями.

В сути своей версия выступает как предполагаемая с той или иной степенью вероятности (обоснованности) причина известных на момент ее выдвижения следствий – результатов преступления, других материальных и идеальных следов от него. «Человек, – писал Гегель, – не удовлетворяется одним лишь знакомством с явлением,…он хочет знать, что скрывается за последним, что оно собой представляет, хочет его постигнуть. Мы поэтому размышляем, стремимся узнать причину… Мы, таким образом, удвояем явление, ломаем его надвое: на внутреннее и внешнее, на силу и проявление, на причину и следствие»[99].

Так и следователь, столкнувшись с проявлением силы в виде результатов и других следов преступления, размышляет, стремится познать эту силу, установить, кто и при каких обстоятельствах совершил преступление. Иными словами, выдвигая и формулируя версию, следователь (и другой субъект процессуального исследования преступлений) конструирует цепи причинности между известными ему следствиями преступления и предполагаемой их причиной.

Следствия – результаты, материальные и идеальные следы преступления – выступают в качестве основания, причины выдвижения соответствующей версии. Подобные причины в философии именуются специфическими, такими, которые при наличии многих других обстоятельств, имевшихся в данной ситуации еще до наступления следствий, непосредственно ведут к появлению именно этих следствий.

Поскольку следствия в виде результатов и иных следов преступления на момент выдвижения версий обычно установлены и исследованы далеко не полностью, и уж во всяком случае допускают весьма различную их интерпретацию, то по одним и тем же следствиям и на их основе могут быть – и должны быть! – выдвинуты и сформулированы все возможные различные вызвавшие их появление предполагаемые причины – версии.

Как сообщает Р.С. Белкин, термин «версия» в рассматриваемом контексте в нашей литературе был впервые употреблен С.А. Голунским в первом же отечественном учебнике «Криминалистика» в 1935 году, а определение этого понятия было сформулировано в 1940 году Б.М. Шавером следующим образом: «Под версией понимается основанное на материалах дела предположение следователя о характере расследуемого события, мотивах, в силу которых оно совершено, и лицах, которые могли совершить преступление»[100].

В современной специальной литературе понятие и содержание следственных версий в силу очевидной значимости связанных с ними проблем постоянно и плодотворно исследуются рядом известных криминалистов: Р.С. Белкиным, Л.Р. Драпкиным, А.М. Лариным, Яном Пещаком и др. Обращу внимание, что двум последним из названных ученых принадлежат интересные монографии по данной проблематике[101].

Вот как отдельные ученые формулируют свое видение следственной версии.

P.С. Белкин: «Криминалистическая версия – это обоснованное предположение относительно отдельного факта или группы фактов, имеющих или могущих иметь значение для дела, указывающее на наличие и объясняющее происхождение этих фактов, их связь между собой и содержание и служащее целям установления объективной истины» (Криминалистическая энциклопедия).

Ян Пещак: «Следственная версия – это обоснованное собранным материалом предположение следователя о формах связи и причине отдельных явлений расследуемого события (или его в целом) как одно из возможных объяснений установленных к этому времени фактов и обстоятельств дела»[102].

Л.Я. Драпкин: «Следственная версия – это обоснованное предположение следователя, дающее одно из возможных и допустимых объяснений уже выявленных исходных данных (фактической базы), позволяющее на их основе, во взаимодействии с теоретической базой, вероятно (неоднозначно) установить еще недоказанные (неизвестные) обстоятельства, имеющие значение для дела»[103].

Наиболее сложное определение сформулировано А.М. Лариным: «Следственная версия – это строящаяся в целях установления объективной истины по делу интегральная идея, образ, несущий функции модели исследуемых обстоятельств, созданный воображением (фантазией), содержащий предположительную оценку наличных данных, служащий объяснением этих данных и выраженный в форме гипотезы»[104].

Я не хочу здесь вдаваться в анализ приведенных выше и других известных мне определений криминалистической версии. Но думаю, что отличие версий от других разновидностей частных гипотез, выдвигаемых и проверяемых во всех иных исследованиях, заключается в следующем:

1) формулируются криминалистические версии лишь применительно к фактам, обстоятельствам, их связям между собой, их совокупностям, лежащим в области уголовно-процессуального исследования преступлений;

2) формулируются и проверяются они лишь профессиональными участниками уголовно-процессуального исследования преступлений;

3) проверка таких гипотез осуществляется посредством направленной на то информационно-познавательной деятельности, осуществляемой в рамках правоотношений и институтов, установленных уголовно-процессуальной формой таковой деятельности для каждого профессионального субъекта ее, и средствами, либо прямо предусмотренными, либо не противоречащими действующему уголовно-процессуальному законодательству;

4) проверка сформулированной версии, как правило, осуществляется в условиях противодействия такой проверки со стороны лиц, имеющих иные интересы в исследовании преступления, нежели интересы лица, сформулировавшего и проверяющего данную версию.

Таким образом, криминалистическая версия есть обоснованное предположение профессионального участника процессуального исследования преступлений о сути и значении отдельных фактов, обстоятельств, их связях между собой и совокупностях, лежащих в области и пределах такового исследования, формулируемое в целях объективизации и оптимизации достижения результатов последнего и проверяемое в рамках уголовного судопроизводства.

Из многочисленных оснований имеющихся различных классификаций криминалистических версий наибольшую как теоретическую, так и практическую значимость имеют те из них, которые проводятся по субъекту, объему степени определенности, отношению к предмету доказывания.

По субъекту выдвижения криминалистические версии можно классифицировать на:

а) следственные, т. е. выдвигаемые и формулируемые следователем. Теория и практика этого вида версий наиболее разработаны, что вполне правомерно, ибо вся криминалистика в первую очередь – наука о расследовании преступлений (напомню, что большинство криминалистов расследованием преступлений вообще ограничивает предметную область криминалистики);

б) прокурорские – выдвигаемые и формулируемые прокурором как лицом, осуществляющим прокурорский надзор за органами и лицами, производящими предварительное расследование преступлений, а также формулирующим государственное обвинение и представляющим его в судебных инстанциях.

В первом случае версионная деятельность прокурора наиболее отчетливо проявляется при изучении им материалов дознания и дачи по его результатам указаний на необходимость проверки формулируемых в них версий (например, «дознавателю необходимо объективно проверить возможность совершения преступления Н., для чего следует…»). Практически таким же образом она осуществляется прокурором при отмене им необоснованных, на его взгляд, постановлений дознавателя о прекращении или приостановлении по различным основаниям уголовных дел, а также постановлений об отказе в их возбуждении.

Во втором случае версии прокурором могут формулироваться при возвращении им уголовного дела, поступившего к нему с обвинительным заключением, для производства дополнительного расследования (что по сути свидетельствует о его отказе по представленным следователем, дознавателем материалам в данный момент возбудить государственное обвинение против лица, указанного в обвинительном заключении[105].

Отказ государственного обвинителя (прокурора) в суде от поддержания государственного обвинения по делу в целом либо в части обвинения, сформулированного на стадии его возбуждения (при утверждении прокурором обвинительного заключения), или ходатайство о переквалификации действий подсудимого есть не что иное, как результаты проверки в судебном заседании сформулированных им (или предложенных защитой) и подтвердившихся версий;

в) защитные версии – выдвигаемые и формулируемые соответственно субъектом профессиональной защиты от обвинения по уголовному делу. В сути своей защитные версии – это версии контрследственно-прокурорские. В силу своей процессуальной функции и специфики деятельности адвокат, основываясь на известной ему информации по делу, просто обязан выдвигать, формулировать и проверять (а также добиваться проверки) версии о том, что его подзащитный, воспользуюсь известным выражением А.Ф. Кони, либо не виновен вовсе, либо виновен вовсе не в том или не так, как то полагают лица и органы, осуществляющие его уголовное преследование;

г) версии судебные, т. е. формулируемые и исследуемые судом.

Отнесение суда к числу субъектов выдвижения криминалистических версий не входит в противоречие с ранее высказанной мной позицией о месте суда в уголовно-процессуальном исследовании преступлений. Замечу, что суд лишь в крайне редких случаях сам формулирует версии относительно фактов и обстоятельств, входящих в предмет его исследования. Как правило, он принимает для проверки версии, выдвинутые и сформулированные следователем и защитой в процессе и по результатам предварительного расследования преступления, прокурором при возбуждении им государственного обвинения, их модификации в ходе судебного разбирательства, направляя, вновь вспомним А.Ф. Кони, их разработку состязающимися в суде сторонами. Чаще всего, если в результате судебного исследования преступления меняется его квалификация, исключаются отдельные эпизоды обвинения и даже постановляется оправдательный приговор, это не результат самостоятельного судебного версификационного мышления суда, а результаты проверки им версий, сформулированных сторонами в судебном процессе.

Есть одна ситуация, в которой суд выдвигает и формулирует версию – когда предположение, требующее своей проверки, высказывается в суде заинтересованным лицом, не являющимся профессиональным участником уголовно-процессуальной деятельности (подсудимым, потерпевшим, их законными представителями, а в ряде случаев и иными лицами, в том числе свидетелями).

Дело в том, что непрофессиональные участники уголовного судопроизводства в рассматриваемом значении криминалистической версии их формулировать не могут. Они лишь высказывают предположения, которые подлежат формулированию в качестве версии соответствующим профессиональным субъектом (следователем, адвокатом) для обязательной проверки по принципам такой деятельности, о которой речь пойдет несколько позднее.

Думается, что считать субъектом выдвижения криминалистических версий экспертов, как это делается большинством ученых, неверно. Эксперты не имеют своего процессуального интереса в уголовном деле; они осуществляют микронаучное исследование предоставленных им субъектами уголовно-процессуальной деятельности (в частности, следователем, судом) объектов. В ходе такового эксперты, несомненно, формулируют и проверяют соответствующие частные гипотезы, но последние таковыми, частными научными гипотезами, а не криминалистическими версиями, остаются. Именно это имел в виду один из пионеров судебной медицины, Поль Броурдель, когда напоминал экспертам: «Если закон сделал вас свидетелем (экспертом в нашем понимании. – О.Б.), оставайтесь человеком науки: для вас нет жертвы, мести, виновного или невиновного. Вы должны свидетельствовать только в рамках науки»[106].

Также большинство ученых по рассматриваемому основанию выделяют оперативно-розыскные версии. Такие, безусловно и очевидно, есть. Но относить их к числу криминалистических нельзя, ибо, как уже говорилось, вся оперативно-розыскная деятельность, а следовательно, и методы ее осуществления, в том числе и версионное мышление оперативного сотрудника, есть предметная область не криминалистики, а теории оперативно-розыскной деятельности.

По объему, иными словами, по кругу объясняемых фактов и обстоятельств, криминалистические версии обычно классифицируют на общие и частные. Первые из них предположительно объясняют наиболее важные, главные факты исследуемого события: носит ли исследуемое событие криминальный характер и какой именно, кто учинил данное деяние и т. д. В целом общие версии – это те, которые выдвигаются и проверяются по обстоятельствам, перечисленным в пунктах 1, 2 ч. 1 ст. 73 УПК РФ, а именно: событие преступления (время, место, способ и другие обстоятельства совершения преступления); виновность обвиняемого в совершении преступления, форма его вины и мотивы.

Частные версии, соответственно, касаются иных обстоятельств, подлежащих установлению по уголовному делу и имеющих значение так называемых промежуточных фактов.

По степени определенности версии подразделяются на конкретные и типичные. Конкретными являются те из них, которые основаны на информации, содержащейся к моменту их выдвижения в материалах конкретного уголовного дела или относящихся к расследуемому преступлению сведениях оперативно-розыскного характера.

Более сложным является понятие типичных версий. Под ними понимаются предположения, объясняющие событие или наиболее важные его обстоятельства «при минимальных исходных данных с точки зрения соответствующей отрасли научного знания или обобщенной практики судебного исследования (оперативно-розыскной, следственной, судебной, экспертной)»[107].

Отдельные ученые, например А.М. Ларин, отрицают за такими предположениями характер криминалистических версий, ибо они, по его мнению, представляют «не предположительное, а положительное знание, отражающее не конкретную ситуацию, а все известные, обобщенные предыдущей практикой ситуации данного рода»[108]. Обоснованная критика этого положения приведена в той же работе Р.С. Белкина, с позицией которого по этому вопросу я полностью согласен.

Более того, на первоначальном этапе исследования, в частности расследования преступления при наличии лишь минимальной информации по конкретному делу, объективность его может быть обеспечена лишь исследованием события именно с позиций соответствующих типичных версий. Поясню это положение несколькими гипотетическими примерами.

Факт смерти человека можно объяснить с позиции логики и криминалистики несколькими причинами: убийством, самоубийством, несчастным случаем, ненасильственной смертью – иное исключено. Это действительно исчерпывающее положительное знание по данному вопросу (конечно же, под углом зрения криминалистики). Но именно эти возможные предположения лежат в основе осмотра места обнаружения трупа, назначения судебно-медицинской экспертизы. Они формулируются следователем в качестве версий для производства данных следственных действий. Так, при осмотре места происшествия следователь в первую очередь пытается ответить на вопрос, имело ли место убийство, самоубийство, несчастный случай или ненасильственная смерть, и с целью получения ответа на этот вопрос исследует все, что свидетельствует в пользу той или иной из перечисленных версий.

Предположив в результате исследования этой версии с той или иной долей вероятности, что в данном случае имеет место убийство, следователь формулирует для себя такие же типичные версии относительно мотивов его совершения: убит из корыстных мотивов, хулиганских, сексуальных, на почве личных неприязненных отношений и т. п. – и весь дальнейший осмотр места происшествия следователь проводит в разрезе обнаружения фактов, свидетельствующих в пользу того или иного типичного мотива.

Другой пример. Факт выявления у материально ответственного лица недостачи материальных ценностей можно объяснить «положительными знаниями» о причинах возникновения недостач ценностей: халатность, злоупотребление служебным положением, кража, совершенная посторонними лицами, счетная ошибка и, наконец, хищение, совершенное лицом, у которого выявлена недостача. Но именно эти типичные версии неукоснительно должны лежать в основе допроса данного материально ответственного лица – без этого он в принципе будет беспредметен – и всего первоначального этапа расследования в целом, пока то или иное из возможных типичных объяснений факта возникновения недостачи не получит подтверждения данными конкретного расследования.

Наконец, третий пример. В результате совершения преступления того или иного определенного вида возникают типовые следы на типовых для данного вида преступлений объектах (например, в результате изнасилования следы в первую очередь остаются на теле и в организме потерпевшей, на ее одежде и т. д.). Именно знание этого, как его называют в литературе, механизма следообразования, в сущности, обусловливает все действия следователя по его переработке: по обнаружению, изъятию, исследованию и использованию следов конкретного преступления данного вида (это достаточно подробно будет рассматриваться в заключительной лекции).

Кстати, заканчивая рассмотрение этой проблемы, отмечу, что именно на основе типичных версий криминалисты создают системы типовых версий по расследованию преступлений отдельных видов – умышленных неочевидных убийств, убийств, совершаемых по сексуальным мотивам, и других отдельных видов преступлений. И как бы ни относиться к их созданию[109], следственная практика показала достаточную их работоспособность[110].

Если говорить вкратце, смысл и задача создания систем типовых версий – это оптимизация следственного поиска на основе своевременного выдвижения версий по фактам и обстоятельствам, наиболее вероятных для вида преступлений, к которому относится и расследуемое деяние.

По отношению к предмету доказывания криминалистические версии могут быть подразделены на обвинительные и оправдательные. Такая классификация, предложенная в свое время И.М. Лузгиным[111], вызвала критику Р.С. Белкина по двум причинам. Во-первых, на его взгляд, она носит чисто процессуальный, формальный характер. Во-вторых, по его мнению, «практически оправдательные и обвинительные версии самостоятельно и изолированно существовать не могут, ибо в противном случае мы вынуждены будем признать правомерность оправдательного или обвинительного уклона в расследовании»[112].

Я не думаю, что в данном случае Р.С. Белкин был прав. Дело в том, что отработка этих версий сама по себе требует различной направленности информационно-познавательной деятельности: одной – обвинительной, другой – оправдательной. И потому эти версии носят не только, а может быть, и не столько процессуальный, сколько криминалистический характер. Нельзя не сказать, что и психологически их выдвижение, формулирование и проверка различны, особенно тогда, когда у следователя уже сложилось внутреннее убеждение о виновности привлекаемого им или уже привлеченного к уголовной ответственности лица. Объективность расследования отнюдь не означает, что следователь выполняет две противоположные функции – обвинения и защиты. Функция следователя – обвинение, и если он даже прекращает расследуемое им уголовное дело в отношении конкретного лица по реабилитирующим основаниям, это не означает, что он выполняет функцию защиты, он просто объективно не находит доказательств для обвинения этого человека. Так же обстоит дело и с государственным обвинителем – лицом, формулирующим и поддерживающим обвинение лица от имени государства.

Об этом со всей полнотой было сказано в определении Конституционного Суда Российской Федерации от 7 октября 1997 г.: «Функция осуществления публичного обвинения (но не защиты. – О.Б.) независимо от различия в установленных законом процессуальных формах возлагается на органы дознания, предварительного следствия и прокуратуры»[113]. Более того, Уголовно-процессуальный кодекс 2001 г. однозначно отнес следователя к участникам уголовного судопроизводства со стороны обвинения (п. 47 ст. 5, ст. 38).

Кроме того, такой субъект криминалистической версионной деятельности, как адвокат – защитник обвиняемого, по, так сказать, определению своей уголовно-процессуальной функции выдвигает и обосновывает версии только одного типа из данной классификации – версии оправдательные, и критически проверяет обоснованность противоположных – версий обвинительных. И соответственно этому сами версии формулируются различно, именно в таком – либо обвинительном, либо оправдательном – виде. Например: «убийство совершил Иванов» – обвинительная версия; «Иванов убийства не совершал, а свидетельствующие о том факты либо случайны, либо искусственно созданы заинтересованными лицами, либо недостаточны для обвинения» – версия оправдательная.

2. Принципы построения и проверки криминалистических версий

Итак, познание, уголовно-процессуальное исследование преступлений, которое невозможно без выдвижения криминалистических версий его субъектами, требуется там, где есть неопределенность в доказательственной информации, обусловливающей возможность неоднозначного и различного ее объяснения. В противном случае имела бы место очевидность, которую требуется не познавать, а оценивать и использовать. Нельзя, к примеру, выдвигать предположение о том, какого числа какого месяца православные христиане отмечают Яблочный или Медовый Спас, католики – Рождество Христово, какой день недели приходится на данное число данного месяца и т. п.

Следовательно, в основе выдвижения криминалистической версии лежит информация, но информация, не достаточная для однозначного по ней вывода. Накопление и осмысление такой информации и является основой, первым этапом версионной деятельности субъекта процессуального исследования преступления.

Существует несколько проблем, связанных со сформулированным положением об информации как основе выдвижения криминалистических версий. Первая из них связана с решением вопроса: какая информация имеется в виду, иными словами, из какого (каких) источника(ов) она должна быть получена, чтобы стать основой выдвижения версии? Суть проблемы в том, что отдельными криминалистами по этому поводу высказывается мнение, что версии могут выдвигаться лишь на основе информации, полученной процессуальным путем, т. е. на основе информации доказательственной. Это положение, по моему убеждению, ошибочно. Выдвижение версий – средство и способ мышления, и поэтому оно не может зависеть от того, каким образом, процессуальным или непроцессуальным, получена информация для процесса мышления. Я думаю, что версии могут вытекать из информации как доказательственной, так и полученной в результате оперативно-розыскной деятельности или из любых иных источников – от сообщений средств массовой информации до анонимных писем.

Вторая проблема мне кажется более интересной: может ли в основе выдвижения версии лежать не собственно информация как таковая, а… интуиция соответствующего субъекта версионной деятельности в процессе процессуального исследования преступления? Данная проблема связана в первую очередь с определением понятия и сущности интуиции. И в этой связи – несколько слов об интуиции.

Интуиция, образно говоря, есть предвосхищение, чувство истины. Или, как более изящно и точно сформулировал великий фантаст Айзек Азимов, «это – свойственное человеческому разуму умение находить ответ в ситуации, когда у него недостает точной информации, а та, что есть, порой противоречива»[114].

Есть ли интуиция криминалистическая? Одни авторы отрицают ее существование, другие решают этот вопрос для себя утвердительно. Так, по мнению Яна Пещака, «следственная интуиция – это способность следователя, основанная на его опытности и знаниях, непосредственно, прямо, как бы внезапно находить в сложной ситуации путь к правильному решению задач, возникающих в ходе расследования»[115].

У меня несколько иное мнение по этому вопросу. Я полагаю (позволю себе здесь опустить аргументацию своей позиции), то, что понимается в данном контексте под интуицией, в том числе следственной, есть не что иное, как обычный логический процесс. Но проходящий с такой быстротой, иногда чуть ли не на подсознательном уровне, что его субъект сам не может на вербальном уровне воспроизвести его этапы. По сути логический процесс конструирования интуитивного предположения представляет собой так называемый «черный ящик»: известно, что лежит на входе, и известно, что сложилось на выходе, но неизвестно, не осознано, как это сложилось.

Таким образом, в первый этап построения криминалистической версии входит и логическое осмысливание лежащей в ее основе информации. Тут же замечу, что ряд ученых выделяют этот процесс в отдельный этап версионной деятельности. Мне, однако, такой подход представляется несколько искусственным: психологически невозможно накапливать информацию без ее непрерывного осмысливания, анализа. Методы такого анализа известны – дедукция и индукция. Напомню: «дедукция – выведение частного из общего; путь мышления, который ведет от общего к частному, от общего положения к особенному. Общей формой дедукции является при этом силлогизм, посылки которого образуют указанное общее положение, а выводы – соответствующее частное суждение»; «индукция – метод движения знания от отдельного, особенного к всеобщему, закономерному. Индукция из наблюдений и опытов выводит принципы и общие положения»[116]. В результате такого логического осмысливания имеющейся информации у субъекта исследования преступления возникают соответствующие логические предположения. Эта проблема достаточно подробно и интересно исследована А.А. Эйсманом в монографии «Логика доказывания» (М., 1971).

Но для того чтобы эти предположения приняли вид версии, они должны быть сформулированы таким образом, чтобы с ними можно было вести дальнейшую работу.

Следовательно, вторым этапом построения криминалистической версии является ее формулирование. Хочу обратить внимание на следующий важный момент: версия должна формулироваться в категорически однозначной форме, примерно в таком виде: «Преступление совершил Н.», «Преступление Н. совершил с целью завладения имуществом потерпевшего», «Преступление совершено при превышении пределов необходимой обороны» и т. п. Необходимость именно такого формулирования криминалистических версий вытекает из логических правил построения любых гипотез, и лишь это позволяет получить в результате их проверки однозначный вывод – «да» или «нет»: «Преступление совершил Н.», «Преступление Н. совершено не по корыстным мотивам» и т. д.

Следующим, третьим этапом версионного процесса, принципиально важным, но как-то несколько вскользь рассматриваемым в учебной литературе, является этап выведения из сформулированной версии следствий.

Дело в том, что сама по себе версия, являясь результатом логического рассуждения, идеальна, неосязаема. Проверяемыми практически являются именно следствия, вытекающие из данного логического суждения, из определенной версии.

В обоснование этого положения вновь немного пофилософствуем. Как говорилось выше, материальные и идеальные следы – следствия преступления – выступают, с одной стороны, в качестве основания, информационной базы выдвижения соответствующей криминалистической версии, предположительно объясняющей одну из возможных причин возникновения этих следов. С другой стороны, следствия действия причины неизбежно должны нести на себе отпечатки (следы) причины. Это положение – перенос структуры от причины к следствию, т. е. отображение первой во второй, является, как известно, фундаментальной чертой динамики процесса причинения и лежит в основе свойства отражения: «Возникновение у следствия отпечатков причины означает установление между обоими членами причинной пары особого объективного отношения, благодаря которому любой из них делается представителем другого, т. е. превращается в носителя информации о нем. Цепи причинения, по которым совершается перенос структуры, оказываются вместе с тем и цепями передачи информации»[117].

Из этого методологического положения следует, что причина ведет к своему исчерпывающему отражению в следствиях своего действия. А потому, если предполагаемая причина (версия) – истина, то она должна быть с исчерпывающей полнотой представлена в необходимых следствиях (следах) своего действия (подчеркну здесь: «в необходимых следствиях», так как помимо них причина влечет возникновение и следствий возможных, о которых скажу чуть позже).

Рассмотрим их сущность и принципиальнейшую важность на гипотетическом примере. Обнаружен труп Иванова, смерть которого последовала от ударов ножом. На основании определенной информации (доказательственной и/или оперативной), соответствующего ее осмысливания и логического рассуждения сформулирована версия: «Убийство Иванова совершено Петровым».

Что с необходимостью из этого следует, иными словами, какие необходимые следствия вытекают из этой версии? Их как минимум три:

1) Петров в момент нанесения Иванову ножевых ударов находился на месте убийства;

2) у Петрова на момент убийства Иванова был нож, которым потерпевшему наносились удары;

3) Петров имел мотив для убийства Иванова.

Такие же необходимые следствия должны быть выведены из частных версий, связанных с версией общей о совершения убийства потерпевшего Петровым: о форме вины, мотивах преступления и т. д. Например, если частная версия гласит, что Петров завладел имуществом, которое имелось у потерпевшего, то из этого с необходимостью следует, что данное имущество находится у Петрова, либо после совершения преступления он как-то иначе распорядился им по собственному усмотрению.

Вот эти-то выводы из версий (необходимые следствия) можно объективно проверить, подтвердить или опровергнуть. К примеру, по первому из них – установить лиц, которые видели Петрова в данный момент на месте или непосредственно у места происшествия, о чем их, естественно, допросить; произвести идентификационные исследования следов обуви, отпечатков пальцев, обнаруженных на месте происшествия, с обувью, изъятой для этой цели у Петрова, и образцов отпечатков его пальцев и т. д. По второму – принять меры к обнаружению у Петрова ножа и последующих его экспертных исследований (судебно-медицинских, физико-технических и др.), установить лиц, которые видели у Петрова подобное оружие, и т. д. По третьему – установить путем допроса как свидетелей, так и самого Петрова его взаимоотношения с потерпевшим, объективно установить наличие у Петрова именно того мотива, по которому совершено расследуемое преступление, используя для этого все имеющиеся процессуальные и криминалистические возможности.

Но, помимо следствий необходимых, причина (версия), как сказано, обусловливает проявление следствий возможных. В нашем гипотетическом примере такими возможными следствиями является то, что: возможно, кто-то видел Петрова на месте преступления; возможно, Петров рассказывал кому-либо о совершении им убийства Иванова; возможно, Иванов подозревал Петрова в готовности совершить его убийство и кому-либо об этом рассказывал; возможно, на теле и одежде Петрова остались следы от совершенного им убийства и т. д. Эти возможные следствия также поддаются практической проверке соответствующими оперативно-розыскными мероприятиями и главным образом следственными действиями.

В сущности, именно логически точно выдвинутая и сформулированная система необходимых и возможных следствий из общей и частных версий предопределяет планирование их проверки и практическую реализацию плана расследования уголовного дела. Практическая их проверка и составляет сущность четвертого этапа версионной деятельности субъекта исследования преступления. Она должна привести к одному из следующих результатов:

а) к подтверждению версии, т. е. к положительному ответу на сформулированное в версии предположение – к достоверному знанию о факте или обстоятельстве, относительно которого она выдвинута («Да, убийство совершил Петров», «Да, убийство совершено Петровым по такому-то мотиву»);

б) к опровержению версии, к ответу на нее отрицательно: «Нет, Петров убийства не совершал», «Нет, убийство не совершено по корыстному мотиву». Пока достоверного – или положительного или отрицательного – знания по версии не получено, проверка ее продолжается.

Очевидно, что если получено положительное достоверное знание, то версионная деятельность субъекта исследования преступлений по факту или обстоятельству, относительно которого она производилась, завершается. Отрицательный достоверный ответ означает окончание проверки версии, но обусловливает необходимость нового витка версионной деятельности: снова осмысливание информации, но информации, зачастую вновь полученной или модифицированной в результате проверки неподтвердившейся версии и в целом по исследуемому делу, снова логическое рассуждение по ее поводу, снова формулирование версий (уже иных), выведение из них систем необходимых и возможных следствий, их практическая проверка и т. п.

Однако лишь когда и только когда практическая проверка докажет существование – и докажет достоверно, однозначно – существование всех необходимых следствий, вытекавших из общей и частных версий, они перестанут быть версиями, а превратятся в истину.

Если продолжить наш гипотетический пример, то для обоснованного привлечения Петрова к уголовной ответственности за совершение им убийства Иванова необходимо, чтобы (если говорить лишь о самом факте совершения им этого преступления, условно абстрагируясь от формы вины, мотива и других компонентов, входящих в предмет доказывания по уголовному делу):

а) экспертными исследованиями следов на месте происшествия, показаниями свидетелей и другими доказательствами было доказано, что Петров на момент убийства Иванова был на месте происшествия;

б) при обыске в его доме или в другом месте или у иных людей обнаружен принадлежащий Петрову нож, которым, согласно заключению судебно-медицинской и физико-технической экспертиз, нанесены ранения Иванову;

в) у Петрова или у людей, которым он их передал, обнаружены ценности, опознанные свидетелями как принадлежавшие Иванову и находившиеся при нем в момент его гибели.

По моему глубокому убеждению (есть мнения и другие), неустановление хотя бы одного (и «всего лишь» одного) необходимого следствия, вытекающего из версии о виновности обвиняемого в совершении преступления, влечет неполноту и необъективность расследования, делает необоснованным привлечение лица к уголовной ответственности, влечет следственную, а затем зачастую и судебную сшибку в установлении виновности обвиняемого.

Именно этим можно объяснить следственную и судебную ошибки в деле «отцеубийцы» Дмитрия Карамазова в «Братьях Карамазовых» Ф.М. Достоевского. Как помним, казалось бы, нашли подтверждения все необходимые следствия, вытекающие из версии о его виновности: и присутствие Дмитрия на месте происшествия, и наличие у него орудия убийства (пестика), и несомненное и всем очевидное наличие мотива, и т. д. И всего лишь одно необходимое следствие не было подтверждено. Его можно сформулировать так: «Если Дмитрий Карамазов убил отца и завладел при этом тремя тысячами рублей, то, следовательно, эти деньги либо находятся у него, либо он их растратил, либо кому передал». Показания же Карамазова, что израсходовал он в Мокром не более полутора тысяч из «ладанки», и других денег у него нет и не было, ни следствием, ни судом опровергнуты не были; следовательно, необходимое следствие из версии установлено не было. Но, как нередко бывает и в настоящее время, «мужички за себя постояли».

Замечу, что в связи с принципиальнейшим характером этого положения я посвятил его обоснованию несколько своих публикаций[118].

Завершая рассмотрение этой части вопроса о принципах построения и проверки следственных версий, хотелось бы вновь обратить внимание на повышенную необходимость корректного отношения к выдвижению систем необходимых и возможных следствий, вытекающих из сформулированной версии. Дело в том, что даже в немногочисленных работах, в которых рассматриваются эти проблемы, допускаются существенные и досадные ошибки в этом отношении.

Так, известный криминалист В.Е. Коновалова в несомненно интересной монографии, посвященной криминалистическим версиям[119], анализирует следующий случай из следственной практики.

Неподалеку от жилых домов был обнаружен труп молодой женщины. В местах, прилегающих к нему, обнаружены следы тачки. Судебно-медицинская экспертиза пришла к выводу, что причиной смерти стала асфиксия; кроме того, эксперт установил, что потерпевшая была на восьмом месяце беременности и пыталась ее прервать механическим вмешательством. Эксперт отметил и наличие многочисленных царапин на веках и сетчатке глаз потерпевшей.

При изучении личности потерпевшей было установлено, что она жила в общежитии, будучи не замужем, тяготилась своей беременностью и неоднократно высказывала желание избавиться от плода. Из допроса свидетелей стало известно о существовании некой «тети Маши», предлагавшей женщине сделать аборт.

На основании этих данных следователь выдвинул версию: во время производства аборта наступила смерть потерпевшей, и абортмахерша, желая избавиться от трупа, вывезла его на тачке к месту, где он и был обнаружен.

Выдвинув эту версию, пишет В.Е. Коновалова, «следователь стал выводить из нее необходимые следствия, а именно:

1) местом производства аборта была квартира «тети Маши»; 2) в квартире могут оказаться следы преступления, а также носильные вещи, принадлежащие потерпевшей; 3) у «тети Маши» должна быть тачка, на которой транспортировался труп потерпевшей к месту его обнаружения; 4) к преступлению причастны иные лица, помогавшие «тете Маше» в транспортировке; 5) в помещении должен быть острый предмет, имеющий на себе следы крови, которым наносились царапины на сетчатую оболочку глаз потерпевшей; 6) повреждения сетчатки оболочки глаз потерпевшей наносились в целях «устранения облика лица, запечатленного в глазах».

Однако, на мой взгляд, очевидно, что положение, указанное в пункте 1 рассматриваемой системы, необходимым следствием из выдвинутой версии вообще не является: совершенно не обязательно, не необходимо, чтобы аборт был сделан в квартире «тети Маши». Это, в сущности, версия о месте совершения преступления, хотя и версия наиболее вероятная.

Подобные замечания относятся и к положениям, изложенным в пунктах 4 и 6 рассматриваемой автором системы. В первом из них – версия о наличии соучастников, во втором – версия о причине повреждения глаз потерпевшей.

Положение, указанное в пункте 2, чтобы считать его необходимым следствием из версии (а не возможным, как то следует из предложенной его формулировки), должно быть, думается мне, сформулировано в следующем виде: «В месте производства аборта имеются следы преступления и носильные вещи потерпевшей».

Третье необходимое следствие из рассматриваемой системы, по моему разумению, должно было формулироваться следующим образом: «у «тети Маши», как минимум на момент транспортировки трупа, имелась использованная для того тачка» (в свою очередь, она может быть ее собственной или заимствованной у других лиц).

Еще несколько необходимых положений, связанных с принципами построения и проверки криминалистических версий.

1. По каждому факту и обстоятельству, требующему объяснения, в процессе исследования преступлений надлежит выдвигать, формулировать и проверять все возможные, имеющие хотя бы какое-нибудь информационное основание, версии, насколько бы маловероятными они ни представлялись на первый взгляд. Ограничение здесь единственное: версии не должны быть, как говорят следователи, «лунными», т. е. не должны противоречить научно обоснованным фактам или строиться на основе предположений, не имеющих под собой научного теоретического подтверждения. Нельзя, например, в настоящее время всерьез выдвинуть и попытаться проверить версию о том, что расследуемое убийство совершено инопланетянами или зомби (впрочем, по поводу последнего предположения – о возможности совершения преступления зомбированным человеком – не все так уж очевидно: оно высказывается не только в детективах, но и обсуждается в достаточно серьезных научных публикациях).

2. Версии должны быть динамичными, подвергаться изменениям и корректировкам в зависимости от получения новой касающейся их предмета информации. Убедительный и интересный случай из следственной практики приводят в этом отношении украинские криминалисты.

На дне реки был обнаружен труп молодой неизвестной женщины. Он был завернут в старое поношенное одеяло, перевязанное буксирным канатом. При осмотре трупа обнаружили две ушибленные раны и рубленую рану на лице справа. На трупе имелись плавки и бюстгальтер. В месте обнаружении трупа, на берегу, просматривались нечетко выраженные следы автомобиля и след волочения. На основании этой информации была выдвинута и проверялась версия об убийстве на сексуальной почве мужем, сожителем, любовником или соперницей.

Через несколько дней был проведен дополнительный осмотр места происшествия. В результате тщательного исследования дна реки был обнаружен труп неизвестного молодого мужчины с аналогичными, как и у женщины, ранами на голове и лице. Сходной оказалась и «упаковка» трупа. На теле убитого находились трусы и майка. Следов борьбы и самообороны на трупах не имелось. Расположение телесных повреждений, их характер, состояние одежды и содержимого желудков давали основание предполагать, что при жизни мужчина и женщина могли быть супругами либо состоять в интимных отношениях, спали оба на левом боку, убиты одним и тем же методом, с использованием одних и тех же или сходных орудий. На основании этой информации первоначальная версия претерпела изменения – была выдвинута, проверена и подтверждена в дальнейшем версия о совершении убийства этих лиц во время их сна в неком помещении из корыстных побуждений[120].

3. Даже самая, казалось бы, наиболее вероятная версия может оказаться ошибочной, а самая, опять же кажущаяся маловероятной, подтвердиться. Два примера этого из следственной и судебной практики правоохранительных органов Воронежской области.

После обнаружения трупа изнасилованной и убитой Ивановой в ее доме был изъят принадлежащий ей дневник. Последняя запись в нем была о том, что ее накануне пытался изнасиловать ранее судимый за изнасилование и убийство H. и что, когда ее «отбили» от Н. друзья, он сказал, что все равно она от него не уйдет, что он ее все равно «достанет». Эта запись, данные о том, что Н. действительно ранее судим за указанные в ней преступления, а также то, что Н. видели с Ивановой в день ее исчезновения, очевидно, делали наиболее вероятной версию о совершении данного преступления именно Н. Он был задержан, дал «признательные» показания и, несмотря на то что спустя несколько дней от них отказался, заявил о своем алиби (кстати, подтвержденном несколькими лицами), затем был осужден за изнасилование и убийство Ивановой и приговорен к 14 годам лишения свободы. Более того, в отношении лиц, подтверждавших в суде алиби Н., были возбуждены уголовные дела о лжесвидетельстве.

Спустя несколько лет было объективно установлено, что изнасилование и убийство Ивановой совершил серийный сексуальный убийца Р. А ведь действительно на первый взгляд версия об убийстве Ивановой Н. не только имела фактическую основу, но и представлялась наиболее вероятной.

Второй пример. Утром в дверь квартиры директора одного из крупных воронежских заводов Л. позвонил мужчина. Открывшей ему дверь жене Л. он назвал свою фамилию (как впоследствии выяснилось, вымышленную) и попросил позвать мужа «по срочному служебному делу». Когда Л. вышел на лестничную площадку к незнакомцу, тот произвел в него выстрел в живот из малокалиберного оружия и скрылся. Л. от полученного ранения скончался на месте.

Из множества выдвинутых версий, пожалуй, наименее вероятной представлялась версия о заказном характере этого убийства (поведение преступника, использованное им оружие, «непрофессиональный» выстрел и т. п.). Но тем не менее расследование полностью и объективно подтвердило именно ее: убийство носило заказной характер, заказчиком его выступил заместитель Л., а исполнителем – один из рабочих завода.

4. Все выдвинутые версии подлежат параллельной проверке, но, разумеется (и иное психологически невозможно), с различной степенью интенсивности: в первую очередь наиболее интенсивно проверяются более вероятные предположения, объясняющие исследуемый факт или обстоятельство, затем иные… В то же время необходимо помнить изложенное выше: может подтвердиться именно менее вероятная версия. К процессу выдвижения и проверки версий не в полной мере применим принцип Оккама (его именуют «бритва», «лезвие», «скальпель» Оккама) о том, что не следует создавать сущности (в нашем случае – версии) без надобности.

Обеспечение оптимальной практической проверки сформулированных субъектом процессуального исследования преступлений криминалистических версий, выведенных из них необходимых и возможных следствий составляет ядро, смысл планирования этой деятельности.

3. Основы планирования процессуального исследования преступлений

Нельзя верить тем оптимистам, которые говорят, что они не планируют свою работу, свою деятельность. Этого не может быть в принципе. Человек, как когда-то было замечено классиком, тем и отличается от пчелы, что, начиная строительство, он имеет в голове образ желаемого строения.

Осенью перед выходом из дома каждый из нас смотрит на небо, слушает прогноз погоды и на этой основе решает, брать ему зонтик или нет. Студент, думая, пойти или не пойти ему на лекцию (по той же криминалистике), решает для себя этот вопрос исходя из своих пристрастий, интересов, иных многочисленных стоящих перед ним проблем, также требующих немедленного решения. А все это – уже планирование!

Не планировать свою деятельность, повторю, невозможно в принципе. Все зависит от качества этого планирования. Тем более, когда речь идет о столь сложном и далеко неинвариантном виде деятельности, как процессуальное исследование преступлений.

Опуская пока анализ известных мне определений этой криминалистической категории, полагаю, что планирование исследования преступлений есть мыслительная деятельность его субъектов, направленная на определение задач, требующих разрешения на определенных этапах исследования, главным образом в разрезе проверки версий, сформулированных планирующим исследование преступлений субъектом, и способов решения этих задач.

Планирование процессуального исследования преступлений, как и любая иная деятельность, основано на определенных принципах:

• индивидуaльность. Это означает, что определять стоящие перед субъектом задачи некоего этапа исследования им преступления, пути и способы их достижения можно лишь при полном учете специфики именно данного исследуемого уголовного дела. Как нет двух одинаковых преступлений, как нет двух одинаковых обвиняемых, так не может быть и двух одинаковых планирований исследования даже преступлений, относящихся к одному виду (скажем, двух убийств) или к одной категории (например, двух преступлений, совершенных несовершеннолетними или рецидивистами). Сказанное при всей своей очевидной, на мой взгляд, аксиоматичности отнюдь не исключает необходимости единого научного подхода к планированию исследования преступлений;

• научность – состоит в том, что:

1) в основе планирования должна лежать корректная постановка задач, предопределенных системой выведенных из каждой сформулированной версии необходимых и возможных следствий; напомню, что именно они поддаются практической проверке, а потому и формулируются в виде локальных задач того этапа исследования, на котором они должны быть проверены;

2) планирование исследования преступления с позиции принципа его научности в части определения задач, стоящих перед его субъектом, и способов их достижения должно основываться на максимально полном использовании для того всех достижений наук криминального цикла, в первую очередь теории судебного доказывания[121] и криминалистики (в частности, хотелось бы обратить внимание на весьма интересную работу А.В. Дулова и А.С. Рубиса «Основы формирования криминалистической теории доказывания». Минск, 2004).

Если в этой связи говорить о планировании расследования, то следователь должен постоянно следить за новейшими достижениями в области криминалистической техники, тактики и методик расследования отдельных видов преступлений и целенаправленно обращаться к ним при планировании расследования конкретных уголовных дел. Начинающему следователю, не имеющему серьезного следственного опыта, во многих случаях в основу планирования уместно положить так называемый программно-целевой метод, разработанный Г.А. Густовым и другими криминалистами. Интересные, имеющие ярко выраженную практическую направленность исследования этого вида следственной деятельности проведены А.М. Лариным в работе «Расследование по уголовному делу: планирование, организация» (М., 1970) и в уже упоминавшейся монографии «От следственной версии к истине», а также в книге А.С. Шаталова «Криминалистические алгоритмы и программы. Теория. Проблемы. Прикладные аспекты» (М., 2000). Надеюсь, что определенную помощь в планировании расследования для следователей окажут и мои разработки методических основ расследования преступлений[122];

• динамичность и этапность – заключается в том, что, во-первых, планирование постоянно корректируется на основе поступающей по делу информации как процессуального, так и непроцессуального характера; эта информация может обусловливать необходимость формулирования иных задач для данного этапа исследования преступлений, иногда – видоизменения уже запланированных задач, последовательности и способов их достижения. В общем, как когда-то говорили, «план – не догма».

Во-вторых, многие планируемые задачи могут решаться лишь поэтапно, в определенной последовательности, обусловленной и сущностью задачи данного этапа исследования преступления (например, для того, чтобы назначить дактилоскопическую экспертизу, необходимо получить образцы отпечатков пальцев подозреваемого), и требованиями уголовно-процессуального закона (скажем, вынеся постановление о привлечении лица в качестве обвиняемого, следователь согласно статье 172 УПК РФ обязан предъявить ему обвинение не позднее 3 суток с момента вынесения такого постановления) и т. п.

Другие принципы планирования исследования преступлений относятся к определяемым при этом его субъектом путям, средствам и способам достижения сформулированных задач планируемого этапа исследования. На мой взгляд, к ним можно отнести следующие:

• реальность использования планируемых средств. Это означает, что планировать следует достижение поставленных задач средствами, которые имеются в распоряжении субъекта при исследовании им конкретного преступления и которые реально ему доступны. К примеру, в настоящее время в большинстве случаев маловероятно (нереально) истребование для этой цели информации, которая могла быть зафиксирована спутниками-шпионами и имеется в распоряжении соответствующих спецслужб. Хотя замечу, что при расследовании несколько лет назад в США дела об убийстве футболистом Симменсом своей жены и ее любовника использовались (как об этом сообщали СМИ) фотографии его машины, стоявшей у дома, где было совершено преступление, полученные спутником-шпионом. К сожалению, далеко не всегда следователь имеет и такую возможность, как проведение идентификации по ДНК (так называемая «генная дактилоскопия»), а адвокат – защитник обвиняемого использовать для получения информации услуги детективных агентств и т. п. И тем не менее обо всех подобных новейших криминалистических возможностях нужно знать и изыскивать способы их использования;

• экономичность планируемых средств достижения поставленных задач. Любая нетривиальная задача может быть разрешена различными способами и средствами. Исследование преступлений не представляет исключения. Скажем, в отдельных случаях поставленную следственную задачу можно решить посредством ряда последовательно назначаемых экспертиз либо назначением и проведением единой, обычно сложной комплексной экспертизы, а возможно, ее же можно разрешить проведением следственного эксперимента и т. п. Поэтому при планировании субъект его из всех возможных способов достижения поставленной задачи должен выбирать если не оптимальные (об оптимальности выбранного средства, на мой взгляд, можно судить лишь после его реализации с позиции полученного результата), то хотя бы наиболее рациональные из них в сложившейся ситуации исследования преступления. При этом, однако, следует иметь в виду, что если использованные экономичные средства не привели к получению искомого знания – решению поставленной задачи с позиции удовлетворения профессионального интереса субъекта планирования, – следует переходить к выбору более сложных, менее экономичных средств, позволяющих эту задачу решить. Выбирая возможные экономичные средства и конкретные способы достижения запланированной задачи, непременно следует учитывать и такой очень важный принцип этой деятельности, как

• допустимость средств и способов, планируемых к реализации для достижения задачи. Это, во-первых, означает, что избираемое средство должно соответствовать букве и духу уголовно-процессуального закона, во-вторых, что оно будет нравственно допустимо, и, в-третьих, наконец, что оно отвечает всем остальным критериям допустимости криминалистических средств, как технико-криминалистических, так и тактических, подробно рассматриваемых в соответствующих лекциях данного курса.

Мыслительная деятельность по определению задач определенных этапов исследования преступлений с позиции его субъектов, средств и способов достижения, составляющая суть планирования исследования, реализуется в составлении соответствующих планов работы. Вновь хочу подчеркнуть: план – это не есть планирование как таковое, а внешнее выражение, форма, в которой воплощаются результаты этой сложнейшей области деятельности по исследованию преступлений его субъектами.

Имеется несколько видов планов, завершающих процесс планирования исследования преступления, воплощающих его результаты. К ним относятся планы:

• расследования по уголовному делу;

• расследования отдельного эпизода уголовного дела;

• производства отдельного следственного действия.

Техника составления таких планов подробно описана в литературе, что позволяет не останавливаться на этом подробно. Сформулирую лишь несколько положений, связанных с техникой составления планов.

План расследования по уголовному делу (а именно он – основной из перечисленных выше видов планов) должен состоять из двух разделов. В первом из них следует формулировать задачи, решение которых необходимо для расследования данного преступления вне зависимости от тех версий, которые выдвигаются по делу, кроме разве что типичных. Более того, именно в разрезе проверки последних этот раздел плана и должен составляться.

Например, для расследования преступления, связанного с насильственной смертью человека, вне зависимости от конкретных версий необходимо назначить и провести судебно-медицинскую экспертизу трупа, поставив на ее разрешение вопросы о причине смерти, способе ее причинения, времени наступления смерти, состоянии потерпевшего перед смертью, группе его крови и т. п. Если личность погибшего не установлена – запланировать проведение тактической операции по ее установлению (В.И. Шиканов называет такую тактическую операцию «Атрибуцией трупа»).

Для расследования уголовного дела, возбужденного в связи с фактом выявления у материально ответственного лица недостачи, также вне зависимости от конкретных версий в этом разделе плана следует предусмотреть проведение документальной ревизии, результаты которой лягут в основу разработки типичных версий о причинах ее возникновения (хищения, злоупотребления служебным положением, халатности, кражи, совершенной посторонними лицами, счетной ошибки).

Во втором разделе плана должны содержаться задачи, решение которых необходимо в соответствии с системой выведенных из каждой версии необходимых и возможных следствий, и способ достижения таких задач;

2) план расследования уголовного дела будет иметь смысл и практическую значимость лишь в том случае, когда он будет представлять собой график выполнения запланированных действий (когда, какое действие следует выполнить, какими силами – сам ли следователь будет выполнять запланированное действие или другие лица, например работники органа дознания по его поручению), а также постоянно корректироваться с учетом результатов уже проведенных следственных и других действий. К примеру, при предъявлении обвинения (ранее запланированного на определенную дату) обвиняемый сообщил о наличии у него алиби и пояснил, кто или чем его можно подтвердить. Очевидно, что ранее составленный план должен тут же претерпеть определенные изменения, требующиеся для безотлагательной проверки алиби обвиняемого;

3) планирование исследования преступлений по многоэпизодным и (или) групповым делам зачастую должно воплощаться, кроме названных, и в так называемых вспомогательных видах планов. К ним относятся, например, схемы преступных связей по исследуемому делу и матрицы (таблицы), составляемые по различным основаниям. Скажем, преступная группа состояла из двадцати человек, которые в различных сочетаниях совершили пятнадцать преступлений. Для составления матрицы участия каждого члена преступной группы в том или ином эпизоде ее преступной деятельности эти эпизоды нумеруются с 1-го по 15-й и составляется таблица, в которой по горизонтали перечисляются фамилии членов преступной группы от 1-го до 20-го включительно, по вертикали – номера эпизодов, и в соответствующих таким образом образовавших клеточках отмечается участие того или иного члена группы в том или ином эпизоде. Для наглядности приведем фрагмент подобной матрицы.

Таблица 1

Подобным образом составляются матрицы для изучения личности обвиняемых, выполнения обязательных процессуальных действий: предъявления каждому члену преступной группы обвинения, выполнения требований статьи 216 УПК РФ с каждым потерпевшим, заявившим ходатайство об ознакомлении с материалами дела, требований статей 217–219 УПК РФ с каждым обвиняемым и т. п.

Такие вспомогательные планы позволяют субъекту исследования уголовного дела не только более наглядно представлять себе общую ситуацию, свои задачи и действия, необходимые для его решения, но и оптимальным образом организовывать работу.

Четвертое, наконец. У каждого субъекта процессуального исследования преступлений в производстве, как правило, находятся одновременно несколько уголовных дел. И в таких случаях практически невозможно обойтись без так называемого календарного планирования. Значение его заключается в том, что субъект исследования преступлений может организовать свою работу таким образом, чтобы производство по каждому из одновременно находящихся у него уголовных дел осуществлялось параллельно, а не последовательно, как, к сожалению, еще зачастую бывает на практике. Оптимально, чтобы по каждому из одновременно находящихся в производстве дел если не ежедневно, то хотя бы раз в несколько дней производилась определенная работа по реализации плана исследования преступления, составленному по каждому из них. Для иллюстрации приведем гипотетический пример: у следователя находятся в производстве пять уголовных дел, по каждому из которых у него имеется план расследования. Фрагмент календарного плана работы по ним следователя, составленный им на предстоящую неделю, может выглядеть следующим образом.

Таблица 2

Должен заметить, что составление календарных планов своей работы для таких субъектов исследования преступлений, как адвокат – защитник обвиняемого и государственный обвинитель, более сложно, чем для следователя. Они вынуждены «подстраиваться» под планы работы следователей и судей, в производстве которых находятся уголовные дела, исследуемые с их участием.

Тема 5

ОСНОВЫ КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЙ ТЕХНИКИ

Основы криминалистической техники

ВОПРОСЫ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ

1. Понятие и система криминалистической техники.

2. Основные технико-криминалистические средства и методы.

3. Дискуссионные проблемы криминалистической техники.

ЛИТЕРАТУРА

Белкин Р.С. Курс криминалистики. В 3 т. – М., 1997. – Т. 3

Грамович Г.И. Основы криминалистической техники. – Минск, 1981

Гончаренко В.И. Научно-технические средства в следственной практике. – Киев, 1984

Эксархопуло А.А. Основы криминалистической теории. – СПб., 1992

1. Понятие и система криминалистической техники

Понятие криминалистической техники относится к числу первых научных категорий, с которой, собственно, и начал разрабатываться понятийный аппарат науки криминалистики. Напомню, что на этапе возникновения этой науки понятие «криминалистическая техника» (ее тогда именовали «уголовной» или «полицейской» техникой) вбирало в себя, по существу, все содержание криминалистики как науки об использовании данных естественно-научных знаний в целях расследования преступлений.

Со временем криминалистическая техника стала складываться в виде раздела науки криминалистики, в систему которой, помимо общей теории криминалистики и техники, входят криминалистическая тактика и криминалистическая методика. Однако это понятие продолжало длительное время обозначать часть криминалистики, включающую в себя способы применения для расследования преступлений данных естественных наук, главным образом медицины, химии, токсикологии, биологии, физики. Так, в первом советском учебнике криминалистики для слушателей правовых вузов по этому поводу дословно говорилось следующее: «Уголовная техника изучает способы применения естественных наук (физики, химии, биологии и т. д.) к расследованию преступлений»[123].

Затем под криминалистической техникой стали понимать систему приемов исследования вещественных доказательств в целях розыска, опознания и идентификации лиц и предметов по следственным делам.

Как сообщает Р.С. Белкин, из первого тома которого его фундаментального трехтомного курса криминалистики я и заимствую отдельные положения об истории криминалистической техники[124], в 1938 году по ряду причин понятие криминалистической техники из отечественной научной и учебной криминалистической литературы исчезло. Это, разумеется, не означало, что сами по себе ее проблемы не продолжали изучаться в рамках других разделов криминалистики. Вновь это понятие было введено в научный оборот С.П. Митричевым в 1958 году, и в настоящее время его правомерность никем под сомнение не ставится.

Здесь хотелось бы обратить внимание на следующее. В конце 80-х – начале 90-х годов XX века отдельные ученые стали говорить о криминалистической технике как о технико-криминалистическом обеспечении раскрытия и расследования преступлений, сокращенно – ТКО (А.Ф. Волынский, А.С. Шаталов и др.). При этом под ТКО ими понимается вид деятельности, «направленной, с одной стороны, на создание условий постоянной готовности ее субъектов к применению средств и методов криминалистической техники, а с другой – на реализацию таких условий в каждом конкретном случае раскрытия и расследования преступлений»[125].

На мой взгляд, совершенно очевидно, что в таком контексте ТКО – не раздел науки криминалистики, а лишь один из объектов, изучаемых таким ее разделом, как криминалистическая техника.

Также замечу, что в зарубежной специальной литературе чаще всего вместо понятия «криминалистическая техника» используется категория «естественно-научная криминалистика». Под ней понимается «система знаний и методов всех естественных и технических наук в той части и объеме, в которых они могут быть использованы в целях раскрытия, расследования и предупреждения преступлений». Немецкий ученый-криминалист и судебный эксперт Клаус Дитер Поль, из вступительной статьи В.Я. Колдина к книге которого заимствовано приведенное выше определение, пишет в ней о предметной области этого раздела криминалистики: «Естественно-научная криминалистика (в англосаксонской терминологии – «судебная наука») занимается реконструкцией преступного деяния на основе исследования вещественных доказательств»[126].

Из опубликованных в последнее время работ, посвященных теоретическим и прикладным проблемам криминалистической техники, мне представляются наиболее значимыми следующие: Зотов Д.В. «Уголовно-процессуальное доказывание и научно-технические достижения» (Воронеж, 2005), Салтевский М.В. «Собирание криминалистической информации техническими средствами на предварительном следствии» (Киев, 1980), Грамович Г.И. «Основы криминалистической техники» (Минск, 1981), Гончаренко В.И. «Использование данных естественных и технических наук в уголовном судопроизводстве» (Киев, 1980); он же. «Научно-технические средства в следственной практике» (Киев, 1984), Эксархопуло А.А. «Основы криминалистической теории» (СПб., 1992), Лысов Н.Н. «Фиксация доказательств в уголовном процессе». Часть 1. «Фиксация информации, возникающей в материальных следах преступлений». Часть 2. (Н. Новгород, 1998).

В этих и других работах предлагаются различные определения предмета криминалистической техники. В частности, криминалисты Санкт-Петербургской школы (И.Ф. Крылов, Т.А. Седова и др.) рассматривают ее как часть науки криминалистики, изучающую теоретические положения и научно обоснованные приемы и методы обнаружения, фиксации, изъятия и исследования доказательств в целях эффективного расследования и предупреждения преступлений. Р.С. Белкин считает, что криминалистическая техника есть система научных положений и основанных на них технических (в широком смысле слова) средств, приемов и методик, предназначенных для собирания, использования и исследования доказательств в целях раскрытия и предупреждения преступлений. Как видим, здесь, в отличие от первого определения, акцент делается на прикладном характере этого раздела криминалистики и на более широком понимании самих технических средств.

Мне определение Р.С. Белкина представляется более точным и более полно отражающим современное содержание криминалистической техники как раздела науки криминалистики. С единственным, может быть, уточнением, вытекающим из сформулированного ранее определения предмета криминалистики в целом. На мой взгляд, предметная область криминалистической науки в настоящее время – не только раскрытие и расследование преступлений, но и исследование преступлений субъектами этой деятельности при помощи криминалистических средств. И поэтому криминалистическая техника «принадлежит» всем профессиональным субъектам данного вида деятельности – дознавателю, следователю, специалисту и эксперту, государственному обвинителю и адвокату – защитнику обвиняемого по уголовному делу. Именно для оптимизации соответствующей деятельности этих лиц криминалистическая техника изучается и разрабатывается.

Естественно, для каждого из указанных субъектов должна быть «своя» техника, которая имеет свою значимость и свои особенности, обусловливаемые их функциональными и уголовно-процессуальными обязанностями и возможностями того или иного использования достижений данного раздела науки криминалистики.

Но до того, как показать, в чем же состоит специфика криминалистической техники ее отдельных субъектов, необходимо очертить систему этого раздела криминалистики.

Данный раздел науки криминалистики состоит, как то видно из вышеприведенного определения его предмета, из научных положений и основанных на них соответствующих технических средств, приемов и методик собирания, исследования и использования доказательств.

Методологической и общетеоретической основой, ядром ее научных положений выступают рассмотренные выше трасология и учение о криминалистическом распознавании. Именно с этих позиций данный раздел науки криминалистики творчески интерпретирует возможности использования для исследования преступлений в рамках уголовного судопроизводства научных положений и практических достижений естественных и технических систем знаний, адаптирует их в этих целях, создает собственно технико-криминалистические средства и методы (о чем подробнее речь пойдет чуть ниже).

Все средства криминалистической техники, составляющие разработочную, прикладную часть рассматриваемого раздела криминалистики, по определению направлены на их использование в судебном доказывании, т. е. либо на собирание доказательств (их выявление, запечатление, фиксацию, изъятие), либо на предварительное и экспертное исследование. При этом одни и те же средства могут использоваться для достижения всех этих целей (собирания, исследования, использования доказательств). А потому система криминалистической техники традиционно конструируется не по основаниям целей использования ее средств (хотя такой подход также правомерен и встречается в литературе), а по отраслям технических и естественных наук и знаний, которые используются для достижения этих целей.

По этим основаниям в систему криминалистической техники большинство ученых, помимо трасологии, включают: судебную фотографию, киносъемку и видеозапись; судебную баллистику; криминалистическое исследование письма и документов; судебную габитологию (отождествление личности по внешним признакам); криминалистическую (уголовную) регистрацию; криминалистическое исследование материалов и веществ.

Сразу же и вновь замечу: как и любая иная научно-практическая система, система криминалистической техники находится в постоянном развитии. Появляются вызванные потребностями практики новые ее элементы. В частности, в настоящее время есть все основания для включения в эту систему таких отраслей, как криминалистическая фоноскопия (исследование аудио– и видеозаписей; весьма интересная работа на эту тему принадлежит Е.И. Галяшиной «Судебная фоноскопическая экспертиза», М., 2001), криминалистическая взрывотехника (ей посвящена работа А.А. Белякова «Криминалистическое взрывоведение», Красноярск, 2003) и др.

Криминалистами активно обсуждаются проблемы научной обоснованности дополнения системы криминалистической техники такими отраслями, как судебная одорология и криминалистическая полиграфия (проблемы, связанные с ними, будут рассмотрены в рамках освещения этой темы позже).

Достижения криминалистики, отдельных естественных и технических наук обусловили и возникновение новых направлений исследований в традиционных элементах ее системы (Р.С. Белкин именует их подотраслями), таких, как судебное автороведение, микротрасология (исследование микроследов в рамках исследования веществ и материалов и) т. д. Кроме того, в рамках отраслей и подотраслей криминалистической техники идет непрерывный поступательный процесс создания новых частных методик исследования соответствующих уголовно-релевантных объектов. К примеру, в последние годы созданы методики идентификации человека по радужной оболочке глаз, по папиллярным линиям ушей, разработана методика идентификации чулочно-носочных изделий и т. д.

Совершенно, на мой взгляд, очевидно, что наиболее полно, всесторонне и углубленно криминалистическая техника изучается и разрабатывается применительно к деятельности таких ее субъектов, как специалист и эксперт. Именно они являются основными потребителями всех достижений криминалистической техники. И потому не случайно и вполне правомерно существование в ряде высших юридических учебных заведений, главным образом специальных, самостоятельных экспертных факультетов для подготовки специалистов-криминалистов (в Волгоградской академии МВД России, в Саратовской и Екатеринбургской государственных академиях права и др.).

Здесь я хотел бы высказать несколько крамольную мысль. На мой взгляд, следователь и другие субъекты уголовно-процессуального исследования преступлений (адвокат, государственный обвинитель) должны не столько сами уметь применять криминалистическую технику, сколько знать возможности криминалистической техники, отдельных ее отраслей и подотраслей, а реально применять ее должны специалисты-криминалисты.

Конечно, следователь (адвокат, прокурор) должен уметь включать и выключать аудиовидеотехнику, сфотографировать место происшествия или иной объект, рассмотреть документы в ультракрасных или ультрафиолетовых лучах. Но даже снятие с предмета отпечатков пальцев, качественное изготовление гипсовых слепков объемных следов обуви, не говоря уже о более сложных технических действиях, требуют не только теоретических знаний в этом отношении, но и постоянного «тренажа», практических навыков такой работы. Последними – будем реалистами – эти субъекты, как правило, не обладают и, на мой взгляд, не должны обладать – это поле деятельности специалистов в области криминалистической техники.

Поэтому – вновь напоминаю, что это мое личное, не совсем ортодоксальное мнение – криминалистическая техника для следователя, адвоката, прокурора – не сами технические средства и методы как таковые, не умение лично их применять, а знания научных положений криминалистической техники, ее отраслей и подотраслей, общие знания об имеющихся технико-криминалистических средствах, приемах, методиках, которые возможно использовать для исследования тех или иных уголовно-релевантных объектов, основанное на этом умение надлежащим образом собирать необходимые объекты для их последующего экспертного исследования, грамотно ставить на разрешение экспертов вопросы, на которые следует получить от них ответы и, наконец, оценивать методологическую, а зачастую и методическую обоснованность выводов, к которым в результате своих исследований эксперт пришел.

И еще две «крамольные» мысли в этом отношении, одна теоретическая, другая – более прикладная. Во-первых, я думаю, что в перспективе возможно вычленение в системе криминалистической техники ряда подсистем по основанию субъектов ее применения: «криминалистическая техника специалиста и эксперта», «криминалистическая техника следователя», криминалистическая техника других субъектов ее применения в уголовном судопроизводстве.

Во-вторых, по моему мнению, к протоколу следственного действия, в котором принимал участие специалист, должен прилагаться его отчет, носящий характер либо самостоятельного процессуального документа, либо приложения к протоколу следственного действия. Второе решение, на мой взгляд, не требует изменения процессуального законодательства и потому в настоящее время представляется более рациональным. В этом случае станет ясно, что именно специалист сделал в ходе действия, какие технико-криминалистические средства применял, как и что выявил, изъял, упаковал и т. д. Это существенно повысит ответственность специалиста за качество своего участия в проведении следственного действия.

Замечу, что подобное предложение и ранее вносилось рядом криминалистов, которые предлагали именовать этот документ «справкой специалиста»[127].

В любом случае любой субъект криминалистической техники должен иметь определенные представления об ее основных средствах, методах и приемах.

2. Основные технико-криминалистические средства и методы

Под технико-криминалистическими средствами понимаются любые устройства, приспособления и материалы, используемые для собирания и исследования доказательств, главным образом вещественных. По мнению Р.С. Белкина, технико-криминалистические средства, используемые для уголовно-процессуального исследования преступлений, можно подразделить на три группы:

а) специально созданные и изготовленные для целей криминалистики;

б) приспособленные для этих целей;

в) универсальные или общетехнические, используемые в криминалистической практике без переделки или приспособления[128].

Примерами первых из них могут служить средства и методы цветоделения, электронный трупоискатель, специально созданные для целей криминалистики. Пример вторых – бикулярный микроскоп, представляющий собой в сущности обычный микроскоп, но приспособленный для сравнительного микроскопического исследования двух объектов одновременно, скажем, для сравнения трасологических особенностей на гильзе, обнаруженной на месте происшествия, с таковыми на гильзе, полученной в результате экспериментального выстрела из идентифицируемого экземпляра оружия. Классическим образцом третьего вида технико-криминалистического средства являются линейка или лупа, сущность которой не изменилась со времени ее изобретения Левенгуком, а способы использования криминалистами – со времен Бертильона, Пинкертона и мифического Шерлока Холмса.

Большая часть технико-криминалистических средств носит научно-технический характер, являются научно-техническими средствами. Тем не менее, заметим попутно, не все технико-криминалистические средства есть средства научно-технические. К примеру, в криминалистической практике часто используются так называемые щупы. А в сущности щуп есть не что иное, как обычная тонкая заостренная металлическая палка, применяемая чаще всего для прокалывания подушек, обоев, участков земли в поисках тайников, документов и т. п. Большой науки в его создании, видимо, нет. Но, с другой стороны, есть щупы электронные, созданные на основе современных достижений электронной техники и технологий (например, электронный трупоискатель, реагирующий на наличие биологических объектов, приспособления типа «Омуль», «Жасмин», позволяющие обнаруживать пустоты – тайники в стенах, полу и в других местах).

Обычно технико-криминалистические средства составляют целевые комплекты: комплекты для запечатлевающей фото– киновидеосъемки, комплекты устройств, приспособлений, материалов для работы со следами на месте происшествия и т. п. Минимально необходимые наборы технико-криминалистических средств, требуемых для работы следователя с вещественными доказательствами (главным образом на месте происшествия), составляют содержание комплектов, именуемых следственными чемоданами, портфелями, сумками. Имеются и спецкомплекты (чемоданы, портфели), составляемые с учетом специфики преступлений, по которым собираются и исследуются вещественные доказательства. Так, некогда В.Ф. Зудиным (затем работавшим профессором кафедры криминалистики Воронежского госуниверситета) был разработан следственный портфель для использования при расследовании преступных нарушений техники безопасности и охраны труда в угольных шахтах.

В последние годы широкое распространение получили так называемые ПКЛ – передвижные криминалистические лаборатории, наборы технико-криминалистических средств в которых позволяют применять достаточно сложные приспособления, устройства и материалы в полевых условиях – при производствах осмотров мест происшествия, обысков и тому подобных действий. Кроме того, ПКЛ позволяют не только более эффективно обнаруживать, фиксировать и изымать вещественные доказательства, но и тут же – на месте осмотра, обыска – в необходимых случаях производить предварительные их блицисследования (последние составляют содержание «полевой криминалистики», проблемы которой очень интересно изложены в третьем томе «Курса криминалистики» Р.С. Белкина. Им же посвящено научно-практическое пособие Д.А. Турчина и И.С. Чижикова «Полевая криминалистика и ее практическое применение», М., 2006). Поэтому ПКЛ комплектуются и более узкоспециализированными средствами, например следственными чемоданами для работы с документами, экспертными чемоданами для работы с объектами биологического происхождения и т. п.

Несомненно, большая часть технико-криминалистических средств, главным образом научно-технических, предназначена для исследования вещественных доказательств в экспертных учреждениях. Это наиболее сложная и чувствительная криминалистическая техника – чаще всего стационарная. Она позволяет использовать для исследований вещественных доказательств наиболее современные устройства, оборудование и методы. К числу последних относят методы оптической микроскопии, хроматографии, радиоскопии, спектрального, молекулярного, нейтронно-активационного и других видов анализа и многие иные весьма эффективные методы, о сущности которых можно получить начальные и более углубленные сведения из практически любого учебника криминалистики (в связи с чем здесь они опускаются).

Под технико-криминалистическим приемом следует понимать рациональные и допустимые способы применения технико-криминалистических средств: приемы работы с последними как таковыми (например, осуществление фото– и видеозаписи) и технические приемы выявления, фиксации и исследования вещественных доказательств (обзорная, узловая фотосъемка, выявление невидимых отпечатков пальцев, их фиксация, изъятие и т. п.).

Криминалистическая техника, ее средства, методы и приемы использования, как уже отмечалось, активно и поступательно развиваются. Это обусловливается как собственными ее достижениями и достижениями научно-технического прогресса в целом, так и потребностями криминалистической практики, обслуживающей все более усложняющийся процесс исследования преступлений в рамках уголовного судопроизводства. Из монографических исследований этих проблем последних лет я бы особо выделил работу А.А. Эксархопуло «Основы криминалистической теории» (СПб., 1992).

Но при этом возникают многочисленные проблемы, наиболее дискуссионные из которых будут рассмотрены чуть позже. Связаны они в целом с решением вопроса о допустимости использования имеющихся технических возможностей в уголовном процессе.

Мне этот вопрос представляется и в теоретическом, и в практическом плане принципиальнейшим – что может и что не может делать субъект процессуального исследования преступлений по использованию в этих целях криминалистических средств и возможностей.

Дело в том очевидном факте, что сами по себе приборы, аппаратура, приспособления, материалы, технические достижения в целом (иными словами, все то, что мы объединяем понятием ТКС – технико-криминалистические средства) как таковые, если так можно выразиться, существуют вне закона, вне этики и морали. Они – данность. Ядерная физика позволяет познать глубины материи и мироздания. И она же привела к созданию атомной и водородной бомб, к семипалатинской и чернобыльской катастрофам. Микроскоп можно использовать по его прямому назначению, но при большом желании им можно забивать гвозди или колоть грецкие орехи и т. д. Тем более важно решение проблемы допустимости в нашем случае, когда применение ТКС – штучно, касается конкретного уголовного дела, применяется к конкретным людям, от чего во многих случаях зависят их судьбы, зачастую – свобода, иногда в известных случаях – «на всю оставшуюся жизнь».

Можно в этой связи говорить о двух направлениях: о допустимости самих ТКС и допустимости приемов их применения. Представляется, что допустимость ТКС как таковых может быть оценена с позиций двух достаточно очевидных критериев: научной обоснованности средства для достижения цели его применения и технической его безопасности как для пользователя, так и для собираемого и исследуемого объекта.

Первый критерий обусловливает необходимость того, чтобы ТКС было серьезно обосновано теоретическими положениями и экспериментальными результатами соответствующей базовой для данного ТКС науки: физики, химии, биологии и т. п., самой криминалистики, если речь идет о собственно криминалистическом техническом средстве (вспомним приведенную ранее классификацию ТКС).

Второй из названных критериев обозначает то, что ТКС должно быть само по себе технически безопасно для его пользователя с учетом наличия у последнего соответствующих специальных познаний. Подчеркиваю: безопасность ТКС должна оцениваться с позиций наличия у субъекта его применения специальных познаний. Далеко не все технические средства могут быть снабжены системой предохранителей, составляющих так называемую «защиту от дурака». Эти проблемы весьма актуальны, например, для ТКС, предназначенных для собирания и исследования взрывоопасных объектов, ядовитых и отравляющих веществ, основанных на использовании для исследования вещественных доказательств радиоактивных изотопов, и т. п.

Кроме того, используемое ТКС не должно приводить к изменению или уничтожению собираемых или исследуемых объектов, если, конечно же, последнее не предопределяется самой сущностью технико-криминалистической методики. Например, для ответа на вопрос, пригодны ли представленные на исследование патроны для стрельбы, судебный баллист должен произвести ими выстрелы. Кстати сказать, одна из наиболее актуальных проблем современной криминалистической техники и состоит в создании теории и частных методик их исследования, не разрушающих вещественные доказательства (в частности, этим проблемам посвящено интересное исследование Е.Р. Россинской «Концептуальные основы теории неразрушающих методов исследования вещественных доказательств», М., 1993).

Эти же критерии -

а) научной обоснованности и

б) безопасности применения лежат в основе допустимости технико-криминалистических приемов работы с технико-криминалистическими средствами как таковыми.

Но помимо указанных выше допустимость технико-криминалистического приема (далее – ТКП) связана с его соответствием еще ряду критериев. Основными из них являются следующие:

в) ТКС должно быть законным.

Это означает, что сама возможность использования технико-криминалистического средства должна быть предусмотрена нормой уголовно-процессуального права, регламентирующей порядок производства того либо иного следственного действия. Так, например, УПК РФ указал, что при производстве следственных действий могут применяться технические средства и способы обнаружения, фиксации и изъятия следов преступления и вещественных доказательств (ч. 6 ст. 164); при допросе по инициативе следователя или по ходатайству допрашиваемого могут быть проведены фотографирование, аудио– и (или) видеозапись, киносъемка (ч. 4 ст. 189) и т. д. Однако и новый уголовно-процессуальный закон в этом плане не совсем последователен (как то имело место и в УПК РСФСР). В частности, право на осуществление видеозаписи почему-то не предусмотрено статьей 182 УПК РФ, регламентирующей производство обыска и выемки. Более того, им законодательно не наделен следователь и при производстве такого следственного действия, как предъявление для опознания (ст. 193 УПК РФ). Это же – очевидный нонсенс, ибо при производстве названных следственных действий применение таких запечатлевающих технических средств, как фотографирование или звукозапись (не говоря уже о видеосъемке), насущно необходимо. При обыске они позволят объективно зафиксировать и сам процесс поисков, и место обнаружения искомого объекта до его извлечения из тайника и тем самым предупредить или при необходимости опровергнуть возможные объяснения обыскиваемого о том, что данный предмет был ему подложен обыскивающими, либо, напротив, в отдельных случаях подтвepдить этот факт. Не могу не привести весьма показательный в отношении последнего пример из судебной практики.

При задержании и личном обыске Н. в кармане его брюк была обнаружена граната, за хранение и ношение которой он и был привлечен к уголовной ответственности. Н. категорически настаивал на том, что граната ему была подложена после задержания работниками милиции, подозревающими его в принадлежности к одной из организованных преступных группировок. Процесс задержания и личного обыска Н. оперативными работниками фиксировался с помощью видеозаписи, которая в качестве доказательства была представлена в суд.

При ее просмотре в суде было установлено, что когда работниками милиции Н. был положен на землю животом вниз и на него были надеты наручники, сковавшие его руки за спиной, около его головы лежали слетевшие с его лица очки. Следующий кадр видеозаписи зафиксировал, как из кармана брюк Н. работник милиции достает гранату, а за ней… очки Н., ранее лежавшие на земле.

Суд совершенно обоснованно постановил по данному делу оправдательный приговор, оставленный в силе затем и кассационной, и надзорной судебными инстанциями (архив Бутурлиновского райсуда Воронежской области, 1999 г.).

Что лучше, чем видеозапись всего процесса предъявления для опознания, позволит, например, убедиться в том, были ли лица, предъявляемые для опознания, сходны между собой, как того требует закон, по внешности и одежде, не задавались ли следователем опознающему наводящие вопросы или осуществлялись наводящие действия? Именно поэтому в настоящее время не только при допросе, но и при предъявлении для опознания, и в других необходимых случаях следователи активно используют видеозапись.

Поэтому я полагаю, что отвечающим, во всяком случае, не противоречащим, критерию законности будет применение ТКС и при производстве следственных и иных действий по исследованию преступлений, процессуальная регламентация которых не содержит прямого указания на такую возможность. Но при соблюдении двух обязательных условий: во-первых, применение ТКС не должно каким-либо образом нарушать или ограничивать права участвующих в данном действии лиц; во-вторых, его применение должно быть направлено на объективизацию самого процесса производства действия и полученных результатов.

Попутно скажу, что, на мой взгляд, законодатель при разработке УПК РФ верно отказался от перечисления ТКС, которые можно применять при производстве того или иного следственного действия, ибо никто сегодня не может предугадать, какое техническое средство, эффективное для процессуального исследования преступлений, может быть создано криминалистами или приспособлено ими для этого в самое ближайшее будущее. Напомню, что в части 6 ст. 164 УПК РФ указано: «При производстве следственных действий могут применяться технические средства и способы обнаружения, фиксации и изъятия следов преступления и вещественных доказательств»;

г) использование технико-криминалистического средства, иными словами, криминалистические приемы его применения, должны быть нравственно допустимыми, соответствовать требованиям морали и принципам общей и судебной этики. Разумеется, эта проблема наиболее актуальна, когда ТКС используется при непосредственном взаимодействии с людьми с целью получения от них объективной информации об исследуемом событии, которой эти лица, по мнению следователя, обладают.

Проблема эта весьма сложна и неоднозначна, она активно обсуждается как криминалистами, так и специалистами в области судебной этики. В частности, достаточно интересно она рассмотрена в работе Л.Д. Кокорева и Д.П. Котова «Этика уголовного процесса» (Воронеж, 1993) и коллективной монографии под ред. М.С. Строговича «Проблемы судебной этики» (М., 1970). Многие из наиболее принципиальных аспектов этой проблемы критически проанализированы Р.С. Белкиным в первом разделе третьего тома его фундаментального «Курса криминалистики». Отсылая к этим исследованиям, в лекции попытаюсь лишь вкратце сформулировать свое видение данной проблемы. Мне думается, что технико-криминалистические приемы недопустимы, если:

1) в результате их применения искомая следователем информация получается от лица принудительно, помимо осознанного на то желания данного человека. В частности, именно поэтому является категорически недопустимым использование в целях процессуального исследования преступлений различных химических препаратов типа пресловутых «сывороток правды», о чем неоднократно и совершенно однозначно говорится в резолюциях практически всех международных симпозиумов и конференций криминалистов;

2) применение ТКС связано с унижением чести и достоинства лица, к которому оно применяется;

3) ТКП построен на введении в заблуждение лица относительно сущности используемого технического средства. Классическим в этом отношении является многократно описанный в различных работах пример «убеждения» допрашиваемого в том, что он дает ложные показания путем демонстрации ему колеблющейся стрелки вольтметра (стрелка отклоняется – допрашиваемый лжет, стрелка не колеблется – говорит правду);

4) с помощью технического средства лицу демонстрируется или доводится до его сведения ложная информация, целью которой является убеждение допрашиваемого дать правдивые показания. Полуанекдотическим, но, к сожалению, имевшим место примером такого ТКП может служить случай из «передовой следственной практики», сообщенный одним следователем. Не могу отказать себе в удовольствии его привести.

Расследовалось уголовное дело о даче взяток старушками, вязавшими на продажу веники, заведующему государственным заготовительным пунктом, на который они оптом сдавали свою продукцию. По имевшейся оперативной информации за каждый сданный веник старушки отдавали заведующему пунктом по 30 копеек (а так как количество веников исчислялось сотнями, то и суммы складывались немалые). Большинство сдатчиц признали факты дачи ими взяток заведующему пунктом, некоторые – нет. Изучив личность одной из несознающихся старушек и выяснив, что она – человек богобоязненный, следователь применил смекалку и ТКС. Сделав трансфером (невидимыми чернилами, проявляющимися под воздействием тепла) определенную запись на чистом листе бумаги, он при допросе этой старушки предложил ей положить руку на этот лист и пояснил, что сейчас точно узнает, давала ли она взятку. Бабушка положила руку на бумагу и под воздействием ее тепла на листе выступили слова: «Бабка, ты лжешь. Ты давала по 30 копеек с веника. Подпись… Бог». Старушка тут же призналась в даче взяток. Спустя несколько часов, как рассказал следователь, она вернулась к нему и плача сказала, что обманула его и боженьку;…не по 30 копеек с веника она давала взятку, а по 35. Иначе как кощунством этот, с позволения сказать, технико-криминалистический прием назвать нельзя.

Как уже сказано ранее, именно с позиций названных критериев допустимости и самих технико-криминалистических средств и технико-криминалистических приемов их применения следует оценивать возможность использования их по конкретным уголовным делам и рассматривать дискуссионные проблемы, связанные с возможностью применения для процессуального исследования преступлений новых средств и приемов, предлагаемых для включения в арсенал криминалистической техники.

3. Дискуссионные проблемы криминалистической техники

Из многочисленного круга дискуссионных проблем криминалистической техники (кстати, многие из них поставлены и глубоко исследованы Р.С. Белкиным в уже неоднократно упоминаемом третьем томе его «Курса криминалистики») для обсуждения на настоящей лекции выбраны лишь две, наиболее актуальные для современных условий крайне усложнившейся криминалистической практики.

1. Проблема полиграфа. Если говорить вкратце, полиграф представляет собой прибор, регистрирующий эмоциональное состояние человека при воздействии на него словесными раздражителями[129]. «Полиграф, – писали Г.А. Злобин и С.А. Яни в статье, во многом положившей начало современной дискуссии по этой проблеме, – комплекс точных медицинских приборов, непрерывно и синхронно фиксирующих динамику таких реакций допрашиваемого, как давление крови, частота пульса, глубина и частота дыхания, кожно-гальваническая реакция, степень мускульного напряжения, биотоки мозга и т. п…Запись реакций осуществляется таким образом, что оператор отчетливо видит, какой именно вопрос вызвал соответствующую эмоциональную реакцию допрашиваемого. Прибор связан с испытуемым с помощью системы контактных датчиков»[130]. Тут же замечу, что в настоящее время есть весьма удовлетворительные попытки создания и бесконтактных, так называемых «полевых», полиграфов.

Небольшая историческая справка. Создание полиграфа в современном его понимании относится к 20–40 годам XX века и связано с именами отечественного психолога А.Р. Лурии, американских криминалистов Дж. Ларсона, Л. Килера и Дж. Э. Рида. Эффективность применения этих устройств весьма велика и, по мнению отдельных исследователей, «полиграфными» испытаниями можно определить наличие «виновных знаний» в 86–92 % случаев[131].

Полиграфы достаточно давно и активно используются в правоохранительной практике многих (более 50) стран; в одних из них результаты испытания на полиграфе признаются в качестве судебного доказательства, в других (таких большинство) используются лишь как ориентирующая (диагностическая) информация.

Именно в этом и суть проблемы: можно ли признавать результаты использования данного технико-криминалистического средства в качестве судебного доказательства либо они носят исключительно характер ориентирующей информации?

Конечно, имеется и точка зрения, по сути представляющая попытку вообще «закрыть» проблему полиграфа. Мне она представляется, мягко скажем, крайне демагогической и в целом непродуктивной – возникшие проблемы нужно решать, а не закрывать. И тем не менее из чувства научной корректности ее следует привести.

А.М. Ларин, относя полиграф, как, впрочем, все, с чем он в криминалистике был не согласен, к средствам лженауки – паракриминалистики, с публицистической бойкостью, право, заслуживавшей лучшего применения, писал: «Сегодня же игры вокруг полиграфа поощряют недальновидные, невежественные руководители прокуратуры и МВД. Чтобы имитировать внедрение в расследование достижений науки и техники, они охотно прислушиваются к советам, которые им дают деятели особого рода. Эти шустрые господа, которые не склонны день и ночь, в жару и холод преследовать преступников, по крохам в пыли и мусоре собирать доказательства, а предпочитают в комфортабельных кабинетах испытывать полиграфом подозреваемого и обвиняемого, трактуя вкривь и вкось графики на бумажных лентах, ни за что не отвечая и пользуясь при этом всеми благами и преимуществами сотрудников милиции или службы безопасности»[132]. Думается, нет нужды комментировать это высказывание, целиком вписывающееся в стиль разгромных публикаций не столь уж давних лет нашей истории о таких лженауках, как кибернетика или генетика…

Итак, посмотрим на проблему полиграфа с позиций сформулированных чуть ранее критериев допустимости технико-криминалистических средств и приемов их применения.

Во-первых, законно ли применение полиграфа? Ответим на этот вопрос утвердительно. «Общую правовую основу тестирования с помощью полиграфа в Российской Федерации, – обоснованно пишет В.А. Образцов, – создают нормы Уголовно-процессуального кодекса об участии специалиста в следственных действиях и о возможности применения технических средств для собирания, фиксации и использования информации, а также Закон Российской Федерации «Об оперативно-розыскной деятельности». В настоящее время действует также Инструкция «О порядке применения полиграфа при опросе граждан», утвержденная Генеральной прокуратурой, ФСБ, МВД России и зарегистрированная в Минюсте России 28 декабря 1994 года[133]. Обращу также внимание на уже приводившуюся статью 164 УПК РФ, в соответствии с которой для обнаружения, фиксации и изъятия следов преступления, а также вещественных доказательств могут применяться технические средства и способы. Один из видов следов – идеальные следы – как раз и обнаруживаются и исследуются рассматриваемым техническим средством и соответствующими ему способами.

Нравственно ли применение полиграфа и соответствует ли оно этике как непременному условию допустимости использования технико-криминалистических средств и приемов? И вновь отвечу на эти вопросы утвердительно, исходя из следующих соображений:

во-первых, совершенно очевидно, что тестирование на полиграфе возможно лишь при письменном согласии испытуемого и его адвоката (если таковой у испытуемого имеется) – это требование заложено и в названной выше Инструкции о порядке применения полиграфа;

во-вторых, ответы на предлагаемые вопросы испытуемый дает добровольно и свободно, они (и вопросы, и ответы на них) находятся под контролем его сознания и воли;

в-третьих, по большому, как говорится, счету, никакую ложь полиграф не разоблачает. Он лишь указывает, отклоняются или нет отдельные психофизиологические реакции испытуемого от присущего ему эталона (который также устанавливается в ходе испытания) на вопросы, содержащие ключевые слова, набор которых связан с исследуемым событием и составляется специалистами на основе сообщаемых им следователем обстоятельств этого события.

«Полиграф, – совершенно справедливо пишет Р.С. Белкин, – не является и средством проникновения в мысли и чувства испытуемого, он лишь регистрирует возникновение и наличие тех или иных эмоций и, с этой точки зрения, принципиально ничем не отличается от визуального их наблюдения и констатации следователем, что никем не признается безнравственным»[134], и – добавим – по изложенным причинам всецело обладает допустимым свойством избирательности воздействия.

Но есть еще один аспект этой проблемы, заставляющий меня, несмотря на оптимистично изложенное выше, увы, отрицательно решать вопрос о допустимости использования результатов тестирования на полиграфе в качестве судебного доказательства.

То, что полиграф как комплекс вообще-то сугубо медицинской аппаратуры и оборудования глубоко научно обоснован, у меня, как, пожалуй, ни у кого из ученых, сомнений не вызывает. Но столь ли «научно обоснована» работа мозга человека? Знаем ли мы, почему у человека возникает та или иная психофизиологическая реакция при ответах на определенные вопросы? Увы, нет. При этом надо учитывать, что всего лишь пять процентов нашей психической деятельности сознательны, остальные – подсознательны, и даже – бессознательны.

Пока наука не расшифрует деятельность мозга (а, будучи неисправимым оптимистом, я думаю, что этого никогда не будет, иначе будет совсем скучно), как судебное доказательство результаты исследования на полиграфе допускаться не могут. Они носят лишь ориентирующее значение. С помощью полиграфа формируется не доказательственная, а именно ориентирующая информация. Я согласен с В.А. Образцовым, по мнению которого конечным результатом тестирования на полиграфе является искомая ориентирующая информация об обстоятельствах, существенных для уголовного дела, выступающая в качестве сигнала, стимула и основы построения следственных версий о причастности либо непричастности испытуемого к расследуемому преступлению, о степени полноты и достоверности данных им показаний и т. д. (Образцов В.А. «Криминалистическая полиграфология»). Следует обратить внимание и на такой момент: интерпретация данных тестовых испытаний на полиграфе – вещь очень тонкая и сложная. Очень многие факторы могут исказить его результаты или вообще помешать проведению таких испытаний. Так, В.А. Жбанков приводит следующий перечень обстоятельств, которые могут помешать проведению полиграфных иcпытаний: менструальный период у женщин или беременность сроком более 100 дней; паралич, ампутация органов, влиявших на расположение чувствительных нервных окончаний, другие сложные хирургические операции, перенесенные недавно; хронические заболевания: гипертония, гипотония, неврозы, сердечная недостаточность и т. д.; эмоциональная неуравновешенность в результате какого-либо происшествия, имеющего непосредственное отношение к испытуемому; наркомания, алкоголизм, особенно в период вынужденного отказа от приема алкоголя, наркотиков; неполноценное питание или сильная усталость; умственные и психологические недостатки (по методике, принятой в США, не подлежат проверке на полиграфе лица с коэффициентом умственного развития менее 70); иные психические заболевания и нервные расстройства; принятие лицом алкоголя, снотворного, транквилизаторов, наркотических веществ; наличие простудных заболеваний, хронических расстройств дыхательных путей и голосовых связок; наличие физических болей[135].

И если еще можно найти человека, не подпадающего к моменту испытаний на полиграфе под условия, указанные В.А. Жбанковым первыми, то большинство людей, увы, так или иначе «впишутся» в остальной его перечень.

В заключение рассмотрения этой проблемы позволю себе привести два примера, почерпнутых из личных бесед с людьми, имеющими профессиональное отношение к применению полиграфа. Начальник полиции штата Оклахома (США) M. Upchurch разъяснил мне, что в его штате полиция очень часто использует полиграф, но суды штата, к его великому сожалению, результаты тестирований на полиграфе в качестве доказательств не принимают.

Профессор И.Е. Быховский, один из первых криминалистов, практически проводивших тестирование на полиграфе лиц, подозреваемых в совершении преступлений, рассказывал, что испытание на полиграфе Н., подозреваемого в убийстве, совершенном в подвале, выявило «пики» в его психофизиологических реакциях при ответах на все вопросы, в которых в любом контексте содержалось слово «подвал». В дальнейшем была установлена полная непричастность Н. к совершению расследуемого убийства. В последующих беседах с экспериментаторами Н. утверждал, что никаких событий, связанных с подвалом, в его жизни не было. И лишь спустя длительное время Н. вспомнил, что в войну, когда он был совсем маленьким, его при бомбежке засыпало в подвале, о чем он во взрослой жизни никогда и не вспоминал… Вот так работает подсознание, вызывая соответствующие эмоциональные реакции на спрятанные в глубине души воспоминания.

Но, чтобы не заканчивать на такой пессимистической ноте, приведу полуанекдотический казус, имеющий отношение к инструментальным методам диагностики лжи. В СМИ сообщалось, что британский профессор А. Хирш проанализировал с помощью компьютера изображения президента США Клинтона во время дачи им показаний по делу о лжесвидетельстве о его отношениях с Моникой Левински. По уверениям Херша, когда Клинтон говорил нечто похожее на неправду, его нос незаметно для обычного человеческого глаза… удлинялся. Хирш доказывает, что в основе этого феномена лежит активизация в результате психологического напряжения особых гормонов, что ведет к изменению лица человека. (Труд, 1999, 28 мая).

2. Проблема судебной одорологии. Судебная одорология есть учение об использовании запахов для идентификации личности. Она основывается, как пишет Р.С. Белкин, «на предположении, что каждый человек обладает присущим ему индивидуальным запахом, обусловленным рядом физиологических процессов, а также производственными, бытовыми и прочими запахами» (Криминалистическая энциклопедия, с. 144–145).

И вновь небольшая хронологическая справка. То, что служебно-розыскные собаки издавна и весьма успешно используются в практике оперативных служб различных ведомств (МВД, ФСБ, таможни), общеизвестно так же, как общеизвестна слава пса Ингус легендарного пограничника Карацупы (это – по воспоминаниям из моего пионерского детства), киногероя Мухтара и многих других. Применяются специально обученные собаки для розыска, преследования и задержания преступников по их запаховым следам, остающимся на местах происшествий, и для выборки из числа представленных ей лиц того, чей запах остался на месте происшествия или на том предмете, от которых она взяла след.

И не было здесь никакой проблемы до 1965 г., когда А. Винберг, В. Безруков, М. Майорова и Р. Тодорова разработали способ консервации запаховых следов и сконструировали ПОЗ – прибор отбора запаха. Это изобретение было официально зарегистрировано в Госкомитете по изобретениям и открытиям 5 марта 1965 г. Суть его весьма несложна, и А.И. Винбергом описана следующим образом: «…тогда с них (объектов, на которых остались запаховые микроследы. – О.Б.) при помощи шприца отсасывается воздух с молекулами запаха и перегоняется в герметически закрывающиеся фляги, хранимые до момента, когда возникает необходимость их использования»[136].

Развивая эту идею, чуть позже А.И. Винберг пришел к выводу о становлении нового направления криминалистической техники – судебной (или криминалистической) одорологии.

А затем, на мой взгляд, логично возник и следующий вопрос – о возможности использования результатов применения служебно-розыскной собаки в судебном доказывании. «Идея использования результатов применения одорологического метода в доказывании, – пишет Р.С. Белкин, – основывалась на появившейся возможности осуществлять идентификацию по запаху не только на этапе интенсивного проведения оперативно-розыскных действий в начале расследования, но практически в любой момент производства по делу» (Белкин Р.С., там же).

Началась – и продолжается в настоящее время – широкая научная дискуссия по этой проблеме. В ходе нее, что вполне естественно, были высказаны различные, а иногда и диаметрально противоположные мнения: от сводимых к лозунгу «не пустим собаку в уголовный процесс» до обоснования методики производства одорологической экспертизы (кстати, таковые уже производятся, в частности, в одорологической лаборатории Экспертно-криминалистического центра МВД России).

К сожалению, дискуссия вышла из чисто научной области, переросла в личные конфликты между отдельными весьма уважаемыми криминалистами, попытка разрешения которых осуществлялась не очень-то корректными для науки способами (поэтому я не называю их фамилий). Как шутили в этой связи в криминалистических кругах, «между ними собака пробежала».

Попытаемся разобраться в этой проблеме на основе сформулированных выше критериев допустимости технико-криминалистических средств и приемов.

В первую очередь утвердительно ответим на вопрос о правомерности (законности) этого технико-криминалистического средства и технико-криминалистических приемов его применения. Вкратце он основан на следующих тезисах. Забор воздуха со следами запаха производится в рамках такого следственного действия, как осмотр, порядок производства которого регламентирован статьей 177 УПК РФ. Образцы запаха подозреваемых лиц, как и получение любых иных образцов для сравнительного исследования, следователь может осуществить в порядке, предусмотренном статьей 202 УПК РФ. Составленный кинологом акт применения служебно-розыскной собаки можно рассматривать как разновидность «иных документов», допустимость использования которых в судебном доказывании предусмотрена статьей 84 УПК РФ. Кроме того, отдельными криминалистами обосновывается мнение, что использование «биологического детектора» (служебно-розыскной собаки) может быть осуществлено в рамках проведения судебно-одорологической экспертизы, назначаемой и проводимой в порядке, закрепленном в статье 195 УПК РФ.

Что же касается допустимости этого метода с позиций критерия этичности технико-криминалистических средств и приемов, то в целом я не вижу оснований сомневаться в их этичности. За единственным исключением. С позиций этого критерия вызывает большие сомнения в своей допустимости такой технико-криминалистический прием, как использование служебно-розыскной собаки для выборки ее по запаху подозреваемого или обвиняемого среди группы лиц, заведомо не причастных к уголовному делу. Я думаю, что эти лица в такой ситуации – «предъявляемые» собаке – должны чувствовать себя весьма некомфортно (во всяком случае, так чувствовал себя я, когда в годы своей следственной молодости однажды из любопытства встал в шеренгу лиц, среди которых собака осуществляла выборку). Не говоря уже о том, что собака – она и есть собака и в общем-то представляет собой источник повышенной опасности, даже если на ней намордник. Однако выборка собакой подозреваемого среди группы лиц – анахронизм, которого легко избежать. В литературе верно отмечается, что «у подозреваемого или обвиняемого можно получить по закону в качестве образца источника запаха какую-либо вещь, бывшую в его личном пользовании, провести выборку вещей, что позволит избежать нежелательных эксцессов»[137].

Однако, увы, если продолжать рассматривать эту проблему с позиций другого обязательного критерия (напомню: научной обоснованности), то ответ о допустимости применения одорологического метода в процессуальном доказывании будет не столь положительным. Дело вкратце в следующем. Во-первых, нет научного обоснования того, что каждый человек имеет свой сугубо индивидуальный запах. Во-вторых, несмотря на очень обширный положительный эмпирический материал, нет научного обоснования столь высокой, признаваемой всеми чувствительности обонятельного анализатора собаки. Мы не знаем, почему, каким образом, каким путем, какой «собачьей логикой» собака руководствуется, идя по следу запаха к определенному человеку, от запаха к запаху, на чем основывается ее «вывод» о том, что именно этот человек оставил запах. А допросить собаку по этим вопросам – тяжело…

Поэтому, на мой взгляд, информация, полученная в результате применения одорологического метода, – информация все же ориентирующая, а не доказательственная.

Я высказал свое мнение по этим двум весьма сложным и актуальным проблемам криминалистической техники и, естественно, не претендую на его абсолютность. Эти проблемы поставлены жизнью, обусловлены необходимостью поиска новых средств и методов исследования преступлений в условиях столь усложнившейся криминальной и криминалистической практики. Они требуют дальнейшего глубокого изучения и проработки возможных путей решения. Не случайно то, что, касаясь данных проблем и обосновывая свою позицию по ним, Р.С. Белкин именует соответствующий параграф «Курса криминалистики» так осторожно: «Возможные пути решения проблемы». Поэтому и я, высказав свое мнение, ни в коем случае не хочу, чтобы оно рассматривалось как попытка «закрыть» любую возможность использования информации, полученной с помощью этих технических средств, для процессуального доказывания.

Тема 6

ОСНОВЫ КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЙ ТАКТИКИ

Основы криминалистической тактики

ВОПРОСЫ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ

1. Понятие криминалистической тактики, ее научные основы и система.

2. Тактический прием как основа криминалистической тактики и проблемы его допустимости. Тактическая операция.

3. Обязательные тактические операции при расследовании преступлений.

ЛИТЕРАТУРА

Баев М.О. Теория профессиональной защиты: тактико-этические проблемы. – М., 2006

Баев О.Я. Тактика уголовного преследования и профессиональной защиты от него. – М., 2008

Баев О.Я. Криминалистическая тактика и уголовно-процессуальный закон. – Воронеж, 1977

Белкин Р.С. Очерки криминалистической тактики. – Волгоград, 1993

Гинзбург А.Я., Белкин А.Р. Криминалистическая тактика. – Алматы, 1998

Драпкин Л.Я. Основы теории следственных ситуаций. – Свердловск, 1987

Комиссаров В.И. Теоретические проблемы следственной тактики. – Саратов, 1987

Шепитько В.Ю. Теория криминалистической тактики. – Харьков, 2002

Шиканов В.И. Теоретические основы тактических операций в расследовании преступлений. – Иркутск, 1983

Комаров И.М. Криминалистические операции в досудебном производстве. – Барнаул, 2002

1. Понятие криминалистической тактики, ее научные основы и система

В системе науки криминалистики ее раздел, именуемый тактикой, занимает центральное место. И это не случайно: все достижения криминалистической техники реализуются в конечном счете через средства криминалистической тактики; криминалистическая же методика в значительный своей части есть не что иное, как адаптация достижений и средств криминалистической тактики к исследованию соответствующим ее субъектом определенных видов и категорий преступлений.

По мнению большинства ученых, «криминалистическая тактика – это система научных положений и разрабатываемых на их основе рекомендаций по организации и планированию предварительного и судебного следствия, определению линии поведения лиц, осуществляющих судебное исследование, и приемов проведения отдельных процессуальных действий, направленных на собирание и исследование доказательств, на установление причин и условий, способствовавших совершению и сокрытию преступлений»[138].

Мне это определение представляется неточным, не в полной мере отражающим сущность рассматриваемого раздела науки криминалистики. В нем отсутствует указание на основной признак, отличающий тактику от других видов деятельности человека.

Свои рассуждения по этому вопросу хотелось бы начать с напоминания о том, что «стремление к оптимизации достижения целей, удовлетворению интересов наиболее рациональным и экономичным способом присуще любому виду человеческой деятельности, тем более деятельности профессиональной. Однако в практике «очень редко встречаются «чистые задачи оптимизации… Человек, как правило, всегда оказывается в конфликтной ситуации – он стремится к разным целям, ему мешают стремления других субъектов и т. д.»[139].

Средством оптимизации деятельности именно в таких «человеческо-специфических» условиях как раз и выступает тактика.

В данном случае необходимо небольшое отступление. Сам термин «тактика» возник в военной науке, в которой он обозначает не просто линию поведения и приемы осуществления отдельных действий, а «особую область теории и практики военного искусства, которая изучает объективные закономерности боя и разрабатывает способы подготовки и ведения его»[140]. Сразу же обращу внимание на следующую особенность военной тактики (ее будем иметь в виду, ведя речь о различных видах криминалистической тактики): «Каждый вид вооруженных сил и род войск, исходя из присущих им особенностей, имеет свою теорию и практику по организации и ведению боя, а следовательно, и свою тактику, которая называется тактикой вида вооруженных сил или рода войск» (там же).

В самом широком смысле слова тактика как способ действий существует там и только там, где есть необходимость предупреждать и преодолевать непосредственное или опосредованное противодействие оптимальному (или хотя бы рациональному) достижению интересов действующего в этих условиях субъекта.

Нет потенциального или реального противодействия, нет потенциальной или реальной конфликтности в интересах с кем-либо в достижении стоящей перед субъектом цели – нет нужды в тактике. Нельзя говорить, например, о тактике научной работы, изучения той или иной учебной дисциплины, тактике наук: криминалистики, химии, физики и т. п. Применительно к этим областям человеческой деятельности следует пользоваться понятием «методика»: методика изучения криминалистики, методика научной работы, методика химических или физических исследований и т. д.

И в то же время совершенно правомерно и корректно использовать эту категорию при определении таких видов деятельности, как сдача экзамена (по той же криминалистике или по любым другим учебным дисциплинам, что постоянно и достаточно эффективно используется многими студентами), утверждение плана работы химического или физического института, финансовых смет на проведение определенных экспериментов, утверждение бюджета и т. д.

Везде, где есть хотя бы элементы потенциальной или реальной конфликтности, где есть необходимость предупреждать или преодолевать чье-либо противодействие – есть тактика. А потому, как верно заметил Н.Т. Ведерников, «во всех сферах деятельности человека, где имеет место тактика, будь то классовая борьба, военное искусство, дипломатия, спорт или расследование преступлений, присутствует элемент конфликтности и борьбы отношений, и каждая из сторон стремится избрать наиболее эффективные приемы достижения своих целей»[141]. Повторю в силу принципиального значения данного положения: именно этим и обусловливается само существование тактики в той или иной сфере человеческой, тем более профессиональной, деятельности.

В криминалистику же понятие «тактика» в данном его смысле было привнесено одним из первых ученых-криминалистов А. Вайнгартом в 1910 году. Он в предисловии к одной из своих работ написал: «Цель этой книги – дать криминалисту то, что дает военному стратегия и тактика. Поэтому я и назвал ее «Уголовная тактика»[142].

К сожалению, именно этот принципиальнейший аспект «выпал» из приведенного, да и большинства других известных мне определений криминалистической тактики (из чувства научной корректности скажу, что, помимо моих работ по данному вопросу, рассматриваемая особенность тактики была отражена и в определении следственной тактики, предложенном в свое время А.А. Фелющенко. По его мнению, изучаемая этим разделом криминалистики совокупность приемов раскрытия и расследования преступлений направлена на преодоление противодействия заинтересованных лиц и устранение факторов, препятствующих установлению истины[143].

Криминалистическая тактика – это часть науки криминалистики, не просто, как полагают многие ученые, разрабатывающая на основе соответствующих научных положений рекомендации по организации и планированию, определению линии поведения субъектов и приемы проведения отдельных действий. Криминалистическая тактика все это изучает и разрабатывает для совершенно определенных условий – потенциальной или реальной конфликтности интересов субъектов, профессионально взаимодействующих в уголовно-процессуальном исследовании преступлений – и в совершенно определенных целях – для преодоления реального и предупреждения потенциального, непосредственного или опосредованного противодействия со стороны субъектов, имеющих иные интересы, чем интересы субъекта, для которого данный вид тактики изучается и разрабатывается.

На криминалистическую тактику как раздел, подсистему науки криминалистики распространяется все сказанное ранее о предмете этой науки, ее предметной области (уголовно-процессуальном исследовании преступлений) и ее субъектах – лицах, осуществляющих предварительное расследование преступлений (дознавателе, следователе, руководителе следственного органа), прокуроре – государственном обвинителе, адвокате – защитнике подозреваемого (обвиняемого, подсудимого) по уголовному делу.

Имеется единственное исключение: специалист и эксперт, также относимые мной, как, впрочем, и другими учеными, к субъектам криминалистики, не имеют своего процессуального интереса в уголовном деле, связанного с необходимостью предупреждать или преодолевать чье-либо противодействие. Они являются субъектами изучения и использования достижений трех других разделов науки криминалистики (ее общей теории, криминалистической техники и криминалистической методики, причем последней лишь в части методик использования ими специальных познаний и умений). Но субъектами криминалистической тактики по изложенным причинам они не являются.

Обоснованность именно такого подхода, на мой взгляд, нашла отчетливое выражение в УПК РФ, в котором и специалист, и эксперт отнесены не к стороне обвинения или защиты (профессиональные представители их, несомненно, являются субъектами криминалистической тактики), а наряду со свидетелем, переводчиком и понятым к «иным участникам уголовного судопроизводства» (гл. 8 УПК РФ).

Отсюда под криминалистической тактикой следует понимать систему научных положений и разрабатываемых на их основе соответствующих средств (приемов, рекомендаций по их реализации, операций) допустимого и рационального собирания, исследования и использования доказательственной информации следователем (дознавателем), прокурором – государственным обвинителем, адвокатом – защитником, каждым в соответствии со своей процессуальной функцией в условиях потенциального или реального, непосредственного или опосредованного противодействия со стороны лиц или органов, имеющих иные интересы в уголовном судопроизводстве, чем те, которые имеет субъект, для оптимизации деятельности которого соответствующий вид криминалистической тактики создается.

Таким образом, в системе криминалистической тактики можно выделить две самостоятельные подсистемы: тактику уголовного преследования, в свою очередь состоящую из следственной – предварительного расследования преступлений и тактики прокурорской – государственного обвинения по уголовным делам, и тактику адвокатскую (тактика профессиональной защиты от подозрения или обвинения в совершении преступления).

Еще раз подчеркну: эти виды тактик содержательно различаются между собой тем, что создаются в целях оптимизации деятельности совершенно определенных субъектов. Скажем, изучение проблем производства следственных действий, а таких множество, лежит в предметной области следственной тактики; изучение же проблем участия защитника в производстве следственных действий, а их еще больше, составляет весьма значительный раздел другого вида тактики – тактики профессиональной защиты от обвинения.

Все изучаемые и разрабатываемые криминалистической тактикой средства и методы (приемы, рекомендации, операции – их сущность рассмотрим чуть ниже) базируются на соответствующих научных положениях. Последние же, в свою очередь, аккумулируют в себе интерпретированные с учетом специфики данного раздела криминалистики результаты проявления определенных закономерностей, которым подчиняется криминалистическая деятельность и криминалистическая наука в целом.

В числе основных научных положений криминалистической тактики большинство ученых выделяют: уголовно-процессуальные, логические, психологические, этические, собственно тактические положения. Суть их ясна уже из самих наименований. И тем не менее представляется нелишним хотя бы вкратце раскрыть их суть.

Любые действия любого субъекта криминалистической тактики подчиняются уголовно-процессуальному закону, осуществляются в рамках процессуальных институтов и правоотношений, его прав и обязанностей, предопределенных уголовно-процессуальным правом. Оптимизация деятельности субъекта тактики невозможна без учета закономерностей, выявленных логикой и психологией. Тактика основана на использовании проявлений отдельных закономерностей, так же как и на глубоком понимании, «прочувствовании» этим субъектом каждого своего действия, каждого реализуемого им приема, нравственного характера всей своей тактической деятельности, оцениваемых с позиций общей и судебной этики как науки о нравственности и морали. Специфика тактической деятельности в уголовном судопроизводстве, многолетний ее опыт позволяют рассматривать его обобщенные результаты как систему собственно тактических научных положений.

Если говорить о содержании криминалистической тактики, то в самом общем виде оно представляется мне следующим:

• тактика организации, планирования исследования преступлений с позиции соответствующего ее субъекта: организации и планирования расследования преступлений; организации и планирования возбуждения и поддержания государственного обвинения; организации и планирования защиты от подозрения и обвинения в совершении преступлений на предварительном следствии и при судебном рассмотрении уголовных дел адвокатом – защитником подозреваемого, обвиняемого, подсудимого и осужденного;

• тактика взаимодействий и взаимоотношений субъекта данного вида тактики с другими профессиональными участниками уголовного судопроизводства и другими лицами, в том или ином качестве участвующими в процессуальном исследовании преступлений или вовлекаемыми в этот процесс. Так, следственная тактика изучает и разрабатывает соответствующие средства взаимодействий следователя с органами дознания, экспертами, адвокатами, обвиняемыми, потерпевшими и т. д. Адвокатская тактика разрабатывает и изучает средства и способы взаимодействия защитника со следователем и другими указанными выше лицами, но уже со своих позиций, в своих предопределенных уголовно-процессуальной функцией защитника целях и в рамках своих процессуальных полномочий, и т. д. В силу значимости проблемы тактики взаимодействий остановимся на ней чуть подробнее.

Для каждого субъекта криминалистической тактики серьезность и значимость противоречий в отдельных видах взаимодействий различна, следовательно, различны и средства их предупреждения и разрешения. Скажем, противоречия между следователем и обвиняемым более отчетливы, чем противоречия во взаимодействиях того же обвиняемого и его адвоката; естественно, они требуют для своего предупреждения и разрешения разных усилий и различных тактических средств. Кроме того, даже принципиальное единство профессиональных интересов некоторых участников исследования преступлений не исключает возможность возникновения между ними противоречий, предупреждение и разрешение которых предполагает использование тактических средств. Так, по результатам моих исследований более 82 % опрошенных следователей и оперативных работников признали факты существования между ними конфликтов. Весьма примечательно, хотя, впрочем, вполне естественно, что респонденты называли различные их причины: следователи – нежелание оперуполномоченных выполнять ответственно свои обязанности; сотрудники органа, осуществляющего оперативно-розыскную деятельность, – неумение следователей использовать представляемую ими оперативную информацию и дачу следователями поручений о производстве следственных и иных действий, не свойственных функциональным обязанностям данных должностных лиц. Иногда причиной противоречий во взаимодействиях является неверное понимание процессуальных функций взаимодействующих между собой субъектов исследования преступлений. Так, мнение почти половины опрошенных профессиональных участников уголовного судопроизводства о том, что адвокат должен содействовать раскрытию и расследованию преступлений (да-да, именно так, хотя я не сомневаюсь, что это мнение ошибочно), естественным образом обусловливает возникновение связанных с этим противоречий между защитником и лицами, осуществляющими уголовное преследование подзащитного, и требует для их нейтрализации и разрешения средств, соответствующих определенному виду тактики (следственной, адвокатской);

• тактика отдельных следственных и иных процессуальных действий по исследованию преступлений соответствующим субъектом, для которого данный вид криминалистической тактики изучается и разрабатывается.

Конечно же, можно выделить и иные направления изучения и разработки соответствующих видов тактики (например, тактику использования тем или иным ее субъектом в своей деятельности достижений научно-технического прогресса и т. п.). В свою очередь, внутри того или иного вида криминалистической тактики можно провести классификацию его содержания и по другим основаниям. Например, следственную тактику можно изучать по этапам доказательственной деятельности следователя: тактика собирания, исследования, использования следователем доказательственной информации. Адвокатскую тактику можно изучать и разрабатывать как по этапам доказательственной деятельности адвоката, так и по стадиям уголовного судопроизводства, на которых она реализуется: тактика участия адвоката на предварительном следствии, тактика участия адвоката в судебном рассмотрении уголовного дела, в том числе в суде первой и других инстанций отдельно. Тактика государственного обвинения может состоять из тактики его возбуждения и тактики поддержания в суде, в том числе, как и в адвокатской тактике, в зависимости от вида инстанции, в котором оно осуществляется.

И тем не менее мне представляется, что наиболее существенную часть любого вида криминалистической тактики составляет тактика ее субъекта в производстве следственных действий, а также судебных действий следственного характера.

Напомню, что под таковыми в криминалистической и уголовно-процессуальной теории понимаются закрепленные уголовно-процессуальным законом отдельные комплексы познавательных и удостоверительных операций, направленных на собирание, исследование, использование и оценку доказательств. Замечу, что в последнее время весьма содержательные работы о следственных действиях опубликованы А.Б. Соловьевым, С.А. Шейфером и другими видными отечественными криминалистами[144].

В то же время ученые различно понимают и суть следственных действий, и их систему. Одни полагают, что все процессуальные действия следователя есть действия следственные; другие (в том числе и я) – что все следственные действия есть действия процессуальные, но далеко не все процессуальные его действия есть действия следственные, ибо далеко не все они направлены непосредственно на доказывание, на переработку доказательственной информации (например, избрание обвиняемому меры пресечения, отстранение его от должности и ряд других действий преследуют иные цели, чем доказывание). Также обстоит дело и с действиями судебными. Далеко не все они носят при всей своей значимости следственный характер. В силу значимости данной проблемы для определения содержания этой наиболее существенной части криминалистической тактики остановимся на ней несколько подробней.

А.А. Протасевич, Д.А. Степаненко и В.И. Шиканов, проанализировав действовавший в то время уголовно-процессуальный закон, пришли к выводу, что он закрепляет 14 следственных действий: допрос (подозреваемого, обвиняемого, подсудимого, свидетеля, потерпевшего, эксперта); очная ставка; предъявление для опознания, обыск; осмотр; освидетельствование; задержание подозреваемого; наложение ареста на имущество; наложение ареста на почтово-телеграфную корреспонденцию; выемка предметов и документов, имеющих значение для дела (помимо почтово-телеграфной корреспонденции); следственный эксперимент; экспертиза; эксгумация; получение образцов для сравнительного исследования[145].

Вряд ли с этим перечнем, с учетом сказанного выше о сущности следственных действий, можно полностью согласиться. Во-первых, одни из называемых ими в качестве самостоятельных следственных действий по существу являются лишь разновидностями других следственных действий, входящих в тот же перечень, соотносясь с ними как частное с общим. Что такое, например, освидетельствование, как не разновидность осмотра, состоящая в осмотре тела живого человека? Что такое очная ставка, как не разновидность допроса, ибо суть ее и состоит не в чем ином, как в одновременном допросе двух лиц для устранения имеющихся существенных противоречий в данных ими ранее показаниях? Что такое выемка, как не разновидность обыска? Об этом, на мой взгляд, прямо говорит уголовно-процессуальный закон, указывающий, что выемка производится в порядке, установленном для производства обыска (ч. 2 ст. 182 УПК РФ), а потому, следовательно, представляет право на осуществление выемки принудительно. А принудительная выемка, вы уж извините, «чистый» обыск, правда, проводимый в облегченном по сравнению с «настоящим» обыском процессуальном режиме.

Во-вторых, я не понимаю, какая доказательственная информация в принципе может быть получена в результате таких действий, как наложение ареста на имущество, производимого, как известно, для обеспечения возмещения причиненного преступлением имущественного и морального вреда и (или) возможной конфискации имущества по решению суда, либо задержание подозреваемого, преследующего совершенно конкретные цели, не обусловливаемые целями доказывания как такового?

В-третьих, какая сама по себе доказательственная информация собирается и исследуется в результате таких – я бы называл их предследственными, вспомогательными – действий, как эксгумация или получение образцов для сравнительного исследования? Эксгумация состоит в извлечении трупа из места его захоронения. При всей своей организационной и этической сложности проведения эксгумация сама по себе не ведет к получению доказательственной информации; последняя может быть получена не из самого факта извлечения трупа из земли, а в результате его осмотра и проведения назначаемых в его отношении судебных экспертиз. Аналогично этому получение образцов для сравнительного исследования – лишь предследственное, вспомогательное действие, обеспечивающее возможность проведения такого действительно уже следственного действия, как назначение экспертизы.

Кстати, замечу, что в фундаментальном учебнике «Криминалистика» Т.В. Аверьяновой, Р.С. Белкина, Ю.Г. Корухова, Е.P. Россинской тактические проблемы освидетельствования совершенно обоснованно составляют параграф главы, посвященной тактике следственного осмотра, очной ставки – «Тактика допроса»; глава 40 озаглавлена «Технология (но не тактика. – О.Б.) получения образцов для сравнительного исследования».

Обращу внимание, что Уголовно-процессуальным кодексом 2001 г. в качестве самостоятельного следственного действия введена проверка показаний ранее допрошенных лиц на месте, связанном с исследуемым событием (ст. 194), а статья 186 «легализовала» такой источник судебных доказательств, как «контроль и запись телефонных и иных переговоров» и регламентировала порядок производства соответствующего действия.

Совсем кратко по этому поводу: анализ статьи 181 УПК РФ (следственный эксперимент) и статьи 194 УПК РФ, на мой взгляд, не оставляет никаких сомнений, что проверка показаний на месте – не что иное, как разновидность следственного эксперимента.

Что же касается контроля и записи телефонных и иных переговоров, то, по моему глубокому убеждению, это важное и сложное действие, несмотря на его процессуальное закрепление, как было, так и остается действием сугубо оперативно-розыскным, которое следователь самостоятельно в принципе произвести не может[146].

Подведу итог: по моему мнению, к следственным действиям, тактика которых составляет соответствующую часть содержания криминалистической тактики в целом, следует отнести следующие:

1) следственный осмотр (в том числе такую его разновидность, как освидетельствование);

2) обыск (в том числе такую его разновидность, как выемка);

3) допрос (в том числе и очная ставка, являющаяся его разновидностью);

4) следственный эксперимент (в том числе и проводимый путем проверки показаний на месте);

5) предъявление для опознания;

6) назначение экспертизы (обращаю внимание: именно назначение экспертизы, а не сама экспертиза, является следственным действием; сама же экспертиза в сути своей – лишь научное исследование представленных следователем объектов, предполагающее методику, а не тактику его производства).

Здесь может возникнуть следующий, достаточно логичный вопрос. Какое же противодействие следователь должен предупреждать или преодолевать при производстве таких действий, как осмотр или назначение экспертизы, производимых, так сказать, «бесконтактно» с лицами, имеющими иные, чем он, личные и профессиональные интересы в уголовном деле? И правомерно ли говорить о тактике этих следственных действий в контексте изложенного выше понимания криминалистической тактики в целом? Отвечу на этот вопрос утвердительно по двум причинам.

Во-первых, при производстве названных следственных действий следователь находится в условиях необходимости преодоления опосредованного противодействия со стороны лица, предпринявшего попытку уничтожить или исказить следовую обстановку произошедшего события (на месте происшествия, своей одежде, теле, осуществившего интеллектуальный или материальный подлог документов и т. п.). Либо как минимум скрывшегося с места происшествия или скрывшего свою причастность к расследуемому событию, либо, наконец, искажающего в своих объяснениях на месте происшествия его мотивы или существенные обстоятельства произошедшего. А это уже само по себе является противодействием объективному и полному исследованию данного деяния, в значительной мере усложняющим этот процесс. И именно на преодоление такого противодействия направлены названные следственные действия, для этого и разрабатывается их тактика.

Во-вторых, производство таких следственных действий осуществляется в условиях так называемых «конфликтов с природой». Суть их, если говорить образно, заключается в следующем постулате. Мы не знаем замысла господа Бога, не знаем «замыслов» природы, но априори принимаем их антагонистическими (противоположными) интересам, в нашем случае, следователя. Этому тезису есть корректное научное обоснование в научной дисциплине, именуемой теорией игр, суть которой видна из наименования книги И.Л. Вателя и Ф.И. Ерешко «Математика конфликта и сотрудничества» (М., 1973).

С такими конфликтами мы с вами, по сути, сталкиваемся постоянно. А наиболее характерным примером «конфликта с природой» является ежегодно ведущаяся на полях нашей необъятной Родины «битва за урожай» или борьба со снегом в городе, когда, как всегда внезапно, наступает зима.

Скажем, неизвестно, пойдет ли в конкретном случае перед осмотром места происшествия (или во время него) дождь или снег, который смоет либо скроет следы преступления, но, предполагая гипотетически такую возможность, криминалистическая тактика и выработала одну из своих основополагающих относительно данного следственного действия рекомендаций – о неотложном его характере с учетом этого возможного противодействия со стороны природы.

Объективное изменение следовой обстановки на одежде (и потерпевшего, и лица, совершившего преступление) в случае ее контакта с другими объектами обусловило разработку соответствующих тактических рекомендаций по ее изъятию и хранению для предупреждения таковых контактов, последовательности назначения судебных экспертиз по данному объекту и т. д.

И в этой же связи необходимо сделать следующее замечание: в таком противодействии «природа» всегда «играет на руку» только одной стороне в исследовании преступлений. В самом деле, дождь, смывающий следы на месте происшествия, противостоит интересам следователя и его действиям по обнаружению их при осмотре; в то же время он (дождь) в определенной мере облегчает деятельность адвоката по защите обвиняемого, следы которого тот самый дождь смыл. Несоблюдение – продолжу приведенный выше гипотетический пример – тактических рекомендаций по изъятию и хранению одежды, последовательности назначения по ней судебных экспертиз позволят защитнику поставить под обоснованное сомнение заключение экспертизы, если таковое используется обвинением как изобличающее подзащитного доказательство.

Перечисленные выше следственные действия, осуществляемые в суде (а на этапе судебного следствия, как известно, по закону возможно производство большинства из них), выступают как судебные действия следственного характера. Кроме того, к ним с определенной степенью условности следует отнести и выступления сторон в судебных прениях в части, касающейся исследования и оценки в них сторонами доказательств, ибо этот компонент является необходимым элементом доказывания, носящим достаточно отчетливый тактический характер.

2. Тактический прием как основа криминалистической тактики и проблемы его допустимости. Тактическая операция

Основу разработочной части криминалистической тактики составляет тактический прием. Об его сути в литературе высказываются различные мнения.

Одни ученые (Р.С. Белкин, И.М. Лузгин, В.И. Шиканов и др.) под тактическим приемом понимают рациональный способ действия или такую же линию поведения при организации, планировании и осуществлении предварительного и судебного следствия.

Другие полагают, что тактический прием (в следственной тактике) есть «научно обоснованная рекомендация о наиболее оптимальном поведении, способе действия следователя, разработанном с учетом типичных ситуаций производства следственных действий в целях создания эффективных условий подготовки, организации выявления, собирания и оценки доказательственной информации»[147].

Вторая точка зрения мне представляется неубедительной. При таком подходе, в сущности, ставится знак равенства между двумя криминалистическими категориями – приемом и рекомендацией. О том, что это неверно, свидетельствует хотя бы элементарный синонимический анализ этих понятий: термин «прием» обозначает способ действия, «рекомендация» – совет (см.: Словарь русского языка, М., 1959, Т. 3; 1961, Т. 4). Совет может быть лишь относительно чего-то, в том числе и относительно способов действия, т. е. приемов. Очевидно, что совет может быть дан лишь при наличии многозначности в возможных и допустимых способах действий. Если такой альтернативы нет, можно говорить о существовании единственного способа действий, оптимального для всех ситуаций.

Криминалистическая тактика обосновала сейчас уже аксиоматичное положение о том, что успех допроса зависит от наличия психологического контакта между следователем и допрашиваемым. Установление его – тактический прием. Однако при расследовании преступлений различных видов, при взаимодействии с лицами различных социально-психологических характеристик (несовершеннолетними, ранее судимыми и т. п.) реализация этого приема имеет серьезные особенности. Советы, как в тех или иных условиях устанавливать психологический контакт с допрашиваемым, и составляют содержание соответствующих тактических рекомендаций.

Здесь необходимо сделать небольшое отступление и рассмотреть сущность такой криминалистической категории, как следственная ситуация. Преимущественно именно к ним разрабатываются все тактические средства, ибо вся тактическая деятельность по исследованию преступлений – деятельность ситуационная. Тем более это представляется необходимым в связи с тем, что проблемы сущности и классификаций следственных ситуаций весьма неоднозначно трактуются в криминалистической литературе.

По мнению многих, можно сказать большинства, ученых, следственная ситуация – это обстановка расследования конкретного преступления. Так, Р.С. Белкин в «Курсе криминалистики» (т. 3, с. 129) понимает под ней «конкретную обстановку, в которой действует следователь и иные субъекты, участвующие в доказывании, и в которой протекает конкретный акт расследования». На этой же позиции стоят и авторы первого учебника криминалистики независимого Казахстана (так он проанонсирован на обложке работы): следственная ситуация, полагают они, «существующая в данный момент реальности, те условия, в которых действует следователь»[148].

С такой трактовкой следственной ситуации, на мой взгляд, нельзя согласиться. Основной просчет авторов, придерживающихся этой концепции, состоит, думается, в том, что они не делают различий между ситуацией (обстановкой) расследования конкретного преступления конкретным следователем и следственной ситуацией как категорией науки криминалистики.

При понимании следственной ситуации как обстановки, обусловливающей – осложняющей или облегчающей – расследование конкретного преступления, в ее структуру неизбежно вовлекаются личность конкретного следователя, а также технические, организационные и другие возможности, силы и средства, которыми конкретный следователь в каждом конкретном случае располагает при осуществлении расследования.

И поэтому одна и та же обстановка расследования конкретного преступления каждому из следователей может показаться различной и оценена может быть неодинаково. Это зависит от многочисленных факторов: опыта следователя, его интеллектуальных, психологических и эмоциональных особенностей, специализации его на расследовании преступлений отдельных видов, даже, может быть, от пола следователя. В каждом конкретном случае следователь располагает различной и материальной, и организационной базой для расследования. И если в этой связи понимать ситуацию расследования как следственную ситуацию, то наука криминалистика, разрабатывая тактические рекомендации по применению тех или иных приемов, должна была бы эти факторы учитывать. Тогда бы эти рекомендации выглядели примерно следующим образом: если ты следователь умный, делай так; если поглупее, – делай так; а если совсем интеллектуально плохой – делай так; или: если у тебя есть машина, делай так, если лошадка – делай так, и т. п. Разумеется, это очевидный нонсенс.

По моему убеждению, следственная ситуация как категория науки криминалистики есть не что иное, как модель типичных ситуаций расследования[149]. И, как любая модель, следственная ситуация в таком ее понимании охватывает, ограничивает себя лишь наиболее значимыми, наиболее типичными свойствами и признаками. И применительно к таким моделям создаются все криминалистические, в том числе тактические, средства.

Есть множество классификаций следственных ситуаций (Р.С. Белкина, В.К. Гавло, Л.Я. Драпкина и др.). В рамках настоящей лекции я не вижу необходимости в их подробном анализе, лишь скажу, что в определенной степени мое мнение по этой проблеме изложено в работах «Конфликтные ситуации на предварительном следствии» (Воронеж, 1984) и «Тактика уголовного преследования и профессиональной защиты от него» (М., 2008).

Хотелось бы лишь обратить внимание на следующий момент, недостаточно учитываемый в известных мне исследованиях проблем следственных ситуаций. Основания конструирования следственных ситуаций различаются в зависимости от того, в каких целях – тактических или методических – это конструирование производится (о следственных ситуациях с позиций криминалистической методики речь пойдет в соответствующей лекции).

С позиций следственной тактики наиболее значимы следственные ситуации, в основу классификации которых положено отношение субъекта взаимодействия следователя к имеющейся у данного субъекта и искомой следователем информации. По этому основанию можно выделить четыре следующие ситуации:

• субъект обладает искомой следователем информацией, адекватно ее воспринял, желает и может так же адекватно воспроизвести ее следователю;

• субъект обладает искомой следователем информацией, но воспринял ее и (или) передает следователю с неумышленными искажениями;

• субъект обладает искомой следователем информацией, но умышленно ее скрывает или искажает;

• субъект не обладает требуемой следователю информацией, но последний считает, что субъект ее по тем или иным причинам скрывает.

Несколько иные основания обусловливают возникновение той или иной ситуации в адвокатской тактике (по аналогии со следственными ситуациями их можно именовать защитными). К ним можно отнести два их структурообразующих фактора: отношение подзащитного к сущности предъявленного ему обвинения (возникшего в отношении его подозрения) в совершении преступления; наличие доказательств, изобличающих подзащитного в совершении инкриминируемого ему деяния, и степень информированности о них защитника.

С этих позиций можно выделить следующие защитные ситуации:

1) подзащитный признает свою вину в совершении вмененного ему преступления, и в деле имеются достаточные доказательства, объективно подтверждающие его признание;

2) подзащитный виновным себя признает, однако доказательств, объективно подтверждающих его признание, в деле не имеется;

3) подзащитный виновным себя не признает, а совокупность имеющихся доказательств, на взгляд адвоката, недостаточна для признания его виновным;

4) подзащитный виновным себя не признает, однако он, по мнению защитника, изобличается имеющимися доказательствами, и их совокупность достаточна для признания его виновным в совершении преступления (подробно обоснование этой классификации изложено мной в работах, рекомендованных для изучения этой темы).

Именно создание тактических приемов и рекомендаций по их реализации применительно к различным следственным (защитным) ситуациям в максимальной степени адаптирует все достижения криминалистической тактики к практическим потребностям того субъекта, для которого соответствующий вид тактики (следственной, адвокатской) разрабатывается.

Отсюда (с учетом нашего понимания предмета криминалистической тактики в целом) под тактическим приемом следует понимать научно и экспериментально обоснованный рациональный и допустимый способ действия или такую же линию поведения при собирании, исследовании и использовании доказательственной информации субъектом соответствующего вида криминалистической тактики в условиях потенциального или реального, непосредственного или опосредованного противодействия со стороны лиц и (или) органов, имеющих иные, чем данный субъект, личные или профессиональные интересы в уголовном судопроизводстве.

И соответственно под тактической рекомендацией следует понимать криминалистический научно и экспериментально обоснованный совет о рациональном и допустимом применении отдельных тактических приемов субъектом соответствующего вида криминалистической тактики в различных тактических ситуациях осуществления им своей деятельности.

Далее остановимся на нескольких весьма важных, но ранее не комментируемых положениях, включенных в сформулированные выше определения тактического приема и тактической рекомендации: о научной и (или) экспериментальной обоснованности и рациональном и допустимом их характере.

Все тактические средства создаются и включаются в арсенал субъектов правоприменительной деятельности трояким, если так можно выразиться, путем.

Во-первых, теоретическим – как обоснование наукой криминалистикой возможности использования в тактических целях результатов проявления отдельных закономерностей и отдельных результатов их проявления, осознанных в таком качестве и изученных наукой криминалистикой. Например, тактическая рекомендация о том, что для опознания человека опознающему следует предъявлять не менее трех, но не более девяти человек, основана на использования психологической закономерности, известной в литературе как «закон миллеровской семерки». Согласно ему человек одновременно адекватно и качественно может воспринимать семь плюс-минус два объекта.

Во-вторых, как обоснования криминалистикой возможности использования в тактических средствах отдельных способов действия и поведения, созданных практикой криминалистической деятельности. Характерным примером таковых являются так называемые нетрадиционные методы воздействия на допрашиваемого, предлагаемые Н.Н. Китаевым и рядом других криминалистов для включения в тактический арсенал (использование биоритмов допрашиваемого, музыки, запахов в процессе допроса), научная обоснованность и допустимость которых широко и активно обсуждается в литературе.

И наконец, в-третьих, волеизъявлением на то законодателя. Об этом следует сказать несколько подробнее.

В принципе в уголовно-процессуальный закон включаются лишь те обоснованные наукой криминалистикой и теорией судебных доказательств приемы и рекомендации, которые проявили свою оптимальность при исследовании преступлений любых видов во всех мыслимых следственных ситуациях. Я эти проблемы, как мне кажется, достаточно подробно рассмотрел в работе «Криминалистическая тактика и уголовно-процессуальный закон» (Воронеж, 1977).

Но это только в принципе. Далеко не со всеми включенными в действующий уголовно-процессуальный закон тактическими приемами и рекомендациями, на мой взгляд, можно согласиться, и не всегда законодатель в этом отношении последователен. Например, по УПК РСФСР 1960 г. запрещение задавать наводящие вопросы касалось почему-то лишь допроса свидетеля и потерпевшего, а также лица, дающего объяснения при производстве с ним опознания. Но это не было закреплено в такой же императивной форме относительно допроса подозреваемого или обвиняемого, хотя возможные негативные последствия использования такого тактического приема, как постановка наводящих вопросов, при допросе этих лиц ничем не меньше, чем при допросе свидетелей и потерпевших. УПК РФ 2001 г. эту коллизию устранил: статья 189 однозначно запретила постановку наводящих вопросов любому допрашиваемому независимо от его процессуального статуса.

Мне представляется тактически неверным то, что в соответствии со статьей 192 УПК РФ допрос на очной ставке должен начинаться с выяснения отношений между собой допрашиваемых. Дело в том, что выяснение отношений между участниками очной ставки перед постановкой им вопросов может иметь отрицательный «наводящий» эффект: лицо, которое понимает, что второй участник очной ставки даст изобличающие его показания, тут же может заявить, что отношения между ними неприязненные и тем самым в некой степени опорочить такие показания. Вопрос об отношениях между допрашиваемыми выяснять, безусловно, надо, но вряд ли нужно обязывать следователя во всех ситуациях именно с него начинать очную ставку.

Очень много спорных с позиции криминалистики приемов и рекомендаций, на мой взгляд, содержится и в ряде других статей Уголовно-процессуального кодекса. Но тем не менее – «закон есть закон», и содержащиеся в нем приемы и предписания, выраженные в императивной (обязательной) форме, подлежат неукоснительному исполнению и соблюдению.

Говорить о тактическом приеме как о «наиболее оптимальном поведении, способе действия», как это предлагается В.И. Комиссаровым и некоторыми другими авторами, на мой взгляд, излишне амбициозно (не обращая даже внимание на саму некорректность словосочетания «наиболее оптимальное»: оптимальное означает наилучшее). Проблема оптимальности настолько сложна и неоднозначна, что о том, наилучшим ли был использованный прием или нет, можно судить лишь по результатам его применения в конкретных условиях, в конкретной тактической ситуации расследования конкретного преступления. Мне думается, что более точно в данном случае говорить о рациональности приема. Иными словами, стоящую перед субъектом тактическую цель в принципе можно достигнуть несколькими способами действий. Один из них нам в настоящее время теоретически и эмпирически представляется более рациональным – его-то мы и облекаем статусом тактического приема, осознавая при этом, что, возможно, теория и практика криминалистики в дальнейшем создаст более рациональный способ действия для достижения той же тактической цели.

Более сложный и, конечно же, более принципиальный характер носит вводимое в определение тактического приема указание на такое непременное его свойство, как допустимость. Есть мнение, что включение указания на него в определение тактического приема необоснованно, ибо это аксиоматичное положение. Действительно, это аксиоматично. Но само понимание допустимости тактического приема настолько в высшей степени дискуссионно, что не может не сказаться на самой сущности разрабатываемых криминалистикой тактических средств. Прежде чем рекомендовать тот или иной способ действия в качестве тактического приема, принципиально важно решить вопрос о его допустимости, и именно на это направлено данное указание в определении сущности тактического приема как одной из основных криминалистических категорий.

Тут же скажу: указание части 2 ст. 189 УПК РФ о том, что помимо запрета на постановку наводящих вопросов в «остальном следователь свободен при выборе тактики допроса», на мой взгляд, чрезвычайно опасно, и на практике может повлечь далеко идущие негативные последствия. Будем надеяться, что следователи не воспримут ее как своеобразную индульгенцию на возможность использования любых тактических приемов проведения этого следственного действия, а, напротив, станут более серьезно относиться к решению вопроса об их допустимости.

По мнению большинства исследователей данных проблем, тактический прием допустим, если он отвечает трем взаимосвязанным и взаимообусловленным условиям (критериям): законности, нравственности и избирательности воздействия. Рассмотрим эти критерии в силу их принципиальнейшей значимости подробнее.

Тактический прием должен быть законным, правомерным. Это означает, что он должен применяться субъектом соответствующего вида криминалистической тактики в рамках и пределах его компетенции, установленных законом, при неукоснительном соблюдении им установленных запретов на то или иное поведение (например, наводящие вопросы запрещаются) и предписаний об условиях производства отдельных следственных действий (например, лиц, предъявляемых для опознания, должно быть не менее трех).

Принципиальное значение для оценки допустимости тактического приема с позиций критерия его законности являются положения статьи 164 УПК РФ: «При производстве следственных действий недопустимо применения насилия, угроз и иных незаконных мер, а равно создание опасности для жизни и здоровья участвующих в них лиц».

В то же время и в этом, на первый взгляд не вызывающем возражений, положении не все так просто. В частности, как понимать в его контексте предупреждение свидетеля и потерпевшего перед началом их допроса об ответственности по статьям 307 и 308 УК РФ? Разве это не угроза уголовной ответственности за дачу этими лицами заведомо ложных показаний или за отказ от дачи показаний, но угроза законная и вполне допустимая? Или введенное статьей 112 УПК РФ право следователя на отобрание обязательства о явке не только от обвиняемого или подозреваемого, но и от потерпевшего и свидетеля с разъяснением этим лицам последствий нарушения обязательства? Разве это также не законная угроза?

С этими процессуальными предписаниями корреспондируется статья 302 УК РФ, установившая весьма строгую уголовную ответственность за принуждение подозреваемого, обвиняемого, потерпевшего, свидетеля к даче показаний либо эксперта к даче заключения путем применения угроз, шантажа и иных незаконных действий со стороны следователя или лица, производящего дознание. Особо хочу обратить внимание, что речь в данной статье идет об уголовной ответственности следователя или дознавателя вне зависимости от того, правдивые или ложные показания ими получаются или делается попытка их получить.

Такой же граничный характер для оценки допустимости тактического приема с позиции критерия законности, но уже для адвокатской тактики носят уголовно-процессуальные предписания о полномочиях защитника (ст. 53 УПК РФ) и несомненно также имеющая отношение к тактической деятельности адвоката статья 306 УК РФ. Ею установлена «полновесная» уголовная ответственность за подкуп или принуждение свидетеля, потерпевшего к даче ими ложных показаний или к уклонению от дачи показаний, а также эксперта к даче им ложного заключения и переводчика к осуществлению им неправильного перевода.

Кстати скажу, мне неясно, почему в круг лиц, в отношении которых возможны подкуп или принуждение, не включены подозреваемый и обвиняемый? Разве не реальны ситуации, когда и в отношении их осуществляются подобные действия для «убеждения» «взять преступление на себя» либо смягчения степени участия другого лица?

С высокой степенью уверенности можно предположить, что именно такие действия защитников имели в виду опрошенные профессиональные участники уголовного судопроизводства, 76,7 % которых отметили, что адвокаты чаще всего используют для защиты как законные, так и незаконные средства[150].

Этичность тактического приема означает, что он, вне зависимости от того, кем из профессиональных участников уголовного судопроизводства применяется, должен соответствовать принципам морали и нравственности, требованиям общей и судебной этики. Это, казалось бы, очевидно. Но как раз именно оценка допустимости конкретных тактических средств с позиций их этичности вызывает наибольшие разногласия среди криминалистов. К сожалению, большинство из них решают этот вопрос, можно сказать, ригористически, исходя из личного понимания морали и нравственности, не утруждая себя сколь-либо серьезным этическим обоснованием своего мнения.

Следует в этой связи согласиться с А.Д. Бойковым, заметившим, что наиболее существенным недостатком многих работ по судебной этике как раз и является то, что нравственные оценки тех или иных тактических приемов следователя, адвоката авторами не обосновываются, а лишь провозглашаются[151].

Понимая всю серьезность подобных «обвинений», в подтверждение сказанному приведу несколько мнений ученых по вопросу этической допустимости одного и того же приема из арсенала следственной тактики. Он заключается в создании у подследственного преувеличенного представления об объеме имевшихся у следователя доказательств и их значимости.

М.С. Строгович пишет: «…нет никаких сомнений в том, что (это) есть обман лица, с сообщением ему ложных сведений, а не что иное. Но солгать можно прямо, словами, а можно то же сделать более сложным способом, – таким образом, что слова и предложения сами по себе ложными не являются, но они так построены и даны в таком контексте, сказаны таким тоном и с такой мимикой, что тот, кому они высказаны, ложь примет за правду, а правду за ложь. А это есть обман, ложь, которая от того, что она подана в особо хитроумной форме, не делается допустимой; наоборот, она приобретает особо нетерпимый, незаконный и аморальный характер».

Мнение Г.Ф. Горского и Д.П. Котова по этому же поводу: «…при создании преувеличенного представления об объеме отдельных доказательств, следователь всегда неизбежно стоит на грани лжи. Это всегда необходимо учитывать».

Р.С. Белкин, проанализировавший приведенные мнения, приходит к иному выводу – о допустимости этого тактического приема без каких-либо оговорок, ибо видит в нем лишь создание следователем условий, при которых у подследственного может сформироваться ошибочное представление об объеме имеющихся в распоряжении следователя доказательств: «Он (следователь) лишь создает такие условия, при которых у подследственного это формирование становится возможным, а случится это или нет, – зависит целиком от подследственного, от свободно выбранной им позиции».

Таким образом, эти авторы приходят к принципиально различным суждениям об этической оценке допустимости рассматриваемого тактического приема. И видимо, в этой связи, с одной стороны, прав Р.С. Белкин, который заключает свой анализ мнений различных авторов по проблеме допустимости ряда тактических приемов словами: «Криминалистическая тактика не рассчитана на «эксцесс исполнителя» и не может во всех случаях предусматривать популярную в технике «защиту от дурака» в виде, например, системы предохранителей, не позволяющих по невежеству или небрежности нажать спусковое устройство»[152].

Тем не менее криминалистика разработала ряд систем оценки этической допустимости тактических средств. И такой подход не только вполне «допустим», но и плодотворен. Аккумулирование в них этических принципов и знаний в приложении к специфике различных аспектов криминалистической деятельности и к ее различным субъектам позволяет хотя бы в определенной степени решать столь насущный и вечно актуальный вопрос о правоприменении как нравственной самости, если не исключить, то хотя бы уменьшить вероятность подхода к праву, как к «факультету ненужных вещей» – науке о формальностях, бумажках, процедурах»[153].

И все же при всей, казалось бы, тщательнейшей разработанности этих проблем, предлагаемые отдельными авторами критерии нравственного поведения и действий профессиональных участников тактической деятельности в уголовном процессе, не вызывая в большинстве своем принципиальных возражений, страдают одним общим существенным недостатком. Они оказываются в отдельных ситуациях либо недостаточными, либо «размытыми» для оценки с их позиций этической допустимости конкретных тактических средств в многообразных ситуациях практической деятельности.

Весьма показательны в этом отношении следующие данные относительно допустимости тактических приемов, основанных на обмане, которые приводит в одной из своих работ Р.С. Белкин:

«Опрос 210 следователей органов прокуратуры и внутренних дел свидетельствует, что 75 % респондентов считают обман допустимым, хотя и прибегают к нему в своей практике редко или вообще не прибегают; 10 % считают обман аморальным и недопустимым в следственной практике, указывая в то же время, что рекомендуемые в литературе «хитрости» и «ловушки» они не считают основанными на обмане; 15 % респондентов в той или иной форме уклонились от прямого ответа. К этому следует добавить, – пишет автор, – что некоторые из тех следователей, которые отрицают правомерность обмана, в личной беседе приводили подчас такие примеры, которые свидетельствовали об их нечетком представлении об обмане или слишком узком толковании этого понятия»[154].

Видимо, для того, чтобы критерий этичности тактических средств «работал», позволял в каждом конкретном случае наиболее точно и объективно оценить допустимость отдельных из них, он должен представлять значительно более разветвленную систему, в идеале охватывающую все мыслимые средства и ситуации, возникновение которых возможно в деятельности того или иного профессионального участника тактической деятельности в уголовном процессе. И, как сказано, криминалистика и судебная этика создали несколько таких систем (в основном лишь применительно к деятельности следователя). Обычно они представляют собой наборы условий, которым, на взгляд их авторов, с позиции нравственности и морали, принципов общей и судебной этики должен соответствовать избираемый тактический прием. Уязвимость этого подхода, на мой взгляд, заключается в том, что такие системы всегда «открыты»: они всегда могут быть дополнены и другими не менее значимыми с точки зрения этики положениями (количество последних неисчерпаемо).

Более плодотворным, «работоспособным» представляется подход к созданию системы условий, составляющих критерии этической допустимости тактических средств следователя, предложенный И.Е. Быховским. Им сформулирован практически исчерпывающий ряд положений, ни одно из которых не должен нарушать тактический прием. Иными словами, если тактический прием не нарушает ни одного из предлагаемых им условий – он с позиции этики допустим и может использоваться следователем. Здесь, я думаю, уместно заметить, что заповеди Моисея, на которых, в сущности, строится вся современная мораль и этика, также негативны по форме: не убий, не укради, не лжесвидетельствуй…

Итак, по мнению И.Е. Быховского, тактический прием расследования не должен:

1) унижать честь и достоинство обвиняемого, подозреваемого или иных лиц;

2) влиять на позицию невиновного, способствуя признанию им несуществующей вины;

3) оправдывать само совершение преступления и преуменьшать его общественную опасность;

4) способствовать оговору со стороны обвиняемого или иного лица других невиновных лиц, а также обвинению виновных лиц в большем объеме, нежели это соответствует их фактической вине;

5) строиться на неосведомленности подозреваемого, обвиняемого или иных лиц в вопросах уголовного права и процесса;

6) способствовать развитию у обвиняемого, подозреваемого или иных лиц низменных чувств, даче ими ложных показаний, совершения других аморальных поступков;

7) основываться на сообщении следователем обвиняемому, подозреваемому или иным лицам заведомо ложных сведений, в частности о происхождении предметов или документов;

8) подрывать авторитет органов прокуратуры, МВД, суда[155].

Очевидно, что для тактических средств профессиональной защиты от обвинения как разработочной части адвокатской тактики система запретов, составляющих этический критерий их допустимости, с учетом специфики уголовно-процессуальной функции и самой деятельности адвоката, должна быть несколько иной.

Изложенная выше «система Быховского» нами в одной из работ она была интерпретирована применительно к тактическим средствам профессиональной защиты от обвинения следующим образом.

Тактическое средство профессиональной защиты от обвинения не должно:

а) основываться на сведениях, унижающих честь и достоинство обвиняемого, потерпевшего и иных лиц, если таковые данные не влияют на вопросы доказанности виновности подзащитного или на степень его ответственности за совершенное преступление;

б) оправдывать само совершение преступления;

в) основываться на побуждении своего подзащитного или иных лиц к оговору ими невиновных лиц, а также обвинению виновных лиц в большем объеме, нежели это соответствует их фактической вине;

г) препятствовать сознательному и свободному желанию подзащитного или иного лица признать свою вину в совершении преступления или дать относительно его показания;

д) оставлять в неосведомленности подзащитного во всех правовых аспектах его дела;

е) основываться на использовании заведомо ложных сведений, в частности, о происхождении предметов и документов;

ж) необоснованно подрывать авторитет следственных, прокурорских и судебных органов и отдельных их представителей[156].

Подробное обоснование этой системы этического критерия допустимости тактических средств профессиональной защиты приведено, как сказано, в вышеназванной работе. Здесь же лишь хотелось бы обратить внимание на то, что основана она на следующем постулате, сформулированном в свое время А.Ф. Кони: «…для защитника нет чистых и грязных, правых и неправых дел, а есть лишь даваемый обвинением повод противопоставить доводам прокурора всю силу и тонкость своей диалектики, служа ближайшим интересам клиента и не заглядывая на далекий горизонт общественного блага»[157].

Избирательность тактического приема как критерий его допустимости мне представляется более «прозрачным», чем рассмотренные выше, и позволяющим практически однозначно решать проблемы возможности использования конкретных средств из арсенала субъекта.

Суть его, если говорить вкратце и применительно к следственной тактике, может быть сформулирована следующим образом: тактический прием должен оказывать желаемое следователем воздействие лишь на лицо, обладающее искомой следователем информацией, и быть нейтральным (т. е. не оказывать воздействия) для всех остальных лиц, в отношении которых он применяется.

Здесь надо обратить внимание на такой принципиальный момент. Следователь, обдумывая возможность применить тот или иной тактический прием, достоверно не знает, обладает ли субъект его предполагаемого воздействия искомой им, следователем, информацией, а лишь предполагает это с определенной, меньшей или большей степенью вероятности, основанной на имеющихся у него доказательствах или оперативных данных; достоверно же, повторю, этого он не знает. Именно роль лакмусовой бумажки в этом отношении и должен выполнить допустимый с позиций рассматриваемого критерия тактический прием: выявить – обладает ли данный субъект необходимой следователю информацией и в оптимальном случае – побудить данного субъекта к свободной и осознанной передаче такой информации следователю.

И потому неточно, на мой взгляд, утверждение Р.С. Белкина и некоторых других авторов о том, что избирательность воздействия «есть направленность воздействия лишь на определенных лиц и нейтральность по отношению к остальным»[158]. Не направленность, а именно воздействие приема лишь на лицо, обладающее требуемой следователю информацией, и нейтральность, т. е. «невоздействие» этого же приема на лиц, таковой не обладающих, есть суть избирательности как критерия допустимости тактических приемов.

Если тактический прием в принципе не может повлечь за собой ложный самооговор или ложный оговор человеком, к которому он применяется, иных лиц в совершении преступления – он допустим; противное исключает допустимость тактического приема. Именно на этом подходе основано мое мнение о допустимости так называемых «следственных хитростей» (их еще именуют «психологическими ловушками» или «тактическими комбинациями»), а также значительно более осторожное отношение к допустимости такого тактического приема, как «разжигание конфликта» (обоснование этой моей позиции можно найти в моих работах, рекомендованных к изучению по этой теме).

Применительно к адвокатской тактике критерий избирательности заключается в том, чтобы используемое защитником тактическое средство не усугубляло положения подзащитного и было как минимум нейтральным по отношению к предъявленному последнему обвинению или возникшему в отношении его подозрению в совершении преступления, степени ответственности за его совершение и доказанности обвинения или подозрения. За обоснованием этого положения вновь отошлю к своей названной выше монографии, посвященной защите от обвинения в уголовном процессе. Здесь же ограничусь цитатой из работы известного отечественного юриста Н.Н. Полянского: «Защитник не должен сознательно вредить своему клиенту даже во имя справедливости… Защитник не вправе представлять суду доказательства или сообщать обстоятельства, которые увеличивают шансы обвинительного приговора или могут повлиять в неблагоприятную для подсудимого сторону»[159].

Заканчивая рассмотрение этого вопроса, отмечу, что некоторые криминалисты в систему критериев допустимости тактических средств включают и иные положения: научную обоснованность и эффективность приема (С.Ю. Якушин), ряд праксеологических требований, таких, как целесообразность, рентабельность, безопасность, доступность (В.Г. Лукашевич), и т. д. Но мне представляется, что сформулированные выше критерии (вновь перечислю их: законность, этичность, избирательность воздействия) самодостаточны для решения с их позиций принципиальнейшего вопроса допустимости тактических средств.

И к слову сказать, мне совершенно непонятно, почему избирательность воздействия как один из основных критериев допустимости тактических средств «выпал» из числа таковых в фундаментальном учебнике для вузов по курсу «Криминалистика»[160].

Помимо приема и рекомендации, арсенал тактических средств включает в себя и тактическую операцию.

Насколько мне известно, это понятие было введено в криминалистический оборот в начале семидесятых годов известным отечественным (в настоящее время, увы, зарубежным, белорусским) криминалистом А.В. Дуловым. В дальнейшем проблемы теории тактических операций активно и плодотворно разрабатывались Р.С. Белкиным, Л.Я. Драпкиным, И.М. Комаровым, В.И. Шикановым и другими учеными.

Суть теории тактических операций заключается в осознании того, что отдельные тактические задачи расследования не могут быть разрешены проведением лишь одного или нескольких следственных действий даже с использованием в их рамках всех соответствующих тактических приемов, а требуют сложного комплексного подхода к разрешению поставленной (возникшей) перед субъектом исследования преступления задачи.

Исходя из этой посылки, А.В. Дулов, уточнив и углубив под влиянием проведенных различными авторами исследований свое первоначальное определение тактической операции, в конечном счете сформулировал понятие данной криминалистической категории следующим образом: тактическая операция есть «совокупность следственных, оперативных, ревизионных и иных действий, разрабатываемых и производимых в процессе расследования по единому плану под руководством следователя с целью реализации такой тактической задачи, которая не может быть решена производством по делу отдельных следственных действий»[161].

Столь усложненное определение тактической операции сконструировано А.В. Дуловым, видимо, с желанием «обойти» в нем высказанные сомнения в содержании, да и в правомерности использования в данном контексте самого термина «операция». Дело в том, что отдельные ученые, в частности Р.С. Белкин, полагают, что поскольку: а) термин «операция» обозначает совокупность взаимосвязанных и необходимых действий для достижения желаемого результата, б) задачи, стоящие перед тактическими операциями в приведенном их понимании, для своего достижения далеко не всегда требуют совокупности действий, обладающих указанными их признаками (необходимостью и взаимосвязанностью), главным образом первым из этих свойств, то для их обозначения научно корректен термин не «операция», а «комбинация». С учетом этого им под тактической комбинацией предлагается понимать «определенное сочетание тактических приемов или следственных действий, преследующее цель решения конкретной задачи расследования и обусловленное этой целью и следственной ситуацией»[162].

Мне не представляется принципиально важным, каким термином – «операция» или «комбинация» – в данном контексте следует пользоваться. Но с учетом уже упоминавшейся «бритвы Оккама» (не следует, справедливо считал он, создавать новые сущности без надобности), я не вижу необходимости в замене уже в целом устоявшегося в криминалистической литературе понятия «тактическая операция» каким-либо другим, в том числе и «комбинацией». И в то же время полагаю целесообразным хотя бы вкратце высказать несколько соображений по некоторым вопросам, связанным с этой проблемой.

Во-первых, вряд ли можно согласиться с тем, что обязательным признаком операции является совокупность необходимых составляющих ее действий (согласованных – да, но необходимых ли?). Ссылкам Р.С. Белкина на утверждения отдельных ученых о необходимом характере действий, составляющих операцию, можно противопоставить и иные. Например, в такой научной дисциплине, как исследование операций, термином «операция» именуется «совокупность действий, направленных на достижение некоторой цели»[163]. Практически такое же определение приводится в энциклопедическом словаре: «Операция – а) законченное действие или ряд связанных между собой действий, направленных на решение определенной задачи; б) совокупность ударов, боев, сражений, согласованных и взаимосвязанных по цели, времени и месту…»[164].

Жестко обозначить всю совокупность действий, составляющих операцию, без учета многообразных объективных и субъективных факторов, в том числе и ситуации ее планирования и проведения, значит уподобляться небезызвестному немецкому генералу из «Войны и мира» («…Для этой цели необходимо… Первая колонна марширует… Вторая колонна марширует… Третья колонна марширует…»).

Что касается второго замечания Р.С. Белкина, то мне кажется, что все исследование преступлений можно представить себе в виде необходимости последовательного или параллельного решения его субъектом отдельных локальных задач. Минимально необходимый перечень их предопределен и очерчен предметом доказывания по уголовному делу (ст. 73 УПК РФ: событие преступления – место, время, способ и другие обстоятельства совершения преступления; виновность обвиняемого в совершении преступления, мотивы его и т. д.). В глубине их «лежат» более локальные, но также необходимые для разрешения задачи установления фактов, именуемых в уголовно-процессуальной литературе промежуточными, доказательственными (таких, как проверка алиби обвиняемого и т. п.).

Обобщая изложенное выше, по нашему мнению, тактическая операция есть система следственных действий, оперативно-розыскных и иных мероприятий и реализуемых при их производстве тактических приемов, направленная на достижение определенной локальной задачи исследования преступлений, разрешение которой с учетом вида исследуемого преступления и ситуации его исследования другим образом невозможно или нерационально.

Далеко не всегда, к счастью, та или иная тактическая задача требует для своего разрешения операции – и в этом мы согласны с изложенным выше мнением Р.С. Белкина. Так, отсутствие сомнений в личности погибшего делает ненужной тактическую операцию «Атрибуция трупа»; бесспорное установление факта нахождения обвиняемого на месте преступления в момент его совершения – тактическую операцию «Проверка алиби»; захват лица, обоснованно заподозренного в совершении преступления, – тактическую операцию «Розыск и задержание подозреваемого» и т. д.

Однако при расследовании преступлений отдельных видов и категорий и в различных следственных ситуациях возникает необходимость в планировании и реализации тактических операций для разрешения неких задач, по иным делам и в иных ситуациях не вызывающих проблем. Так, для расследования преступлений, совершаемых на железнодорожном и других видах транспорта (от краж грузов до убийств), почти всегда возникает потребность в сложной и достаточно необычной для расследования иных преступлений тактической операции «Установление места совершения преступления».

И в то же время, по нашему глубокому убеждению, существует как минимум две тактические операции, планирование и производство которых обязательны при расследовании преступлений любых видов и категорий и практически во всех следственных ситуациях. Ими являются тактические операции «Защита доказательств» и, по большинству уголовных дел, «Проверка показаний лица, признавшегося в совершении преступления».

3. Обязательные тактические операции при расследовании преступлений

Тактическая операция «Защита доказательств». Как известно, доказательствами в уголовном судопроизводстве являются любые сведения, полученные из источников, строго предусмотренных уголовно-процессуальным законом и со строжайшим соблюдением при этом им же установленной процессуальной формы их получения (ст. 74 УПК РФ). Таким образом, природа судебного доказательства двуедина: имеются данные, устанавливающие обстоятельства, входящие в предмет доказывания по уголовному делу в смысле статьи 73 УПК РФ (их называют, напомню, доказательственными фактами), а также необходимые в процессе и для процесса их установления (так называемые промежуточные факты), и допустимые источники их получения. Это двуединство и составляет обязательные свойства доказательства – его относимость и допустимость в судебном доказывании[165].

Следовательно, чтобы разрушить доказательство, лишить фактические данные доказательственной значимости, достаточно, чтобы они потеряли хотя бы одно из названных свойств – относимости или допустимости, либо не приобрели бы этих свойств, даже одного из них, изначально.

Но со сказанным связана еще одна проблема, необходимость решения которой во многом обусловливает, структурирует содержание рассматриваемой тактической операции: объективность информации, полученной и получаемой из допустимых и относимых источников, т. е. формально обладающей необходимыми доказательственными свойствами.

Совершенно ясно, что, увы, весьма часто выступающая в качестве доказательств в изложенном выше их понимании информация либо изначально непреднамеренно или умышленно была неполной или искаженной, либо (непреднамеренно или умышленно) искажается в процессе последующего исследования преступления. Как печально иногда шутят следователи, интерпретируя известное выражение о статистике, «есть ложь, есть большая ложь, а есть свидетельские показания». И еще: «Лжет, как свидетель».

Причины этого весьма различны: от банального нежелания быть вовлеченным в орбиту уголовного процесса (вспомните, как Остап Бендер спасал от разгневанной толпы «великого слепого» Паниковского) и альтруизма – бескорыстно своими показаниями помочь интересам обвиняемого (что чаще) или потерпевшего, до более сложной мотивации: отказ или изменение показаний под чьим-то влиянием, либо, наконец, для исключения или смягчения своей или других лиц ответственности.

В последнее время, увы, воздействие на людей – носителей доказательственной информации – со стороны заинтересованных в том лиц и организованных преступных сообществ приобретает (и уже приобрело) более жесткие и изощренные формы: от пыток и похищения таких людей, удержания их в недоступных для правоохранительных органов местах на время расследования и суда до их физической ликвидации. А до практической реализации государственной программы защиты свидетелей, потерпевших и других носителей доказательственной информации, при всей очевидной необходимости такового, путь достаточно долгий.

Уголовно-правовые меры, направленные на предупреждение вовлечения в уголовный процесс такой необъективной информации (ответственность за заведомо ложный донос – статья 306 УК РФ, за подкуп или принуждения названных в статье 309 УК РФ лиц в целях дачи ими ложных показаний и др.), как показывает практика, малоэффективны (если не сказать больше, они практически не работают).

Кстати сказать, одна из рекомендаций по защите такой доказательственной информации содержалась еще в опубликованной в 1533 году «Уголовной конституции Карла V» (известной как «Каролина»): «Когда имеется несколько арестантов, их надлежит отделить друг от друга, поскольку это возможно по тюремным условиям, дабы они не могли соглашаться между собой в сложных показаниях либо сговариваться о том, как они намерены оправдываться в своих деяниях»[166].

Отмечу, что с принятием Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации отдельные проблемы, связанные с защитой идеальной информации, все же в определенной мере разрешены. Это законодательное закрепление возможности допросов и производства других следственных действий под псевдонимами (ст. 166), предъявления для опознания в условиях, исключающих визуальное наблюдение опознающего опознаваемым (ст. 193), допросов потерпевших и свидетелей в суде в условиях, исключающих визуальное наблюдение допрашиваемого другими участниками судебного разбирательства и без оглашения подлинных данных о его личности (ст. 278).

Но не только вербальная (словесная) информация может быть неполной или непреднамеренно либо умышленно искажаться. Такими могут быть сведения, полученные или получаемые из материальных источников. Опосредованным осознанием этого может служить уголовно-правовая новелла 1996 года об ответственности за фальсификацию доказательств по уголовному делу лицом, производящим дознание, следователем, прокурором и защитником (ст. 303 УК РФ).

Понимание всего сказанного выше и должно лежать в основе планирования и осуществления тактической операции «3ащита доказательств». Ее сущности, основным направлениям разработки системы защиты доказательств посвящена очень глубокая и интересная монография доцента кафедры криминалистики Воронежского университета В.В. Трухачева «Преступное воздействие на доказательственную информацию: правовые и криминалистические средства предупреждения, выявления, нейтрализации» (Воронеж, 2000).

Отсылая к этой работе, отмечу лишь основные положения, связанные с защитой доказательств, которые выделяет В.В. Трухачев.

Угрозы для доказательственной информации со стороны определенных субъектов подразделяются на «внешние» и «внутренние». Субъектами, реализующими «внешнюю угрозу» доказательственной информации, выступают преступники, лица, находящиеся в зависимости от них, а также адвокаты, осуществляющие защиту подозреваемых, обвиняемых по уголовному делу. Вторая группа включает в себя угрозы, которые могут быть реализованы работниками правоохранительных органов, как непричастных, так в большинстве случаев причастных в силу своих служебных полномочий к расследованию либо судебному разбирательству данного дела.

Средства защиты доказательственной информации от внешней и внутренней угрозы (с учетом специфики их характера) подразделяются на следующие: предупреждения посягательств на доказательственную информацию; устранения, ликвидации действительных угроз доказательственной информации и ее объективности; восстановления и защиты доказательственной информации, связанных с возникновением угрозы ее безопасности (создание и внедрение компьютерных программ, позволяющих восстанавливать доказательственную информацию, восстановление похищенных либо уничтоженных материалов уголовных дел; привлечение лиц, отказавшихся от дачи показаний либо изменивших их в результате преступного воздействия, к позитивному сотрудничеству с правоохранительными органами и т. д.).

Совершенно верно В.В. Трухачев в системе защиты доказательств выделяет средства:

а) технические;

б) организационные;

в) оперативно-розыскные;

г) правовые (уголовно-правовые и уголовно-процессуальные);

д) криминалистические и достаточно подробно рассматривает их в названной работе, которую я и рекомендую для углубленного изучения сущности и прикладных аспектов тактической операции «3ащита доказательств».

Тактическая операция «Проверка показаний лица, признавшего себя виновным в совершении преступления». Аксиоматично, что показания лица, признавшего себя виновным в инкриминируемом ему деянии, требуют тщательной проверки и объективного закрепления. И поэтому совершенно не случайно уголовно-процессуальный закон предупреждает, что признание обвиняемым своей вины может быть положено в основу обвинения лишь при подтверждении его виновности всей совокупностью имеющихся по делу доказательств (ч. 2 ст. 77 УПК РФ).

Практика показывает, что по большинству уголовных дел в определенный момент (чаще всего в достаточно краткий срок после задержания или ареста) подозреваемые и обвиняемые признавали себя виновными в совершении вменяемого им преступления, от чего затем зачастую отказывались. Причины того различны. В общем-то получить от человека так называемые «признательные» показания не очень сложно, даже не используя для этого незаконные методы ведения следствия. Увы, как известно, последние не являются уникальными исключениями в современной правоохранительной деятельности, особенно органов дознания.

Впечатляющие данные в этом отношении приводит опытный сотрудник прокуратуры, а ныне Следственного управления Следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации по Воронежской области В.И. Саньков: «Изучение уголовных дел об умышленных убийствах, расследовавшиеся следственным управлением прокуратуры Воронежской области, – пишет он, – показывает, что в период с 1996 по 1999 год за недоказанностью участия обвиняемых в убийствах было прекращено уголовное преследование по 6 делам (9 эпизодов) в отношении 8 лиц, которые в ходе следствия признавались в совершении данных преступлений, а предварительное следствие приостановлено ввиду неустановления лиц, подлежащих привлечению в качестве обвиняемых. Еще по 3 делам уголовное преследование прекращено в отношении 14 человек, ранее обвинявшихся в совершении убийств на основании пункта 2 ч. 1 ст. 5 УПК РСФСР, за отсутствием в их действиях состава преступления, поскольку в результате расследования была установлена их непричастность к инкриминировавшимся им деяниям. Причем из числа этих лиц 12 (! – О.Б.) признавались в совершении убийств либо в качестве исполнителей, либо соучастников, оговаривая других. По последним трем делам были установлены и привлечены к уголовной ответственности действительные преступники»[167].

В свое время (в предыдущих изданиях настоящей работы) мы надеялись, что данная проблема во многом будет снята с учетом того что в соответствии со статьей 75 УПК РФ 2001 г. «показания подозреваемого, обвиняемого, данные в ходе досудебного производства по уголовному делу в отсутствие защитника, включая случаи отказа от защитника, и не подтвержденные подозреваемым, обвиняемым в суде» признаются недопустимыми доказательствами и не могут быть положены в основу обвинения. Но, увы, практика раскрытия и расследования преступлений «в режиме нового Уголовно-процессуального кодекса» эту столь оптимистическую надежду пока не подтверждает.

В то же время нет сомнений, что по многим уголовным делам получение от подозреваемого или обвиняемого «признательных» показаний крайне желательно. Ведь он (если действительно совершил преступление) может назвать все детали его, места сокрытия орудий преступления, трупа, его останков, предметов и документов, которыми он завладел в результате совершения преступления, своих соучастников, в том числе и организаторов или заказчиков преступления. Но, не говоря уже о том, что такие показания должны получаться законными и допустимыми средствами, они представляют доказательственную ценность лишь в одном своем уникальном качестве – как источник получения других доказательств о тех обстоятельствах, которые мы четко перечислили выше.

На наш взгляд, в основе проверки достоверности даваемых лицом «признательных» показаний, т. е. в основе соответствующей тактической операции, должны лежать следующие посылки:

а) непротиворечие их «узловым», объективно установленным фактам расследуемого преступления: о способе и месте совершения данного преступления против личности, его мотивах (если таковые на момент допроса этого лица сомнений не вызывают и существенны для оценки даваемых показаний).

Например, В. признал себя виновным в убийстве З., нанеся ему несколько ударов по голове молотком. Однако согласно заключению судебно-медицинской экспертизы смерть З. наступила в результате удушения, а следов телесных повреждений, которые могли бы быть причинены ударами молотка, на голове потерпевшего не имелось. Объяснить эти противоречия В. не мог; последующее расследование показало, что В. оговорил себя в убийстве З., будучи психически больным человеком.

Признавая себя виновным в причинении вреда здоровью, несовершеннолетний Ю. в то же время категорически утверждал, что никаких ценностей у потерпевшего У. он не забирал (на последнего было совершено разбойное нападение и отобран видеомагнитофон). Это противоречие вызвало сомнения в достоверности данных Ю. «признательных» показаний. Проверка их показала, что Ю. «взял на себя разбойное нападение», совершенное его старшим братом. В дальнейшем Ю. пояснил, что, давая «признательные» показания, он был вынужден в то же время отрицать факт завладения видеомагнитофоном, так как не «придумал», как объяснить, куда он его дел;

б) соответствие даваемых показаний объективным фактам, установленным до дачи таких показаний (в ходе осмотра места происшествия, обыска, допросов иных лиц, чьи показания не вызывают сомнений в своей достоверности). Эти факты могут касаться как существенных обстоятельств, непосредственно составляющих предмет доказывания по данному делу, так и обстоятельств менее значимых, однако указывающих на то, что допрашиваемый действительно знает даже мельчайшие нюансы, связанные с обстановкой происшедшего.

Давая «признательные» показания, К. пояснил, что с Н. он в своей квартире распил две бутылки водки, после чего между ними произошла ссора, в результате которой он убил Н. После убийства он из квартиры ушел и был задержан спустя несколько дней, когда в его квартире был обнаружен труп Н. Следователь ограничился этими показаниями К., не сопоставив их даже с протоколом осмотра места происшествия, согласно которому на столе в квартире К. стояли не две, а четыре бутылки из-под спиртных напитков, и потому, естественно, не устранил данного противоречия.

К. на следующий же день после дачи «признательных» показаний от них категорически отказался, заявив, что это произошло в результате физического воздействия на него работников милиции (наличие на теле К. многочисленных следов побоев спустя два дня было подтверждено судебно-медицинской экспертизой).

Указанное противоречие между объективными данными об обнаруженных бутылках и показаниями К. в этой части позволило защите выдвинуть версию о том, что убийство Н. было совершено не К., а другим лицом, с которым Н. после ухода К. в его квартире распил бутылку коньяка и бутылку вина. Эта версия опровергнута не была, хотя органы дознания располагали оперативными сведениями, что данные бутылки стояли на столе еще до того, как за ним встретились К. и Н. Уголовное дело в отношении К. было прекращено за недоказанностью предъявленного ему обвинения в убийстве Н.;

в) наличие в «признательных» показаниях деталей, нюансов описываемых событий, которые «нельзя выдумать», свидетельствующие о достоверности данных показаний. Значимость этих, так сказать, «частностей» иногда своевременно следователем не осознается. Далеко не всегда они фиксируются следователем в протоколе допроса – последний, как правило, является продуктом совместного творчества допрашиваемого и следователя. Вот почему так важно использовать при допросе такого лица вспомогательные средства фиксации его показаний – аудио– или видеозапись, которая отразит все, в том числе, казалось бы, несущественные моменты и даже оговорки в его показаниях. Особенно важны они для использования в тех ситуациях, когда данное лицо в дальнейшем отказывается от данных ранее «признательных» показаний. Анализ соответствующей аудио– или видеозаписи позволяет выявить такие частности в показания этого лица и тактически правильно их использовать как в последующих его допросах, так и при составлении обвинительного заключения в части обоснования достоверности именно «признательных», а не последующих показаний обвиняемого. Небольшой пример из следственной практики.

С. признал себя виновным в совершении убийства А. Рассказывая об обстоятельствах сокрытия трупа, С. объяснил, что непосредственно после убийства он не смог как следует закопать труп (была зима) и спрятал его в полуосыпавшемся окопе, забросав ветками и снегом. Весной же, боясь, что труп будет обнаружен, он пришел на место его захоронения, выкопал рядом глубокую яму и перезахоронил в ней останки А. (там они, спустя полтора года, и были случайно обнаружены).

Эти показания С. были записаны на магнитную ленту. В дальнейшем С. сделал попытку частично от них отказаться, в том числе от факта перезахоронения трупа А.

Прослушивая аудиозапись «признательных» показаний С., следователь обратил внимание на то, что, рассказывая об обстоятельствах перезахоронения трупа, С. мельком заметил, что, когда он извлек труп из места первоначального его сокрытия, кисть левой руки трупа была обглодана мышами. Сопоставив звукозапись с протоколом допроса С., следователь убедился, что, не придав в свое время значение этой детали, он ее в протокол допроса признавшегося С. не внес. В то же время она полностью соответствовала заключению судебно-медицинской экспертизы трупа А., отметившей наличие на кисти левой руки следов зубов, возможно, оставленных грызунами. При этом экспертиза была произведена значительно позже дачи показаний.

При повторном допросе С. следователь воспроизвел ему звукозапись его же «признательных» показаний в этой части, предъявил С. заключение судебно-медицинской экспертизы трупа А., обратив внимание допрашиваемого на даты того и другого, и предложил объяснить, откуда он, С., мог, не перезахоранивая труп, знать еще до экспертов о такой детали, как обглоданная животными именно кисть и именно левой руки трупа. Поняв невозможность как-либо убедительно объяснить эту свою «виновную осведомленность», С. был вынужден вновь подтвердить факт перезахоронения трупа А., одновременно вновь признав и другие обстоятельства совершения им убийства потерпевшего;

г) из приведенного примера становится очевидным необходимость использования при допросе лица, признающего себя виновным, дополнительных средств фиксации показаний: аудио– и видеозаписи (последняя предпочтительней).

Ее наличие, во-первых, психологически затруднит попытку допрошенного отказаться от данных «признательных» показаний (если, конечно, они были правдивы), и, во-вторых, значительно снизит вероятность того, что в случае отказа от них данное лицо будет ссылаться на применение к нему незаконных методов ведения следствия; во всяком случае, позволит суду объективно оценить обоснованность подобных объяснений обвиняемого о причинах дачи им ранее таких «признательных» показаний;

д) «штатным» средством закрепления «признательных» показаний лица, подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления, по праву является проверка его показаний на месте, производимая в порядке, регламентируемом статьей 194 УПК РФ.

«Проверка показаний на месте» является убедительным средством объективного подтверждения достоверности показаний лица, признавшего себя виновным в совершении преступления против личности, в том случае, когда в процессе ее проведения подозреваемый (обвиняемый):

– указывает на отдельные места, связанные с совершенным им преступлением (места подготовки, совершения деяния, сокрытия его следов), о которых могло знать лишь лицо, действительно совершившее преступление, и на которых следователем ранее или в ходе этого следственного действия обнаружены объективные данные, свидетельствующие о криминальном (и криминалистическом) значении этих мест;

– демонстрирует свои действия при совершении преступления, соответствующие объективным данным о них, полученным ранее при расследовании дела, либо достоверность которых подтверждается в дальнейшем при «проверке показаний на месте». Приведу несколько примеров, иллюстрирующих данное положение.

На месте обнаружения трупа Ц. следователь, заканчивая осмотр, оставил так называемый условный ориентир – зарытый на небольшую глубину (для сохранности) контейнер с записью, подписанной им, другими участниками осмотра места происшествия и понятыми, удостоверяющей факт обнаружения в том месте трупа. Подозреваемый Г. в процессе проверки показаний указал место, где им был в свое время сокрыт труп Ц. Раскопав по предложению следователя верхний слой земли на этом месте, подозреваемый извлек ранее оставленный следователем «условный ориентир», раскрыл его и огласил содержание находившей в нем записи.

Д., признавший себя виновным в совершении разбойного нападения, при проверке показаний указал место сокрытия ценностей, которыми он завладел. Там они были обнаружены и в дальнейшем опознаны потерпевшим как принадлежащие ему.

Давая пояснения в ходе проверки показания на месте происшествия Ж., признававший себя виновным в совершении изнасилования, указал место, где он поджидал жертву, и показал на несколько находящихся там окурков, пояснив, что они от сигарет, выкуренных им в то время. Эти окурки были изъяты, а в дальнейшем судебно-медицинская экспертиза установила, что обнаруженная на них слюна могла принадлежать Ж.

З., убив потерпевшего ударом металлической трубы по голове, при проверке его «признательных» показаний на месте происшествия, используя макет трубы, на дублере потерпевшего показал, как им наносился удар и каково было в этот момент его и потерпевшего взаиморасположение. Назначенная экспертиза, проанализировав заключение судебно-медицинской экспертизы трупа и результаты описанного следственного действия, пришла к выводу, что смертельный удар потерпевшему был нанесен именно так, как о нем на месте происшествия рассказал и показал З.;

е) «признательные» показания лица, подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления, могут быть достоверно проверены проведением ряда видов следственного эксперимента: проверки возможности совершения им определенных действий, входящих в канву обстоятельств, о которых он дает показания; наличия определенных навыков или профессиональных умений, использованных при совершении расследуемого преступления, и т. д.;

ж) достоверность показаний лица, признавшего себя виновным в совершении преступления, может быть также проверена предъявлением ему для опознания потерпевшего, орудия преступления и других предметов, связанных с расследуемым преступлением, очными ставками между данным лицом, его соучастниками, а также потерпевшим и свидетелями (естественно, при наличии для их производства указанных в процессуальном законе оснований).

Как показывает практика, лицо, отказавшееся в дальнейшем от своих «признательных» показаний, зачастую объясняет причину их дачи физическим воздействием на него со стороны работников органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность. С целью предупреждения таких объяснений необходимо, во-первых, подвергнуть задержанного до его допроса судебно-медицинскому освидетельствованию на предмет установления наличия телесных повреждений; если таковые будут обнаружены, незамедлительно допросить подозреваемого об обстоятельствах их получения. Во-вторых, после дачи подозреваемым «признательных» показаний вновь произвести его судебно-медицинское освидетельствование. Цель этого ясна: установить, что в промежутке между первым и вторым освидетельствованиями у подозреваемого телесные повреждения не появились.

Совершенно очевидно, что в структуре данной тактической операции существенное место должно отводиться оперативным мероприятиям, проводимым органами дознания либо инициативно, либо по поручению следователя, расследующего данное уголовное дело.

В заключение следует отметить: для того чтобы избежать психологически в общем-то понятной переоценки значения таких «признательных» показаний, необходимо проанализировать собранные по делу доказательства со следующей позиции: какие доказательства, изобличающие обвиняемого по делу, останутся, если из материалов дела исключить «признательные» показания обвиняемого? Если в результате такого анализа окажется, что иных доказательств вины обвиняемого нет или что их совокупность недостаточна для однозначного обоснования обвинения, то должен быть сделан единственный логически и процессуально правильный вывод: виновность обвиняемого не доказана, преступление не раскрыто.

Тема 7

ОСНОВЫ КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЙ МЕТОДИКИ

Основы криминалистической методики

ВОПРОСЫ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ

1. Механизм следообразования как структурирующее начало конструирования криминалистической методики.

2. Ситуационный подход в криминалистической методике.

3. Криминалистические характеристики преступлений как новое направление конструирования основ криминалистической методики (на примере умышленных преступлений по должности и службе).

ЛИТЕРАТУРА

Баев О.Я. Сущность методических основ расследования преступлений / В кн.: Руководство для следователей. – М., 2005

Баев О.Я. Основы методики уголовного преследования и профессиональной защиты от него. – М., 2008

Возгрин И.А. Научные основы криминалистической методики расследования преступлений: Курс лекций в 4 частях. – СПб., 1992-1993

Гавло В.К. Теоретические проблемы и практика применения методики расследования отдельных видов преступлений. – Томск, 1985

Гармаев Ю.П., Лубин А.Ф. Проблемы создания криминалистических методик расследования преступлений: теория и практика. – СПб., 2006

Шаталов А.С. Криминалистические алгоритмы и программы. – М., 2000

Чурилов С.Н. Проблемы общего метода расследования преступлений. – М., 1993

1. Механизм следообразования как структурирующее начало конструирования криминалистической методики

При всем разнообразии формулировок исследователи едины во мнении, что криминалистическая методика представляет приложение и соответствующую интерпретацию достижений частных теорий этой науки, криминалистической техники и криминалистической тактики к специфике расследования отдельных видов и категорий преступлений.

Поэтому в принципе можно согласиться с «меланхоличным» замечанием Ю.П. Гармаева и А.Ф. Лубина о том, что при всем спектре современных определений этой категории и ее содержания при ближайшем рассмотрении можно увидеть, что по сути в своих воззрениях на криминалистическую методику современные криминалисты не так далеко ушли от взглядов на нее В.И. Громова, в 1929 году предложившего сам термин «методика расследования отдельных видов преступлений», и Б.М. Шавера, в 1938 г. сформулировавшего понятие и задачи этого раздела науки криминалистики[168].

Так, по мнению Б.М. Шавера, «часть науки советской криминалистики, обобщающая опыт расследования отдельных видов преступлений, определяющая в строгом соответствии с требованиями советского уголовного процессуального закона и специфическими особенностями каждой категории дел научные приемы и методы раскрытия, расследования и предупреждения этих преступлений, называется методикой расследования отдельных видов преступлений, или частной методикой».

Практически аналогичное определение криминалистической методики спустя много лет давал И.А. Возгрин: «Криминалистическая методика расследования преступлений, являясь самостоятельным заключительным разделом науки криминалистики, изучает закономерности организации работы следователей по уголовному преследованию лиц, совершивших преступные деяния, в целях выработки в соответствии с требованиями законов научно обоснованных и практически проверенных эффективных частных методик расследования отдельных видов преступлений»[169].

Более четкой мне представляется дефиниция, предложенная Р.С. Белкиным. Криминалистическая методика есть «синтезирующий раздел криминалистики, объединяющий положения криминалистической техники и криминалистической тактики в их специфическом преломлении применительно к условиям и задачам расследования конкретного вида преступлений. Содержит систему научных положений и разрабатываемых на их основе рекомендаций по организации и осуществлению расследования и предотвращения преступлений»[170].

Несколько достаточно очевидных примеров, раскрывающих суть этого определения.

Если криминалистическая техника разработала научные основы и методики работы с дактилоскопическими следами (пальцев рук, губ, ушей человека), то частная криминалистическая методика расследования создает системы рекомендаций о том, на каких объектах наиболее вероятно наличие подобных следов и раскрывает доказательственную значимость их обнаружения и идентификации с определенным лицом. Скажем, при расследовании насильственных преступлений наиболее значимо их обнаружение на орудии преступления, при расследовании взяточничества – на предмете взятки (хотя, обратим на это внимание, сами методы и методики криминалистической техники при этом модифицируются нечасто).

Если следственная тактика суть средства предупреждения и преодоления противодействия при производстве отдельных действий и в целом при осуществлении уголовного преследования, то частная криминалистическая методика расследования интерпретирует эти средства к возможным особенностям оказания такого противодействия при расследовании преступлений отдельных видов. Так, следственная тактика обосновала постулат, что эффективность допроса напрямую обусловлена установлением следователем психологического контакта с допрашиваемым, разработала принципы и общие приемы его установления. Однако естественно, что способы установления контакта разительно отличны в зависимости от того, допрашивается ли лицо в связи с его уголовным преследованием в совершении коррупционного преступления, либо, например, сексуального посягательства. Частная методика и дает рекомендации по способам установления контакта при расследовании преступлений соответствующего вида.

Нет сомнений и в том, что при создании криминалистической методики соответствующей интерпретации подлежат не только средства и методы техники и тактики. В ней (что не отражено в приведенном выше определении Р.С. Белкина) творчески преломляются и достижения общей теории криминалистики, ее частных криминалистических учений (в первую очередь о механизмах совершения преступлений и следообразования, о следственных версиях и следственных ситуациях, о способах преодоления противодействия расследованию и т. п.). Здесь они выступают и используются как частные результаты проявления соответствующих закономерностей. А потому сразу замечу, что при изложении вопросов данной темы я буду вынужден напоминать некоторые основные положения из предыдущих лекций.

Таким образом, из сказанного с очевидностью следует, что криминалистическая методика носит ярко выраженный прикладной характер, непосредственно обеспечивающий эффективность реализации назначения судопроизводства по уголовным делам о преступлениях, относящихся к отдельным их криминалистическим классификациям (об этом будем говорить чуть позже).

В связи с такой ее направленностью я не считаю для себя необходимым здесь излагать историю возникновения и развития этой одной из основных категорий криминалистики и синтезирующего раздела этой науки. Также я позволю себе не вовлекаться в дискуссии по многочисленным теоретическим аспектам криминалистической методики, которые при всей своей несомненной важности все же непосредственно не столь прагматичны, «не являются действием, не служат непосредственно ему» (это положение, напомню, является формулировкой одного из основных постулатов прагматизма).

В то же время я с глубокой настороженностью отношусь к мнению А.С. Шаталова о том, что частная криминалистическая методика «должна содержать минимальное обоснование содержащихся в ней положений и должна быть представлена в виде криминалистических алгоритмов и программ расследования преступлений»[171].

Уголовно-процессуальное исследование преступлений – процесс творческий. И как в любом творчестве, потребитель криминалистической методики (следователь и иной профессиональный участник этого процесса) должен не механически следовать тому или иному разработанному в теории алгоритму (программе), но осмысленно понимать, почему определенный его шаг если не оптимален, то наиболее рационален для исполнения. А это невозможно без понимания им сущности содержащихся в ней (методике) положений. Иными словами, потребитель методики должен быть вооружен знаниями не только о том, почему ему следует поступать определенным образом, но и о том, почему для него является оптимальным (рациональным) поступать именно предлагаемым способом (как говаривал А.В. Суворов, «каждый солдат должен понимать свой маневр»).

При этом нет ни малейших сомнений в том, что обобщение криминалистикой опыта расследования преступлений, относящихся к отдельным видам – «от Якимова, Шавера до Белкина», главным образом преследовало и преследует цель выявления, обнаружения в этом опыте неких общих черт, позволяющих использовать их при расследовании конкретных преступлений и формулируемых криминалистами в виде постулатов (теоретических, научных положений), на основе которых и разрабатываются частно-методические рекомендации. По существу, эти положения, повторю я, представляют собой результаты проявления выявленных при изучении криминалистического опыта и теоретически обоснованных закономерностей, изучение которых составляет предметную область криминалистики, в преломлении их к задачам данного раздела этой науки.

Аксиоматично, что к таковым в первую очередь относятся носящие дихотомический характер закономерности механизма совершения преступления и его отражения вовне, ибо реконструкция любого события, имевшего место в прошлом, возможна лишь на основе логического осмысливания возникших в результате события следов.

Вот как на сугубо прагматическом уровне и в самом умышленно огрубленном виде (диктуемом жанром и сюжетом произведения) изложили это положение братья Стругацкие:

«– Я заснул на берегу океана… Когда я проснулся, то увидел: на мокром песке возле меня следы человеческих ног. Я поразмыслил и понял: пока я спал, мимо меня прошел человек. Откуда я это узнал? Ведь я не видел человека, я увидел только следы. Я размышлял: раньше следов не было; теперь следы есть; значит, они появились, когда я спал. Это человеческие следы – не следы волн, не следы камня, который скатился с горы. Значит, мимо меня прошел человек. Так размышляем мы…»[172]

В криминалистической литературе механизм совершения преступления чаще всего рассматривается как сложная динамическая система, структурируемая его подготовкой, совершением и сокрытием. В свою очередь, эту систему, сам «механизм преступного поведения, – как о том пишет В.Е. Корноухов, – детерминируют две подсистемы – свойства личности и внешняя среда». Замечу, что изучению проблем механизма преступления в последние годы посвящен ряд весьма интересных монографических работ, в частности, А.М. Кустова «Теоретические основы криминалистического учения о механизме преступления» (М., 1997) и А.Ф. Лубина «Механизм преступной деятельности. Методология криминалистического исследования» (Н. Новгород, 1997).

В принципе такое понимание структур данных механизмов (совершения преступления и преступного поведения) возражений вызвать не может. Более того, оно представляется верным и с позиций системного подхода к изучению сложных объектов, одно из основополагающих положений которого гласит: «Поскольку свойства системы присущи только ей самой, но не ее частям, то стоит разделить ее на части, как эти свойства исчезнут… Разделив систему надвое, мы получим не две меньшие, а одну недействующую»[173].

Я нисколько не преуменьшаю неразрывную значимость личности и среды в структуре механизма совершения конкретного преступления, конкретного преступного поведения. Однако все же для понимания механизмов преступления и преступного поведения как категорий криминалистики первостепенное значение имеет несколько иная система, которую вряд ли можно непосредственно отнести к среде: диспозиции определенных статей уголовного закона, типовые способы и типовая мотивация возможной их реализации субъектом.

Дело в том, на наш взгляд, очевидном факте, что для совершения преступления, относящегося к тому или иному виду, лицу независимо от его субъективных качеств и криминальной ситуации (о значимости которых с позиций методики речь пойдет ниже) необходимо совершить ряд типовых действий.

Сущность и характер этих действий предопределяются следующими моментами.

1. Содержанием соответствующей главы Общей и Особенной частей УК РФ, а если рассматривать эту проблему с сугубо практических позиций, то в первую очередь содержанием диспозиции конкретной нормы уголовного закона, которая очерчивает непосредственный объект и предмет определенного уголовно-наказуемого посягательства.

Сразу же оговорюсь: совершая преступление, его субъект, естественно, осмысленно не ориентируется на то, насколько «вписываются» его действия в диспозицию той или иной статьи Уголовного кодекса Российской Федерации. Исключением из этого, видимо, являются предумышленные преступления, в частности, скрываемые инсценировками (вспомните хотя бы обсуждение этих вопросов Бывалым, Трусом и Балбесом, которым заведующий складом «заказал» инсценировку кражи). Однако их противоправность, уголовно-правовая наказуемость всецело предопределяются именно этим – их соответствием определенной модели, в качестве которых и выступают диспозиции уголовно-правовых норм.

Например, для совершения убийства субъекту независимо от своих личных качеств и криминальной ситуации необходимо противоправно и виновно лишить потерпевшего жизни; в противном случае о совершении оконченного преступления – убийства говорить не приходится. Для изнасилования субъекту необходимо путем применения насилия или с угрозой его применения преодолеть сопротивление потерпевшей либо использовать ее беспомощное состояние и совершить половой акт. Для совершения кражи – тайно похитить чужое имущество; для грабежа – похитить его открыто и т. д.

Здесь, думается, необходимо следующее отступление.

Действия, составляющие объективную сторону состава многих преступлений, с криминалистических позиций не только весьма сходны, но практически аналогичны.

К примеру, для следователя нет принципиальной разницы, какой тяжести здоровью потерпевшего был причинен вред – легкий, средней тяжести или тяжкий, хотя ответственность за их причинение предусмотрена в отдельных статьях Уголовного кодекса. Главное в этих позициях, что потерпевший продолжает оставаться источником информации о преступлении и его обстоятельствах.

В то же время расследование причинения тяжкого вреда здоровью потерпевшего, от которого он, не приходя в сознание, скончался в больнице, принципиально не отличается от расследования убийства.

Расследование взяточничества, коммерческого подкупа, большинства других умышленных преступлений по должности и службе, несмотря на то что уголовная ответственность за эти преступления предусмотрена отдельными статьями, более того – с учетом объекта посягательства, расположенными в разных главах Уголовного кодекса, имеет одну методическую основу.

Попутно обращу внимание на то, что применительно к расследованию взяточничества и коммерческого подкупа этот вывод полностью подтверждается тем, что уголовная ответственность за провокацию как взятки, так и коммерческого подкупа предусмотрена единой уголовно-правовой нормой (ст. 304 УК РФ). Тем самым законодатель как бы презюмирует, что методика расследования провокации как взятки, так и коммерческого подкупа, без использования которой совершившее это преступление лицо нельзя изобличить и привлечь к уголовной ответственности, не может быть различной, она – едина.

Сказанное, на наш взгляд, крайне актуализирует необходимость создания стройной системы криминалистической классификации преступлений, можно сказать – Криминалистического кодекса. Не случайно, что проблемам криминалистических классификаций преступлений в литературе по праву уделяется повышенное внимание в работах А.Р. Белкина, Р.С. Белкина, А.Н. Васильева, И.А. Возгрина, И.Ф. Герасимова, А.Н. Колесниченко, В.А. Образцова, Н.П. Яблокова и многих других известных криминалистов.

С практических позиций «работоспособная», отвечающая потребностям правоприменительной практики криминалистическая классификация преступлений должна конструироваться на основе двух взаимосвязанных и взаимообусловленных системообразующих элементов:

а) принципиальное единство содержательной стороны диспозиций соответствующих уголовно-правовых норм;

б) принципиальное единство содержания механизмов возникновения доказательственной информации и формирования доказательств, обусловливаемых реализацией этих диспозиций.

В связи с этим представляется, что применительно к методике речь следует вести не просто о расследовании отдельных видов преступлений, а о расследовании криминалистически определенных видов преступлений, структурированных на основе научно обоснованных криминалистических классификаций преступлений.

И еще одно замечание: следователь все же расследует не отдельный вид преступлений, а преступление, относящееся к тому или иному криминалистически определенному виду преступлений. А потому с прагматических позиций более корректно при разработке практических рекомендаций криминалистической методики использовать именно такое словосочетание: методика расследования преступлений отдельных криминалистических видов.

Возвратимся, однако, к типовым действиям, которые должен совершить субъект преступления для реализации диспозиции той или иной нормы уголовного права, иными словами, чтобы эти действия «вписывались» в диспозицию.

Представляется, что именно установление этого исходного элемента механизма преступления составляет задачи доследственной проверки сообщения о факте предполагаемого криминального события. Условно данный этап можно, думается, именовать пилотажной (предварительной) реконструкцией события преступления.

Сущность его заключается в «переборе» выявляемых фактов, делающих наиболее вероятной одну из типовых версий, которой гипотетически можно объяснить исследуемое происшествие. Так, смерть человека можно объяснить исчерпывающим перечнем приведших к такому исходу причин (типовых версий): ненасильственная смерть; несчастный случай; самоубийство; убийство. Выявленную у материально ответственного лица недостачу ценностей, естественно, иным, но также исчерпывающим перечнем причин: счетной ошибкой; кражей, совершенной посторонними лицами; халатностью, злоупотреблением служебным положением; присвоением этих ценностей материально ответственным лицом.

Придя к выводу, что наиболее вероятным на данной стадии представляется криминальный характер исследуемого события, следователь на этом основании возбуждает уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного соответствующей статьей Уголовного кодекса.

Такая формулировка статьи 140 УПК РФ с очевидностью свидетельствует о том, что на данной стадии осуществляется именно пилотажная, предварительная реконструкция события преступления, далеко еще не означающая ее достоверность. В конечном счете может быть установлено, что деяние либо не является преступным, либо должно быть квалифицировано по другой статье, нежели та, по признакам которой возбуждается уголовное дело.

Замечу, что подобная пилотажная реконструкция события преступления является задачей и существенной частью первоначального этапа расследования по возбужденному уголовному делу, особенно в тех случаях, когда без производства следственных действий сделать достоверный вывод, носит ли исследуемое деяние криминальный характер, невозможно;

в) реально возможные способы реализации субъектом объективной стороны диспозиции определенного уголовно наказуемого деяния, которое он решил совершить («Под способом совершения преступления, – справедливо пишет В.Е. Корноухов, – следует понимать систему действий, приемов, операций, которые направлены на достижение преступной цели и объединены пространственно-временными рамками»)[174].

Так, задумав убийство Н., преступник может совершить его способами и средствами, лежащими в самом широком диапазоне: от использования для того бытовых предметов (молотка, топора и т. д.) до применения взрывных устройств, ядов и радиоактивных материалов.

Несколько слов в отношении последнего способа: широко известен факт смерти 23 ноября 2006 года в Лондоне в результате отравления «полонием-210» бывшего сотрудника российских спецслужб Александр Литвиненко.

Попутно замечу, что факт того, что в данном случае имело место умышленное убийство, пока достоверно не установлен (во всяком случае, лично мне на основе информации по данному делу, «циркулирующей» в различных средствах массовой информации, в настоящее время наиболее вероятной представляется версия об отравлении потерпевшего радиоактивными веществами в результате неосторожного обращения с ними).

Это еще раз подтверждает тезис о предварительном (пилотажном) характере реконструкции механизма совершения преступления на значительной части первоначального этапа расследования.

Преодолеть сопротивление потерпевшей насильник может также различно: от нанесения ей телесных повреждений до угрозы применения какого-либо предмета (пистолета, ножа) и т. п.; проникнуть в помещение для совершения квартирой кражи субъект может путем подбора ключа от входной двери или ее взлома, через форточку или балкон либо другим способом.

Очевидно, что, говоря о способе совершения преступления, я имею в виду как все стадии реализации преступного умысла – от приготовления и исполнения до сокрытия преступления, так и во многом обусловленные выбранным способом возможные формы соучастия в его совершении – от соисполнительства до интеллектуального участия в нем (в виде организации или подстрекательства). Замечу, что здесь достаточно отчетливо прослеживается и обратная связь: к примеру, совершение преступления группой лиц с определенными видами соучастия предопределяет и способы его непосредственного исполнения.

Можно с весьма высокой степенью вероятности предположить, что способы совершения преступлений одного вида достаточно стабильны, отступления от них, появление новых (и самих способов, и их вариаций) не так часто встречается в практике расследования преступлений. Но тем не менее это, как говорится, имеет место быть. Такие перманентные изменения объекта и предметов преступных посягательств обусловливаются, в частности, изменением экономических отношений в обществе и возможностями использования достижений научно-технического прогресса в криминальных целях.

К примеру, реанимация реального института частной собственности в нашей стране привела к ранее многие десятилетия не встречавшимся в следственной практике криминальным способам завладению ею – от инсценировок страховых случаев и подлогов завещаний до такого ранее неизвестного способа (во всяком случае, в нашей стране), как рейдерство.

И хотя «в строгом смысле слова этот термин заимствован из практики морского разбоя, он (как то верно заметил в одной из своих работ А.М. Каминский) весьма метко отражает пиратскую сущность данного вида деятельности, ставшего в последнее время серьезной «статьей дохода» ОП (организованной преступности. – О.Б.)».

Именно это ставит перед криминалистами в качестве одной из основных задач не только своевременное отслеживание вновь возникших способов совершения преступлений, но и прогнозирования появления новых способов криминальной деятельности. Иными словами, необходимость «опережающего» создания частных криминалистических методик, в первую очередь связанных с возникновением отдельных видов преступлений в сфере экономической деятельности. Здесь сложилась достаточно парадоксальная ситуация: дела об этих преступлениях, если и возбуждаются, то плохо расследуются в связи с отсутствием соответствующей научно обоснованной частной методики; последнюю же затруднительно создать, не обобщив передовую практику расследования таких преступлений…

Из сказанного следует, что вторым шагом алгоритма частной криминалистической методики явится установление способа совершения преступления. Его осознание позволит следователю с весьма высокой степенью вероятности предположить необходимые действия преступника по подготовке, совершению и сокрытию исследуемого деяния: сформулировать такие же предположения об орудии насильственного преступления (оружии или ином предмете, в этом качестве использованного), о документах, использованных для совершения и сокрытия экономического или должностного преступного правонарушения. Это же приблизит следователя к наиболее целеустремленному определению объектов, на которых возникли следы от данного элемента механизма преступления, пониманию сущности таковых, а следовательно, определению действий, необходимых для их обнаружения, изъятия и исследования (о чем более подробно будет вестись речь чуть ниже);

г) мотивы совершения преступления.

Мотивация преступлений как элемент механизма их совершения еще более стабильна, чем способы преступной деятельности. Колеблется она в достаточно узком, исторически малоизменяющемся диапазоне – от личных отношений между субъектами (зависти, ревности, бытовых конфликтов – вспомним мотивацию первого «документально зафиксированного» убийства: «И призрел Господь на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не призрел. Каин сильно огорчился, и поникло лицо его. И… восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его» – и т. п.), желания удовлетворить противоправным образом свои личностные потребности (в том числе извращенные) до социальных и экономических причин криминальной деятельности.

В самом широком смысле возможная мотивация преступлений опосредована в общем и непосредственном объекте преступления, что и предопределяет уголовно-правовую классификацию преступлений в наименованиях разделов и глав Особенной части УК РФ (например: раздел «Преступления против личности» включает в себя главы «Преступления против жизни и здоровья», «Преступления против половой неприкосновенности и половой свободы личности» и т. д.; раздел «Преступления в сфере экономики» содержит главы от «Преступления против собственности» до «Преступления против интересов службы в коммерческих и иных организациях» и т. д.).

Однако действия субъекта при одном и том же составе преступления будут различными. Одними действия преступника будут при совершении убийства с целью завладения имуществом потерпевшего; другими – при совершении убийства (может быть, того же потерпевшего и в тех же условиях) по сексуальным мотивам. То же самое прослеживается при изучении механизма совершения, скажем, квартирных краж: одни действия на месте происшествия преступник будет совершать, если мотивом совершения кражи является завладение определенными предметами (антиквариатом, картинами, орденами т. д.), другие – когда мотивом ее является «взять что попадется».

Вторым постулатом, структурирующим основы криминалистической методики, на наш взгляд, выступает следующее соображение.

Типовые действия, которые преступник вынужден совершать при приготовлении, исполнении и сокрытии преступления криминалистически определенного вида, его мотивы и способы выполнения неизбежно и неукоснительно ведут к возникновению характерных следов. Иными словами – обусловливают механизм следообразования как объективно возникающего отражения (отображения) механизма самого совершения преступления. Результаты этого процесса отражения возникают и существуют объективно, вне воли и сознания воспринимающих их субъектов.

Они – и только они – позволяют реконструировать механизм совершения преступления, создать адекватную его модель. А «именно в модели механизма преступления, – справедливо отмечают Ю.П. Гармаев и А.Ф. Лубин, – имеются такие свойства и их отношения, следствия которых позволяют формировать структуру конкретной методики расследования»[175].

Обусловленные механизмом совершения преступления, относящегося к определенному виду, материальные и идеальные следы отражаются на соответствующих этому материальных объектах и в памяти так или иначе вовлеченных в орбиту совершения преступления лиц (потерпевших, свидетелей). Очевидно, что количество их различно: по преступлениям одного вида возникает большое количество следов материальных (примером тому является следообразование от насильственных преступлений); по другим (например, по должностным преступлениям) – следов идеальных. Так же обстоит дело со следами, отражающими участие отдельных лиц в совершении преступления, носящего групповой характер: действия исполнителя, как правило, влекут возникновение следов материальных, таких же его интеллектуальных соучастников, как организатор и подстрекатель – чаще всего лишь идеальных следов. Попутно замечу, что именно поэтому, на наш взгляд, столь насущно необходима незамедлительная правовая легализация сделок с правосудием, без чего, как то убедительно показывает международный опыт, выявление и изобличение интеллектуальных соучастников преступлений практически невозможно.

Сказанное позволяет сформулировать следующий постулат: типовые действия, необходимые для совершения преступления определенного вида, а потому обусловливающие возникновение типовых следов на типовых для того объектах, с методологической точностью предполагают возможность их обнаружения, извлечения, исследования и использования типовыми действиями следователя и других лиц и органов, осуществляющих уголовное преследование. Как некогда заметил великий поэт Г. Лонгфелло, «предвиденное должно обнаружить».

Основными из этих типовых действий являются (что очевидно) следственные действия и действия судебные следственного характера, исчерпывающий перечень которых регламентирован уголовно-процессуальным законом (а также ряд других мероприятий, также предусмотренных Уголовно-процессуальным кодексом, например извлечение информации из «иных документов» и т. д.).

Вновь напомню, этот Кодекс опосредовал следующую систему следственных действий:

1) допрос (обвиняемого, подозреваемого, потерпевшего, свидетеля, эксперта и специалиста);

2) очная ставка;

3) назначение и производство экспертизы;

4) осмотр (места происшествия, жилища и иного помещения, трупа, предметов и документов);

5) освидетельствование;

6) обыск (в жилище, в ином помещении, личный, на местности);

7) выемка (обычная, документов, содержащих государственную тайну, почтово-телеграфных отправлений;

8) следственный эксперимент;

9) предъявление для опознания;

10) проверка показаний на месте;

11) контроль и запись телефонных и иных переговоров.

Конечно, нет сомнений, что в процесс уголовно-процессуального исследования преступлений в том числе (а может быть, и в первую очередь), должностных и служебных, их раскрытия и расследования все активнее вовлекаются результаты оперативно-розыскной деятельности. В ходе нее инициативно или по поручению следователя соответствующими специфики этой деятельности методами и средствами обнаруживаются и извлекаются эти же типовые следы. Но, как известно, используются они в уголовно-процессуальном доказывании лишь в том случае, когда они отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам, а потому чаще всего опосредуются путем следственных действий (скажем, осмотром видео– или аудиозаписи, осуществленной в процессе ОРД и приобщенной к делу в качестве вещественного доказательства, и т. п.).

Проблемы пределов использования результатов ОРД в судебном доказывании в силу их повышенной значимости активно обсуждаются в криминалистической литературе. Естественно, что по ним высказаны различные мнения.

Не считая здесь необходимым включаться в данную дискуссию, я тем не менее не могу не обратить внимания на следующую реплику, прозвучавшую со страниц академического журнала «Государство и право»:

«Уголовное судопроизводство в силу своего консерватизма и уязвимости относится недоверчиво к сведениям, установленным в рамках иной деятельности (в данном случае имеется в виду оперативно-розыскная деятельность. – О.Б.). Так происходит потому, что в сознании юриста существует уверенность, что одно лишь соблюдение формы может обеспечить достоверность результата… и потому большинству людей, по слабости духа (!!! – О.Б.), необходимо «объективное обоснование», на которое можно опереться. Когда-то это была «воля богов», сейчас – норма (форма) закона»[176] (не берусь утверждать, чего в этих словах больше: банального бытового невежества или простого вульгарно-нигилистического отношения к закону…).

Зная гносеологические возможности каждого из следственных и других действий и мероприятий по собиранию, исследованию и использованию отдельных видов следов преступления, возникающих на типовых объектах, и типовых по своему криминалистическому содержанию, возможно без особого труда составить их набор, минимально необходимый для производства расследования конкретного преступления криминалистически определенного вида.

Можно с уверенностью констатировать следующее: чем разнообразнее механизм следообразования, чем большее количество объектов, на которых остаются следы, отражающие механизм совершения преступления определенного вида, существует, чем разнообразнее и стабильнее сами эти следы, тем большими возможностями располагает следователь для переработки механизма следообразования, и, следовательно, для раскрытия и успешного расследования этих преступлений. И напротив, это же обстоятельство существенно усложняет деятельность адвоката по защите своего клиента от уголовного преследования в совершении такого преступления.

Именно поэтому раскрытие и расследование умышленных убийств, как то на первый взгляд ни выглядит парадоксальным, значительно эффективней, чем, скажем, взяточничества, квартирных краж и многих преступлений других видов.

Дело в том, что в результате совершения убийства следы возникают как минимум на таких объектах: 1) место происшествия; 2) тело и одежда погибшего; 3) орудие преступления; 4) мотив преступления; 5) тело и одежда исполнителя убийства; 6) идеальные следы (в памяти самого убийцы, очевидцев, других свидетелей). Следы эти весьма разнообразны и главным образом в силу своей материальности достаточно устойчивы.

В результате же, например, взяточничества (и в соответствующей интерпретации любого иного умышленного преступления по должности и службе) количество следовоспринимающих объектов вдвое меньшее: 1) документы, в которых отразилось действие, выполненное должностным лицом за взятку; 2) предмет взятки; 3) идеальные следы в виде главным образом показаний взяткодателя, посредника, взяткополучателя.

Механизм совершения квартирных краж в целом отражается на таком же количестве (но, естественно, иных) объектов: на месте происшествия; в виде похищенных предметов; в памяти потерпевшего, самого преступника, свидетелей, которым были переданы похищенные ценности.

И этим во многом, если не в основном, объясняется то, что процент раскрываемости убийств значительно выше, чем квартирных краж, а большинство фактов взяточничества и коррупции либо вообще остаются латентными, либо уголовные дела по ним до суда «не доходят».

Говоря о механизме следообразования, следует также обратить внимание на то, что отсутствие как будто необходимого следа – это тоже след. Он может указывать:

во-первых, на то, что в конкретных условиях (в конкретной криминальной ситуации) лицу не было необходимости некое типовое для механизма совершения этого вида преступлений действие. Например, отсутствие следов проникновения в помещении дает основание предположить, что кража из него взлома двери от преступника не требовала;

во-вторых, на то, что неизбежно возникшие следы умышленно или по неосторожности после совершения преступления уничтожены (скажем, отсутствие отпечатков пальцев на орудии преступления, следов обуви на месте происшествия и т. п.);

в-третьих, на то, что следы попросту не обнаружены следователем по различным причинам, в том числе и из-за непрофессионализма, незнания им методических основ расследования преступлений данного вида, незнания того, на каких объектах ему необходимо искать следы и в чем состоит их криминалистическая и доказательственная сущность. Заметим, что в отдельных случаях криминалистически значимые следы на изъятых следователем объектах могут остаться латентными в результате методически некачественного или поверхностного их исследования в рамках назначенных следователем экспертиз;

в-четвертых, наконец, если все вышеуказанные обстоятельства исключаются, то отсутствие необходимого следа дает основание выдвинуть версию, ставящую под сомнение сам факт совершения преступления либо существенные обстоятельства последнего.

Например, если потерпевшая в своих показаниях сообщает, что насильник причинил ей телесные повреждения, а судебно-медицинская экспертиза таковых на теле потерпевший не обнаружила, это свидетельствует о том, что либо изнасилования вообще не было, либо оно не было связано с применением физического насилия, и потому показания потерпевшей об этом недостоверны. Установленная следственным экспериментом невозможность проникнуть через обнаруженный пролом в потолке в помещение, из которого согласно заявлению была совершена кража, делает вполне обоснованной версию об инсценировке этого преступления.

Но не только отсутствие как будто необходимых следов искажает типовой механизм следообразования. Не меньшее значение для этого имеет наличие следов, типовым механизмом совершения преступления определенного вида не обусловленных.

Существование их с прагматических позиций можно объяснить несколькими причинами.

Во-первых, тем, что они к совершению преступления отношения вообще не имеют (возникли до или после того) и потому к механизму совершения преступления не относятся, следами преступления не являются, а лишь на определенном этапе расследования воспринимаются следователем как таковые.

«Я знаю случаи, – писал еще Ганс Гросс, – в которых С.С. (судебный следователь. – О.Б.) описывал с самой педантичной тщательностью положение трупа и приходил к остроумнейшим заключениям, как вдруг при дальнейшем расследовании оказывалось, что труп до прибытия С.С. был перевернут и оставлен в этом положении посторонними любопытными лицами. В одном же деле на предварительном следствии большое значение при осмотре трупа придано было найденному на трупе пиджаку, но затем выяснилось, что пиджак был накинут на труп для того, чтобы избавить прохожих от страшного вида раздробленного черепа»[177].

Мне известен случай, когда на месте убийства непосредственно около трупа были обнаружены объемные следы обуви, впоследствии идентифицированные с обувью Иванова (фамилия, естественно условная). Дальнейшее расследование показало, что Иванов ночью, будучи в сильной степени опьянения, споткнулся о труп, и, не заметив его, пошел дальше. Однако до того, как был установлен и изобличен настоящий убийца, Иванов содержался под стражей по обвинению в его совершении.

Известный криминалист Н.И. Порубов в весьма поучительной книге своих воспоминаний описывает случай, когда при повторном осмотре места убийства была обнаружена страница из журнала «Работница».

В результате большой и кропотливой работы по проверке всех подписчиков этого журнала в районе, где было совершено преступление, было установлено, что этот лист вырван из журнала, получаемого в доме участкового уполномоченного милиции. Будучи в определенной степени заподозренным к причастности к совершению данного преступления, тот при допросе вспомнил, что в день обнаружения трупа перед выездом на место этого убийства он завернул кусок сала в бумагу, для чего вырвал лист из какого-то журнала, находившегося на этажерке. По дороге он съел сало, а когда вытаскивал труп, вытер бумагой руки и бросил под ноги[178].

Вспомним, наконец, чеховских следователей, которые, обнаружив на месте исчезновения некого Кляузова шведскую спичку и другие улики, делали весьма остроумные (по выражению Г. Гросса) выводы о, несомненно, состоявшемся убийстве и убийцах… А в результате, как известно, убиенного нашли живехеньким в бане. Что сделаешь: «Любовь, водка и закуска!»

Во-вторых, тем, что эти «лишние» следы умышленно созданы преступником для введения в заблуждение лиц, которые будут расследовать это событие, с целью либо обоснования его некриминального характера, либо, напротив, создания сведений о совершении преступления неким не имеющим отношения к преступлению лицом (в том числе легко по этим следам устанавливаемым).

Говоря об этом, заметим, что редко, но, увы, имеют на практике место случаи создания таких «объектов и следов» не преступниками, а самими лицами, расследующими преступление.

В уже упоминавшейся книге воспоминаний Н.И. Порубов приводит несколько примеров таких фальсификаций по печально известному делу «витебского» серийного маньяка Михасевича.

Под прессом указаний начальства, требующих немедленного раскрытия очередного убийства, в одном случае обыскиваемому было подкинуто фото потерпевшей, которое было во время убийства у нее в сумочке, а сумочка исчезла.

В другом случае на месте происшествия были сделаны гипсовые слепки со следов сапог. У подозреваемого изъяли сапоги, с них отлили гипсовые слепки, уничтожив те, которые отлили на месте происшествия, и направили сапоги подозреваемого и слепки с этих сапог на экспертизу. Очевидно, что эксперты совершенно обоснованно пришли к выводу, что именно этими сапогами оставлены следы, слепки которых предоставлены на исследование.

«После этого заключения, – пишет далее автор, – прокурор дал санкцию на арест, следователь получил от загнанного в угол подозреваемого «признательные» показания, а судья вынес неправосудный приговор».

В-третьих, то, что они возникли в результате действий преступника, необходимость совершения которых логикой реализации механизма преступления не вызывалась, либо их совершение было предопределено непредвиденным для преступника развитием криминальной ситуации, либо, наконец, обусловлены исключительно субъективными, проявившимися при совершении преступления, свойствами и особенностями личности преступника.

И вот, по моему мнению, только на этом этапе, на этой основе, т. е. после осознания следователем типового механизма следообразования в результате совершения преступления определенного вида и обозначенных выше «отступлений» от него, для следователя «включается» личность конкретного преступника, модифицировавшего типовой механизм следообразования. Иными словами, на этой основе начинается целеустремленная последовательная реконструкция механизма совершения преступления (напомним, что на предыдущем этапе реконструировалось само событие, которое с высокой степенью вероятности является преступным), и возникают возможности установления лица, его учинившего.

Дело в том, что типовой механизм совершения преступления определенного вида, как сказано, достаточно существенно трансформируется под воздействием на него личности преступника, его психических, интеллектуальных, психолого-физиологических и, наконец, просто физических свойств и особенностей; каждый преступник вносит в типовой механизм преступного поведения нечто свое, личностное.

Так, к примеру, эти личностные особенности предопределяют пространственно-временные рамки механизма преступного поведения, очерченные действиями от начала реализации преступного умысла (с момента подготовки к преступлению) до сокрытия либо самого факта совершения преступления, либо своей причастности к нему. А потому, несомненно, механизм совершения так называемого предумышленного убийства, тщательно подготовленного, выполненного и сокрытого путем инсценировки определенного некриминального события, будет отличен от механизма убийства, может быть, того же потерпевшего, но совершенного спонтанно, ситуативно.

Личностные факторы, имеющиеся у субъекта навыки исполнения тех или иных действий зачастую предопределяют и особенности способов реализации им умысла на совершение преступления, что дает основания для выдвижения соответствующей следственной версии.

Субъект, ранее проходивший службу в морской пехоте, с целью убийства установил самодельное взрывное устройство под капот автомобиля между радиатором и двигателем.

И.Г. Русаков, проанализировавший уголовное дело, расследованное по данному факту, пишет: «Он (субъект. – О.Б.) действовал привычно, используя навыки, полученные в процессе армейской службы. Однако в Вооруженных Силах взрывные устройства устанавливаются таким образом, чтобы направлять взрывные энергию и мощность вверх. Для достижения же преступных целей нужно было направить разрушительную силу в салон автомобиля, чего не позволил сделать двигатель»[179].

Да и сама криминальная ситуация во многом предопределяется особенностями личности, совершающей преступления определенных видов. Субъект преступления либо использует сложившуюся ситуацию, либо, напротив, конструирует ситуацию, наиболее благоприятную, по его мнению, для реализации имеющегося у него или незадолго до того возникшего преступного умысла. Факты совершения преступлений без учета их субъектами складывающейся благоприятной или неблагоприятной для того ситуации нечасты, более всего они характерны для так называемых «спонтанных» преступлений.

Достаточно показательны в этом отношении данные, приводимые В.Е. Корноуховым: личность «преобладает» над ситуацией в 75 % совершения преступлений корыстной направленности, в 71 % совершения насильственных преступлений и лишь в 26 % преступлений неосторожных; «равновесие» личности и ситуации при совершении преступлений этих видов практически одинаково (19, 17, 23 % соответственно); личность частично «подавлена» ситуацией в 6 % случаев совершения корыстных преступлений, в 12 % фактов преступлений насильственных, и в 69 % преступлений, совершаемых по неосторожности.

В другой своей работе В.Е. Корноухов верно подчеркивает, что «криминальные ситуации видоизменяют механизм и способ совершения, и, как следствие, приводят к вариационности отражения следовой картины, следовательно, они в ней отражаются частично»[180].

Именно с учетом этого возможно, во-первых, если не оптимальным, то, во всяком случае, рациональным образом работать со следами, возникшими в результате реализации механизма преступления определенного вида; во-вторых, выдвигать и верно формулировать версии об обстоятельствах, подлежащих установлению по каждому уголовному делу; в-третьих, определять рациональные следственные и другие действия и во многом их последовательность при осуществлении такой проверки.

К примеру, независимо от того, какая именно версия о лице, совершившем расследуемое убийство, и его мотивах сформулирована, одним из неотложных следственных действий станет судебно-медицинская экспертиза трупа потерпевшего, направленная на извлечение и исследование материальных следов с этого «объекта», результаты которой необходимы для проверки любой версии. Если подозреваемый дал «признательные» показания, то выявленные в результате этого идеальные следы потребуют их исследования на предмет того, насколько адекватно они отражают механизм совершенного преступления, путем проверки его показаний на месте и проведения других процессуальных действий.

В то же время ряд разрешаемых судебно-медицинской экспертизой трупа диагностических вопросов (о взаиморасположении потерпевшего и нападающего, о наличии следов борьбы и самообороны и т. п.) позволят с той или иной степенью вероятности реконструировать криминальную ситуацию, а данные о личности подозреваемого – уточнить объективность ее реконструкции либо оценить правдивость самих показаний этого лица.

Обстоятельства, составляющие предмет доказывания по уголовному делу, достаточно строго очерчены и предопределены уголовно-процессуальным законом (ст. 73, 299, 421 УПК РФ). Однако необходимая прагматическая и познавательная сущность установления главных и промежуточных фактов в этих пределах с криминалистических позиций во многом обусловлена видом, к которому относится расследуемое преступление. Их специфические особенности, объем самих обстоятельств, пространственно-временные связи отдельных обстоятельств между собой и т. п., которые, как это уже неоднократно отмечалось, обусловлены диспозицией соответствующей уголовно-правовой нормы, конкретным способом ее реализации и мотивом преступления в данной криминальной ситуации, подлежат установлению при расследовании убийства, другие – при расследовании дачи и получения взятки.

Эта специфика, вновь напомню, всецело предопределяет интерпретацию достижений частных криминалистических теорий, технических и тактических средств при разработке соответствующей частной криминалистической методики.

Скажем, при расследовании убийства наибольшее значение будут иметь обнаружение (и дальнейшее исследование) отпечатков пальцев на орудии преступления; при расследовании взяточничества – их обнаружение (и дальнейшее исследование) на предмете взятки; сами же технические средства и технико-криминалистические приемы обнаружения и исследования дактилоскопических следов чаще всего не меняются.

Это же с логической неизбежность влечет соответствующую интерпретацию в частной методике общих положений криминалистики об организации и планировании расследования преступлений, начиная с момента получения сообщения о происшествии и выдвижения по нему типичных версий.

Одни из них, продолжая приведенные ранее гипотетические примеры, будут формулироваться при обнаружении трупа, совершенно другие – при получении заявления о предстоящем факте дачи и получения взятки. Особенности присущи и организации последующего и заключительного этапов расследования преступлений криминалистически определенного вида – вплоть до архитектоники постановления о привлечении лица в качестве обвиняемого и выполнения по делу требований статьи 217 УПК РФ (с учетом, например, количества эпизодов и фигурантов по делу, роли каждого из них в преступной деятельности и т. п.).

И наконец, это же всецело предопределяет – и мне это представляется весьма важным – интерпретацию тактики производства отдельных следственных действий (перечень которых приведен выше), рационально учитывающую необходимость и возможности установления главных и промежуточных фактов при их проведении в самом широком диапазоне арсенала средств, разработанных криминалистической тактикой.

Нет сомнений, что тактические средства установления контакта при допросе подозреваемого в убийстве отличаются от способов установления контакта с лицом, подозреваемым в совершении должностного преступления. При производстве обыска в жилище этих же подозреваемых усилия следователя будут направлены на обнаружение (в том числе и с использованием технических средств) совершенно разных предметов и документов, для сокрытия которых эти лица с учетом своих социально-психологических свойств и особенностей будут использовать, как правило, также разные места в своих квартирах.

Попутно замечу, что именно личностью сексуальных серийных убийц объясняется то, что значительная часть из них до своего изобличения имели возможность совершать свои преступления длительное время – годы и десятилетия.

Дело в том, что эти лица в социальном и других отношениях – совершенно обычные, можно сказать, нормальные люди. Большинство из них – от витебского Михасевича, ростовского Чикатило, иркутского Кулика, балашихинского Кузнецова до менее известного воронежского Осипенко (в течение полутора лет Осипенко совершил четыре убийства по сексуальным мотивам; в 2006 году Воронежским областным судом приговорен к пожизненному лишению свободы) – имели семьи, детей, работу, положительно характеризовались, не имели судимостей и т. д. Таких людей, естественно, большинство. И потому (что не менее естественно) быстро проверить всех их на причастность к совершению сексуального убийства практически невозможно. Проходит длительное время, пока по тем или иным основаниям в отношении одного из таких «нормальных» людей возникнет обоснованное подозрение в причастности к совершению этих преступлений, после чего, как показывает практика, изобличение его становится традиционным, осуществляется традиционными криминалистическими (техническими, тактическими, методическими) средствами.

Следующий постулат основ криминалистической методики таков: возможности «переработки» механизма следообразования, последовательность следственных действий и других мероприятий, а зачастую и сама сущность выяснения при этом необходимых обстоятельств, во многом предопределяются сложившейся следственной ситуацией.

2. Ситуационный подход в криминалистической методике

Сразу следует сказать: следственная ситуация как категория науки криминалистики и ситуация расследования – понятия не однопорядковые.

Первое из них есть модель, главным образом информационная, обобщающая на теоретическом уровне наиболее общие и значимые особенности неисчерпаемого числа ситуаций расследования.

Второе же понятие отражает оценку ситуации расследования конкретного преступления в конкретных условиях конкретным следователем. Такая оценка осуществляется им на основе своего интеллекта, психологической толерантности, опыта работы и других личностных качеств, что и создает для него реальную ситуацию его деятельности. В этом смысле количество ситуаций расследования неисчерпаемо велико. В каждой из них следователь должен распознать ту следственную ситуацию как категорию криминалистики, применительно к которой разработаны системы соответствующих рекомендаций, определяя затем типовой способ действия и адаптируя его к конкретным условиям следственной деятельности.

Однако индивидуальные особенности каждого следователя, каждого конкретного расследования не могут (что естественно) учитываться при конструировании научного понятия. В его содержании опосредуются наиболее характерные и устойчивые особенности неисчислимого количества реальных ситуаций расследования преступлений криминалистически определенных видов и категорий. Именно они лежат в основе конструирования частных криминалистических методик.

Делая такой вывод, я в сущности лишь интерпретирую мысль Ф.М. Достоевского из «Преступления и наказания»: «…Ведь общего-то случая-с, – разъяснял Раскольникову Порфирий Петрович, – того самого, на который все юридические формы и правила примерены и с которого они рассчитаны и в книжки записаны, вовсе не существует-с по тому самому, что всякое дело, всякое, хоть, например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас же и обращается в совершенно частный случай-с; да иногда ведь в какой: так-таки ни на что прежнее не похожий-с».

В этой связи речь далее пойдет не о ситуациях расследования, а о следственных ситуациях как категории науки криминалистики (в методическом их значении; о тактических следственных ситуациях говорилось, напомню, в теме, посвященной основам криминалистической тактики).

Сразу подчеркну: механизм следообразования и следственные ситуации – это, образно говоря, «лестницы в соседних подъездах»; первый от второй не зависит; однозначной корреляции между следственной ситуацией и механизмом совершения преступлений также, видимо, нет. Если преступление определенного вида действительно было совершено, то, как сказано, типовые следы от него неукоснительно возникнут на типовых объектах. Однако возможности их переработки, обнаружения, извлечения и исследования, как сказано, обусловливаются возникающей ситуацией на каждом этапе расследования.

Так, на первоначальном его этапе (наиболее сложном, характеризующемся, как правило, повышенной информационной неопределенностью) возможно возникновение следующих следственных ситуаций.

1. Известно событие, требующее реагирования правоохранительных органов (деяние, содержащее достаточные признаки преступления – ч. 2 ст. 140 УПК РФ). Необходимо установить, кто и при каких наиболее существенных обстоятельствах совершил его, наличие в действиях этого лица состава конкретного преступления, а также все другие обстоятельства, входящие в предмет доказывания по уголовному делу. Понятно, что это – ситуация так называемого неочевидного преступления, когда следователь отталкивается в расследовании лишь от самого факта криминального события. Наиболее характерно возникновение этой ситуации для начала расследования большинства преступлений, регистрируемых по линии уголовного розыска, – в частности, насильственной или корыстно-насильственной направленности.

2. Известно лицо, которое, возможно, учинило уголовно наказуемое деяние. Необходимо установить криминальный характер этого деяния, а также содержит ли оно все необходимые элементы состава того или иного преступления и все обстоятельства, подлежащие доказыванию по уголовному делу в смысле статьи 73 УПК РФ. Очевидно, что такая ситуация наиболее часто возникает на первоначальном этапе расследования должностных и экономических преступлений, возбуждению уголовных дел о которых чаще всего предшествуют оперативно-розыскные мероприятия.

3. Известно криминальное событие и лицо, его учинившее. Необходимо установить наличие или отсутствие всех элементов состава соответствующего преступления и другие обстоятельства, входящие в предмет доказывания по уголовному делу. Понятно, что это наиболее благоприятная для расследования следственная ситуация, характерная для задержания лица с поличным при совершении преступления или непосредственно после того.

Таким образом, в методическом отношении следственная ситуация в основном предопределяется двумя факторами: имеющейся на данный момент информацией и источниками ее получения.

К примеру: если потерпевшая от изнасилования сообщила, что посягательство совершило неизвестное ей лицо, то очевидно, что первоначальной этап расследования в основе своей носит чисто поисковый характер, направленный на установление этого лица. Эта задача предопределяет необходимость подробного выяснения у потерпевшей и возможных свидетелей примет насильника, проведения судебно-медицинской экспертизы потерпевшей и других экспертиз, носящих диагностический, а затем и идентификационный характер.

Если эта же потерпевшая заявляет, что посягательство совершило известное ей лицо, то характер первоначального этапа расследования существенно изменится. Он приобретет не столько поисковый (ибо лицо известно), сколько исследовательский характер. Это потребует как минимум тщательного выяснения взаимоотношений между этими лицами, углубленного изучения личности заявительницы и т. п.

При этом (вновь обращу на то внимание), если изнасилование действительно имело место, следы от него, независимо от ситуации, следует искать на одних и тех же объектах (на теле и в организме потерпевшей, ее одежде, на месте происшествия и т. п.). Это касается и преступлений, относящихся к другим криминалистически определенным видам.

Если, к примеру, субъект совершил присвоение чужого имущества путем использования своего служебного положения, то материальные следы от него остались на типовых объектах (в документах, в виде предмета хищения и нажитого за счет преступления имущества и т. п.). Однако последовательность их извлечения, сама сущность направленных на то действий следователя будут всецело предопределены ситуацией возбуждения уголовного дела.

Одна последовательность и сущность действий по их извлечению необходима, когда дело будет возбуждено по так называемым официальным материалам (акту ревизии, статье в газете и т. п.), принципиально иная – если дело в отношении этого же субъекта по тем же фактам будет возбуждено на основе легализации предшествующей оперативно-розыскной деятельности. Как известно, в последней ситуации весь первоначальный этап расследования будет основываться на использовании эффекта внезапности (задержание с поличным, немедленные и параллельные обыски и выемки у предполагаемых соучастников и т. п.).

В первой же из них потребуется совершенно иная последовательность и сущность действий по извлечению и переработке тех же следов. К ним, в частности, относятся: детальный допрос заподозренных по каждой позиции сличительной ведомости, встречные проверки документов в различных организациях и т. п. В то же время результативность первоначальных обысков в этой ситуации весьма мала. Возможность их производства эти лица в данной ситуации предполагают, а потому к ним готовятся: уничтожают, уносят из своего жилища и скрывают в других местах документы, ценности и другие предметы, которые, на их взгляд, могут интересовать следователя, и т. д.

Тут же отмечу, что при создании отдельных частных криминалистических методик названные нами общие следственные ситуации развиваются, приобретают более конкретный характер, существенным образом дифференцируются в зависимости от особенностей криминалистической классификации преступлений рассматриваемого вида, степени разработанности их криминалистической характеристики и, думается нам, самим подходом отдельных авторов к понятию следственной ситуации.

Например, если Н.Г. Шуруханов применительно к расследованию преступлений, совершаемых рецидивистами, выделил три следственные ситуации, а С.И. Болтенко вычленил одиннадцать возможных следственных ситуаций при расследовании этих преступлений, то А.К. Ковалиерис, разрабатывая эту же частную методику, дает рекомендации уже применительно к двадцати трем следственным ситуациям[181].

От этого же – от того, как следственная ситуация представляется стороне защиты (самому лицу, в отношении которого осуществляется уголовное преследование, и его адвокату), – во многом зависит схема поведения данного лица при его объяснениях по поводу возникшего в отношении его подозрения.

С прагматических для подозреваемого позиций основу выбора им определенной схемы поведения, думается, составляют те же факторы, которые структурируют и возникновение определенной следственной ситуации – информация, которой, по мнению лица, располагает в отношении его следователь, а также ее источники. Несомненно, что на ее конструирование также влияют рефлексивные представления подозреваемого и (в большей степени как профессионального юриста) его защитника о возможностях получения следователем дополнительной информации, усиливающей или ослабляющей обоснованность возникшего в отношении лица подозрения.

Перечень таких схем возможного поведения, как мне представляется, также конечен для преступлений отдельных криминалистически определенных видов.

К примеру, лицо, подозреваемое или заподозренное в совершении насильственного преступления, гипотетически может занять одну из следующих схем поведения при допросе:

1) отрицать свое нахождение на месте совершения преступления (в том числе и выдвигая себе алиби);

2) признавать факт своего нахождения в этом месте, но отрицать совершение преступления;

3) признавать факт совершения вмененных ему действий, но объяснять их учинение причинами и обстоятельствами, либо вовсе исключающими их криминальный характер (крайней необходимостью, необходимой обороной, добровольным отказом), либо смягчающими ответственность за их совершение (состоянием аффекта, неосторожной формой вины к наступившим в результате деяния последствиям);

4) признавать совершение преступления в полном объеме осуществляющегося в отношении его уголовного преследования;

5) отказаться от дачи каких-либо объяснений по поводу возникшего в отношении его подозрения в соответствии со статьей 51 Конституции России (схемы возможного поведения лица, подозреваемого в получении взятки, в различных ситуациях расследования этого факта будут подробно анализироваться ниже).

Совершенно очевидно, что занятая подозреваемым лицом позиция окажет существенное влияние на развитие и модификацию ранее возникшей следственной ситуации, во многом обусловит сущность обстоятельств, которые следователь будет выяснять и при производстве практически всех других следственных действий и мероприятий, направленных на проверку как его показаний и изобличения его в совершении преступления, так и других следственных версий.

Тут же подчеркну: эти схемы достаточно подвижны, мобильны. Подозреваемый (заподозренный) может сначала полностью признать себя виновным по существу возникшего в отношении его подозрения, а затем также полностью от своих «признательных» показаний отказаться. И, напротив, вначале отказываться от дачи каких-либо показаний, а впоследствии дать показания, в которых он либо не признает себя виновным, либо (как правило, убедившись в наличии у следователя достаточных доказательств для обвинения) признает себя виновным полностью или частично.

Небольшое, но, на мой взгляд, необходимое отступление. Уголовно-процессуальное исследование преступлений начинается с принятия сообщения о деянии, возможно имеющем криминальный характер, и завершается (в случае установления события преступления и лица, его учинившего) вступлением приговора суда в законную силу (или другого законного завершающего расследование решения).

Такой взгляд на гносеологическую сущность уголовного процесса предоставляет возможность ее изучения как большой системы. В соответствии же с системным подходом процесс есть совокупность взаимосвязанных и взаимодействующих видов деятельности, преобразующих входы в выходы. При этом входами к процессу обычно являются выходы других процессов.

И в нашем случае выход из доследственной проверки сообщения о преступлении – либо отказ в возбуждении уголовного дела, либо возбуждение уголовного дела и производство предварительного расследования.

Суд первой инстанции рассматривает результаты возбужденного государственного обвинения, которые, в свою очередь, есть оценка прокурором результатов предварительного расследования.

Решение суда первой инстанции является входом к деятельности суда, рассматривающего его в апелляционном или кассационном порядке. Решение суда второй инстанции, как правило, завершает уголовно-процессуальное исследование преступления (не считая достаточно редких случаев отмены ранее состоявшихся решений в надзорном порядке и ввиду новых или вновь открывшихся обстоятельств).

Конечно же, криминалистические методики расследования, возбуждения государственного обвинения и поддержания его в суде, имея общую цель – уголовное преследование, различаются между собой по структуре деятельности.

Так, уголовное преследование при возбуждении государственного обвинения носит в целом сугубо аналитический характер. Поддержание государственного обвинения в суде, в отличие от уголовного преследования, осуществляемого на предварительном следствии, носит не столько поисковый, сколько исследовательский характер.

Все большие предоставляемые законом возможности для адвоката-защитника участвовать не только в судебном, но и в досудебном производстве по уголовному делу с самых ранних его стадий, также, несомненно, логически и теоретически вполне корректно, и предопределяют его «полноценное» место среди других субъектов – потребителей криминалистической методики (следователя, прокурора). Направленность же его деятельности в принципе противоположна направленности уголовного преследования и по самой ее цели, и по структуре.

Однако методические основы осуществления деятельности всеми профессиональными участниками уголовного судопроизводства на всех его этапах и стадиях едины – рациональная «переработка» в целях выполнения своей процессуальной функции механизма следообразования, возникшего в результате совершения исследуемого преступления.

Так, следователь (о чем более подробно я говорил ранее) на основе познания механизма следообразования от преступлений отдельного вида обнаруживает следы, формирует из них доказательства, исследует их с точки зрения достоверности и достаточности по конкретному уголовному делу для обвинения конкретного лица в совершении конкретного преступления, предусмотренного определенной статьей Уголовного кодекса.

Прокурор при возбуждении государственного обвинения, следуя определенному алгоритму, осуществляет анализ уголовного дела, поступившего к нему с обвинительным заключением: изучает относимость и допустимость каждого доказательства, достоверность и достаточность всей системы собранных следователем доказательств. Если он приходит к выводу, что эти доказательства адекватно отражают объективно возникший в результате совершения преступления механизм следообразования (и тем самым – механизм самого совершения преступления) в пределах предмета доказывания с учетом диспозиции вмененной обвиняемому уголовно-правовой нормы, он утверждает обвинительное заключение и направляет уголовное дело в суд. В противном случае он принимает одно из решений в рамках своих полномочий, предусмотренных пунктом 2 ч. 1 ст. 221 УПК РФ.

С этих же позиций – необходимости рационального исследования доказательств, адекватно отражающих на основе переработки механизма следообразования механизм совершения вмененного подсудимому преступления, – государственный обвинитель планирует и организует последовательность предоставления им суду доказательств (допросов отдельных лиц, оглашение заключений экспертиз и других материалов уголовного дела, подтверждающих обвинительный тезис). Замечу попутно, что по очевидным на то причинам наиболее ответственна и сложна реализация этого элемента методики поддержания государственного обвинения по групповым и многоэпизодным уголовным делам.

Эта же необходимость (с учетом уголовно-правовых и криминалистических особенностей вида исследуемого преступления) предопределяет круг обстоятельств, которые государственный обвинитель выясняет при судебном допросе тех или иных лиц и производстве иных судебных действий следственного характера, производимых по инициативе стороны защиты.

Очевидно, что эта методическая деятельность государственного обвинителя носит отчетливо выраженный ситуационный характер. Но эти ситуации (их условно можно именовать обвинительно-судебными) существенно отличны от следственных ситуаций, хотя цель деятельности и прокурора, и следователя едина: законное и обоснованное уголовное преследование.

Обвинительно-судебные ситуации носят, как я уже упоминал, не столь поисковый, сколь исследовательский характер. Первоначальная из них структурируется для себя прокурором, назначенным государственным обвинителем, при подготовке к судебному рассмотрению дела и предопределяется степенью, на его взгляд, обоснованности уголовного преследования подсудимого.

Изменение этой ситуации, ее усугубление с позиций поддержания обвинения в суде, на наш взгляд, обусловливается несколькими (зачастую взаимосвязанными) факторами:

а) исключение судом отдельных доказательств в связи с выявленной их недопустимостью, что, естественно, усложняет поддержание возбужденного против подсудимого государственного обвинения (или в целом делает это невозможным);

б) существенное изменение отдельными лицами показаний, данных на предварительном следствии «в пользу» подсудимого;

в) представление стороной защиты дополнительных и новых доказательств, ставящих под сомнение обоснованность обвинительного тезиса, которые не были предметом их проверки на предварительном следствии.

Именно в этих ситуациях наиболее значимо использование государственным обвинителем всего своего методического потенциала. Прокурор зачастую вынужден менять ранее запланированную последовательность представления доказательств суду, прибегать к повторным, перекрестным и «шахматным» допросам, интерпретировать вопросы, на выяснение которых эти и другие производимые по его инициативе судебные действия следственного характера направлены.

Придя к выводу, что и исключение судом отдельных доказательств обвинения как недопустимых, и модификация обвинительных доказательств в ходе судебного следствия, и доказательства, представленные стороной защиты, не колеблют позиции стороны обвинения, государственный обвинитель поддерживает обвинение против подсудимого в полном объеме. В противных случаях он полностью или частично от этого отказывается.

Попутно замечу, что в ряде случаев обвинительно-судебная ситуация может изменяться и в более благоприятную сторону, чем та, которая представлялась прокурору при подготовке к поддержанию государственного обвинения: ознакомившись с материалами завершенного расследования, обвиняемый, ранее отрицавший свою вину, в суде полностью или частично признает себя виновным; свидетель, на предварительном следствии давший показания в интересах подсудимого, признал, что они носили ложный характер, и т. п.

Защитник лица, в отношении которого осуществляется уголовное преследование и на которого, как известно, бремя доказывания не возложено, свою «переработку» механизма следообразования осуществляет, естественно, с иных позиций. Он обосновывает то, что этот механизм, «воплощенный» в доказательствах обвинения, в той или иной степени ущербен, а потому не отражает с достаточной полнотой либо:

а) механизм совершения какого-либо уголовно-наказуемого деяния;

б) всех необходимых элементов состава преступления вмененного его подзащитному деяния (в связи с чем действия подзащитного либо также не являются преступными, либо подлежат квалификации по иной статье Уголовного кодекса, предусматривающей меньшую ответственность);

в) всех необходимых следствий, позволяющих сделать однозначный достоверный вывод из версии о том, что исследуемое органами уголовного преследования деяние совершил именно его подзащитный (либо, напротив, с достоверностью или высокой степенью вероятности свидетельствует о совершении преступления другим лицом).

Профессиональной обязанностью осуществления переработки механизма следообразования именно с этих позиций (адвокат связан, как известно, с позицией своего доверителя) и предопределяется методика защиты по уголовному делу. В том числе: при определении круга обстоятельств, которые он должен выяснять при своем участии на предварительном следствии; при собирании им доказательств в порядке статьи 86 УПК РФ; при участии в исследовании доказательств обвинения в судебном заседании; путем установления рациональной последовательности предоставления доказательств защиты в суде; путем заявления им ходатайств как на предварительном следствии, так и в суде, и, наконец, посредством методически верного обоснования своей позиции в прениях сторон.

Защитные ситуации по основанию стадии уголовного судопроизводства их возникновения можно (также условно) классифицировать на защитно-следственные и защитно-судебные.

С методических позиций защитно-следственные ситуации можно поделить на возникающие при:

а) защите от фактического уголовного преследования, в частности обусловленные необходимостью реагирования на сам факт возбуждения уголовного дела, касающегося подзащитного; производстве отдельных следственных действий с этим лицом, например при допросе его в качестве свидетеля; производстве в его же отношении следственных действий принудительного характера (обыска, выемки и т. д.);

б) защите подозреваемого и обвиняемого;

в) собирании доказательств защитником в порядке статьи 86 УПК РФ;

г) ознакомлении с материалами завершенного расследования дела по обвинению подзащитного.

С этих же позиций защитно-судебные ситуации могут быть квалифицированы на возникающие:

а) на стадии предварительного слушания;

б) в суде первой инстанции;

в) при апелляционном, кассационном и надзорном производстве по уголовному делу.

Далее я считаю насущно необходимым напомнить основные положения криминалистического учения о следственных версиях – основного интеллектуального «инструмента» деятельности в области уголовной юстиции профессиональных ее субъектов, – и принципов их выдвижения и проверки. Ранее они подробно рассматривались и обосновались при рассмотрении темы 4 данного курса, однако без их хотя бы конспективного изложения в приложении к криминалистической методике понимание этого раздела криминалистики останется выхолощенным.

Криминалистические версии, в отличие от других разновидностей частных гипотез, выдвигаемых и проверяемых во всех иных исследованиях (как социальных, так и естественно-технических и т. п.), заключаются в следующем.

Во-первых, они формулируются лишь применительно к фактам, обстоятельствам, их связям между собой, их совокупностям, лежащим в области уголовно-процессуального исследования преступлений.

Во-вторых, формулируются и проверяются они лишь профессиональными участниками уголовно-процессуального исследования преступлений – дознавателем, следователем, прокурором, адвокатом (защитником лица, подвергающегося уголовному преследованию, и представителем потерпевшего).

В-третьих, проверка таких гипотез осуществляется посредством направленной на то информационно-познавательной деятельности, осуществляемой в рамках правоотношений и институтов, установленных уголовно-процессуальной формой таковой деятельности для этих ее субъектов, и средствами, либо прямо предусмотренными, либо не противоречащими действующему уголовно-процессуальному законодательству.

В-четвертых, проверка сформулированной версии, как правило, осуществляется в условиях противодействия такой проверке со стороны лиц, имеющих иные интересы в уголовно-процессуальном исследовании преступления, нежели интересы лица, сформулировавшего и проверяющего данную версию при осуществлении по делу уголовного преследования.

Из сказанного следует, что по основанию субъекта выдвижения эти версии можно классифицировать на:

следственные, т. е. выдвигаемые и формулируемые следователем. Теория и практика этого вида версий наиболее разработаны, что вполне правомерно, ибо вся криминалистика в первую очередь – наука о расследовании преступлений (напомню, что большинство криминалистов расследованием преступлений вообще ограничивает предметную область криминалистики);

прокурорские – выдвигаемые и формулируемые прокурором, осуществляющим в рамках, очерченных для него Уголовно-процессуальным кодексом, надзор за органами и лицами, производящими предварительное расследование преступлений, формулирующим государственное обвинение и представляющим его в судебных инстанциях (в первой, второй, надзорной);

защитные версии – выдвигаемые и формулируемые соответственно субъектом профессиональной защиты от обвинения по уголовному делу – адвокатом. По сути своей защитные версии – это версии контрследственно-прокурорские. В силу своей процессуальной функции и специфики деятельности адвокат, основываясь на известной ему информации по делу, просто обязан выдвигать и проверять (а также добиваться проверки) версии о том, что его подзащитный, по известному выражению А.Ф. Кони, либо невиновен вовсе, либо виновен вовсе не в том и (или) не так, как то полагают лица и органы, осуществляющие уголовное его преследование;

судебные версии – формулируемые и исследуемые судом. Заметим, что суд лишь в крайне нечастых случаях сам формулирует версии относительно фактов и обстоятельств, входящих в предмет его исследования, которые направлены на обеспечение обоснованности и объективности уголовного преследования. Как правило, он принимает для проверки версии, выдвинутые и сформулированные следователем и защитой в процессе и по результатам предварительного расследования преступления, прокурором при возбуждении им государственного обвинения, модификациями этих версий в ходе судебного разбирательства, присутствуя и направляя (вновь вспомним А.Ф. Кони) их разработку сторонами.

По объему, иными словами, кругу объясняемых фактов и обстоятельств, криминалистические версии обычно классифицируют на общие и частные. Первые из них предположительно объясняют наиболее важные факты исследуемого события. Иными словами, общие версии – это те, которые выдвигаются и проверяются по обстоятельствам, перечисленным в пунктах 1, 2 ч. 1 ст. 73 УПК РФ, а именно: событие преступления (время, место, способ и другие обстоятельства совершения преступления); виновность обвиняемого в совершении преступления, форма его вины и мотивы.

Частные версии касаются иных обстоятельств, подлежащих установлению по уголовному делу и имеющих для того значение так называемых промежуточных фактов.

По степени определенности версии подразделяются на конкретные и типичные. Конкретными являются те из них, которые основаны на информации, содержащейся к моменту их выдвижения в материалах конкретного уголовного дела или относящихся к расследуемому преступлению сведениях оперативно-розыскного характера. Под версиями типичными понимаются предположения, объясняющие событие или наиболее важные его обстоятельства при минимальных исходных данных.

Я полагаю, что на первоначальном этапе исследования, в частности расследования преступления при наличии лишь минимальной информации по конкретному делу, объективность его может быть обеспечена лишь исследованием события именно с позиций соответствующих типичных версий с учетом, естественно, того, к какому криминалистическому виду относится расследуемое преступление. В этой связи повторю ранее приводимые гипотетические примеры.

Факт смерти человека можно объяснить с позиции логики и криминалистики несколькими причинами: убийством, самоубийством, несчастным случаем, ненасильственной смертью – иное исключено. Это действительно исчерпывающее положительное знание по данному вопросу (конечно же, под углом криминалистики). Но именно эти возможные предположения лежат в основе осмотра места обнаружения трупа, назначения судебно-медицинской его экспертизы. Они формулируются следователем в качестве версий для производства данных следственных действий. Так, при осмотре места происшествия следователь в первую очередь пытается ответить на вопрос, имело ли место убийство, самоубийство, несчастный случай или ненасильственная смерть. И с целью получения ответа на этот вопрос, исследуя все, что свидетельствует в пользу той или иной из перечисленных версий, он и производит осмотр места происшествия.

Предположив в результате исследования с той или иной долей вероятности, что в данном случае имеет место убийство, следователь тут же формулирует для себя такие же типичные версии относительно мотивов его совершения: убит из корыстных, хулиганских, сексуальных мотивов, на почве личных неприязненных отношений и т. п. Весь дальнейший осмотр места происшествия следователь проводит в разрезе обнаружения фактов, свидетельствующих в пользу того или иного типичного мотива, по которым, как показывает практика, совершаются убийства.

Другой пример: факт выявления у материально ответственного лица недостачи можно объяснить «положительными знаниями» о причинах возникновения недостач: халатность, злоупотребление служебным положением, кража, совершенная посторонними лицами, счетная ошибка и, наконец, хищение, совершенное лицом, у которого выявлена недостача. Но именно эти типичные версии неукоснительно должны лежать в основе допроса данного материально ответственного лица – без этого он в принципе будет беспредметен – и всего первоначального этапа расследования в целом, пока то или иное из возможных типичных объяснений факта возникновения недостачи не получит подтверждения данными конкретного расследования.

Наконец, третий пример. В результате совершения того или иного определенного вида преступления возникают типовые следы на типовых для данного вида объектах (скажем, в результате изнасилования, в первую очередь на теле и в организме потерпевшей, на ее одежде и т. д.). Именно знание типового механизма следообразования, его возможных модификаций, вновь напомним, обусловливает все действия соответствующего субъекта уголовно-процессуального исследования по его переработке применительно к конкретному преступлению данного криминалистического вида.

Смысл и задача создания систем типовых версий – это оптимизация поиска на основе своевременного выдвижения версий по фактам и обстоятельствам, которые, как показывает корреляционный анализ обобщенных материалов следственной и судебной практики, наиболее вероятны для вида преступлений, к которому относится и исследуемое деяние.

Сама по себе версия как результат логического рассуждения идеальна, неосязаема. Проверяемыми практически являются лишь следствия, вытекающие из данного логического рассуждения – из определенной версии.

А потому, если предполагаемая причина (версия) – истина, то она должна быть с исчерпывающей полнотой представлена в необходимых следствиях (следах) своего действия (подчеркнем здесь: «в необходимых следствиях», так как, помимо них, причина влечет, напомню, возникновение и следствий возможных).

Но помимо следствий необходимых, причина (версия), как сказано, обусловливает проявление следствий возможных.

Именно логически точно выдвинутая и сформулированная система необходимых и возможных следствий из общей и частных версий предопределяет планирование их проверки и практическую реализацию плана расследования уголовного дела. Она должна привести исследователя к одному из следующих результатов:

– к подтверждению версии, т. е. к положительному ответу на сформулированное в версии предположение – к достоверному знанию о факте или обстоятельстве, относительно которого она выдвинута («да, убийство совершил Петров», «да, убийство совершено Петровым по такому-то мотиву»);

– к опровержению версии, к ответу на нее отрицательно: «нет, Петров убийства не совершал», «нет, убийство не совершено по корыстному мотиву». Пока достоверного (положительного или отрицательного) знания по версии не получено, проверка ее продолжается.

Очевидно, что если получено положительное достоверное знание, то версионная деятельность исследователя по факту или обстоятельству, относительно которого она производилась, завершается. Отрицательный достоверный ответ на версию означает окончание ее проверки, но обусловливает необходимость нового витка версионной деятельности: снова осмысливание информации, но информации, вновь полученной или модифицированной в результате проверки не подтвердившейся версии и в целом по исследуемому делу, снова логическое рассуждение по ее поводу, снова формулирование версий (уже иных), выведение из них систем необходимых и возможных следствий, их практическая проверка… (замечу, что для адвоката-защитника в силу его процессуальной функции в таком исследовании для завершения проверки версии достаточно получение отрицательного результата).

Вновь повторю: лишь когда, и только когда, практическая проверка докажет – и докажет достоверно, однозначно – существование всех необходимых следствий, вытекавших из общей и частных версий, они перестанут быть версиями и превратятся в истину.

По моему глубокому убеждению, неустановление хотя бы одного (и «всего лишь» одного) необходимого следствия, вытекающего из версии о виновности обвиняемого в совершении преступления, влечет неполноту и необъективность расследования, делает необоснованным привлечение лица к уголовной ответственности, влечет следственную, а зачастую, к сожалению, и судебную ошибку в установлении виновности обвиняемого.

Вновь напомню еще несколько необходимых в методическом отношении положений, связанных с принципами построения и проверки версий в ходе уголовно-процессуального исследования преступлений.

1. По каждому факту и обстоятельству, требующему объяснения, в процессе такого исследования надлежит выдвигать, формулировать и проверять все возможные, имеющие хотя бы какое информационное основание, версии, насколько бы маловероятными они ни представлялись на первый взгляд.

2. Даже наиболее вероятная версия может оказаться ошибочной, а кажущаяся самой маловероятной – подтвердиться.

3. Все выдвинутые версии подлежат параллельной проверке, но, разумеется, с различной степенью интенсивности: в первую очередь наиболее интенсивно проверяются более вероятные предположения, объясняющие исследуемый факт или обстоятельство, затем иные… И в то же время необходимо помнить сказанное выше: может подтвердиться именно менее вероятная версия.

Проведенное исследование основ криминалистической методики, на мой взгляд, позволяет следующим образом определить предмет этого раздела криминалистики.

Криминалистическая методика представляет собой системы рекомендаций по организации, производству (участию в производстве) отдельных следственных, судебных и других действий, их содержанию, разрабатываемых для профессиональных субъектов уголовно-процессуального исследования преступлений на основе познания закономерностей механизма следообразования в результате совершения преступлений отдельных криминалистических видов и возможностей его переработки в зависимости от криминалистических ситуаций.

Структура и содержание криминалистической методики наглядно можно представить в виде схемы (см. с. 236, 237).

Такими мне представляются дефиниция и структура любой криминалистической методики.

Однако, как я замечал чуть ранее, в настоящее время в литературе активно и плодотворно исследуется проблема криминалистических классификаций преступлений. Их значение, если сказать вкратце, заключается в том, что на их основе возможно создание криминалистических методик большей степени общности, чем их конструирование применительно к отдельному в уголовно-правовом смысле виду преступлений, как то делается традиционно (например, убийств, изнасилований, взяточничества и т. п.). А потому рассмотрению этой проблемы я и хочу посвятить последний вопрос изучаемой нами темы.

Механизм совершения преступления

Механизм следообразования

Частная криминалистическая методика

3. Криминалистические характеристики преступлений как новое направление конструирования основ криминалистической методики (на примере умышленных преступлений по должности и службе)

В первую очередь следует напомнить, что в целом я согласен с мнением, согласно которому «в основе системы частных криминалистических методик (но не их разновидностей) должна лежать уголовно-правовая классификация преступлений, хотя бы потому, что в данном случае делимое событие является уголовно-правовым»[182]. Тем не менее, как я говорил о том чуть ранее, многие самостоятельные в уголовно-правовом отношении деяния с криминалистических позиций, с точки зрения методики их уголовно-процессуального исследования существенных различий не содержат. Именно в этой связи и возникла проблема криминалистических классификаций преступлений. При этом предлагаются различные, и, думается, не всегда с прагматических позиций корректные для того основания.

Например, В.Е. Корноухов, положив в основании классификации единые, как ему представляется, закономерности отражения механизма преступлений, совершаемых в отдельных областях жизнедеятельности их субъектов, предложил классифицировать все преступления на совершенные в сфере быта и досуга, в сфере экономики и в сфере жизнеобеспечения общества[183].

Однако в сфере, скажем, быта и досуга совершаются и серийные сексуальные убийства, и такие уголовно-наказуемые деяния, как незаконное приобретение наркотиков или публичные оскорбления представителей власти. Очевидно, что закономерности отражения механизмов совершения этих преступлений ничего общего между собой в принципе не имеют. Такой же вывод можно сделать, если попытаться сопоставить между собой такие преступления в сфере экономики, как вымогательство и незаконное получение кредита, и т. п.

В.В. Николайченко в своем докторском диссертационном исследовании (Саратов, 2006) предпринял не менее дискуссионную попытку объединить в одну криминалистическую классификационную группу пенитенциарные и постпенитенциарные преступления. Даже учитывая некую их общность, обусловленную влияниями на механизм совершения этих преступлений особенностями личности их субъектов, в то же время также вряд ли всерьез можно вести речь о единстве методики расследования, скажем, убийства, совершенного в условиях исправительного учреждения, и разбойного нападения, совершенного лицом даже спустя краткое время после освобождения из того же исправительного учреждения.

Подобное замечание следует сделать и относительно предлагаемой отдельными авторами классификации преступлений по основанию профессиональной деятельности их субъектов. Методики уголовно-процессуального исследования таких преступлений, как получение взяток должностными лицами из числа медицинского персонала, незаконного изъятия органов для трансплантации, причиняемого врачами неумышленного вреда жизни и здоровью пациентов (в результате так называемых медицинских ошибок), между собой, очевидно, имеют больше различий, чем единства.

Замечу также, что криминализация отдельных деяний с логической неизбежностью предполагает изучение механизма их совершения с позиции сформулированных законодателем их уголовно-правовых диспозиций и, напротив, декриминализация неких деяний делает бесцельным дальнейшие исследования этих проблем.

В этой связи напомню, что за 10 лет действия УК РФ 1996 г. в него было внесено более 600 конкретных изменений и дополнений (тогда как за 36 лет действия УК РСФСР 1960 г. их было 700). Криминализация деяний в 2–3 раза опережала декриминализацию, что крайне негативно характеризует качество данного закона, который зачастую развивается не на основе науки, а на основе рефлексии властей.

Как то было обосновано выше, наиболее теоретически корректной и практически значимой мне представляется криминалистическая классификация преступлений, в основу которой положено криминалистическое единство механизма реализации диспозиций соответствующих уголовно-правовых норм, а потому – единство механизма следообразования.

С этих позиций, по моему мнению, вполне правомерным является рассмотрение в качестве криминалистически определенного вида преступлений, а следовательно, объекта единой криминалистической методики, совокупности умышленных преступлений, совершаемых по должности и службе. К таковым я в первом приближении отнес бы следующие уголовно-наказуемые деяния:

1) фальсификация избирательных документов, документов референдума (ст. 142 УК РФ);

2) фальсификация итогов голосования (ст. 142.1 УК РФ);

3) присвоение или растрата (ст. 160 УК РФ);

4) воспрепятствование законной предпринимательской или иной деятельности (ст. 169 УК РФ);

5) регистрация незаконных сделок с землей (ст. 170 УК РФ);

6) злоупотребление полномочиями (ст. 201 УК РФ);

7) злоупотребление полномочиями частными нотариусами и аудиторами (ст. 202 УК РФ);

8) коммерческий подкуп (ст. 204 УК РФ);

9) незаконная выдача…рецептов или иных документов, дающих право на получение наркотических средств или психотропных веществ (ст. 233 УК РФ);

10) злоупотребление должностными полномочиями (ст. 285 УК РФ);

11) нецелевое расходование бюджетных средств (ст. 285.1 УК РФ);

12) нецелевое расходование средств государственных бюджетных фондов (ст. 285.2 УК РФ);

13) превышение должностных полномочий (в пределах диспозиций, предусмотренных ч. 1, 2 ст. 286 УК РФ);

14) присвоение полномочий должностного лица (ст. 288 УК РФ);

15) незаконное участие в предпринимательской деятельности (ст. 289 УК РФ);

16) получение взятки (ст. 290 УК РФ);

17) служебный подлог (ст. 292 УК РФ);

18) привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности (ст. 299 УК РФ);

19) незаконное освобождение от уголовной ответственности (ст. 300 УК РФ);

20) незаконное задержание, заключение под стражу или содержание под стражей (ст. 301 УК РФ);

21) фальсификация доказательств по уголовному делу (ч. 2, 3 ст. 303 УК РФ);

22) вынесение заведомо неправосудных приговора, решения или иного судебного акта (ст. 305 УК РФ);

23) заведомо ложное… заключение эксперта, специалиста или неправильный перевод (ст. 307 УК РФ).

Повторю: на первый взгляд все эти 23 преступления разительно отличны друг от друга. Они опосредованы разными статьями Уголовного кодекса, многие из которых располагаются в различных его главах. Однако в криминалистическом отношении в них больше единства, чем различий; они объединены рядом указанных выше существенных свойств, позволяющих отнести их с позиций методики уголовно-процессуального исследования к одной классификационной группе.

Многие исследователи, рассматривая названные мной и ряд других должностных (служебных) преступлений с уголовно-правовых и криминологических позиций, по праву также объединяют их в одну классификационную группу, именуя эти преступления коррупционными.

Самое краткое и корректное из известных мне определений данного социального зла сформулировано в Справочном документе ООН по вопросам борьбы с коррупцией: «Коррупция – это злоупотребление государственной властью для получения выгод в личных целях».

Более того, эти деяния во многих случаях совершаются в виде идеальной совокупности преступлений. Так, получение взятки, как правило, сопровождается злоупотреблением служебным положением, фальсификация доказательств – получением взятки и т. д.

В частности, Пленум Верховного Суда Российской Федерации в постановлении от 10 февраля 2000 г. № 6 «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе» указал: «Ответственность за дачу и получение взятки или коммерческий подкуп не исключает одновременного привлечения к уголовной ответственности за действия, образующие самостоятельное преступление. В таких случаях содеянное подлежит квалификации по совокупности преступлений. Взяткополучатель, совершивший в интересах взяткодателя или представляемых им лиц незаконные действия, образующие состав иного преступления, подлежит ответственности по совокупности преступлений – по части 2 ст. 290 УК РФ и соответствующей статье Уголовного кодекса (злоупотребление должностными полномочиями, незаконное освобождение от уголовной ответственности, фальсификация доказательств и т. п.)».

Во всяком случае, расследование одного преступления, совершенного по должности или службе, неукоснительно требует выдвижения версии о совершении его субъектом другого связанного с ним также должностного или служебного преступления. Приведу пример.

Следователь Скурихин изъял из расследуемого им дела протокол допроса свидетеля, который называл фамилии и имена лиц, совершивших хищение, подложив вместо него в дело фальсифицированный, в котором указал, что свидетелю неизвестно лицо, совершившее преступление.

При расследовании дела о фальсификации доказательств была выдвинута версия, что Скурихин получил за это взятку от лиц, совершивших преступление. Однако затем было установлено, что никаких связей с лицами, названными в первоначальных показаниях свидетеля, у Скурихина нет, он даже не был с ними знаком, а фальсификацию он учинил, чтобы… не загружать себя работой по расследованию преступления.

Общность рассматриваемых ниже свойств коррупционных преступлений, на мой взгляд, состоит в следующем.

1. Субъектами данных преступлений являются либо должностные лица (в смысле определения должностного лица, данного в примечании к статье 285 УК РФ), либо лица, выполняющие управленческие функции в коммерческой или иной организации (понятие которых расшифровано в примечании к статье 201 УК РФ).

Поэтому при производстве по уголовным делам, возбуждаемым по признакам того или иного из перечисленных выше преступлений, в первую очередь устанавливается, является ли лицо, предположительно совершившее данное деяние, его субъектом. В противном случае в действиях такого лица либо вообще отсутствует состав какого-либо уголовно наказуемого деяния, либо это лицо совершило иное преступление, уголовно-процессуальное исследование которого должно основываться на других методических посылках, нежели исследование преступления, совершенного по должности или службе. А потому, как верно замечается в литературе, установление правового статуса заподозренного в совершении подобного преступления лица, как правило, происходит до возбуждения уголовного дела, что связано как с определением основания для возбуждения уголовного дела, так и со специальным порядком привлечения отдельных категорий должностных лиц к ответственности.

Наиболее ярко это положение проявляется в отличии уголовно-процессуального исследования взяточничества или коммерческого подкупа от исследования мошенничества, совершаемого под видом получения взятки (подкупа), или посредничества в даче – получении взятки. В таких случаях его субъект выдает себя за лицо, обладающее определенными должностными (служебными) полномочиями, либо (что на практике встречается чаще) присваивает себе ценности, полученные от кого-либо якобы для передачи в качестве взятки (подкупа) лицу, выполнившему в интересах этого человека те либо иные действия по своей должности или службе.

В методическом плане выяснение обстоятельств, связанных с установлением должностного или служебного положения лица, соответствие его возможно уголовно-релевантных действий кругу предоставленных ему полномочий, мотивов действий и их удовлетворения, не зависит от того, какое именно из числа перечисленных преступлений исследуется по конкретному уголовному делу. Оно осуществляется на основе систем типичных и конкретных версий комплексом однотипных криминалистических средств, реализуемых в рамках также типовых следственных и других действий следователя, последовательность производства которых, особенности выясняемых при этом обстоятельств во многом предопределяются складывающейся методической следственной ситуацией (о них речь пойдет далее).

2. Все эти деяния при всем их разнообразии предполагают совершение действий и принятие решений по должности или службе их субъектами, что, как правило, требует их облечения в письменную, установленную соответствующими законами и инструкциями форму. Потому они фиксируются в соответствующих документах – от оценки в зачетной книжке студента, принятия итогового решения по уголовному делу до постановления органа государственной власти о распределении бюджетных средств, установления квот, лимитов и т. п.

Тут же замечу, и это весьма существенно с позиций криминалистической методики, что если такие действия (решения) вплетаются в канву совершения одного из выделенных преступлений, то они зачастую носят характер незаконных или выходящих за рамки должностной или служебной компетенции данного субъекта.

3. Мотивами указанных выше преступлений является корыстная или (что реже) иная личная заинтересованность совершающих их субъектов.

Чаще всего удовлетворение этой мотивации отражается в получаемом данными лицами незаконном вознаграждении: материальных ценностях (денег, предметов, ценных бумаг, иного имущества), оказываемых им услугах или выгодах имущественного характера.

В то же время нередко при совершении одного из рассматриваемых преступлений такая мотивация проявляется не столь прямолинейно. Зачастую она весьма завуалирована и как бы отсрочена по времени. В этих случаях действия субъекта преступления в интересах лица, в них нуждающегося, совершаются, как принято говорить, исключительно «по блату». Потому они внешне выглядят совершенно «бескорыстными» («ты окажи мне услугу по своей должности; я, если понадобится, – тебе»). Однако в конечном счете глубинной мотивацией такого «блата» являются все те же корыстные или иные личные интересы правонарушителя.

Также попутно замечу, что даже при установлении фактов совершения повлекших противоправные последствия действий по должности или службе «по блату» (что на практике встречается крайне редко) они квалифицируются как злоупотребление служебным положением (полномочиями) по мотивам «иной личной заинтересованности». А эта квалификация, как известно, предполагает менее строгую уголовную ответственность, чем за взяточничество (коммерческий подкуп).

Она же – «иная, некорыстная личная заинтересованность» субъектов этих преступлений может колебаться в весьма широком диапазоне: от политических предпочтений и симпатий (например, в случаях совершения преступлений, предусмотренных статьями 142, 142.1 УК РФ) до улучшения количественных и качественных показателей, характеризующих их должностную или служебную деятельность. Они совершаются (как зачастую формулируется эта мотивация в следственных и судебных актах по уголовным делам о преступлениях, предусмотренных, в частности, статьями 285, 286 УК РФ) «из ложно понятых интересов службы».

«Иная личная заинтересованность, – отметил Пленум Верховного Суда Российской Федерации, – как мотив злоупотребления или подлога может выражаться в стремлении извлечь выгоду неимущественного характера, обусловленном такими побуждениями, как карьеризм, протекционизм, семейственность, желание приукрасить действительное положение, получить взаимную услугу, заручиться поддержкой в решении какого-либо вопроса, скрыть свою некомпетентность и т. п.».

Но чаще всего, повторю, мотивация всех этих преступлений – однозначно корыстная.

Аналогичная мотивация лежит в основе и действий лиц, обращающихся к тому или иному чиновнику для решения последним неких вопросов в их незаконных или даже законных интересах: «желание избежать выполнения каких-либо обязанностей, получить привилегии, ложно понятые интересы производства, учреждения». И хотя называющий эти мотивы А.С. Джандиери рассматривает их относительно поведения взяткодателей, нет сомнений, что они едины для всех лиц, в подобном качестве участвующих в умышленных преступлениях, совершаемых по должности или службе[184].

Единство этих факторов предопределяет и единство типового механизма следообразования в результате совершения данными субъектами этих преступлений. Ими же во многом обусловливается единство и методических следственных ситуаций, возникающих на различных стадиях и этапах уголовно-процессуального исследования этих преступлений.

К типовым объектам следообразования (в данном случае под ними я имею в виду объекты, на которых остаются следы) можно отнести:

1) документы, отражающие должностные или служебные действия субъекта преступления, выполненные им для удовлетворения интереса лица, обратившегося к нему «за помощью» лично или через посредника;

2) объекты (деньги, предметы, услуги имущественного характера и т. п.), явившиеся вознаграждением субъекту преступления, за выполнение им действий в интересах обратившегося к нему (лично или через посредника) лица;

3) память лиц, в том или ином качестве имеющих отношение к совершению такого преступления (субъект преступления, лицо, к нему обратившееся, посредник), а также других лиц, располагающих некими сведениями об обстоятельствах, с тем связанными.

Как уже обосновывалось ранее, возможности переработки следователем этого механизма следообразования во многом обусловливаются складывающейся следственной ситуацией в ее методическом значении.

Методические следственные ситуации, возникающие при расследовании преступлений этой криминалистической классификационной группы (особенно на первоначальном его этапе), зависят от того, свидетельствует ли поступившая в распоряжение следователя из предусмотренных Уголовно-процессуальным кодексом источников информация о том, что преступление уже имело место быть, либо что лицо, занимающее должностное или служебное положение, намеривается его совершить. Эти ситуации мы достаточно условно именуем соответственно ретроспективной и перспективной следственной ситуацией (повторим, в методическом значении данной криминалистической категории).

С изложенных позиций далее я предлагаю предпринять попытку рассмотреть методику уголовно-процессуального исследования, наиболее сложного как для уголовного преследования, так и для профессиональной защиты от него, преступления из сформированной криминалистической группы – взяточничества (коммерческого подкупа).

Помимо изложенного выше о правомерности конструирования единой криминалистической методики уголовно-процессуального исследования умышленных преступлений по должности и службе, применительно к взяточничеству, коммерческому подкупу, провокации взятки или коммерческого подкупа об этом с очевидностью свидетельствуют сами диспозиции названных уголовно-правовых норм.

Статья 290 УК РФ признает взяткой получение должностным лицом лично или через посредника денег, ценных бумаг, иного имущества или выгод имущественного характера за действия (бездействие) в пользу взяткодателя или представляемых им лиц, если такие действия (бездействие) входят в служебные полномочия должностного лица либо оно в силу должностного положения может способствовать таким действиям (бездействию), а равно за общее покровительство или попустительство по службе.

Согласно статье 204 УК РФ коммерческим подкупом является незаконное получение лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, денег, ценных бумаг, иного имущества, а равно незаконное пользование услугами имущественного характера за совершение действий (бездействия) в интересах дающего в связи с занимаемым этим лицом служебным положением.

Как видим, различие между этими деяниями с точки зрения их уголовно-процессуального исследования состоит по существу в разном служебном статусе субъекта: является ли он должностным лицом либо таковым не является, а выполняет управленческие функции в коммерческой или иной негосударственной организации.

И хотя диспозиция статьи 291 УК РФ состоит лишь из одной краткой констатации факта («дача взятки лично или через посредника»), а в отношении коммерческого подкупа она существенно расширена, с позиций криминалистических принципиальных различий в них нет.

Статья 304 УК РФ под провокацией взятки либо коммерческого подкупа понимает попытку передачи должностному лицу либо лицу, выполняющему управленческие функции в коммерческих или иных организациях, без его согласия денег, ценных бумаг, иного имущества или оказания ему услуг имущественного характера в целях искусственного создания доказательств совершения преступления либо шантажа.

Очевидно, что расследование провокации взятки либо коммерческого подкупа в первую очередь предполагает проверку версии, не имел ли в конкретном случае факт действительного получения взятки должностным лицом или незаконного получения материальных ценностей либо услуг материального характера лицом, выполняющим управленческие функции в негосударственной организации. И напротив, не менее очевидно, что одной из наиболее типичных версий защиты от уголовного преследования лица в получении взятки или в коммерческом подкупе является то, что в отношении его была осуществлена провокация. А потому проверка той или иной из названных версий (лицами, осуществляющими уголовное преследование, профессиональную защиту от него, судом) имеет те же методические основы, что и при уголовно-процессуальном исследовании взяточничества (коммерческого подкупа) как такового.

При этом я исхожу из убеждения, что в соответствующей интерпретации предлагаемые методические рекомендации всецело могут быть использованы для рационализации уголовно-процессуального исследования всех других преступлений данного криминалистически определенного вида. В целом же, как представляется, наибольшие, но не принципиальные различия между частными методиками исследования отдельных из них состоят лишь в перечне обстоятельств, устанавливаемых при допросах вовлеченных в орбиту совершения таких преступлений лиц, что, как уже отмечалось, предопределяется диспозицией той статьи уголовного закона, под действие которой подпадает исследуемое деяние.

И чтобы закончить освещение всех тем, которые, на мой взгляд, составляют основу науки и учебной дисциплины криминалистики, я считаю уместным привести краткие сведения об основоположниках и ведущих представителях мировой и отечественной криминалистики. Эти сведения не претендуют на исчерпывающую полноту. Ряд фамилий ученых, по праву входящих в гвардию современных криминалистов, я, видимо, упустил; не все работы, опубликованные названными авторами в последние годы, возможно, мной названы (да простят меня за это и те и иные мои коллеги).

Сразу скажу, что в основном эти сведения заимствованы мной из неоднократно упоминавшейся в лекциях «Криминалистической энциклопедии» Р.С. Белкина, а также из энциклопедического словаря биографий «Видные ученые – юристы России. Вторая половина ХХ века» (М., 2006).

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ об основоположниках и ведущих представителях мировой и отечественной криминалистики

АБДУМАДЖИДОВ Гафур Абдумаджидович (р. 1928), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – проблемы предварительного расследования и криминалистической методики.

Основные труды: Борьба с преступлениями в области хлопководства. – Л., 1960; Расследование преступлений. – Ташкент, 1986.

АВЕРЬЯНОВА Татьяна Витальевна (р. 1952), заслуженный деятель науки Российской Федерации, доктор юридических наук, профессор, генерал-майор милиции. Область научных исследований – общая теория судебной экспертизы, методы экспертного исследования, проблемы баллистики.

Основные труды: Содержание и характеристика методов судебно-экспертных исследований. – Алма-Ата, 1991; Концептуальные основы общей теории судебной экспертизы. – Баку, 1992 (в соавт. с И.А. Алиевым); Криминалистическая экспертиза: возникновение, становление и тенденции развития. – М., 1994 (в соавт.); Интеграция и дифференциация научных знаний как источники и основы новых методов судебной экспертизы. – М., 1994; Криминалистическое обеспечение деятельности криминальной милиции и органов предварительного расследования. – М., 1997 (в соавт.); Основы судебной экспертизы. Ч. 1: Общая теория. – М., 1997 (в соавт.); Энциклопедия судебной экспертизы. – М., 1999 (в соавт.); Судебная экспертиза: Курс общей теории. – М., 2006.

АРОЦКЕР Лев Ефимович (1927–1980), доктор юридических наук, профессор, один из ведущих специалистов в области почерковедения и проблем использования криминалистических средств, методов и рекомендаций в судебном разбирательстве.

Основные труды: Использование данных криминалистики в судебном разбирательстве уголовных дел. – М., 1964; Тактика и этика судебного допроса. – М., 1969.

АУБАКИРОВ Александр Фидахкетович (р. 1936), доктор юридических наук, профессор, один из ведущих специалистов в области применения естественно-научных (химических, физических и др.) методов экспертного исследования и автоматизации судебной экспертизы.

Основные труды: Теория и практика моделирования в криминалистической экспертизе. – К., 1985; Лазеры в криминалистике и судебных экспертизах. – К., 1986 (в соавт.).

БАЕВ Максим Олегович (р. 1969), доктор юридических наук, доцент Воронежского государственного университета. Область научных исследований – теория профессиональной защиты по уголовным делам, криминалистическая тактика.

Основные труды: Тактические основы деятельности адвоката – защитника в уголовном судопроизводстве. – Воронеж, 2004; Теория профессиональной защиты: тактико-этические проблемы. – М., 2006; Тактика уголовного преследования и профессиональной защиты от него. – М., 2008 (в соавт. с О.Я. Баевым).

БАТИЩЕВ Вячеслав Иванович (1932–2005), доктор юридических наук, профессор Воронежского государственного университета. Область научных интересов – криминалистическая методика.

Основные труды: Раскрытие и расследование преступлений, совершенных одними и теми же лицами. – Воронеж, 1992; Постоянная преступная группа. – Воронеж, 1994.

БАХИН Владимир Петрович (р. 1932), доктор юридических наук, профессор Киевского государственного университета. Область научных исследований – проблемы криминалистической тактики, опыт раскрытия и расследования преступлений.

Основные труды: Опыт практики – ключ к раскрытию и расследованию преступлений (сборник рекомендаций) (в соавт. с В.П. Дементьевым). – Свердловск, 1980; Следственная практика: проблемы изучения и совершенствования. – Киев, 1991; Понятие, сущность и содержание криминалистической тактики. – Киев, 1999; Криминалистика: проблемы и мнения. – Киев, 2002.

БЕЛКИН Анатолий Рафаилович (р. 1955), доктор юридических наук. Область научных интересов – теория доказывания, криминалистическая тактика.

Основные труды: Теория доказывания. – М., 1999; Криминалистическая тактика (в соавт.). – Алматы, 1998; Криминалистические классификации. – М., 2000; Теория доказывания в уголовном судопроизводстве. – М., 2005.

БЕЛКИН Рафаил Самуилович (1922–2001), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки России. Один из ведущих российских ученых-криминалистов. Им в 1970 году была впервые предложена современная концепция общей теории криминалистики, сформулировано новое определение предмета науки, ряд концептуальных понятий криминалистической тактики и криминалистической методики. Автор более 300 работ по криминалистике и уголовному процессу.

Основные труды: Курс советской криминалистики. В 3 т. – М., 1977–1979; Курс криминалистики. В 3 т. – М., 1997; История отечественной криминалистики. – М., 1999; Криминалистика: проблемы сегодняшнего дня. – М., 2001.

БЕЛЯКОВ Александр Алексеевич (р. 1953), доктор юридических наук, профессор Уральской государственной юридической академии. Область научных исследований – криминалистическая взрывотехника, криминалистическая методика.

Основные труды: Криминалистическое взрывоведение: проблемы теории и практики. – Красноярск, 2003; Взрывчатые вещества и взрывные устройства. – М., 2003.

БЕРТИЛЬОН (Bertillon) Альфонс (1853–1914), один из пионеров криминалистики, директор бюро идентификации Парижской полицейской префектуры. Автор антропометрического метода криминалистической регистрации, системы описания признаков внешности человека – словесного портрета, методов метрической фотосъемки на месте происшествия и опознавательной (сигналетической) фотосъемки, приметоописательного метода графической экспертизы. Первым ввел термин «идентификация». Наряду с Г. Гроссом считается одним из основателей криминалистической науки.

Основные труды: Судебная антропометрия в Париже в 1889 (1890); Антропометрическое отождествление (1893) и др.

БОКАРИУС Николай Сергеевич (1869–1931), доктор медицины, известный судебный медик и криминалист, основатель и первый директор Харьковского НИИ судебных экспертиз. Основатель и редактор журнала «Архив криминологии и судебной медицины». Преимущественная область научных исследований – словесный портрет, осмотр и исследование трупа.

Основные труды: Наружный осмотр трупа на месте происшествия или обнаружения его. – Харьков, 1929; Судебная медицина для медиков и юристов. – Харьков, 1930.

БРАЙНИН Михаил Семенович (1910–1997), доктор юридических наук. Область научных исследований – конкретные частные криминалистические методики расследования (хищений, пожаров, нарушений техники безопасности и др.).

Основные труды: Расследование дел о пожарах. – М., 1956; Расследование преступных нарушений правил техники безопасности в сельском хозяйстве. – М., 1961.

БУРДАНОВА Виринея Сергеевна (р. 1929), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – проблемы криминалистической методики.

Основные труды: Расследование доведения до самоубийства. – М. – Л., 1983; Криминалистическое обеспечение всесторонности, полноты и объективности расследования. – СПб., 1994; Криминалистика. – СПб., 1995 (в соавт.); Поиски истины в уголовном процессе. – СПб., 2002.

БУРИНСКИЙ Евгений Федорович (1849–1912), один из пионеров отечественной криминалистики, «отец судебной фотографии», создатель первого судебно-экспертного учреждения в России. Заложил основы судебного почерковедения, сформулировал принцип, который можно именовать принципом криминалистической трансформации: заимствованные криминалистикой данные других наук преобразуются ею в целях решения задач, которые характерны только для криминалистики и в тех науках не решаются. Основная область научных исследований – фотографические методы исследования вещественных доказательств (методы цветоделения, цветоразличения, усиления контрастов и др.).

Основной труд: Судебная экспертиза документов, производство ее и пользование ею. – СПб., 1903.

БЫКОВ Виктор Михайлович (р. 1938), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – проблемы расследования групповой преступности.

Основные труды: Приостановление производства по уголовному делу. – М., 1978 (в соавт. с В.Д. Ломовским); Преступная группа. Криминалистические проблемы. – Ташкент, 1991; Криминалистика. Т. 2 – Омск, 1993. – (в соавт.); Криминалистика. Т. 2. – Волгоград, 1994 (в соавт.); Актуальные проблемы уголовного судопроизводства. – Казань, 2008.

БЫХОВСКИЙ Игорь Евсеевич (1924–1988), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – преимущественно проблемы криминалистической тактики.

Основные труды: Осмотр места происшествия. – Л., 1973 (в соавт.); Процессуальные и тактические вопросы системы следственных действий. – М., 1976.

ВАНДЫШЕВ Валерий Васильевич (р. 1941), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – виктимологические проблемы криминалистической методики.

Основные труды: Связь «жертва – преступник» и ее использование в раскрытии и расследовании умышленных тяжких телесных повреждений. – Л., 1987; Изучение личности потерпевшего в процессе расследования. – Л., 1989.

ВАСИЛЬЕВ Александр Николаевич (1902–1985), доктор юридических наук, профессор МГУ (свыше 20 лет руководил кафедрой криминалистики юридического факультета), заслуженный деятель науки России. Область научных исследований – преимущественно проблемы криминалистической тактики. Ряд работ посвятил предмету криминалистики, криминалистической методике.

Основные труды: Следственная тактика. – М., 1976; Проблемы методики расследования отдельных видов преступлений. – М., 1978; Предмет, система и теоретические основы криминалистики. – М., 1984 (в соавт. с Н.П. Яблоковым).

ВИНБЕРГ Абрам Ильич (1908–1989), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки России, один из ведущих отечественных криминалистов. Руководил Центральной криминалистической лабораторией ВИЮН МЮ СССР, кафедрой криминалистики Высшей школы МВД СССР, ВНИИ криминалистики прокуратуры СССР. Инициатор разработки одорологического метода в криминалистике, автор концепции судебной экспертологии.

Основные труды: Криминалистическая экспертиза письма. – М., 1940; Основные принципы советской криминалистической экспертизы. – М., 1949; Криминалистическая экспертиза в советском уголовном процессе. – М., 1956; Криминалистика и доказывание. – М., 1969 (в соавт. с Р.С. Белкиным); Криминалистика. Общетеоретические проблемы. – М., 1973 (в соавт. с Р.С. Белкиным); Судебная экспертология. – Волгоград, 1979 (в соавт. с Н.Т. Малаховской).

ВИНИЦКИЙ Лев Витальевич (р. 1939), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – проблемы криминалистической тактики и судебной экспертизы.

Основные труды: Теория и практика освидетельствования на предварительном следствии. – Караганда, 1982; Осмотр места происшествия: организационные, процессуальные и тактические вопросы. – Караганда, 1986. Криминалистика. – Омск, 1993 (в соавт.); Криминалистика. Т. 2. – Волгоград, 1994 (в соавт.).

ВОЗГРИН Игорь Александрович (1929–2007), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки России, заслуженный юрист России. Область научных исследований – криминалистическая методика.

Основные труды: Общие положения методики расследования отдельных видов преступлений. – Л., 1976; Принципы методики расследования отдельных видов преступлений. – Л., 1977; Криминалистическая методика. – Минск, 1983; Научные основы криминалистической методики расследования преступлений. – СПб., 1992; Научные основы криминалистической методики расследования преступлений: Курс лекций. В 4 ч. – СПб., 1992–1993.; Криминалистика. Т. 1 – М., 1995 (в соавт.); Криминалистика. – СПб., 1995 (в соавт.); Введение в криминалистику. – СПб, 2003.

ВОЛЧЕЦКАЯ Татьяна Станиславовна (р. 1963), доктор юридических наук, профессор. Область научных интересов – ситуационный подход, моделирование в криминалистической и следственной практике.

Основные труды: Моделирование криминальных и следственных ситуаций. – Калининград, 1994; Криминалистическая ситуалогия. – М., 1997; Современные проблемы моделирования в криминалистике и в следственной практике. – Калининград, 1998; Ситуационный подход в криминалистической научной и практической деятельности. – Калининград, 1999; Основы судебной экспертизы. – Калининград, 2004.

ВОЛЫНСКИЙ Александр Фомич (р. 1939), заслуженный юрист Российской Федерации, доктор юридических наук, профессор, в 1978–1983 руководитель Центральной научно-исследовательской криминалистической лаборатории МВД СССР, ставшей впоследствии (после слияния с экспертными отделами ВНИИ МВД) базой для образования экспертно-криминалистического центра МВД России. Область научных исследований – проблемы технико-криминалистического обеспечения деятельности органов внутренних дел, судебной экспертизы.

Основные труды: Криминалистическая экспертиза в странах социалистического содружества. – Волгоград, 1976; Профилактика преступлений. – М., 1979 (в соавт.); Криминалистическая экспертиза: возникновение, становление и тенденции развития. – М., 1994 (в соавт.); Криминалистика. – Волгоград, 1994. – Т. 2 (в соавт.).

ВОРОНОВСКИЙ Николай Дмитриевич (1900–1981), один из организаторов научно-технической службы милиции. В 1929–1941 возглавлял научно-технический отдел крымской милиции.

Основные труды: Уголовная техника. Практическое руководство для работников органов расследования. – М., 1931; Судебная фотография. – М., 1948.

ВУЧЕТИЧ Хуан (Иван) (1858–1925), уроженец Далмации, эмигрировал в Аргентину, где занимал руководящие должности в полиции. Сторонник дактилоскопического метода уголовной регистрации, инициатор принятого аргентинским парламентом в 1916 году закона о всеобщем дактилоскопировании всех аргентинских граждан, а также иностранцев, постоянно проживающих в Аргентине (закон фактически не применялся и был отменен в 1917 г.). Разработал в 1891 году десятипальцевую классификацию пальцевых узоров.

ГАВЛО Вениамин Константинович (р. 1936), заслуженный деятель науки Российской Федерации, доктор юридических наук, профессор Алтайского государственного университета. Область научных исследований – криминалистическая методика.

Основные труды: Теоретические проблемы и практика применения методики расследования отдельных видов преступлений. – Томск, 1985; Метод криминалистической детализации преступного события и его роль в методике расследования. – Барнаул, 1987.

ГАЛЬТОН (Gallton) Френсис (1828–1911), английский антрополог и статистик. Доказал несостоятельность теории Ч. Ломброзо о типах преступников и прирожденном преступнике, опубликовал по результатам исследований книгу «Исследования человеческих способностей» (1883). Гальтон опроверг наличие расовых особенностей в пальцевых узорах человека, и в книге «Отпечатки пальцев» (1892) пришел к выводу, что пальцевые узоры неизменны в течение жизни человека, а вероятность встретить два совершенно одинаковых отпечатка равна 1:6410^9, т. е. в одном из 64 млрд случаев. Он предложил и свою классификацию типов папиллярных узоров концевых фаланг пальцев рук, сначала состоявшую из 53 типов; затем он свел ее к четырем типам. Отдельные элементы этой классификации впоследствии были заимствованы Э. Генри для своей классификации.

ГАРМАЕВ Юрий Петрович (р. 1970), доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовного права и процесса юридического факультета Бурятского государственного университета, заведующий лабораторией сравнительного правоведения в странах АТР. Область научных исследований – криминалистическая методика, преодоление противодействия расследованию.

Основные труды: Должностные преступления в таможенных органах. – М., 2002; Незаконная деятельность адвокатов в уголовном судопроизводстве. – М., 2005; Использование результатов оперативно-розыскной деятельности при расследовании уголовных дел о взяточничестве. – М., 2005.; Проблемы создания криминалистических методик расследования преступлений: теория и практика. – СПб.; 2006 (в соавт. с А.Ф. Лубиным); Методика уголовного преследования по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе. – Саратов, 2006.

ГЕЙНДЛЬ (Heindl) Роберт (1883–1958), известный немецкий криминалист – ученый и практик, руководитель службы идентификации и статистики полиции Баварии (ФРГ). Область научных исследований – криминалистическая техника, преимущественно дактилоскопия и другие методы криминалистической (уголовной) регистрации.

Основные труды: Полицейский и преступник (1926); Система и практика дактилоскопии и прочие технические методы криминальной полиции (1927); Профессиональный преступник (1929); Дактилоскопия и другие методы уголовной техники в деле расследования преступления (русск. пер. – М., 1927).

ГЕНРИ (Henry) Эдуард (1850–1931), английский криминалист, много лет был начальником Скотланд-Ярда. В 1893 году создал систему классификации отпечатков пальцев (после ее усовершенствования в 1900 году введена в Скотланд-Ярде с 1901-го). Система Генри практически оказалась лучшей из аналогичных систем для больших хранилищ отпечатков, в основе своей до сих пор используется Скотланд-Ярдом. В России эта система с некоторыми модификациями по системе Рошера (Германия) была введена В.И. Лебедевым в 1912 году.

Основной труд: Классификация и использование отпечатков пальцев. – Лондон, 1900.

ГЕРАСИМОВ Иван Федорович (1930–2002), доктор юридических наук, профессор Уральской государственной юридической академии. Область научных исследований – проблемы деятельности по раскрытию и расследованию преступлений, криминалистическая методика.

Основные труды: Некоторые проблемы раскрытия преступлений. – Свердловск, 1975. Тактические операции как форма взаимодействия органов предварительного следствия и дознания / В сб.: Тактические операции и эффективность расследования. – Свердловск, 1986; Криминалистика. – М., 1994 (в соавт.).

ГЕРШЕЛЬ (Herschel) Вильям (1833–1917), английский криминалист, один из первооткрывателей феномена папиллярных узоров как средства идентификации личности. Состоя на службе в Индии (1853–1878), в 1858 году начал опыты по использованию пальцевых отпечатков в целях розыска, для удостоверения личности солдат, которым он выплачивал жалованье, а впоследствии для регистрации заключенных. В 1877 году предложил ввести дактилоскопию во всех тюрьмах Бенгалии, но получил отказ. В 1890 году доказал неизменность папиллярных узоров в течение всей жизни человека.

ГЛАЗЫРИН Феликс Викторович (р. 1932), доктор юридических наук, профессор Волгоградского государственного университета. Область научных исследований – проблемы криминалистической тактики и психологии следственных действий.

Основные труды: Изучение личности обвиняемого и тактика следственных действий. – Свердловск, 1973; Следственный эксперимент. – Волгоград, 1981 (в соавт. с А.П. Кругликовым); Психология следственных действий. – Волгоград, 1983; Криминалистика. Т. 2 – Волгоград, 1994. (в соавт.).

ГОЛУБЯТНИКОВ Севир Павлович (р. 1927), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – использование специальных экономических познаний при раскрытии и расследовании преступлений.

Основные труды: Методы выявления хищений с использованием экономической информации. – Горький, 1976; Судебная бухгалтерия. – М., 1989 (в соавт. с Г.А. Атанесяном).

ГОЛУНСКИЙ Сергей Александрович (1895–1962), выдающийся ученый в области общей теории государства и права, криминалистики, уголовного процесса; доктор юридических наук, профессор, член-корреспондент АН СССР. С 1943 года на дипломатической работе. Главный обвинитель от СССР на процессе главных японских военных преступников в Токио (1946), член Международного суда ООН (1951–1953). С 1954 по 1958 годов директор ВНИИ криминалистики прокуратуры СССР.

Основные труды: Криминалистика. Методика расследования отдельных видов преступлений. – М., 1939 (в соавт. с Б.М. Шавером); Планирование расследования / В сб.: Советская криминалистика на службе следствия. Вып. 10. – М., 1958; Криминалистика: Учебник. – М., 1935, 1936, 1938, 1939, 1959 (в соавт.).

ГОНЧАРЕНКО Владлен Игнатьевич (р. 1931), доктор юридических наук, профессор Киевского государственного университета, заслуженный деятель науки и техники Украины. Область научных исследований – криминалистическая техника и судебная экспертиза.

Основные труды: Научно-технические средства в следственной практике. – Киев, 1984; Лазеры в криминалистике и судебных экспертизах. – Киев, 1986 (в соавт.).

ГОРДОН Эдуард Семенович (р. 1950), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – проблемы судебной экспертизы.

Основные труды: Судебно-медицинская экспертиза при расследовании уголовных дел. – Ижевск, 1989; Судебно-медицинская экспертиза: проблемы и решения. – Ижевск, 1990.

ГОРСКИЙ Геннадий Федорович (1934–1977), доктор юридических наук, профессор Воронежского государственного университета. Область научных исследований – криминология и организация расследования преступлений.

Основной труд: Научные основы организации и деятельности следственного аппарата в СССР. – Воронеж, 1970.

ГОРШЕНИН Лев Георгиевич (р. 1951), доктор юридических наук. Область научных исследований – криминалистическое прогнозирование.

Основные труды: Криминалистическое прогнозирование. – М., 1992; Основы теории криминалистического прогнозирования. – М., 1993.

ГРАБОВСКИЙ Владимир Дмитриевич (р. 1939), профессор. Область научных исследований – общетеоретические проблемы криминалистики, криминалистическая техника.

Основные труды: Отражение в неживой природе и теоретические проблемы криминалистической идентификации. – Горький, 1976; Теория криминалистической идентификации, дифференциации и дидактические вопросы специальной подготовки сотрудников аппаратов БХСС. – Горький, 1980 (в соавт.); Идентификация и дифференциация в структуре деятельности по выявлению, раскрытию и расследованию преступлений. – Горький, 1980 (в соавт.); Использование средств фотокиносъемки и видеозаписи для фиксации следов преступления. – Горький, 1988 (в соавт. с Н.Н. Лысовым); Криминалистика. Расследование преступлений в сфере экономики. – Н. Новгород, 1995 (соавт. и соредактор).

ГРАМОВИЧ Гарольд Иванович (р. 1938), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – криминалистическая техника.

Основные труды: Основы криминалистической техники. – Минск, 1981; Тактика использования специальных познаний в раскрытии и расследовании преступлений. – Минск, 1987; Криминалистика. – Минск, 1996 (в соавт.).

ГРАНОВСКИЙ Григорий Лазаревич (р. 1922), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – преимущественно трасология и трасологическая экспертиза.

Основные труды: Основы трасологии. Общая часть. – М., 1965; Особенная часть. – М., 1974; Статистические методы определения следообразующего участка папиллярного узора. – М., 1974.

ГРИГОРЬЕВ Виктор Николаевич (р. 1955), доктор юридических наук, профессор, ученый секретарь Московского университета МВД России. Область научных исследований – организация расследования в экстремальных условиях.

Основные труды: Организация следственной работы в условиях чрезвычайного положения. – Ташкент, 1991; Расследование преступлений в чрезвычайных условиях (правовое обеспечение, организация, методика). – М., 1994; Криминалистика. – М., 1999; Задержание подозреваемого. – М., 1999.

ГРОМОВ Владимир Иустинович (1869–1952), один из пионеров отечественной криминалистики. Область научных исследований – теория доказательств, криминалистическая методика.

Основные труды: Дознание и предварительное следствие. – М., 1925 (6-е изд.); Методика расследования преступлений. – М., 1929, 1930; Техника расследования отдельных видов преступлений. – М., 1931; Вещественные улики и научно-уголовная техника. – М., 1932.

ГРОСС (Gross) Ганс (1847–1915), австрийский ученый, профессор университетов в Граце и Праге, основоположник западноевропейской криминалистики; основатель первого в мире криминалистического музея в Граце; один из пионеров криминальной психологии. Заслугой Гросса является обоснование самостоятельного характера криминалистики как области научного знания, построение системы этой науки (термин «криминалистика» был предложен им), систематизация и значительное пополнение и развитие научных средств и методов выявления и расследования преступлений, в том числе методов работы со следами и другими вещественными доказательствами. Его фундаментальные работы носили для того времени энциклопедический характер.

Основные труды: Kriminalpsychologie. – Graz, 1898; Руководство для судебных следователей, чинов общей и жандармской полиции. – Graz, 1892 (русск. пер.: Смоленск, 1895–1896. – Вып. 1–3); Руководство для судебных следователей как система криминалистики. – Graz, 1898 (русск. пер.: 1) СПб., 1908; 2) М., 2002).

ДЖАКИШЕВ Еркын Газизович (р. 1934), доктор юридических наук, профессор Казахского национального университета им. Аль-Фараби. Область научных исследований – криминалистическая методика.

Основные труды: Расследование хищений, совершаемых должностными лицами. – Алма-Ата, 1984; Криминалистика в борьбе с хищениями сельхозпродуктов. – Алма-Ата, 1990.

ДРАПКИН Леонид Яковлевич (р. 1924), доктор юридических наук, профессор Уральской государственный юридической академии, заслуженный деятель науки России. Область научных исследований – криминалистическая тактика и криминалистическая методика.

Основные труды: Разрешение проблемных ситуаций в процессе расследования. – Свердловск, 1985; Основы теории следственных ситуаций. – Свердловск, 1987; Тактика оперативно-розыскных мероприятий в теории раскрытия преступлений. – М., 2002; Криминалистика. – М., 2007 (в соавт.).

ДУЛОВ Андрей Васильевич (р. 1924), доктор юридических наук, профессор Белорусского государственный университета, автор концепций эмоционального эксперимента, тактических операций, криминалистического анализа на предварительном следствии и ряда других. Наряду с А.Р. Ратиновым внес значительный вклад в возрождение судебной (юридической) психологии. Область научных исследований – проблемы криминалистической тактики, криминалистической методики, судебной психологии и экспертизы.

Основные труды: Из истории криминалистической экспертизы в России. Экспертиза документов. – М., 1960 (в соавт. с И.Ф. Крыловым); Судебная психология. – Минск, 1970, 1975; Основы психологического анализа на предварительном следствии. – Минск, 1973; Тактические операции при расследовании преступлений. – Минск, 1979; Основы расследования преступлений, совершенных должностными лицами. – Минск, 1985; Криминалистическая экспертиза: возникновение, становление и тенденции развития. – М., 1994 (в соавт.); Криминалистика. – Минск, 1996 (в coaвт.).

ЕВГЕНЬЕВ-ТИШ Марк Евгеньевич (1882–1975), кандидат юридических наук, доцент Саратовского юридического института. Область научных исследований – криминалистическая тактика и криминалистическая методика.

Основные труды: Методика расследования дел о хищении социалистической собственности. – Киев, 1935; Криминалистика. Методика и техника расследования преступлений. – Киев, 1940; План расследования уголовного дела // Труды Саратовского юридического института. – 1957. – Вып. 1.

ЕЛИСЕЕВ Александр Акимович (1887–1968), один из пионеров отечественной криминалистики, первый начальник научно-технического отделения Главного управления милиции и розыска Украины, в течение многих лет научный сотрудник Харьковского НИИ судебных экспертиз, занимался проблемами судебного почерковедения.

ЖБАНКОВ Виктор Андреевич (р. 1935), доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России. Область научных исследований – криминалистическая техника, розыскная деятельность.

Основные труды: Принципы системного подхода в криминалистике и в практической деятельности органов внутренних дел при собирании, исследовании, оценке и использовании доказательств. – М., 1977; Криминалистические средства и методы раскрытия неочевидных преступлений. – М., 1987; Тактика следственного осмотра. – М., 1992; Получение образцов для сравнительного исследования. – М., 1992; Криминалистика. Т. 1. – М., 1995. (в соавт.); Свойства личности и их использование для установления лиц, совершивших таможенные правонарушения. – М., 1999.

ЗАКАТОВ Александр Александрович (р. 1941), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки России. Область научных исследований – преимущественно проблемы криминалистической тактики и розыскной деятельности следователя.

Основные труды: Ложь и борьба с нею. – Волгоград, 1984; Криминалистическое учение о розыске. – Волгоград, 1988; Розыскная деятельность. – Волгоград, 1988; Криминалистика. Т. 2. – Волгоград, 1994. (в соавт.); Криминалистика. Т. 1. – М., 1995. (в соавт.).

ЗЕЛЕНСКИЙ Владимир Дмитриевич (р. 1940), доктор юридических наук, профессор Кубанского государственного аграрного университета. Область научных исследований – криминалистическая методика.

Основные труды: Следователь как субъект расследования. – Краснодар, 1982; Организация расследования преступлений. Криминалистические аспекты. – Ростов н/Д., 1989; Ложь и борьба с нею. – Волгоград, 1984; Криминалистическое учение о розыске. – Волгоград, 1988; Розыскная деятельность. – Волгоград, 1988; Криминалистика. Т. 2. – Волгоград, 1994 (в соавт.).; Криминалистика. Т. 1. – М., 1995. (в соавт.); Организационные функции субъектов расследования преступлений. – Краснодар, 2005.

ЗИНИН Александр Михайлович (р. 1937) – доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, главный эксперт Российского центра судебных экспертиз при Минюсте России. Область научных интересов – теория судебных экспертиз, криминалистика.

Основные труды: Научные и правовые основы судебной экспертизы. – М., 2001; Габитоскопия и портретная экспертиза. – М., 2002.

ЗИЦЕР Емельян Ушерович (1905–1955), один из пионеров отечественной криминалистики, соавтор первых отечественных учебников по криминалистике для вузов, организатор криминалистической лаборатории в Московском юридическом институте, позднее преобразованной в научно-исследовательскую. В 1950 году руководил криминалистической лабораторией ВНИИ криминалистики прокуратуры СССР. Область научных исследований – история криминалистики, криминалистическая техника.

Основные труды: Введение в кн.: Криминалистика. – М., 1938; Возникновение и основные этапы развития буржуазной криминалистики: Автореф. дисс… канд. юрид. наук – М., 1938; Криминалистическая экспертиза. – М., 1948 (в соавт.).

ЗОРИН Георгий Алексеевич (р. 1948), доктор юридических наук, профессор Гродненского государственного университета. Один из ведущих криминалистов Республики Беларусь. Область научных исследований – общетеоретические проблемы криминалистики, криминалистическая тактика и методика.

Основные труды: Криминалистический риск: природа и методы оценки. – Минск, 1990; Эвристические методы формирования стратегии и тактики следственной деятельности. – Гродно, 1991; Криминалистическая эвристика. Т. 1–2. – Гродно, 1994.; Руководство по тактике допроса. – М., 2001.

ЗОТОВ Борис Леонтьевич (1922–1985), доктор юридических наук, профессор, заведовал Центральной криминалистической лабораторией ВИЮН МЮ СССР (1955–1962), кафедрой криминалистики ВЮЗИ (1968–1979). Область научных исследований – криминалистическая методика, преимущественно предупреждение и расследование автотранспортных происшествий.

Основные труды: Автотехническая экспертиза. – М., 1967 (в соавт.); Расследование и предупреждение автотранспортных происшествий. – М., 1972; Анализ практики расследования автотранспортных преступлений. – М., 1974.

ЗУЕВ Евгений Иванович (1929–1988), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – криминалистическая техника, трасологическая экспертиза.

Основные труды: Трасологическая экспертиза следов обуви. – М., 1964; Трасологическое исследование микрочастиц. – М., 1979 (в соавт.).

ЗУЙКОВ Георгий Георгиевич (1918–1988), доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России. Область научных исследований – способ совершения преступлений, профилактическая деятельность следователя.

Основные труды: Выявление в процессе расследования причин и условий, способствующих совершению преступлений, и принятие мер к их устранению. – М., 1964; Поиск по признакам способа совершения преступления. – М., 1970.

ИВАНОВ Леонид Александрович (р. 1931), доктор юридических наук, профессор Саратовской государственной академии права. Область научных исследований – предупреждение и расследование дорожно-транспортных происшествий.

Основные труды: Дорожно-транспортная и трасологическая экспертиза при расследовании автотранспортных происшествий. – Саратов, 1968; Следственный осмотр при расследовании транспортных происшествий. – Саратов, 1993; Основы транспортной трасологии. – Саратов, 1995.

ИЩЕНКО Евгений Петрович (р. 1946), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Российской Федерации. Область научных исследований – проблемы криминалистической техники и организации расследования.

Основные труды: ЭВМ в криминалистике. – Свердловск, 1987; Проблемы первоначального этапа расследования преступлений. – Красноярск, 1987; Криминалистика. – М., 1994, 2007 (в соавт.).

КАМИНСКИЙ Марат Константинович (р. 1934), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – анализ преступной деятельности и деятельности по выявлению и раскрытию преступлений.

Основные труды: Криминалистическая природа эвристических решений. – М., 1977; Криминалистическая категория «след преступления» и ее содержание. – М., 1984.

КАНЕВСКИЙ Лев Львович (1924–2002), доктор юридических наук, заслуженный деятель науки Башкортостана, профессор Башкирского государственного университета. Область научных исследований – преимущественно преступность несовершеннолетних.

Основные труды: Организация расследования и тактика следственных действий по делам несовершеннолетних. – Уфа, 1978; Расследование и профилактика преступлений несовершеннолетних. – М., 1982; Криминалистические проблемы расследования и профилактики преступлений несовершеннолетних. – Красноярск, 1991; Тактика следственных действий по делам о преступлениях, совершенных несовершеннолетними. – Уфа, 2001.

КАРАГОДИН Валерий Николаевич (р. 1950), заслуженный юрист Российской Федерации, доктор юридических наук, профессор Уральской государственной юридической академии. Область научных исследований – преимущественно проблемы преодоления противодействия расследованию преступлений.

Основные труды: Преодоление противодействия предварительному расследованию. – Свердловск, 1992; Криминалистика. – М., 2007.

КАРНЕЕВА Лидия Михайловна (1921–1992), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки России. Область научных исследований – проблемы криминалистической тактики и уголовного процесса.

Основные труды: Тактика допроса. – М., 1970 (в соавт. с А.Н. Васильевым); Тактические основы организации и производства допроса в стадии расследования. – Волгоград, 1976.

КИРСАНОВ Зиновий Иванович (р. 1929), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – проблемы криминалистической техники и судебной экспертизы.

Основные труды: Экспертное отождествление личности по фотопортретам с применением математических методов исследования. – М., 1968; Анализ следственной практики с применением математико-статистических методов. – M., 1975 (в соавт.); Криминалистические учения о механизме преступления и его отражении. – M., 1994.

КЛОЧКОВ Валентин Вениаминович (1929–1996), доктор юридических наук, профессор НИИ прокуратуры Российской Федерации (в 1973–1979 гг. директор этого института). Область научных исследований – криминалистическая тактика и методика.

Основные труды: Борьба с нарушениями законодательства о религиозных культах. – М., 1967; Предмет и система криминалистики в свете современных исследований. – М., 1988.

КОЛДИН Валентин Яковлевич (р. 1925), доктор юридических наук, профессор МГУ, заслуженный деятель науки Российской Федерации. Преимущественная область научных исследований – теория криминалистической идентификации и ее приложение к экспертной и следственной практике.

Основные труды: Идентификация при производстве криминалистических экспертиз. – М., 1957; Идентификация при расследовании преступлений. – М., 1978; Судебная идентификация. – М., 2002.

КОЛЕСНИЧЕНКО Алексей Никифорович (1923–1985), доктор юридических наук, профессор, зав. кафедрой криминалистики Харьковского юридического института, автор первого фундаментального исследования общетеоретических проблем криминалистической методики.

Основные труды: Предъявление личности для опознания. – Харьков, 1955; Общие положения методики расследования отдельных видов преступлений. – Харьков, 1976.

КОЛМАКОВ Виктор Павлович (1913–1973), доктор юридических наук, профессор, в 1946–1967 гг. директор Харьковского НИИ судебных экспертиз, с 1967 года заведующий кафедрой и декан юридического факультета Одесского государственного университета. Область научных исследований – криминалистическая тактика и методика расследования.

Основные труды: Следственный осмотр. – М., 1969; Идентификационные действия следователя. – М., 1977.

КОЛОМАЦКИЙ Виктор Георгиевич (р. 1931), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – криминалистическая техника, преподавание криминалистики.

Основные труды: Основы судебной киносъемки. – М., 1966; Измерительная и стереоскопическая фотография в криминалистике. – М., 1970; Курс криминалистики. Дидактика и методика. – М., 1991; Криминалистика. Т. 2. – Волгоград, 1994 (в соавт.); Криминалистика. Т. 1. – М., 1995 (в соавт.).

КОМАРИНЕЦ Борис Максимович (1910–1979), доктор юридических наук, заслуженный юрист России, один из старейших советских экспертов-криминалистов и организаторов научно-технической службы милиции. В 1946–1959 гг. начальник НИИ криминалистики Главного управления милиции МВД СССР. Основные направления научных исследований – проблемы криминалистической экспертизы.

Основные труды: Руководство по осмотру места преступления (в соавт. с Б.И. Шевченко). – М., 1938; Криминалистическое отождествление огнестрельного оружия по стреляным гильзам. – М., 1955; Идентификация огнестрельного оружия по выстрелянным пулям. – М., 1961.

КОМИССАРОВ Владимир Иванович (р. 1939), заслуженный юрист России, доктор юридических наук, профессор Саратовской государственной академии права. Область научных исследований – проблемы криминалистической тактики и методики.

Основные труды: Научные, правовые и нравственные основы следственной тактики. – Саратов, 1980; Теоретические проблемы следственной тактики. – Саратов, 1987; Расследование серийных корыстно-насильственных преступлений, совершенных организованными группами. – М., 2001; Криминалистика. – М., 2007 (в соавт.).

КОНОВАЛОВА Виолетта Емельяновна (р. 1927), доктор юридических наук, заслуженный деятель науки Украины, профессор Национальной юридической академии Украины. Область научных исследований – криминалистическая тактика и методика расследования.

Основные труды: Проблемы логики и психологии в следственной тактике. 2-е изд. – Киев, 1970; Психология в расследовании преступлений. – Харьков, 1978; Тактика допроса при расследовании преступлений. – Киев, 1978 (в соавт.); Криминалистическая тактика: теории, тенденции. – Харьков, 1997 (в соавт.); Криминалистическая версия: концепция и функции в судопроизводстве. – Харьков, 2007.

КОРНОУХОВ Валентин Егорович (р. 1936), заслуженный деятель науки России, доктор юридических наук, профессор Красноярского государственного университета. Область научных исследований – криминалистическая техника, использование специальных познаний в судопроизводстве.

Основные труды: Комплексное судебно-экспертное исследование свойств человека. – Красноярск, 1982; Логико-психологический практикум по криминалистике. – Красноярск, 1983; Основы общей теории криминалистики. – Красноярск, 1993 (в соавт.); Курс криминалистики. Ч. 1. – Красноярск, 1995 (в соавт.); Курс криминалистики. Раздел «Судебная экспертология». Ч. 1. – Красноярск, 1995 (в соавт.).

КОРУХОВ Юрий Георгиевич (р. 1928), заслуженный юрист России, доктор юридических наук, главный эксперт Российского федерального центра судебной экспертизы Министерства юстиции Российской Федерации, профессор Московского университета МВД России. Специалист в области судебной экспертизы, ее общей теории, исследования документов и трасологии. Область научных исследований – проблемы судебной экспертизы.

Основные труды: Криминалистическое исследование документов. – М., 1974; Трасологическая диагностика. – М., 1983; Проблемы криминалистики (на англ. языке). – М., 1987 (в соавт. с Р.С. Белкиным); Криминалистическая экспертиза: возникновение, становление и тенденции развития. – М., 1994 (в соавт.); Криминалистика. T. 1. – М., 1995 (в соавт.); Криминалистическое обеспечение деятельности криминальной милиции и органов предварительного расследования. – М., 1997 (в соавт.); Криминалистическая диагностика при расследовании преступлений. – М., 1998.

КОЧАРОВ Георгий Иванович (1921–1969), доктор юридических наук, зам. директора ВНИИ криминалистики, а затем ВНИИ по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности прокуратуры СССР. Область научных исследований – преимущественно проблемы предупреждения и расследования убийств.

Основные труды: Расследование убийств. – М., 1954 (в соавт.); Опознание на предварительном следствии. – М., 1955.

КУСТОВ Анатолий Михайлович (р. 1953), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – общая теория криминалистики, криминалистическая тактика, криминалистическая методика.

Основные труды: Методика расследования хищений имущества и денежных средств в гражданской авиации. – Ставрополь, 1994; Теоретические основы криминалистического учения о механизме преступления. – М., 1997; Механизм преступления: теория и практика. – М., 2001.

КРЫЛОВ Иван Филиппович (1906–1996), доктор юридических наук, профессор Санкт-Петербургского университета, заслуженный деятель науки России. Область научных исследований – криминалистическая техника (учение о следах), история криминалистики и судебной экспертизы.

Основные труды: Судебная экспертиза в уголовном процессе. – Л., 1963; Очерки истории криминалистики и криминалистической экспертизы. – Л., 1975; Криминалистическое учение о следах. – Л., 1976; Были и легенды криминалистики. – Л., 1987; Криминалистика. – СПб., 1995 (в соавт.).

КУЧЕРОВ Иван Данилович (1929–1995), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – теоретические основы идентификации и дифференциации в криминалистике и доказывании.

Основные труды: Соотношение тождества и различия. – Минск, 1968; Функции различий в практическом познании. – Минск, 1972.

ЛАВРОВ Владимир Петрович (р. 1932), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – криминалистическая методика.

Основные труды: Особенности расследования нераскрытых преступлений прошлых лет. – М., 1972; Расследование преступлений по горячим следам. – М., 1989 (в соавт. с В.Е. Сидоровым); Криминалистика. Т. 2. – Омск, 1993 (в соавт.); Криминалистика. Т. 2. – Волгоград, 1994 (в соавт.); Криминалистика. T. 1. – М., 1995 (в соавт.); Криминалистика. – М., 1998, 1999 (в соавт.).

ЛАНЦМАН Роман Михайлович (1924–1988), доктор юридических наук. Область научных исследований – кибернетические методы исследования в судебной экспертизе.

Основные труды: Организационные и теоретические вопросы графической экспертизы. – Л., 1959; Кибернетика и криминалистическая экспертиза почерка. – М., 1968.

ЛАРИН Александр Михайлович (1924–1999), доктор юридических наук, сотрудник Института государства и права РАН. Область научных исследований – проблемы криминалистической тактики и организации расследования.

Основные труды: Расследование по уголовному делу. Планирование, организация. – М., 1970; Работа следователя с доказательствами. – М., 1966; От следственной версии к истине. – М., 1976; Криминалистика и паракриминалистика. – М., 1996.

ЛЕВИ Александр Абрамович (р. 1922), доктор юридических наук, профессор, сотрудник НИИ прокуратуры Российской Федерации. Область научных исследований – криминалистическая техника.

Основные труды: Практика применения научно-технических средств следователями прокуратуры. – М., 1968; Звукозапись в уголовном процессе. – М., 1974.

ЛИСИЧЕНКО Виталий Константинович (р. 1922), доктор юридических наук, профессор, в 1951–1962 гг. директор Киевского НИИ судебных экспертиз, затем заведующий кафедрой криминалистики юридического факультета Киевского университета. Область научных исследований – криминалистическая техника и судебная экспертиза.

Основные труды: Криминалистическое исследование документов. – Киев, 1971; Использование данных естественных и технических наук в следственной и судебной практике. – Киев, 1979.

ЛОКАР (Locard) Эдмон (1877–1966), французский криминалист и судебный медик, основатель Лионской лаборатории технико-полицейских методов. Разработал пороскопический метод исследования следов пальцев рук, графометрический метод исследования почерка, методики ряда экспертных исследований с применением химических методов.

Основные труды: Научные методы в уголовном расследовании (1920); Трактат о криминалистике (1931–1940); в рус. пер.: Руководство по криминалистике. – М., 1941.

ЛУЗГИН Игорь Михайлович (1919–1993), доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России. Область научных исследований – общая теория криминалистики, криминалистическая тактика и методика. Предпринятое И.М. Лузгиным исследование методологии расследования преступлений получило дальнейшее развитие в трудах Н.А. Якубович, В.А. Образцова, Я. Пещака, Е.Н. Котова и др. Многие годы руководил кафедрой криминалистики Высшей юридической заочной школы МВД России.

Основные труды: Методологические проблемы расследования. – М., 1973; Логика следствия. – М., 1975; Моделирование при расследовании преступлений. – М., 1987; Криминалистика. T. 1. – М., 1995 (в соавт.).

ЛЫСОВ Николай Николаевич (р. 1951), доктор юридических наук, доцент. Область научных исследований – криминалистическая техника.

Основные труды: Специальные исследования вещественных источников информации в деятельности аппаратов БХСС. – Горький, 1987; Использование средств фотокиносъемки и видеозаписи для фиксации следов преступления. – Горький, 1988; Использование звукозаписи в правоохранительных органах. – Н. Новгород, 1995; Фиксация доказательственной информации при выявлении и раскрытии преступлений. – М., 1995.; Криминалистика. T. 1. – М., 1995 (в соавт.); Фиксация доказательств в уголовном процессе. Ч. 1, 2. – Н. Новгород, 1998.

МАЙЛИС Надежда Павловна (р. 1945), доктор юридических наук, профессор, сотрудник Всероссийского федерального центра судебных экспертиз, заслуженный юрист России, заслуженный деятель науки России. Область научных исследований – трасология.

Основные труды: Трасологическая диагностика – современное состояние и перспективы совершенствования. – М., 1987; Трасология – интегративная область знания. – М., 1989; Теория и практика трасологических и диагностических исследований. – М., 1991; Научные и правовые основы судебной экспертизы. – М., 2001 (в соавт.); соавтор ряда учебников и учебных пособий по судебной экспертизе.

МАКАРЕНКО Николай Прокофьевич (1874–1945), профессор, зав. Одесским кабинетом научно-судебной экспертизы со дня его организации (1914), а затем руководитель Одесского института научно-судебной экспертизы (1925–1938), впоследствии зам. директора этого института по научной и научно-оперативной работе. Область научных исследований – криминалистическая техника.

Основной труд: Техника расследования преступлений. – Одесса, 1925.

МАЛАНДИН Игорь Георгиевич (1925–1996), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – проблемы борьбы с автотранспортными происшествиями и преступлениями.

Основные труды: Происшествия и правонарушения на автомототранспорте и городском электротранспорте. – Саратов, 1968; Детский автотранспортный травматизм и его предупреждение. – М., 1972.

МАТУСОВСКИЙ Григорий Абрамович (1923–2000), доктор юридических наук, профессор Национальной юридической академии Украины (Харьков). Область научных исследований – природа криминалистической науки, методика расследования преступлений.

Основные труды: Расследование разбойного нападения, связанного с убийством. – М., 1957 (в соавт.); Криминалистика в системе научных знаний. – Харьков, 1976; Экономические преступления. Криминалистический анализ. – Харьков, 1999.

МЕДВЕДЕВ Станислав Ильич (р. 1934), профессор. Область научных исследований – проблемы криминалистической методики.

Основные труды: Негативные обстоятельства и их использование в раскрытии и расследовании преступлений. – Волгоград, 1973; Расследование убийств и причинения телесных повреждений в ИТУ. – Рязань, 1987.

МЕРЕТУКОВ Гайса Мосович (р. 1951), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – борьба с незаконным оборотом наркотиков.

Основные труды: Расследование преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотических средств. – М., 1992; Уголовно-правовые проблемы борьбы с наркобизнесом. – Ростов н/Д., 1994; Криминалистические проблемы борьбы с наркобизнесом. – М., 1995.

МЕШКОВ Владимир Михайлович (р. 1954), доктор юридических наук. Область научных исследований – теория временных связей и временных отношений.

Основные труды: Криминалистические аспекты времени при расследовании преступлений. – Н. Новгород, 1993; Теория и практика использования временных связей и отношений при расследовании преступлений. – Н. Новгород, 1994; Основы криминалистической теории временных связей. – М., 1994.

МЕЩЕРЯКОВ Владимир Алексеевич (р. 1963), доктор юридических наук, кандидат технических наук, ст. научный сотрудник. Область научных интересов – правовые и криминалистические проблемы преступлений в сфере высоких технологий.

Основные труды: Преступления в сфере компьютерной информации: правовой и криминалистический анализ. – Воронеж, 2001; Преступления в сфере компьютерной информации: основы теории и практики расследования. – Воронеж, 2002.

МИРСКИЙ Давид Яковлевич (р. 1919), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – общие проблемы судебной экспертизы, технико-криминалистическая экспертиза документов.

Основные труды: Криминалистическая экспертиза. Компетенция, порядок назначения и проведения. – М., 1948 (в соавт.); Судебная фототехническая экспертиза. – М., 1982 (в соавт.); Словарь основных терминов судебной фототехнической экспертизы. – М., 1985.

МИТРИЧЕВ Виталий Степанович (1930–1996), доктор юридических наук, профессор, ведущий специалист в области применения в судебной экспертизе естественно-научных методов исследования. Область научных исследований – теория криминалистической идентификации, экспертные исследования материалов и веществ.

Основные труды: Установление источника происхождения, принадлежности единому целому предметов при расследовании преступлений. – М., 1964; Научные основы и общие положения криминалистических идентификационных исследований физическими и химическими методами. – М., 1971.

МИТРИЧЕВ Степан Петрович (1904–1977), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки России. В 1950–1954 гг. – директор ВНИИ криминалистики прокуратуры СССР, в 1951–1972 гг. зав. кафедрой криминалистики Всесоюзного юридического заочного института. Область научных исследований – общетеоретические проблемы криминалистики, криминалистическая тактика и методика.

Основные труды: Предмет, метод и система советской криминалистики. – М., 1956; Теоретические основы советской криминалистики. – М., 1965; Методика расследования отдельных видов преступлений. – М., 1973; Следственная тактика. – М., 1975.

МИХАЙЛОВ Александр Иванович (1923–1997), доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России, сотрудник НИИ прокуратуры России. Область научных исследований – проблемы организации расследования, научная организация труда следователя, криминалистическая тактика и методика.

Основные труды: Основные направления и формы работы следователя по предупреждению преступлений. – М., 1965; Отдельное поручение следователя. – М., 1970; Научная организация труда следователя. – М., 1974 (в соавт.).

МУДЬЮГИН Георгий Николаевич (1905–1979), кандидат юридических наук, старший научный сотрудник. Область научных исследований – раскрытие и расследование убийств.

Основные труды: Расследование убийств. – М., 1954 (в соавт.); Расследование убийств по делам, возбуждаемым в связи с исчезновением потерпевшего. – М., 1967; Расследование убийств, замаскированных инсценировками. – М., 1973; Руководство по расследованию убийств. – М., 1977 (в соавт.).

НИКОЛАЙЧИК Владимир Михайлович (р. 1921), доктор юридических наук, сотрудник института США и Канады РАН. Область научных исследований – криминалистическая техника, деятельность зарубежной, преимущественно американской, полиции.

Основные труды: Следственный осмотр вещественных доказательств. – М., 1968; «Билль о правах» и полицейское расследование. – М., 1973; Уголовный процесс США. – М., 1981.

НИКОЛАЙЧИК Николай Игнатьевич (р. 1924), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – криминалистическая методика.

Основные труды: Доказывание как процессуальная форма раскрытия преступлений. – Минск, 1984; Доказывание по делам о хищениях, совершенных в легкой промышленности. – Горький, 1990; Криминалистика. – Н. Новгород, 1995 (в соавт.).

ОБРАЗЦОВ Виктор Александрович (р. 1936), доктор юридических наук, профессор Московской государственной юридической академии. Область научных исследований – проблемы криминалистической методики.

Основные труды: Теоретические основы раскрытия преступлений, связанных с ненадлежащим исполнением профессиональных функций в сфере производства. – Иркутск, 1985; Криминалистическая классификация преступлений. – Красноярск, 1988; Криминалистика: Курс лекций. – М., 1996; Криминалистика. – М., 1997, 1999 (в соавт.); Инсценировка в криминальной, оперативно-розыскной и следственной практике. – Якутск, 2005.

ОРЛОВ Юрий Кузьмич (р. 1937), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – теоретические и процессуальные проблемы судебной экспертизы.

Основные труды: Форма выводов заключения эксперта. – М., 1981; Производство экспертизы в уголовном процессе. – М., 1982; Заключение эксперта и его оценка. – М., 1995; Основы судебной экспертизы. Ч. 1. – М., 1997.

ОРЛОВА Валерия Федоровна (р. 1926), доктор юридических наук, профессор, сотрудник Российского федерального центра судебных экспертиз Министерства юстиции Российской Федерации. Область научных исследований – преимущественно судебное почерковедение.

Основные труды: Исследование частных признаков почерка. – М., 1960; Теория судебно-почерковедческой идентификации в советской криминалистике. – М., 1973 (Труды ВНИИСЭ. Вып. 6); Криминалистика социалистических стран. – М., 1986 (в соавт.); Судебно-психологическая экспертиза. – М., 1988, 1989 (в соавт.).

ПАНТЕЛЕЕВ Илья Федорович (1919–2000), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – общетеоретические проблемы криминалистики, криминалистическая тактика и методика.

Основные труды: Методика расследования преступлений. – М., 1975; Теоретические проблемы советской криминалистики. – М., 1980; Криминалистика. – М., 1993 (в соавт.); Криминалистика. – М., 1995 (в соавт.).

ПЕТЕЛИН Борис Яковлевич (1926–1998), доктор юридических наук. Область научных исследований – проблемы организации и методики расследования преступлений.

Основные труды: Установление мотивов и цели преступления. – М., 1979; Теория и тактика установления субъективной стороны преступления в процессе расследования. – М., 1992.

ПЕЩАК (Pjescak) Ян (р. 1925), ведущий криминалист Чехии и Словакии, доктор юридических наук, профессор (руководил Институтом криминалистики юридического факультета Карлова университета в Праге, Высшей школой Корпуса национальной безопасности, кафедрой криминалистики юридического факультета Карлова университета). Область научных исследований – общетеоретические проблемы криминалистики, криминалистическая тактика.

Основные труды в рус. пер.: Следственные версии. – М., 1976; Общетеоретические проблемы криминалистики. – М., 1977.

ПОДШИБЯКИН Александр Сергеевич (р. 1946), Заслуженный деятель науки РФ, доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовного права, уголовного процесса и криминалистики МГИМО (У) МИД России. Область научных интересов – криминалистическая техника и тактика.

Основные труды: Холодное оружие. Уголовно-правовое и криминалистическое исследование. – Саратов, 1975; Криминалистическое обеспечение оперативно-розыскной деятельности. – М., 1995; Криминалистическое прогнозирование. – М., 1996; Холодное оружие. Криминалистическое учение. – М., 1997; Расследование контрабанды. – М., 1999.

ПОЛЕВОЙ Николай Степанович (1920–1994), доктор юридических наук, профессор МГУ, заслуженный юрист России. Одним из первых отечественных криминалистов стал разрабатывать пути и формы применения и использования в криминалистике и судебной экспертизе кибернетических и математических методов исследования и ЭВМ. Область научных исследований – криминалистическая техника и судебная экспертиза.

Основные труды: Судебная фотография и ее применение в криминалистической экспертизе. – М., 1960 (в соавт. с А.И. Устиновым); Криминалистическая кибернетика. 2-е изд. – М., 1989.

ПОПОВ Владимир Леонидович (р. 1947), заслуженный юрист России, доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – розыскная деятельность следователя, криминалистическая тактика.

Основные труды: Теоретико-правовые аспекты совершенствования оперативно-розыскной деятельности. – Калининград, 1998; Оперативно-розыскная тактика и особенности легализации полученной информации в ходе предварительного следствия. – М., 1999 (в соавт.).

ПОРУБОВ Николай Иванович (р. 1932), заслуженный деятель науки Республики Беларусь, доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – преимущественно проблемы криминалистической тактики, в частности тактики допроса.

Основные труды: Научная организация труда следователя. – Минск, 1970; Допрос в советском уголовном судопроизводстве. – 2-е изд. – Минск, 1973; Криминалистика. Т. 2. – Омск, 1993 (в соавт.); Криминалистика. – Минск, 1997 (в соавт.).

ПОСТИКА Игорь Владимирович (р. 1931), доктор юридических наук, профессор Одесского государственного университета. Область научных исследований – общетеоретические вопросы криминалистической техники и судебной экспертизы, криминалистика стран Восточной Европы.

Основные труды: Выявление и расследование очага преступления. – Одесса, 1981; Оперативная оценка следов преступления. – Одесса, 1988.

ПОТАПОВ Сергей Михайлович (1873–1957), доктор юридических наук, профессор, один из основателей отечественной криминалистики, инициатор создания теории криминалистической идентификации. В 1896 году окончил юридический факультет Московского университета, с 1896 по 1900 год кандидат на судебные должности, с 1900 по 1911-й судебный следователь. В 1911–1912 гг. читал курс уголовной техники в Военно-юридической академии и в Училище правоведения в Санкт-Петербурге. В 1922–1934 годах руководитель научно-технической службой уголовного розыска НКВД. С 1934 года научный сотрудник Института по изучению преступности и преступника, где в 1935 году организовал криминалистическую лабораторию, вместе с которой перешел в Институт права АН, а в 1951 году – во ВНИИ криминалистики прокуратуры СССР.

Работы С.М. Потапова в области судебной фотографии и почерковедения заложили основы этих отраслей криминалистической техники. Его взгляды получили дальнейшее развитие в трудах многих ученых.

Основные труды: Основания защиты документов // Журнал Министерства юстиции. – 1916. – Кн. 6; Судебная фотография. – М., 1926, 1936, 1948; Принципы криминалистической идентификации // Сов. государство и право. – 1940. – № 1; Научное почерковедение // Сов. государство и право. – 1940. – № 12; Введение в криминалистику. – М., 1946.

РАССЕЙКИН Дмитрий Павлович (1909–1973), доктор юридических наук, профессор Саратовского юридического института. Область научных исследований – криминалистическая регистрация, расследование преступлений против жизни.

Основные труды: Расследование преступлений против жизни. – Саратов, 1965; Осмотр места происшествия и трупа при расследовании убийств. – Саратов, 1967. Очерк истории уголовной регистрации. – Саратов, 1976.

РАССКАЗОВ Леонид Петрович (1899–1984), один из старейших отечественных криминалистов-практиков, организатор кабинета экспертизы Московского уголовного розыска, был начальником Научно-технического отдела московской милиции. Автор многих разработок в области криминалистической техники, а также публикаций по истории милиции.

РАТИНОВ Александр Рувимович (1920–2006), доктор юридических наук, заслуженный деятель науки России. Область научных исследований – проблемы криминалистической тактики и юридической психологии.

Основные труды: Обыск и выемка. – М., 1961; Судебная психология для следователей. – М., 1967. Теория рефлексивных игр в приложении к следственной практике / В кн.: Правовая кибернетика. – М., 1970; Самооговор. – М., 1973 (в соавт. с Т. Скотниковой); Лжесвидетельство. – М., 1976 (в соавт. с Ю. Адамовым); Правовая психология и преступное поведение. – Красноярск, 1988 (в соавт. с Г.Х. Ефремовой); Психология допроса обвиняемого. – М., 1988 (в соавт. с Н.И. Ефимовой).

PEЙCC (Reiss) Рудольф Арчибальд (1876–1928), известный швейцарский криминалист, основатель одной из первых экспертных криминалистических лабораторий и курсов по обучению работников полиции научным методам исследования вещественных доказательств в Лозанне. Внес большой вклад в совершенствование системы словесного портрета, предложенной А. Бертильоном.

Основные труды в рус. пер.: Словесный портрет. – СПб., 1911; Научная техника расследования преступлений. – СПб., 1912.

РОССИНСКАЯ Елена Рафаиловна (р. 1949), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки России. Область научных исследований – проблемы судебной экспертизы, преимущественно методы экспертного исследования.

Основные труды: Криминалистика. Т. 2. – М., 1989 (в соавт.); Оптимизация формы и содержания заключения эксперта на основе базового программного модуля «АТЭКС». – М., 1990; Экспертное исследование губных помад. – М., 1990 (в соавт.); Рентгенофазовый анализ минерального состава бумаги. – М., 1990 (в соавт.); Рентгеноструктурный анализ в криминалистике и судебной экспертизе. – Киев, 1992; Концептуальные основы теории неразрушающих методов исследования вещественных доказательств. – М., 1993; Судебная экспертиза в гражданском, арбитражном, административном и уголовном процессе. – М., 2005; Криминалистическое обеспечение деятельности криминальной милиции и органов предварительного расследования. – М., 1997 (в соавт.); Энциклопедия судебной экспертизы. – М., 1999 (в соавт.); Судебная компьютерно-техническая экспертиза. – М., 2001 (в соавт.).

РОХЛИН Виктор Иванович (р. 1926), доктор юридических наук, преподаватель Санкт-Петербургского института повышения квалификации прокурорско-следственных работников прокуратуры России. Область научных исследований – криминалистическая методика, преимущественно расследование преступлений в сфере хозяйственной деятельности.

Основные труды: Расследование приписок и других искажений государственной отчетности о выполнении планов. – М., 1978; Расследование преступлений, связанных с ненадлежащим исполнением служебных обязанностей в сфере хозяйствования. – Л., 1984; Расследование хищений социалистического имущества, совершаемых работниками гражданской авиации при исполнении служебных обязанностей. – Л., 1990 (в соавт.).

САЛТЕВСКИЙ Михаил Васильевич (р. 1917), доктор юридических наук, профессор Национальной юридической академии Украины. Область научных исследований – теория криминалистической идентификации (установление групповой принадлежности), криминалистическая техника.

Основные труды: Идентификация и установление групповой принадлежности. – Харьков, 1965; Вопросы судебной фотографии и киносъемки. – Киев, 1974 (в соавт. с Ю.С. Гапоновым); Собирание криминалистической информации техническими средствами на предварительном следствии. – Киев, 1980; Криминалистическая фотография, кинематография и видеозапись в правоохранительной деятельности. – Киев, 1993 (в соавт. с Н.Н. Лысовым); Криминалистика. – Харьков, 1997.

САМОЙЛОВ Геннадий Александрович (1917–1998), доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России. Область научных исследований – криминалистическая техника.

Основные труды: Основы криминалистического учения о навыках. – М., 1968; Судебная информация: сущность, закономерности возникновения. – М., 1972; Личностная информация, фиксирующаяся в материальных следах преступления. – М., 1992.

СЕГАЙ Михаил Яковлевич (р. 1923), доктор юридических наук, профессор, один из ведущих криминалистов Украины, многолетний научный руководитель Киевского НИИ судебных экспертиз. Область научных исследований – теория криминалистической идентификации, проблемы судебной экспертизы.

Основные труды: Методология судебной идентификации. – Киев, 1970; Современные возможности судебных экспертиз в свете достижений науки и техники. – Киев, 1987; Методика трасологического исследования изделий массового производства. – Киев, 1983 (в соавт.); Судебная экспертиза материальных следов отображений. – Киев, 1997 (в соавт.).

СЕЛИВАНОВ Николай Алексеевич (р. 1923), доктор юридических наук, профессор Института прокуратуры России, заслуженный деятель науки России. Область научных исследований – общая теория криминалистики, криминалистическая техника.

Основные труды: Судебно-оперативная фотография. – М., 1955; Вещественные доказательства. – М., 1971; Математические методы в собирании и исследовании доказательств. – М., 1974; Советская криминалистика: система понятий. – М., 1982; Криминалистика. – М., 1993 (в соавт.).

СЕМЕНОВСКИЙ Петр Сергеевич (1883–1959), судебный медик, один из пионеров отечественной криминалистики. В 1919–1930 гг. заведовал кабинетом судебной экспертизы и регистрационным бюро Центрального управления уголовного розыска России, позднее работал в судебно-медицинских учреждениях, в годы Великой Отечественной войны был членом Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков.

Основной труд: Дактилоскопия как метод регистрации. – М., 1923.

СНЕТКОВ Виктор Алексеевич (р. 1930), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки России. Область научных исследований – теория криминалистической диагностики, отождествление личности по внешним признакам.

Основные труды: Портретная идентификация личности в оперативно-розыскной и следственной работе. – М., 1968; Опознание по фотоснимкам, кинофильмам и рисункам на предварительном следствии. – М., 1973 (в соавт. с В.Е. Эминовым); Проблемы криминалистической диагностики / В сб.: Труды ВНИИ МВД СССР. – 1972. – № 23.; Габитоскопия. – Волгоград, 1979; Экспертная криминалистическая диагностика: Сб. научных трудов ВНИИ МВД СССР. – М., 1984; Основы деятельности ЭКП ОВД по применению экспертно-криминалистических методов и средств в раскрытии и расследовании преступлений. – М., 1995; Криминалистическое описание внешности человека. – М., 1998 (в соавт.).

СОКОЛОВСКИЙ Зиновий Моисеевич (1917–1975), доктор юридических наук. Область научных исследований – общетеоретические проблемы судебной экспертизы, судебное почерковедение.

Основные труды: Оценка заключения криминалистической экспертизы письма. – М., 1959; Экспертное исследование причинной связи по уголовным делам. – Киев, 1970; Процессуальные и криминалистические вопросы использования математических методов в судебном почерковедении. – Киев, 1973.

СОЛОВЬЕВ Александр Борисович (р. 1936), доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России. Область научных исследований – криминалистическая тактика.

Основные труды: Очная ставка на предварительном следствии. – М., 1970; Допрос на предварительном следствии. – М., 1977 (в соавт. с Е.Е. Центровым); Использование доказательств при допросе. – М., 1981, 2000; Проблемы эффективности следственных действий. – Ереван, 1987 (в соавт.); Доказывание в досудебных стадиях уголовного процесса. – М., 2002; Система следственных действий как средство уголовно-процессуального доказывания. – М., 2006.

СОРОКОТЯГИН Игорь Николаевич (р. 1937), заслуженный юрист России, доктор юридических наук, профессор Уральской государственной юридической академии. Область научных исследований – использование специальных познаний при расследовании преступлений, проблемы юридической психологии.

Основные труды: Специальные познания в расследовании преступлений. – Ростов н/Д., 1984; Юридическая психология. Общая и Особенная части. – Свердловск, 1986; Судебная экспертиза (экспертология). – М., 2000.

СОЯ-СЕРКО Лелиан Алексеевич (1928–1997), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – криминалистическая методика, научная организация труда следователя.

Основные труды: Организация труда следователя. – М., 1973 (в соавт.); Организация следственного действия. – М., 1974; Расследование убийств. – М., 1982; Руководство для следователей. – М., 1997, 1998 (в соавт.).

СТЕПИЧЕВ Сергей Сергеевич (1923–1970), кандидат юридических наук, доцент. Область научных исследований – криминалистическая методика. Первым начал разработку проблем проверки и уточнения показаний на месте (1955), расследования разбоев (1955), изучения личности обвиняемого на предварительном следствии (1961).

Основные труды: Расследование разбоев. – М., 1955; Воспроизведение показаний на месте при расследовании преступлений. – М., 1959 (в соавт.); Изучение личности обвиняемого на предварительном следствии. – М., 1961 (в соавт.).

ТАНАСЕВИЧ Валериан Григорьевич (1908–1985), доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России. Область научных исследований – преимущественно криминалистическая методика.

Основные труды: Ревизия и бухгалтерская экспертиза при расследовании дел о хищениях государственного и общественного имущества. – М., 1958; Расследование хищений неучтенной продукции. – М., 1961 (в соавт.).

ТАРАСОВ-РОДИОНОВ Петр Игнатьевич (1897–1955), следователь, затем заместитель директора ВНИИ криминалистики Прокуратуры СССР (1949–1952) и заведующий кафедрой криминалистики Московского юридического института; в последние годы жизни – директор Ленинградских курсов прокурорско-следственных работников прокуратуры СССР. Область научных исследований – организация предварительного следствия, тактика отдельных следственных действий, разработал основы тактики следственного эксперимента.

Основные труды: Предварительное следствие. – М., 1946, 1948, 1955; Руководство по расследованию преступлений. – М., 1947 (в соавт.); Советская криминалистика (предмет и метод) // Соц. законность. – 1951. – № 7.

ТЕРЗИЕВ Николай Владимирович (1890–1962), доктор юридических наук, профессор ВЮЗИ. Один из пионеров отечественной криминалистики. Область научных исследований – криминалистическая техника и судебная экспертиза.

Основные труды: Экспертиза на следствии и в суде. – М., 1947 (в соавт.); Физические исследования в криминалистике. – М., 1948 (в соавт.); Введение в криминалистическое исследование документов. Ч. 1. – М., 1949; Криминалистическое отождествление личности по признакам внешности. – М., 1956.

ТИХЕНКО Сергей Иванович (1896–1971), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки Украины. Область научных исследований – криминалистическая экспертиза, расследование хищений.

Основные труды: Фиксация следов ног на сыпучем грунте. – Киев, 1937; Экспертиза рукописных текстов. – Киев, 1946; Борьба с хищениями социалистической собственности, связанными с подлогом документов. – Киев, 1959.

ТИХОНОВ Евгений Николаевич (1938–1992), доктор юридических наук, профессор Алтайского государственного университета. Область научных исследований – криминалистическая техника, судебно-баллистическая экспертиза.

Основные труды: Судебно-баллистические исследования огнестрельного оружия, патронов-заменителей и следов их применения. – М., 1974; Проблемы теории и практики установления групповой принадлежности в криминалистической экспертизе оружия и боеприпасов. – М., 1982.

ТОЛСТУХИНА Татьяна Викторовна (р. 1952), доктор юридических наук, профессор. Область научных исследований – применение современных информационных технологий в судебной экспертизе, математизация судебной экспертизы.

Основные труды: Математические методы в криминалистической экспертизе. – Тула, 1997; Автоматизированное решение задач судебной автотехнической экспертизы. – Тула, 1998.

ТРУХАЧЕВ Вадим Викторович (р. 1963), доктор юридических наук, доцент. Область научных исследований – проблемы преодоления противодействия расследованию преступлений.

Основные труды: Криминалистический анализ сокрытия преступной деятельности. – Воронеж, 2000; Преступное воздействие на доказательственную информацию. – Воронеж, 2000.

ФИЛИППОВ Александр Георгиевич (р. 1932), профессор. Область научных исследований – проблемы криминалистической тактики и методики расследования отдельных видов преступлений.

Основные труды: Первоначальные следственные действия при расследовании хищений. – М., 1972; Осмотр места происшествия. – М., 1976; Криминалистика. – Омск, 1993 (соавтор и соредактор); Криминалистика. T. 1. – М., 1995 (в соавт.); Криминалистика. – М., 1998, 2000 (в соавт.).

ФРИДМАН Исаак Яковлевич (р. 1920), доктор юридических наук. Область научных исследований – экспертная профилактика, исследование документов.

Основные труды: Вопросы профилактики преступлений при криминалистическом исследовании документов. – Киев, 1968; Использование данных судебной экспертизы для предупреждения правонарушений. – Киев, 1972.

ХЛЮПИН Николай Иванович (р. 1937), доктор юридических наук, профессор Института повышения квалификации руководящих работников прокуратуры. Область научных исследований – криминалистическая методика.

Основные труды: Методика расследования преступлений. – Ульяновск, 1983, 1984; Теоретические проблемы методики расследования преступлений / В сб.: Современные проблемы расследования и предупреждения преступлений. – М., 1987.

ХМЫРОВ Александр Алексеевич (р. 1925), доктор юридических наук, профессор Кубанского государственного университета, заслуженный юрист России. Область научных исследований – теория доказывания, криминалистическая методика.

Основные труды: Расследование хищений государственного или общественного имущества. – М., 1970; Косвенные доказательства. – М., 1979; Основы теории доказывания. – Краснодар, 1981; Криминалистика. – Волгоград, 1994 (в соавт.); Криминалистика. – Краснодар, 1998 (в соавт.).

ЦВЕТКОВ Павел Петрович (1923–1976), доктор юридических наук. Область научных исследований – проблемы криминалистической тактики и методики.

Основные труды: Предъявление для опознания в советском уголовном процессе. – Л., 1962; Исследование личности обвиняемого. – Л., 1973.

ЦЕНТРОВ Евгений Емельянович (р. 1935), доктор юридических наук, профессор МГУ. Область научных исследований – криминалистические аспекты виктимологии, криминалистическая тактика.

Основные труды: Допрос на предварительном следствии. – М., 1986 (в соавт.); Криминалистическое учение о потерпевшем. – М., 1988; Криминалистика. – М., 1995, 1999 (в соавт.).

ЧУРИЛОВ Сергей Никифорович (р. 1943), доктор юридических наук, доцент. Область научных исследований – криминалистическая методика.

Основные труды: Методологические основы формирования частных криминалистических методик. – М., 1984 (в соавт.); Криминалистическая тактика и научная организация работы следователя. – М., 1989; Общие положения методики расследования преступлений. – М., 1990; Проблемы общего метода расследования преступлений. – М., 1993; Общий метод расследования преступлений. – М., 1998.

ШАВЕР Борис Матвеевич (1908–1951), один из пионеров отечественной криминалистики, следователь по важнейшим делам прокуратур РСФСР и СССР, зам. начальника, начальник следственного отдела прокуратуры СССР, заместитель военного прокурора, военный прокурор ряда фронтов Великой Отечественной войны, Центральной группы войск, группы сов. войск в Германии, Московского гарнизона. Область научных исследований – теория криминалистики, криминалистическая тактика и методика.

Основные труды: Техника и методика расследования растрат и хищений в органах связи. – М., 1937; Расследование дел о крушениях и авариях на железнодорожном транспорте. – М., 1938 (в соавт.); Об основных принципах частной методики // Соц. законность. – 1938. – № 1; Предмет и метод советской криминалистики // Соц. законность. – 1938. – № 6; Криминалистика: Учебник для юридических вузов. – М., 1939 (в соавт. с С.А. Голунским); Руководство по расследованию преступлений. – М., 1941 (в соавт.); Криминалистика: Учебник для юридических школ. – М., 1940, 1945, 1949, 1950 (в соавт. с А.И. Винбергом).

ШЕВЧЕНКО Борис Иванович (1904–1975), профессор МГУ, один из пионеров отечественной криминалистики, заложивший научные основы трасологии и трасологической экспертизы, автор первой детальной классификации следов в трасологии на основе механизма следообразования. Область научных исследований – криминалистическая техника, трасологическая и баллистическая экспертизы.

Основные труды: Руководство по осмотру места преступления. – М., 1938 (в соавт. с Б.М. Комаринцем); Научные основы современной трасологии. – М., 1947; Теоретические основы трасологической идентификации в криминалистике. – М., 1975.

ШЕПИТЬКО Валерий Юрьевич (р. 1960), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки и техники Украины. Область научных исследований – проблемы криминалистической тактики.

Основные труды: Теоретические проблемы систематизации тактических приемов в криминалистике. – Харьков, 1995; Криминалистика: Энциклопедический словарь. – Харьков, 2001; Тактика расследования преступлений, совершаемых организованными группами и преступными организациями. – Харьков, 2000; Теория криминалистической тактики. – Харьков, 2002.

ШИКАНОВ Владимир Иванович (р. 1925), доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России. Область научных исследований – проблемы теории криминалистики, криминалистическая тактика.

Основные труды: Актуальные вопросы уголовного судопроизводства и криминалистики в условиях современного научно-технического прогресса. – Иркутск, 1978; Теоретические основы тактических операций в расследовании преступлений. – Иркутск, 1983; Моделирование в реконструкции расследуемого события. – Иркутск, 1997 (в совт.).

ШЛЯХОВ Александр Романович (1925–1997), доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России. С 1952 года руководитель судебно-экспертной службы юстиции, с 1962 по 1987 год директор Всесоюзного НИИ судебных экспертиз. Внес значительный вклад в становление системы судебно-экспертных учреждений юстиции; инициатор формирования многих новых видов и родов судебных экспертиз, одним из первых выдвинул идею создания общей теории судебных экспертиз.

Основные труды: Общие положения методики криминалистической экспертизы. – М., 1961; Процессуальные и организационные основы криминалистической экспертизы. – М., 1972; Судебная экспертиза: организация и проведение. – М., 1979; Общая характеристика методов экспертного исследования // Труды ВНИИСЭ. – 1977. – Вып. 28 (в соавт. с А.И. Винбергом); Задачи судебной экспертизы // Там же. – 1980. – Вып. 42.

ШУРУХНОВ Николай Григорьевич (р. 1949), доктор юридических наук, профессор Московского университета МВД России. Область научных исследований – методика расследования преступлений, совершаемых осужденными в местах лишения свободы.

Основные труды: Расследование злостного неповиновения и иного противодействия осужденных администрации исправительно-трудового учреждения. – М., 1988; Расследование преступлений, совершаемых осужденными в исправительно-трудовых учреждениях. – М., 1992; Расследование краж. – М., 1999; Расследование неправомерного доступа к компьютерной информации. – М., 1999 (в соавт.).

ЭДЖУБОВ Лев Георгиевич (р. 1926), доктор юридических наук, сотрудник Российского федерального центра судебной экспертизы. Область научных исследований – проблемы автоматизации и математизации судебной экспертизы. Разработал способ сравнительного исследования (идентификации) дактилоскопических отпечатков и устройство для осуществления этого способа (выдано авторское свидетельство).

Основные труды: Информационное обеспечение и автоматизация судебной экспертизы. – М., 1980; Аксиоматизация теории криминалистической идентификации. – М., 1987.

ЭЙСМАН Алексей Александрович (1915–1993), видный ученый-криминалист, доктор юридических наук, профессор. Инициатор формирования логики доказывания как междисциплинарного раздела криминалистики и теории доказывания.

Основные труды: Введение в криминалистическое исследование документов. Ч. 2. – М., 1949; Физические методы выявления невидимых текстов. – М., 1961 (в соавт. с В.М. Николайчиком); Заключение эксперта (структура и научное обоснование). – М., 1967; Логика доказывания. – М., 1971.

ЭКСАРХОПУЛО Алексей Алексеевич (р. 1949), доктор юридических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета. Область научных исследований – теория криминалистики, криминалистическая техника.

Основные труды: Криминалистика: Учебник для студентов университета. – Аден, 1984 (на араб. яз.); Основы криминалистической теории. – СПб., 1992; Криминалистика: Учебник для юридических вузов. – СПб., 1995, 2001 (соавтор и соредактор); Предмет и система криминалистики. – Спб., 2004.

ЯБЛОКОВ Николай Павлович (р. 1925), доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки России, заслуженный юрист России, заведующий кафедрой криминалистики МГУ. Область научных исследований – преимущественно проблемы криминалистической методики.

Основные труды: Расследование и предупреждение преступных нарушений правил охраны труда и техники безопасности. – М., 1971; Предмет, система и теоретические основы криминалистики. – М., 1984 (в соавт. с А.Н. Васильевым); Криминалистика. – М., 1995 (редактор и соавтор); Расследование организованной преступной деятельности. – М., 2002.

ЯКИМОВ Иван Николаевич (1884–1954), доктор юридических наук, профессор, первый заведующий кафедрой криминалистики МГУ, один из пионеров отечественной криминалистики. Положил начало разработке единого методического подхода к расследованию преступлений, детально исследовал различные виды следственного осмотра, разработал основные положения тактики обыска. Автор первых методических руководств по криминалистике.

Основные труды: Практическое руководство к расследованию преступлений. – М., 1924; Криминалистика: Руководство по уголовной технике и тактике. – М., 1925; Криминалистика. Уголовная тактика. – М., 1929; Техника производства обысков // Рабоче-крестьянская милиция. – 1923. – № 11, 12; Осмотр. – М., 1935.

ЯКОВЛЕВ Яков Михайлович (1902–1988), доктор юридических наук, профессор, первым возглавил научно-техническое отделение оперативно-розыскного отдела Главного управления милиции (1931 г.). Область научных исследований – криминалистическая методика, проблемы судебной экспертизы.

Основные труды: Расследование убийств. – Душанбе, 1960; Половые преступления. – Душанбе, 1969; Основы психологии судебно-экспертной деятельности // Труды ВНИИСЭ. – 1974. – № 10.

ЯКУБОВИЧ Наталья Арсеньевна (р. 1918), доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист России. Область научных исследований – криминалистическая тактика, проблемы предварительного следствия.

Основные труды: Планирование расследования преступлений. – М., 1957 (в соавт.); Теоретические основы предварительного следствия. – М., 1971; Советская криминалистика: Теоретические проблемы. – М., 1978 (в соавт.).

notes

Примечания

1

Аксенов В. Скажи изюм. – М., 1999. – С. 17.

2

Толковая библия. В 3 томах / Под ред. А.П. Лопухина. – М., 2001. – Т. 1. С. 28.

3

Цит. по: Хрестоматия по истории государства и права зарубежных стран / Под. ред. З.М. Черниловского. – М., 1984. – С. 50.

4

Молот ведьм. – М., 1990. – С. 299.

5

Торвальд Ю. Сто лет криминалистики. – М., 1974.

6

Белкин Р.С. Курс криминалистики. Т. 1. – М., 1997. – С. 185.

7

Копнин П.В. Гносеологические и логические основы науки. – М., 1974. – С. 310.

8

См.: Белкин Р.С. Курс криминалистики. В 3 томах. – М., 1997. – Т. 1. – С. 15.

9

Они заимствованы мной из работы: Болгов В.И., Владимиров В.Ю., Солонухо М.А. От судебно-фотографической лаборатории до экспертно-криминалистического управления // Вестник СПб. ун-та МВД России. – 1999. – № 1. – С. 106–108.

10

Это и нижеследующие определения предмета криминалистики, если иное не оговаривается, приводятся по: Белкин Р.С. Курс криминалистики. В 3 томах. Т. 1: Общая теория криминалистики. – М., 1997. – С. 73–115.

11

Гегель. Энциклопедия философских наук. – М., 1974. – Т. 1: Наука логики. – С. 155.

12

Белкин Р.С. Курс… – С. 112.

13

Образцов В.А. Криминалистика: Курс лекций. – М., 1996. – С. 12.

14

См.: Бахин В.П., Карпов Н.С., Цымбал П.В. Преступная деятельность: понятие, характеристика, принципы изучения. – Киев, 2001; Бахин В.П., Кузьмичев В.С., Карпов Н.С. Принципы преступной деятельности // Известия Тульского государственного университета. – Тула, 2001. – Вып. 4; Сакало В.А. Тактика преступной деятельности: Автореф. дисс… канд. юрид. наук. – Киев, 2002.

15

См.: Винберг А.И. Теория доказательств в науке советской криминалистики // Сов. гос-во и право. – 1977. – № 12. – С. 75.

16

См.: Баев О.Я. Предмет криминалистики и теория судебных доказательств // Правоведение. – 1983. – № 3; Конфликтные ситуации на предварительном следствии. – Воронеж, 1984.

17

См.: Философская энциклопедия. – Т. 5. – М., 1970. – С. 210.

18

Громов В., Лаговиер Н. Искусство расследования преступлений. – М., 1927. – С. 130–131.

19

Колдин В.Я. Предмет криминалистики // Сов. гос-во. и право. – 1979. – № 4. – С. 33.

20

Белкин Р.С. Курс… С. 84.

21

См.: Ароцкер Л.Е. Использование данных криминалистики в судебном разбирательстве уголовных дел. – М., 1964.

22

Васильев А.Н. Следственная тактика. – М., 1976. – С. 19–20.

23

Белкин Р.С. Курс… – С. 298.

24

См.: Корчагин А.Ю. Организационно-тактические и методические основы криминалистического обеспечения судебного разбирательства уголовных дел: Автореф. дисс… докт. юрид. наук. – Краснодар, 2008. – С. 20.

25

Кони А.Ф. Собр. соч. – В 8 т. – М., 1966. – Т. 2. – С. 390.

26

См.: Ароцкер Л.Е. Использование данных криминалистики в судебном разбирательстве уголовных дел. – М., 1964.

27

Кони А.Ф. Указ. соч. – Т. 4. – С. 38.

28

Актуальные проблемы теории и практики уголовного судопроизводства и криминалистики. Ч. 2. – М., 2004. – С. 18.

29

Там же. – С. 41, 48, 51 соответственно.

30

Актуальные проблемы теории и практики уголовного судопроизводства и криминалистики. Ч. 2. – М., 2004. – С. 18.

31

Белкин Р.С. Курс… – С. 390.

32

Декарт Р. Избранные произведения. – М., 1950. – С. 80.

33

См., напр.: Варфоломеева Т.В. Криминалистика и профессиональная деятельность защитника. – Киев, 1987; Царев В.М. Эффективность участия защитника в доказывании на предварительном следствии. – Красноярск, 1990; Лобанов А. Правоотношения адвоката-защитника со следователем и лицом, производящим дознание. – Тверь, 1993; Баев М.О. Теория профессиональной защиты: тактико-этические проблемы – М., 2006; Сорокин В.С. Стратегия и тактика защиты по уголовным делам. – Гродно, 1995; Криминалистические аспекты профессиональной защиты по уголовным делам. – Екатеринбург, 2001; Тактика и стратегия профессиональной защиты: Сб. статей. – Екатеринбург, 2002; обращаю внимание, что в последнем сборнике представлена весьма обширная библиография криминалистической литературы по теории адвокатской деятельности, составленная Л.А. Зашляпиным.

34

См.: Чурилов С.Н. Проблемы общего метода расследования преступлений. – М., 1993; Образцов В.А. Криминалистическая классификация преступлений. – Красноярск, 1988; Горшенин Л.Г. Основы криминалистического прогнозирования. – М., 1993; Шиканов В.И. Пространственно-временные факторы в криминалистической характеристике преступлений. – Иркутск, 1980; Карагодин В.Н. Преодоление противодействия расследованию преступлений. – Свердловск, 1992; Трухачев В.В. Криминалистический анализ сокрытия преступной деятельности. – Воронеж, 2000; Николайчук И.А. Сокрытие преступлений как форма противодействия расследованию. – М., 2000; Бабаева Э.У. Современные проблемы криминалистической теории преодоления противодействия уголовному преследованию. – М, 2002.

35

С удовлетворением отмечу, что на существование проблемы ИПУ и их распознавания впервые, насколько мне известно, в российской криминалистической литературе обратил внимание диссертант кафедры криминалистики Воронежского государственного университета. См.: Тан Лей. Судебная экспертиза в уголовном процессе КHP и СССР (опыт сравнительного исследования). – Воронеж, 1992. – С. 100–101.

36

Комиссаров В.И. Использование полиграфа в борьбе с преступностью // Законность. – 1995. – № 11; см. также: Записки криминалистов. – М., 1997. – Вып. 1, 5; Образцов В.А. Криминалистическая полиграфия // Расследование преступлений: вопросы теории и практики. – Воронеж, 1997.

37

Ларин А.М. Криминалистика и паракриминалистика. – М., 1996. – С. 108.

38

Драпкин Л.Я. Основы теории следственных ситуаций. – Свердловск, 1987; Баев О.Я. Конфликтные ситуации на предварительном следствии. – Воронеж, 1984, и др.

39

См.: Дулов А.В. Тактические операции при расследовании преступлений. – Минск, 1979; Шиканов В.И. Теоретические основы тактических операций в расследовании преступлений. – Иркутск, 1983: Комаров И.М. Криминалистические операции в досудебном производстве. Барнаул, 2002.

40

См.: Леканов Ю. Сибиряк Китаев – следователь от бога // Записки криминалистов. – М., 1993. – Вып. 1.

41

См.: Гавло В.К. Теоретические проблемы и практика применения методики расследования отдельных видов преступлений. – Томск, 1985; Возгрин И.А. Научные основы криминалистической методики расследования преступлений: Курс лекций. – В 4 ч. – СПб., 1993; Баев О.Я. Сущность методических основ расследования преступлений / В кн.: Руководство для следователей. – М., 2005; Гармаев Ю.П., Лубин А.Ф. Проблемы создания криминалистических методик расследования преступлений: теория и практика. – СПб., 2006, и др.

42

См.: Колесниченко А.Н., Коновалова В.Е. Криминалистическая характеристика преступлений. – Харьков, 1985; Криминалистическая характеристика/ Материалы научно-практической конференции. – М., 1986; Баев О.Я. И все же: реальность или иллюзия (еще раз о криминалистической характеристике преступлений) // Вестник криминалистики. – М., 2002. – Вып. 1(3).

43

См.: Образцов В.А. Криминалистика: Курс лекций. – М., 1996. – С. 183–197; Петухов В. О разработке в России психологических портретов лиц, совершающих серийные преступления против личности // Записки криминалистов. – М., 1994. – Вып. 4; Боков С.Н. Некоторые аспекты психологического портрета лиц, совершающих преступления имущественной направленности // Воронежские криминалистические чтения. – Воронеж, 2000. – Вып. 1.

44

См.: Батищев В.И. Постоянная преступная группа. – Воронеж, 1994; Он же. Раскрытие и расследование преступлений, совершенных одними и теми же лицами. – Воронеж, 1992; Быков В.М. Преступная группа. Криминалистические проблемы. – Ташкент, 1991.

45

См.: Белкин Р.С. Ленинская теория отражения и методологические проблемы советской криминалистики. – М., 1970; Лузгин И.М. Методологические проблемы расследования. – М., 1973; Зорин Г.А. Методология криминалистики. – Минск, 1999, и др.

46

Домбровский Р.Г. Проблемы криминалистического учения о преступлении / В сб.: Повышение эффективности расследования преступления. – Иркутск, 1986. – С. 19.

47

Шевченко Б.И. Научные основы современной трасологии. – М., 1947. – С. 13; Он же. Теоретические основы трасологической идентификации в криминалистике. – М., 1975. – С. 4.

48

Суворова Л.А. Идеальные следы в криминалистике. – М., 2006. – С. 22.

49

Мещеряков В.А. Преступления в сфере компьютерной информации. – Воронеж, 2002. – С. 102.

50

См.: Баев О.Я., Мещеряков В.А. О возможностях использования особенностей сотовой связи для раскрытия и расследования преступлений // Воронежские криминалистические чтения. – Воронеж, 2006. – Вып. 7; Они же. Использование информации современных систем мобильных коммуникаций в расследовании преступлений // Безопасность информационных технологий. – 2006. – № 1.

51

Белкин Р.С. Курс… – Т. 2. – С. 57.

52

Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. – С. 231. Далее в этой лекции с учетом ее дидактической направленности речь будет идти о следах материальных, в большинстве своем, трасологического характера.

53

Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. – С. 201.

54

Россинская Е.Р. Криминалистика: вопросы и ответы. – М., 1999. – С. 69.

55

Россинская Е.Р. Указ. соч. – С. 69–70.

56

См.: Крылов И.Ф. Криминалистическое учение о следах. – Л., 1976; Турчин Д.А. Теоретические основы учения о следах в криминалистике. – Владивосток, 1983, и др. Особенно я хотел бы выделить работы Г.Л. Грановского, посвященные основам трасологии, см.: Грановский Г.Л. Основы трасологии. Общая часть. – М., 1965; Он же. Основы трасологии. Особенная часть. – М., 1974.

57

Цит. по: Белкин Р.С. История отечественной криминалистики. – М., 1999. – С. 6.

58

Агафонов В.В., Филиппов А.Г. Криминалистика: вопросы и ответы. – М., 2000. – С. 24.

59

См.: Энциклопедия судебной экспертизы / Под ред. Т.В. Аверьяновой, Е.Р. Россинской. – М., 1999. – С. 101.

60

См.: Торвальд Ю. Сто лет криминалистики. – С. 89–90.

61

См.: Россинская Е.Р. Профессия – эксперт. – М., 1999. – С. 43.

62

Хохлов В.В., Кузнецов Л.Е. Судебная медицина: Руководство. – Смоленск, 1998. – С. 461.

63

Хохлов В.В., Кузнецов Л.Е. Указ. соч. – С. 462.

64

Энциклопедия судебной экспертизы. – С. 84–85.

65

Подробнее об этом относительно новом классе экспертиз см.: Митричев В.С. Криминалистическая экспертиза материалов, веществ и изделий. – Саратов, 1980; Россинская Е.Р. Судебные экспертизы в уголовном, гражданском и арбитражном процессе. – М., 2005.

66

Энциклопедия… – С. 56.

67

См.: Россинская Е.Р. Криминалистика. – М., 1999. – С. 91. Подробнее об этом виде следов и их исследовании см.: Голдованский Ю.П. Криминалистическая экспертиза следов орудий взлома. – М., 1966; 3уев Е.И. Определение вида орудия по следам взлома. – М., 1976.

68

Россинская Е.Р. Криминалистика… – С. 97.

69

См.: Россинская Е.Р. Указ. соч. – С. 100–101.

70

Распознавание образов. – М., 1970. – С. 5.

71

Образцов В.А. Криминалистическое распознавание: теория, метод, процесс // Труды Московской государственной юридической академии. – 1998. – № 3. – С. 131.

72

Миронова Е.А. К вопросу о теории криминалистического распознавания // Труды МГЮА. – 1999. – № 4. – С. 194.

73

См.: Протасевич А.А., Шиканов В.И. Критический анализ теории так называемой «криминалистической диагностики» / В сб.: Проблемы криминалистического распознавания: Материалы научно-практической конференции. – Иркутск – Москва, 1999. – С. 78.

74

См.: Уголовный процесс и криминалистика на рубеже веков. – М., 2000. – С. 120–121.

75

Ожегов С.И. Словарь русского языка. – М., 1973. – С. 608.

76

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. – М., 1991. – Т. 4. – С. 69.

77

Турчин Д.А. Проблемные вопросы распознавания в криминалистической тактике / В сб.: Проблемы криминалистического распознавания. – С. 34.

78

См.: Энциклопедия кибернетики. Т. 2. – Киев, 1975. – С. 356.

79

См.: Берталафани Л. История и статус общей теории систем // Системные исследования: Ежегодник. – М., 1973. – С. 20.

80

Миронова Е.А. К вопросу… – С. 197.

81

См.: Полевой Н.С. Криминалистическая кибернетика. – М., 1989; Правовая кибернетика. – М., 1970; Правовая кибернетика. – М., 1973.

82

См.: Энциклопедия кибернетики. Т. 1. – Киев, 1975. – С. 258–261.

83

См.: Протасевич А.А., Шиканов В.И. Критический анализ… – С. 63–64. Подробнее о еще короткой истории криминалистической диагностики см.: Белкин Р.С. Курс… – Т. 2. – С. 233–288.

84

Соц. законность. – 1986. – № 6. – С. 53–60.

85

Корухов Ю.Г. Криминалистическая диагностика при расследовании преступлений. – М., 1998. – С. 73.

86

См.: Белкин Р.С. Курс… – Т. 2. – С. 287–288.

87

См.: Корухов Ю.Г. Криминалистическая диагностика… – С. 73–75.

88

Образцов В.А. Криминалистика: Курс лекций. – М., 1996. – С. 184.

89

Образцов В.А. Криминалистика… – С. 191.

90

Общеполитическая газ. – Одесса. – 1998. – № 43.

91

См., напр.: Баев О.Я. Тактика следственных действий. – Воронеж, 1995.

92

См.: Криминалистика / Под ред. С.П. Митричева, М.П. Шаламова. – М., 1963; Криминалистика / Под ред. Р.С. Белкина, Г.Г. Зуйкова. – М., 1968; Криминалистика / Под ред. И.Ф. Крылова. – Л., 1975, и др.

93

См.: Аверьянова Т.В., Белкин Р.С., Корухов Ю.Г., Россинская Е.Р. Криминалистика. – М., 2003; Драпкин Л.Я., Карагодин В.Н. Криминалистика. – М., 2007; Криминалистика / Под ред. В.А. Образцова. – М., 1997; Криминалистика / Под ред. Е.П. Ищенко, В.И. Комиссарова. – М., 2007, и др.

94

Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. – С. 79. Подробнее о взглядах Р.С. Белкина на проблемы криминалистической идентификации см. в его «Курсе криминалистики», т. 2, с. 244–288.

95

Образцов В.А. Криминалистическое распознавание… – С. 139.

96

См.: Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. – С. 77.

97

Ларин A.M. Криминалистика и паракриминалистика. – С. 29.

98

Корухов Ю.Г. Криминалистическое распознавание и криминалистическая диагностика: содержание и соотношение понятий / В кн.: Уголовный процесс и криминалистика на рубеже веков. – М., 2000. – С. 118.

99

Гегель. Энциклопедия философских наук. Т. 1. – М., 1974. – С. 117.

100

Цит. по: Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. – С. 30.

101

Ларин А.М. От следственной версии к истине. – М.,1976; Пещак Ян. Следственные версии. – М., 1970.

102

Пещак Ян. Следственные версии. – С. 132.

103

Драпкин Л.Я. Основы теории следственных ситуаций. – Свердловск, 1987. – С. 89.

104

Ларин А.М. Указ. соч. – С. 23.

105

См. об этом: Баев М.О., Баев О.Я. Новое платье прокурора? (Первые впечатления об изменениях в УПК РФ от 5 июня 2007 г.) // Воронежские криминалистические чтения. – Воронеж, 2008. – Вып. 9.

106

Цит. по: Гарднер Эрл Стенли. Дело о пленительном призраке / В сб. ст.: Клоун. – М., 1995. – С. 6.

107

Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. – С. 364.

108

Ларин А.М. От следственной версии… – С. 7–9.

109

Например, А.М. Ларин подверг резкой и, на мой взгляд, во многом необоснованной критике отдельные из них; см.: Ларин А.М. Криминалистика и паракриминалистика. – С. 116–127.

110

О типовых версиях подробнее см.: Видонов Л.Г. Криминалистические характеристики убийств и системы типовых версий о лицах, совершивших убийство без очевидцев. – Горький, 1978.

111

См.: Лузгин И.М. Методологические проблемы расследования. – М., 1973. С. 138.

112

Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. – С. 372–373.

113

Росс. газета. – 1997. – 17 окт.

114

Азимов А. На пути к Академии. – М., 1999. – С. 76–77.

115

Пещак Ян. Следственные версии. – С. 98. В этой же работе автор приводит ряд интересных примеров выдвижения впоследствии подтвердившихся следственных версий на основе того, что им понимается под следственной интуицией.

116

Философский энциклопедический словарь. – М., 1999. – С. 125, 179.

117

Философская энциклопедия. Т. 4. – М., 1967. – С. 370.

118

См.: вводную главу в работе: Тактика следственных действий. – Воронеж, 1992, 1995; статью «Ошибки следователя в логике доказывания виновности обвиняемого» в сб.: Уголовная ответственность: основания и порядок реализации. – Самара, 1991.

119

Коновалова В.Е. Версия: концепция и функции в судопроизводстве. – Харьков, 2007. – С. 25.

120

Кукоев М.М., Попов И.В. Расследование умышленного убийства // Криминалистика и судебная экспертиза. – Киев, 2001. – Вып. 50. – С. 276–280.

121

См. о ней: Кокорев Л.Д., Кузнецов Н.П. Уголовный процесс: доказательства и доказывание. – Воронеж, 1995; Белкин А.Р. Теория доказывания в уголовном судопроизводстве. – М., 2005.

122

См.: Руководство для следователей. – М., 1997, 1998, 2005; Основы методики уголовного преследования и профессиональной защиты от него. – М., 2008.

123

Криминалистика. Т. 1. / Под ред. А.Я. Вышинского. – М., 1935. – С. 6–7.

124

Белкин Р.С. Курс… – С. 272–273.

125

Волынский А.Ф. Технико-криминалистическое обеспечение раскрытия и расследования преступлений // Курс лекций по криминалистике. – Курск, 1999. – Вып. 10. – С. 23.

126

Клаус Д.П. Естественно-научная криминалистика. – М., 1985. – С. 15.

127

См., напр.: Махов В.Н. Теория и практика использования специальных знаний сведущих лиц при расследовании преступлений: Автореф. дисс… докт. юрид. наук. – М., 1993. – С. 43.

128

См.: Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. – М., 1997. – С. 227.

129

См.: Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. – С. 167.

130

См.: Злобин Г.А., Яни С.А. Проблема полиграфа // Проблемы совершенствования советского законодательства: Труды ВНИИ СЗ МЮ СССР – 1976. – № 6. – С. 125.

131

См.: Нетрадиционные методы в раскрытии преступлений. – М., 1994. – С. 6.

132

Ларин А.М. Криминалистика и паракриминалистика. – М., 1996. – С. 148.

133

См.: Образцов В.А. Криминалистическая полиграфология / В кн.: Расследование преступлений: вопросы теории и практики. – Воронеж, 1997.

134

Белкин Р.С. Курс криминалистики – Т. 3. – С. 52.

135

Жбанков В.А. Свойства личности и их использование для установления лиц, совершивших таможенные правонарушения. – М., 1999. – С. 102.

136

Цит. по: Белкин Р.С. Курс… – Т. 3. – С. 76.

137

Белкин Р.С. Курс… – С. 93.

138

Белкин Р.С. Курс криминалистики. В 3 т. – М., 1997. – Т. 1. – С. 287–288.

139

Моисеев Н.Н., Иванилов Ю.П., Столяров Е.М. Методы оптимизации. – М., 1978. – С. 8–9.

140

Словарь основных военных терминов. – М., 1965. – С. 224.

141

Ведерников Н.Т. Личность обвиняемого и подсудимого. – Томск, 1978. – С. 74.

142

Цит. по: Бахин В.П. Понятие, сущность и содержание криминалистической тактики: Лекция. – Симферополь, 1999. – С. 4.

143

См: Фелющенко А.А. Предмет и содержание криминалистической тактики / В сб.: Теоретические проблемы криминалистической тактики. – Свердловск, 1981. – С. 11.

144

См., напр.: Соловьев А.Б. Система следственных действий как средство уголовно-процессуального доказывания. – М., 2006; Шейфер С.А. Следственные действия: система и процессуальная форма. – М., 2001.

145

См.: Протасевич А.А., Степаненко Д.А., Шиканов В.И. Моделирование в реконструкции расследуемого события. – Иркутск, 1997. – С. 11.

146

Об аргументации этой моей позиции см.: Баев О.Я. Новации норм доказательственного права в УПК РФ 2001 г. и проблемы их реализации / В сб.: 50 лет в криминалистике: Материалы международной научной конференции, посвященной 80-летию Р.С. Белкина. – Воронеж, 2002; Он же. Об уголовно-процессуальной регламентации контроля и записи переговоров // Воронежские криминалистические чтения. – Воронеж, 2002. – Вып. 3.

147

Комиссаров В.И. Теоретические проблемы следственной тактики. – Саратов, 1987. – С. 65; Божкова Н.Р., Власенко В.Г., Комиссаров В.И. Следственная (криминалистическая) тактика. Ч. 1. – Саратов, 1986. – С. 57–59.

148

Гинзбург А.Я., Белкин А.Р. Криминалистическая тактика. – Алматы, 1998. – С. 31.

149

См. об этом подробнее: Драпкин Л.Я. Основы теории следственных ситуаций. – Свердловск, 1987.

150

См.: Баев М.О., Баев О.Я. Вопросы защиты от обвинения с точки зрения профессиональных участников уголовного судопроизводства / В кн.: 3ащита прав и свобод граждан. – Воронеж, 1998. – С. 8–9.

151

См.: Бойков А.Д. Этика профессиональной защиты по уголовным делам. – М., 1978. – С. 164.

152

Белкин Р.С. Курс… – С. 138–139, 140 соответственно.

153

Домбровский Ю. Факультет ненужных вещей. – М., 1989. – С. 87.

154

Белкин Р.С. Нравственные начала деятельности следователя органов внутренних дел: Лекция. – М., 1999. – С. 13.

155

См.: Быховский И.Е. Процессуальные и тактические вопросы следственных действий: Автореф. дисс… д-pа юрид. наук. – М., 1976. – С. 19–20.

156

См.: Баев М.О., Баев О.Я. Защита от обвинения в уголовном процессе. – Воронеж, 1995. – С. 29–53.

157

Кони А.Ф. Собр. соч. В 8 т. – М., 1964. – Т. 4. – С. 64.

158

Белкин Р.С. Курс… – Т. 3. – С. 220; Бахин В.П. Указ. лекция. – С. 23.

159

Полянский Н.Н. Правда и ложь в уголовной защите. – М., 1927. – С. 48–49 (репринт. изд., Воронеж: ВГУ, 2003).

160

См.: Криминалистика / Под ред. Р.С. Белкина, – М., 1999. – С. 453–456.

161

Дулов А.В. Тактические операции при расследовании преступлений. – Минск, 1979. – С. 44.

162

См.: Белкин Р.С. Курс криминалистики. – Т. 3. – С. 202–210.

163

Лопатников Л.И. Экономико-математический словарь. – М., 1963. – С. 228–233.

164

Сов. энциклопедический словарь. – М., 1980. – С. 941.

165

См. об этом: Кокорев Л.Д., Кузнецов Н.П. Уголовный процесс: доказательства и доказывание. – Воронеж, 1995; Белкин А.Р. Теория доказывания в уголовном судопроизводстве. – М., 2005; Дулов А.В., Рубис А.С. Основы формирования криминалистической теории доказывания. – Минск, 2004.

166

Цит. по: Хрестоматия по истории государства и права. – Воронеж, 1999. – Т. 1. – С. 393.

167

Саньков В.И. Тактика допроса лица, признающегося в совершении убийства / В кн.: Криминалистические средства и методы исследования преступлений. – Воронеж, 1999. – С. 79.

168

Гармаев Ю.П., Лубин А.Ф. Проблемы создания криминалистических методик расследования преступлений: теория и практика. – СПб, 2006. – С. 29.

169

Возгрин И.А. Введение в криминалистику. – СПб, 1992–1993. – С. 240.

170

Белкин Р.С. Криминалистическая энциклопедия. – М., 2000. – С. 101.

171

Шаталов А.С. Криминалистические алгоритмы и программы в системе методики расследования преступлений / В кн.: Ученые-криминалисты и их роль в совершенствовании научных основ уголовного судопроизводства. Часть 1. – М., 2007. – С. 433.

172

Стругацкие А. и Б. Неназначенные встречи. – М., 1980. – С. 296.

173

Джозеф О. Коннор, Иан Макдермотт. Искусство системного мышления. – М., 2006. – С. 35.

174

См.: Корноухов В.Е. Указ. соч. – С. 44.

175

Гармаев Ю.П., Лубин А.Ф. Указ. соч. – С. 22.

176

Баранов А.М. Использование результатов негласных способов собирания доказательств в уголовном судопроизводстве // Государство и право. – 2007. – № 8. – С. 64.

177

Гросс Г. Руководство для судебных следователей как система криминалистики. – М., 2002. – С. 158.

178

См.: Порубов Н.И. Полвека с криминалистикой против криминала. Записки старого криминалиста. – Минск, 2007. – С. 139.

179

Русаков И.Г. Специфика свойств личности субъектов насильственных преступлений из числа лиц, имеющих боевой опыт / В кн.: Уральская школа криминалистики: формирование, современное состояние и перспективы развития. – Екатеринбург, 2007. – С. 179.

180

Предмет раздела криминалистики «Методика расследования отдельных видов преступлений». – Красноярск, 2007. – С. 27.

181

Приводится по: Николайченко В.В. Пенитенциарные и постпенитенциарные преступления как объект криминалистического исследования. – Саратов, 2005. – С. 82.

182

Белкин А.Р. Криминалистические классификации. – М., 2000. – С. 17.

183

Курс криминалистики. Общая часть / Под ред. В.Е. Корноухова. – М., 2000. – С. 50–92.

184

Джандиери А.С. Расследование взяточничества. – Л., 1985. – С. 5.

Table of Contents

Олег Яковлевич Баев Основы криминалистики. Курс лекций

От автора

Тема 1 ВВЕДЕНИЕ В КУРС КРИМИНАЛИСТИКИ

1. Краткий экскурс в историю возникновения и становления науки криминалистики

2. Современные воззрения на предмет науки криминалистики

3. Система, основные понятия и методы криминалистики

4. Направления развития науки криминалистики

Тема 2 СЛЕДЫ В КРИМИНАЛИСТИКЕ

1. Сущность, понятие и классификации следов в криминалистике

2. Краткие сведения об отдельных видах материальных следов преступлений и возможностях их криминалистического исследования

Тема 3 КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЕ РАСПОЗНАВАНИЕ (диагностика и идентификация)

1. О теории криминалистического распознавания

2. Криминалистическая диагностика

3. Криминалистическая идентификация

Тема 4 КРИМИНАЛИСТИЧЕСКИЕ ВЕРСИИ И ПЛАНИРОВАНИЕ ПРОЦЕССУАЛЬНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

1. Природа, понятие и классификации криминалистических версий

2. Принципы построения и проверки криминалистических версий

3. Основы планирования процессуального исследования преступлений

Тема 5 ОСНОВЫ КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЙ ТЕХНИКИ

1. Понятие и система криминалистической техники

2. Основные технико-криминалистические средства и методы

3. Дискуссионные проблемы криминалистической техники

Тема 6 ОСНОВЫ КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЙ ТАКТИКИ

1. Понятие криминалистической тактики, ее научные основы и система

2. Тактический прием как основа криминалистической тактики и проблемы его допустимости. Тактическая операция

3. Обязательные тактические операции при расследовании преступлений

Тема 7 ОСНОВЫ КРИМИНАЛИСТИЧЕСКОЙ МЕТОДИКИ

1. Механизм следообразования как структурирующее начало конструирования криминалистической методики

2. Ситуационный подход в криминалистической методике

3. Криминалистические характеристики преступлений как новое направление конструирования основ криминалистической методики (на примере умышленных преступлений по должности и службе)

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ об основоположниках и ведущих представителях мировой и отечественной криминалистики

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184